Уилмингтон, колония Северная Каролина. Июль, 1776 г.

Голова пирата исчезла. Уильям услышал, как кучка зевак на причале неподалеку оживленно гадает, покажется ли она снова.

— Не-а, утоп, и с концами, — качая головой, произнес оборванец метис. — Ежели олли-гатор его не сожрет, то вода точно утащит.

Какой-то малый, похоже из лесной глуши, перекатил во рту табачную жвачку и в знак несогласия сплюнул в воду.

— Нет, еще денек-другой протянет. Хрящи, что удерживают голову, высыхают на солнце. Становятся жесткими, что твое железо. Сколько раз я видел, как это происходит с оленьими тушами.

Уильям заметил, что миссис Маккензи бросила взгляд на гавань и поспешно отвела глаза. Ему показалось, что она побледнела, и он чуть подвинулся, пытаясь загородить собой зевак и бурую воду, хотя высокий прилив и так скрывал привязанный к столбу труп. Впрочем, сам столб торчал, как суровое напоминание о расплате за преступление. Несколько дней назад пирата приговорили к утоплению в илистых прибрежных водах, и стойкость его разлагающегося трупа успела стать притчей во языцех.

— Джем! — внезапно воскликнул мистер Маккензи и рванул мимо Уильяма вдогонку за сыном. Мальчуган, такой же рыжеволосый, как его мать, ускользнул от присмотра, чтобы послушать людские разговоры, и теперь, держась за швартовую тумбу и едва не падая в воду, пытался разглядеть мертвого пирата.

Мистер Маккензи поймал парнишку за ворот и поднял на руки, хотя тот отчаянно вырывался и тянул шею, оглядываясь на заболоченную гавань.

— Папа, я хочу посмотреть, как олли-гатор сожрет пирата!

Зеваки расхохотались, даже Маккензи слегка усмехнулся, но улыбка тотчас исчезла, когда он взглянул на жену. В ту же секунду он бросился к ней и подхватил за локоть.

— Думаю, нам пора идти, — сказал Маккензи, поудобнее взял сына, чтобы поддержать жену, которую явно что-то тревожило, и продолжил: — У лейтенанта Рэнсома… то есть лорда Элсмира, — поправился он, взглянув на Уильяма с извиняющейся улыбкой, — наверняка есть другие дела.

Что верно, то верно: Уильям собирался поужинать с отцом. Впрочем, они договорились встретиться в таверне как раз напротив причала, захочешь — не разминешься.

Уильям не преминул сообщить об этом семейству Маккензи и попросил их остаться: они ему нравились, особенно миссис Маккензи. Хотя краска уже вернулась на побледневшее лицо молодой женщины, она лишь сокрушенно улыбнулась и погладила по голове маленькую дочь, которую держала на руках.

— Нет, нам и вправду пора. — Миссис Маккензи посмотрела на сына, который все еще пытался вырваться из рук отца, украдкой взглянула на гавань и торчащий над приливной водой столб, затем решительно перевела взгляд на Уильяма. — Малышка вот-вот проснется и захочет есть. И все же я очень рада нашей встрече. Жаль, что мы так мало поболтали.

Она сказала это с подкупающей искренностью и легонько коснулась руки Уильяма, отчего у того сладко заныло внизу живота.

Теперь зеваки бились об заклад, появится ли снова утопленник или нет, хотя, судя по всему, в карманах у них гулял ветер.

— Два против одного, что он никуда не денется после отлива.

— Тело останется, а вот головы не будет, ставлю пять к одному. Чего бы ты там ни болтал, Лем, про хрящи, голова-то чуть ли не на ниточке держалась, когда его приливом накрыло. Как пить дать, оторвется.

Надеясь отвлечь внимание от этого разговора, Уильям начал изысканно прощаться и дошел до того, что в самой любезной придворной манере поцеловал руку миссис Маккензи, а потом, в порыве вдохновения, чмокнул ручку малышки, отчего все рассмеялись. Мистер Маккензи странно посмотрел на него, но, похоже, не обиделся и пожал ему руку совершенно по-республикански, а потом, продолжая шутку, опустил сына на землю, чтобы тот тоже обменялся рукопожатием с Уильямом.

— А вы кого-нибудь убили? — с интересом спросил мальчуган, глядя на его палаш.

— Пока нет, — улыбнулся Уильям.

— Мой дедушка убил две дюжины человек!

— Джемми! — в один голос воскликнули родители мальчугана, и тот сразу втянул голову в плечи.

— Это правда!

— Я уверен, что твой дед храбрый и неистовый воин, — серьезно сказал Уильям. — Королю всегда нужны такие люди.

— Дедушка говорит, что король может поцеловать его в задницу, — как ни в чем не бывало ответил мальчишка.

— ДЖЕММИ!

Мистер Маккензи закрыл ладонью рот своего чересчур прямодушного отпрыска.

— Ты же знаешь, что твой дедушка не говорил ничего подобного! — сказала миссис Маккензи.

Мальчуган согласно закивал, и отец убрал руку с его рта.

— Он не говорил, а бабуля говорила!

— Вот это больше похоже на правду, — пробормотал мистер Маккензи, с трудом сдерживая смех. — Тем не менее мы не говорим таких вещей солдатам, ведь они служат королю.

— Да? — рассеянно переспросил Джемми, явно теряя интерес к разговору. — А отлив уже начался?

— Нет, — твердо произнес мистер Маккензи. — И начнется еще не скоро. Ты уже будешь спать.

Щеки миссис Маккензи очаровательно заалели от смущения. Она одарила Уильяма извиняющейся улыбкой, и все семейство несколько поспешно удалилось, а Уильям, в душе которого желание рассмеяться боролось с отчаянием, остался.

— Эй, Рэнсом!

Услышав свое имя, он оглянулся и увидел Гарри Добсона и Колина Осборна — оба были вторыми лейтенантами из его полка, которые, судя по всему, пренебрегли службой, желая поскорее наведаться в злачные места Уилмингтона, какими бы те ни были.

— Кто это?

Добсон с любопытством уставился вслед уходящему семейству.

— Мистер и миссис Маккензи, друзья моего отца.

— Так она замужем? — Добсон втянул щеки, все еще разглядывая молодую женщину. — Хм, это слегка осложняет дело, но что за жизнь без трудностей?

— Трудности? — Уильям бросил скептический взгляд на своего невысокого друга. — Если ты не заметил, ее муж больше тебя раза в три.

Осборн рассмеялся и покраснел.

— Она сама в два раза больше Добби! Да она тебя раздавит!

— А с чего ты взял, что я буду внизу? — с достоинством спросил Добсон.

Осборн присвистнул.

— Откуда у тебя такая страсть к великаншам? — поинтересовался Уильям, взглянув на семью, которая почти скрылась из виду в конце улицы. — Эта женщина почти с меня ростом!

— Давай, сыпь соль на раны, не стесняйся!

Осборн, будучи выше Добсона с его пятью футами, все же был на голову ниже Уильяма и теперь шутливо пнул приятеля в коленку. Уильям увернулся и ткнул кулаком Осборна. Тот пригнулся и толкнул Уильяма на Добсона.

— Джентльмены!

Грозный голос с простонародным лондонским акцентом, принадлежащий сержанту Каттеру, прозвучал как гром среди ясного неба. Может, молодые люди и превосходили его по званию, но никто из них не осмеливался напомнить об этом сержанту. Весь батальон трепетал перед сержантом Каттером, который был старше самого Бога и примерно одного роста с Добсоном, зато в его тщедушном теле бурлила неистовая ярость огромного извергающегося вулкана.

— Сержант!

Лейтенант Уильям Рэнсом — граф Элсмир и старший по званию из всех четверых — выпрямился, уткнув подбородок в шейный платок. Осборн и Добсон поспешно последовали примеру приятеля, содрогаясь от страха.

Каттер прохаживался перед ними как леопард, преследующий добычу. Уильям буквально видел этого хищника, который подергивает хвостом и облизывается. Ожидание укуса было чуть ли не хуже, чем боль от впившихся в задницу клыков.

— И где же ваши подчиненные, сэ-эры? — прорычал Каттер.

Осборн и Добсон торопливо пустились в объяснения, но лейтенант Рэнсом в кои-то веки оказался в числе праведников.

— Мои люди под руководством лейтенанта Колсона охраняют резиденцию губернатора, сержант. А я получил увольнительную, чтобы поужинать с отцом, — почтительно сказал он. — Сэр Питер разрешил.

С именем сэра Питера Пэкера приходилось считаться, и Каттер замолк на полуслове. Впрочем, к большому удивлению Уильяма, вовсе не имя сэра Питера оказало столь волшебное действие.

— С отцом? — прищурился Каттер. — Ваш отец — лорд Джон Грей, так?

— Э-э… да, — осторожно ответил Уильям. — Вы… вы его знаете?

Не успел Каттер ответить, как дверь таверны неподалеку открылась и оттуда вышел отец Уильяма. Уильям улыбнулся, радуясь столь своевременному появлению, но под пристальным взглядом сержанта улыбка тотчас исчезла.

— А ну, не скальтесь тут, словно какая-то обезьяна, — свирепо начал сержант, однако осекся, когда лорд Джон панибратски хлопнул его по плечу. Никто из трех лейтенантов не решился бы на подобную фамильярность даже за большие деньги.

— Каттер! — сказал лорд Джон, тепло улыбаясь. — Я услышал ваши нежные трели и сказал себе: «Будь я проклят, если это не сержант Алоизиус Каттер! В мире нет другого человека, чей голос так походил бы на рык бульдога, который проглотил кошку и выжил, чтобы рассказать об этом!»

— Алоизиус? — одними губами спросил Добсон Уильяма. Тот лишь коротко проворчал что-то в ответ, не в состоянии пожать плечами, так как в этот миг отец повернулся к нему и приветливо кивнул.

— Уильям, да ты весьма пунктуален! — сказал он. — Приношу свои извинения за опоздание: меня задержали.

Прежде чем Уильям успел ответить или представить приятелей, лорд Джон вместе с сержантом Каттером погрузились в долгие воспоминания о том, как сражались на Авраамовых полях[3] под предводительством генерала Вольфа. Они словно заново переживали старое доброе время.

Трое молодых офицеров несколько расслабились, и для Добсона это означало, что можно вернуться к прежней теме разговора.

— Так ты говоришь, та рыжая красотка — знакомая твоего отца? — прошептал он Уильяму. — Спроси у него, где она остановилась, ладно?

— Придурок! — зашипел Осборн. — Она ведь даже не хорошенькая! Длинноносая, как… как Вилли!

— Да не смотрел я вверх, на ее лицо, — ухмыльнулся Добсон. — А вот ее сиськи как раз торчали у меня перед глазами, и они…

— Осел!

— Ш-ш! — шикнул Осборн и наступил на ногу Добсону, чтобы тот замолчал: лорд Джон вновь повернулся к молодым людям.

— Может, представишь меня своим друзьям, Уильям? — вежливо спросил он.

Уильям густо покраснел — он знал, что у отца прекрасный слух, несмотря на службу в артиллерийских войсках, — и представил приятелей. Осборн и Добсон поклонились с довольно испуганным видом. Раньше они не догадывались, кто его отец, и теперь Уильям одновременно гордился произведенным впечатлением и слегка смущался из-за того, что друзья узнали о его родстве с лордом Джоном. Похоже, к завтрашнему ужину об этом будет судачить весь батальон. Конечно, сэр Питер все знает, но…

Он собрался с мыслями, обнаружив, что отец прощается за них обоих, торопливо, хотя и подобающим образом, отсалютовал сержанту Каттеру и поспешил за отцом, предоставив Осборна и Добсона самим себе.

— Я видел, как ты разговаривал с мистером и миссис Маккензи, — заметил вскользь лорд Джон. — Полагаю, у них все хорошо?

Он бросил взгляд на причал. Семейство Маккензи давно скрылось из виду.

— Вроде бы да, — ответил Вилли.

Он не собирался спрашивать, где они остановились, однако его никак не отпускало впечатление от молодой женщины. Уильям не мог сказать, красивая она или нет, но его поразили ее глаза: восхитительного синего цвета, обрамленные длинными золотистыми ресницами, они глядели на него с приятной проницательностью, от которой теплело на сердце. Необычайно высокая, конечно, но… Господи, о чем он только думает! Замужняя женщина, с детьми! Да еще и рыжеволосая!

— Ты… хм… давно их знаешь? — спросил Уильям, думая о довольно своеобразных политических настроениях, которые, похоже, процветали в этой семье.

— Достаточно долго. Она — дочь моего старинного друга, мистера Джеймса Фрэзера. Может, ты его помнишь?

Уильям нахмурился. Имя ничего ему не говорило, у отца тысячи друзей, разве можно…

— О! Он не англичанин, ты это имеешь в виду? А не у мистера ли Фрэзера мы гостили в горах, когда ты подцепил эту, как ее… корь?

Внутри у него что-то дрогнуло, когда он вспомнил об ужасе, который тогда пережил. Мать умерла всего лишь месяц назад, и Уильям путешествовал в горах, охваченный тоской. А потом лорд Джон заболел корью, и Уильям не сомневался, что отец тоже умрет и оставит его одного посреди диких лесов. В его мыслях не осталось ничего, кроме страха и горя, и от того визита он сохранил самые путаные впечатления. Впрочем, Уильям смутно помнил, что мистер Фрэзер был добр к нему и взял с собой на рыбалку.

— Да, — криво улыбнувшись, ответил отец. — Как трогательно, Вилли. Я предполагал, что то путешествие запомнилось тебе больше из-за собственных злоключений, нежели из-за моих.

— Злоключений… — Память обрушилась на Уильяма, обдав волной жара, куда более горячей, чем влажный летний зной. — Вот спасибо! Мне удалось вычеркнуть из памяти то происшествие, а ты взял и напомнил!

Отец от души веселился и даже не пытался этого скрыть. Он просто покатывался со смеху.

— Прости, Вилли, — выдавил он, задыхаясь и утирая глаза уголком носового платка. — Ничего не могу с собой поделать! Это было самым… самым… о господи, я никогда не забуду, как ты выглядел, когда тебя вытащили из того нужника!

— И ты прекрасно знаешь, что всему виной несчастный случай! — сдержанно произнес Уильям. Щеки горели от перенесенного стыда. Хорошо еще, что дочь Фрэзера не видела тогда его унижения.

— Да, конечно…

Отец прижал платок ко рту. Плечи лорда Грея тряслись от беззвучного смеха.

— Давай, насмехайся, сколько тебе угодно, — холодно сказал Уильям. — И вообще, куда мы идем?

Они дошли до конца набережной, и отец, все еще отфыркиваясь, как косатка, свернул на тихую, усаженную деревьями улочку, прочь от таверн и гостиниц, располагавшихся неподалеку от гавани.

— Мы ужинаем с капитаном Ричардсоном, — ответил отец, явно сдерживаясь. Он кашлянул, высморкался и убрал носовой платок. — В доме мистера Белла.

Дом мистера Белла, аккуратный, с выбеленными стенами, выглядел зажиточным, но без показной роскоши. Точно такое же впечатление производил капитан Ричардсон, средних лет, опрятный и хорошо одетый. В его внешности не было ничего примечательного, а если бы вы вдруг выделили в толпе его лицо, то через пару минут уже забыли бы.

Гораздо сильнее Уильяма впечатлили две мисс Белл, особенно младшая, Мириам. Ее кудри медового цвета выбивались из-под чепца, а сама она весь ужин не сводила с Уильяма огромных, широко распахнутых глаз. Девушка сидела слишком далеко, и он не мог с ней заговорить, однако надеялся, что ответным взглядом сумел выразить свое восхищение. «А может, нам удастся продолжить знакомство?» — словно говорили его глаза. Улыбка, скромно опущенные золотистые ресницы, а потом быстрый взгляд в сторону открытой двери на боковую веранду. Уильям улыбнулся в ответ.

— Ты тоже так думаешь, Уильям? — произнес отец достаточно громко, давая понять, что спрашивает уже во второй раз.

— Да, конечно. Хм… А что именно? — переспросил он. Все-таки это папа, а не командир.

Лорд Грей окинул сына взглядом, и Уильям понял, что, будь они одни, отец закатил бы глаза. Теперь же он лишь терпеливо ответил:

— Мистер Белл поинтересовался, долго ли сэр Питер собирается пробыть в Уилмингтоне?

Мистер Белл, который сидел во главе стола, любезно кивнул, но, сузив глаза, посмотрел на Мириам. Заметив его взгляд, Уильям решил, что лучше зайти завтра, когда мистер Белл уйдет по делам.

— О, думаю, мы здесь ненадолго, сэр, — вежливо ответил Уильям. — Насколько я знаю, основные беспорядки творятся в глуши, и нас, несомненно, срочно отправят туда, чтобы навести порядок.

Похоже, мистера Белла ответ обрадовал, но краем глаза Уильям заметил, что Мириам очаровательно надула губки, услышав о его скором отъезде.

— Замечательно, — весело сказал мистер Белл. — Полагаю, сотни сторонников короля примкнут к вашему маршу.

— Несомненно, сэр, — пробормотал Уильям, проглотив очередную ложку супа.

Вряд ли среди примкнувших будет сам мистер Белл, подумал молодой офицер. Не похож он на любителя солдатской жизни. Да и не стоит рассчитывать, что толпа вооруженных лопатами колонистов сможет оказать армии существенную помощь. Конечно, вслух Уильям ничего не сказал.

Он попытался смотреть на Мириам боковым зрением, но поймал взгляд, которым отец обменялся с капитаном Ричардсоном, и его охватило любопытство. Отец сообщил о сегодняшнем ужине, явно подразумевая, что встреча с капитаном и есть основная цель вечера. Почему?

Он встретился глазами с мисс Лиллиан Белл, которая сидела напротив, рядом с его отцом, и совершенно забыл о капитане Ричардсоне. Темноглазая Лиллиан была выше и стройнее сестры, и Уильям только сейчас заметил, что она очень хороша собой.

Тем не менее, когда после ужина миссис Белл с дочерьми встали из-за стола, а мужчины вышли на веранду, Уильям нисколько не удивился, обнаружив, что беседует с капитаном Ричардсоном, а в другом конце веранды отец и мистер Белл оживленно обсуждают цены на деготь. Папа мог говорить с кем угодно и о чем угодно.

— У меня есть для вас предложение, лейтенант, — сказал Ричардсон после обычного обмена любезностями.

— Слушаю, сэр, — почтительно произнес Уильям.

Его любопытство усилилось. Капитан служил в легкой кавалерии, но в настоящее время находился не со своим полком. Об этом он сам упомянул за ужином, мимоходом заметив, что его откомандировали с важным поручением. Интересно, каким?

— Не знаю, что ваш отец счел нужным сообщить вам о моей миссии.

— Ничего, сэр.

— Я занимаюсь сбором разведданных для Южного департамента армии. Не то чтобы я руководил всей операцией… — Капитан скромно улыбнулся. — Лишь небольшой частью.

— Я… я понимаю важность подобной работы, — сказал Уильям со всей дипломатичностью, на которую был способен. — Хотя лично меня, как бы сказать…

— Лично вас шпионаж не интересует. Конечно, нет, — сухо произнес капитан; даже царящая на веранде темнота не могла скрыть его недовольства. — Немногие из тех, кто считает себя солдатами, интересуются шпионажем.

— Я не хотел вас обидеть, сэр.

— Все в порядке. Впрочем, я предлагаю вам стать не шпионом — занятие это довольно деликатное и требует недюжинной смелости, — а скорее курьером. Конечно, если вам представится случай собрать по дороге кое-какие сведения… что ж, это было бы дополнительным вкладом, к тому же весьма ценным.

Уильям вспыхнул от предположения, что ему не хватает деликатности и смелости, но сдержался и только тихо переспросил:

— Да?

Как выяснилось, капитан раздобыл важные сведения о ситуации в обеих Каролинах, и теперь ему нужно было переправить информацию командиру Северного департамента — генералу Уильяму Хау, который в настоящее время находился в Галифаксе.

— Посыльных будет несколько, — сказал Ричардсон. — Разумеется, морем добираться быстрее, но мне бы хотелось хотя бы одного курьера отправить сушей, как из соображений безопасности, так и для того, чтобы он вел наблюдения по дороге. Ваш отец очень хорошо отзывается о ваших способностях, лейтенант.

Уильяму показалось, что в сухом, как опилки, голосе промелькнула нотка удивления, а капитан продолжил:

— Насколько я знаю, вы много путешествовали по Северной Каролине и Вирджинии. Это хорошо. Как вы понимаете, мне бы не хотелось, чтобы мой посыльный навсегда исчез в пучинах Великого Мрачного болота[4].

Уильям вежливо усмехнулся, предположив, что это шутка. Похоже, капитан Ричардсон никогда не бывал рядом с Великим болотом. Уильяму доводилось бывать в тех местах, и он даже представить не мог, что кто-либо в здравом уме отправится туда просто так, ну, если только поохотиться.

Еще Уильям серьезно сомневался относительно самого предложения, но — хотя он и говорил себе, что не должен покидать своих людей, свой полк, — невольно представлял себя в романтическом образе: один-одинешенек в бескрайней глуши, он несет важные вести сквозь бури и опасности.

Впрочем, основные сомнения возникали насчет того, что ждет его в конце пути. Но не успел Уильям заговорить, как Ричардсон ответил, предвосхищая вопрос:

— Когда прибудете на север, то можете присоединиться к штабу генерала. Это уже согласовано.

Ага, вот оно, яблочко! Да к тому же красное и сочное! Он понимал, что «это согласовано» с генералом Хау, а его, Уильяма, согласия никто и не спрашивал, но был уверен в собственных способностях и не сомневался, что сможет принести пользу.

За те несколько дней, что Уильям провел в Северной Каролине, он успел сравнить шансы на продвижение по службе в Южном департаменте и в Северном. Вся Континентальная армия во главе с Джорджем Вашингтоном находилась на севере, в то время как повстанцы-южане — разрозненные группки бунтовщиков из местного захолустья и отряды импровизированной милиции — не представляли собой серьезной угрозы. А уж если сравнивать положение сэра Питера и генерала Хау как командиров…

— Если позволите, капитан, я бы хотел обдумать ваше предложение, — произнес Уильям, надеясь, что его голос прозвучал достаточно бесстрастно. — Могу ли я дать ответ завтра?

— Конечно. Думаю, вам хочется обсудить перспективы со своим отцом. Что ж, обсудите.

После этих слов капитан намеренно сменил тему, и спустя несколько минут, когда к ним присоединились лорд Джон и мистер Белл, разговор перешел на общие предметы.

Уильям почти не слушал, его внимание отвлекли два стройных белых силуэта, которые призрачно мелькали среди зарослей в дальнем конце двора. Две головы в белых чепцах то склонялись друг к дружке, то вновь отодвигались. Время от времени одна из них, как бы в раздумье, поворачивалась к веранде.

— «И об одежде его бросали жребий»[5], — пробормотал отец, качая головой.

— Что?

— Не важно.

Отец улыбнулся и повернулся к капитану Ричардсону, который сказал что-то о погоде.

Светлячки освещали двор, мелькая зелеными искрами среди влажных зарослей. Как здорово снова увидеть светлячков! Уильям скучал по ним в Англии, и по этой особенной мягкости южного воздуха, от которой льняная рубаха липла к телу, а кровь пульсировала в кончиках пальцев. Вокруг стрекотали сверчки, и на какой-то миг их пение заглушило все, кроме биения пульса.

— Кофе готов, жентльмуны.

Мелодичный голос служанки проник в сознание, успокаивая волнующуюся кровь, и Уильям пошел в дом вместе с остальными мужчинами, бросив лишь мимолетный взгляд в сторону двора. Два белых силуэта исчезли, но в мягком теплом воздухе осталось обещание.

Часом позже Уильям шагал к месту расквартирования своего полка, в мыслях царила приятная неразбериха, а отец молча шел рядом.

В самом конце вечера мисс Лиллиан Белл подарила Уильяму поцелуй среди светлячков, невинный и мимолетный, однако в губы, и казалось, в густом летнем воздухе витали ароматы кофе и спелой клубники, несмотря на всепроникающий гнилостный запах гавани.

— Капитан Ричардсон рассказал мне о предложении, которое тебе сделал, — небрежно бросил лорд Джон. — Ты собираешься его принять?

— Не знаю, — с такой же нарочитой небрежностью ответил Уильям. — Мне будет не хватать моих людей…

Мисс Белл взяла с него обещание, что на неделе он зайдет к ним на чашку чая.

— В военной жизни мало постоянства, — заметил отец, покачав головой. — А я ведь тебя предупреждал.

Уильям почти не слушал, но согласно хмыкнул.

— Прекрасная возможность продвинуться по службе, — продолжил отец и как бы между прочим добавил: — Хотя, конечно, в этом предложении есть и немалая доля опасности.

— Что? — Уильям презрительно фыркнул. — Проскакать от Уилмингтона до Нью-Йорка, где пересесть на пароход? Да там же почти на всем пути проложена дорога!

— На которой полным-полно солдат Континентальной армии, — напомнил лорд Джон. — Вся армия генерала Вашингтона расположилась по эту сторону Филадельфии, если то, что я слышал, правда.

Уильям пожал плечами.

— Ричардсон сказал: я ему нужен потому, что знаю эти места. Я смогу добраться куда угодно даже без дорог.

— Уверен? Ты не был в Вирджинии почти четыре года.

Недоверчивый голос отца разозлил Уильяма.

— Думаешь, я не найду верный маршрут?

— Да нет же, — ответил отец все еще с некоторой долей сомнения. — Просто предложение довольно рискованное, и я бы хотел, чтобы ты хорошенько подумал, прежде чем его принять.

— Так вот, я подумал, — сказал Уильям, уязвленный недоверием. — Я согласен.

Лорд Джон молчал несколько шагов, затем неохотно кивнул.

— Это твое решение, Вилли, — тихо произнес он, — и все же я буду тебе признателен, если ты будешь осторожен.

Недовольство Уильяма тотчас исчезло.

— Конечно, — хрипло пробормотал он.

Они продолжили путь под темным пологом кленов и пеканов молча, то и дело соприкасаясь плечами.

Возле гостиницы Уильям пожелал лорду Джону спокойной ночи, но не пошел сразу к себе, а отправился побродить вдоль пристани. Спать совершенно не хотелось.

Прилив сменился отливом, причем довольно давно, запах дохлой рыбы и гниющих водорослей усилился, но неподвижная простыня воды все еще закрывала илистое дно под бледным светом месяца.

Уильям увидел столб почти сразу. На какой-то миг показалось, что он исчез, но нет, вот он, пересекает поблескивающую водную гладь тонким штрихом. Пустой.

Столб больше не стоял прямо, он наклонился, словно вот-вот упадет, и тонкая веревка свисала с него, как петля палача, болталась в убывающей воде. На душе Уильяма стало неспокойно. Отлив не смог бы утащить все тело целиком. Поговаривали, что здесь водятся крокодилы или аллигаторы, однако сам Уильям их еще не встречал. Он невольно глянул вниз, как будто ожидая, что одна из этих тварей вот-вот вынырнет прямо у его ног. Теплый воздух еще не успел остыть, но по телу Уильяма пробежала легкая дрожь.

Он встряхнулся и повернул обратно, к месту квартирования. Уильям шел и думал, что до отъезда у него еще будет денек-другой. Может, за это время удастся вновь увидеть голубоглазую миссис Маккензи?

Лорд Джон постоял на крыльце гостиницы, глядя, как сын скрывается в тени деревьев. Лорда одолевали сомнения: все устроилось с несколько большей поспешностью, чем хотелось бы, но он и вправду был уверен, что Уильям не подведет. Конечно, предложение довольно рискованное. Конечно, такова солдатская жизнь, и все же некоторые ситуации куда опаснее других.

Он помедлил, слушая гул голосов, доносящийся из общего зала, потом решил, что на сегодня с него хватит компании. Расхаживать туда-сюда под низким потолком комнаты, душной от дневного зноя, тоже не хотелось, и потому лорд решил прогуливаться до тех пор, пока уставшее тело не запросит покоя.

Впрочем, дело было не только в духоте, понял он, когда спустился с крыльца и зашагал в сторону, противоположную той, куда ушел Вилли. Лорд Джон слишком хорошо себя знал и понимал, что, несмотря на явный успех своего плана, будет долго лежать без сна, как собака над костью, выискивая недостатки и придумывая способы их исправить. Ладно, в конце концов, Уильям уедет только через несколько дней, еще есть время подумать и, если нужно, внести изменения в план.

Вот, например, генерал Хау. Может, был выбор лучше? Скажем, Клинтон… Хотя нет. Генерал Клинтон — капризная старуха, он и с места не сдвинется без приказа, желательно в трех экземплярах.

Братья Хау, один — генерал, а другой — адмирал, славились тяжелым нравом и обладали манерами, внешним видом и запахом вепрей во время гона. Впрочем, соображали они прекрасно, и, Бог свидетель, смелости обоим было не занимать. Грей не сомневался, что Вилли вполне способен выдержать дурные манеры и крепкие словечки. Да и молодому субалтерну наверняка легче иметь дело с командиром, который плюет на пол (Ричард Хау как-то плюнул на самого Грея, но это вышло случайно: ветер внезапно переменился), чем с причудами кое-каких других знакомых Грею военных джентльменов.

Однако даже самые эксцентричные из братства клинка все же предпочтительнее дипломатов, лениво подумал Грей. Интересно, каким собирательным термином можно назвать сборище дипломатов? Если писателей называют братьями по перу, а группу лис — стаей… может, банда дипломатов? Братство стилета? Нет, слишком прямолинейно, решил он. Скорее, дипломатический дурман. Братство зануд. Хотя те, кто не наводит скуку, бывают опасными.

Сэр Джордж Жермен[6] принадлежал к редкой породе: он был опасным занудой.

Некоторое время лорд Грей бродил по улицам города, надеясь хорошенько устать перед тем, как вернуться к себе в душную комнатушку. Низко висело хмурое небо, среди туч мелькали зарницы, а атмосфера был насыщена влагой, словно губка в ванной. Лорд Грей вспомнил, что сейчас он должен был быть в Олбани[7] — таком же душном и изобилующем насекомыми, но все же чуть более прохладном городе, возле чудесных густых лесов Адирондака[8].

Тем не менее он нисколько не жалел о своей поспешной поездке в Уилмингтон. Вилли теперь пристроен, а это самое важное. И сестра Вилли, Брианна… Закрыв глаза, лорд Грей замер, еще раз переживая ощущение невероятности происходящего, у него вновь защемило сердце, как сегодня днем, когда он увидел их вдвоем во время первой и, скорее всего, последней встречи. Он едва дышал и не сводил глаз с двух высоких фигур, чьи красивые, открытые лица были так похожи. А еще они удивительно напоминали человека, который неподвижно стоял рядом с Греем, но, в отличие от него, жадно хватал ртом воздух, словно боялся, что никогда больше не сможет дышать.

Лорд Грей рассеянно потер безымянный палец левой руки, на котором больше не было кольца, к чему он никак не мог привыкнуть. Они с Джейми Фрэзером сделали все, чтобы уберечь своих близких, и теперь, несмотря на печаль, лорд Грей утешался мыслью, что общая ответственность их сроднила.

Интересно, встретится ли он когда-нибудь с Брианной Фрэзер Маккензи вновь? Она сказала, что нет, и, похоже, ее это огорчило не меньше, чем его самого.

— Храни тебя Бог, дитя, — прошептал он, качая головой, и повернул назад, к гавани. Он будет скучать, но, как и в случае с Вилли, облегчение оттого что Брианна вот-вот окажется за пределами Уилмингтона и в безопасности, пересиливало ощущение потери.

Он подошел к причалу, невольно бросил взгляд на воду и облегченно вздохнул, увидев пустой столб, покосившийся после отлива. Лорд Грей не понимал, зачем Брианна сделала то, что сделала, но он слишком хорошо знал ее отца — и ее брата, если на то пошло! — чтобы не заметить в синих кошачьих глазах упрямую целеустремленность. Именно поэтому он нашел небольшую лодку, а потом, задыхаясь от тревоги, стоял на причале, готовый, если придется, отвлечь внимание, пока муж Брианны вез ее к столбу с привязанным пиратом.

Лорд Грей много раз сталкивался со смертью: большинство людей умирали неохотно, некоторые — со смирением, но он ни разу не видел, чтобы кто-то умирал с такой горячей благодарностью во взгляде. Лорд почти не знал Роджера Маккензи, но подозревал в нем человека незаурядного, раз тот не только выжил в браке с этой роскошной и опасной женщиной, но и завел с ней детей.

Грей покачал головой и пошел обратно в гостиницу. У него еще есть в запасе пара недель, а потом придется ответить на письмо Жермена, которое он искусно выудил из сумки с дипломатической почтой, когда увидел на нем имя Уильяма. И тогда с чистой совестью можно будет написать, что письмо, к сожалению, доставили, когда лорд Элсмир уже отбыл в лесную глушь между Северной Каролиной и Нью-Йорком, и потому никак нельзя сообщить ему о приказе вернуться в Англию. Впрочем, он, Грей, уверен, что Элсмир будет весьма огорчен из-за упущенной возможности присоединиться к штабу сэра Джорджа, когда узнает об этом — через несколько месяцев. Печально.

Насвистывая «Лиллибуллеро»[9], лорд Грей в прекрасном расположении духа зашагал к гостинице.

Он задержался в общем зале и попросил прислать ему в номер бутылку вина, но служанка сообщила, что «тот джентльмен» уже взял с собой наверх бутылку.

— И два бокала, — добавила служанка с улыбкой, от которой на ее щеках появились ямочки. — Вряд ли он собирается пить один.

Грею показалось, что по спине пробежала сороконожка.

— Прошу прощения, вы сказали, что у меня в комнате какой-то джентльмен? — переспросил он.

— Да, сэр, — подтвердила служанка. — Сказал, что вы с ним старые друзья… Погодите, он назвал свое имя… — Она нахмурила брови, но ее лицо тут же прояснилось. — «Бо-Шан», так он сказал, или что-то в этом роде. Имя вроде французское. Да и сам джентльмен вылитый француз. Может, вам закуску подать, сэр?

— Нет, спасибо.

Взмахом руки он отпустил служанку и начал подниматься по лестнице, торопливо прикидывая, не оставил ли он там чего-либо, не предназначенного для чужих глаз. Француз по имени Бо-Шан… Бичем. Имя сверкнуло в мозгу, как молния. Лорд Грей застыл на середине лестницы, потом вновь зашагал наверх, уже гораздо медленнее.

Не может быть… но тогда кто? Когда несколько лет назад он оставил военную службу, то занялся дипломатией, став членом английского «Черного кабинета», тайной организации, которая перехватывала и расшифровывала официальные дипломатические письма — и куда более личные послания, — что текли бесконечным потоком между европейскими правительствами. У каждого правительства был собственный «Черный кабинет», и служащие одного кабинета обычно знали тех, кто выступает на другой стороне. Они никогда не встречались, но узнавали друг друга по подписи, инициалам, даже по заметкам на полях.

Бичем считался одним из самых активных французских агентов. Грей несколько раз сталкивался с его деятельностью в прошлом, даже когда его собственные дни в «Черном кабинете» остались далеко позади. Ему пришло в голову, что если он знает Бичема по имени, то вполне естественно предположить, что и тот его знает. Но ведь со времен их невидимого сотрудничества много воды утекло… Они никогда не встречались лично, и чтобы такая встреча произошла здесь… Лорд Джон тронул потайной карман своего сюртука и приободрился, услышав шелест бумаги.

На самом верху лестницы он помедлил; впрочем, не было смысла прятаться: его явно ждали. Уверенным шагом Грей прошел по коридору и повернул белую фарфоровую ручку двери, гладкую и холодную под его пальцами.

Грея словно обдало жаром, горло перехватило, и он невольно охнул. Наверное, к лучшему, ибо только нехватка воздуха не дала ругательству сорваться с его губ.

Джентльмен, что расположился на единственном в комнате кресле, действительно выглядел «вылитым французом»: его отлично пошитый костюм украшали каскады белоснежного кружева у горла и запястий, серебряные пряжки на туфлях гармонировали с благородной сединой на висках.

— Мистер Бичем, — произнес Грей и медленно затворил за собой дверь. Влажное белье прилипло к телу, в висках пульсировала кровь. — Боюсь, вы застали меня врасплох.

Персеверанс Уэйнрайт едва заметно улыбнулся.

— Рад тебя видеть, Джон.

Грей прикусил язык, дабы не сказать чего-нибудь необдуманного. Впрочем, все слова, которые он мог бы сказать, были необдуманными, за исключением разве что фразы: «Добрый вечер».

— Добрый вечер, — сказал он и вопросительно поднял бровь. — Месье Бичем?

— О да.

Перси попытался было встать, но Грей жестом велел ему оставаться на месте, а сам пошел за стулом, надеясь, что за эти несколько секунд успеет прийти в себя. Ничего не получилось, и он еще немного потянул время, открыв окно и пару раз вдохнув густой влажный воздух, и только потом повернулся и сел.

— Откуда ты его взял? — с деланой небрежностью спросил он. — Я имею в виду имя Бичем. Или это всего лишь псевдоним?

— Ах нет. — Перси достал обшитый кружевом носовой платок и аккуратно вытер пот со лба, волосы над которым, как заметил Грей, уже начали редеть. — Я женился на одной из сестер барона Амандина. Фамилия их семейства — Бичем, и я тоже ее принял. Родственные связи позволили мне войти в определенные политические круги, из которых…

Он очаровательно пожал плечами и грациозно взмахнул рукой: жест, который выразил всю его карьеру в «Черном кабинете». «И один бог знает, где еще», — мрачно подумал Грей.

— Поздравляю с женитьбой, — произнес он, даже не пытаясь скрыть иронию в голосе. — Так с кем из них ты спишь, с бароном или с его сестрой?

Перси довольно улыбнулся.

— Вообще-то, с обоими.

— Одновременно?

Перси улыбнулся еще шире. Зубы у него по-прежнему были хорошими, хотя и слегка потемнели от вина.

— Иногда. Хотя Сесиль — моя жена — предпочитает компанию своей кузины Лючианны, а мне больше нравятся ласки младшего садовника. Милейший юноша по имени Эмиль. Он очень похож на тебя… в молодости. Такой же стройный, белокурый, мускулистый и грубый.

К своему ужасу, Грей почувствовал, что едва сдерживает смех.

— Звучит весьма по-французски, — сухо произнес он. — Уверен, что тебя это вполне устраивает. Чего ты хочешь?

— Вопрос в том, чего хочешь ты.

Перси еще не притронулся к вину. Он взял бутылку и аккуратно наполнил стаканы темно-красной жидкостью.

— Или, вернее сказать, чего хочет Англия, — он с улыбкой протянул бокал Грею. — Ведь твои личные интересы неотделимы от интересов твоей страны, не так ли? В сущности, должен признаться, ты всегда казался мне олицетворением самой Англии, Джон.

Грей отчаянно желал, чтобы Перси прекратил называть его по имени, но возразить не мог — это бы только усилило воспоминания об их былой близости, чего, собственно, Перси и добивался. Решив не обращать внимания на фамильярность, Грей глотнул вина, которое оказалось на удивление хорошим. Интересно, заплатил ли за него Перси, а если заплатил, то как?

— Значит, чего хочет Англия, — скептически повторил он. — А ты как считаешь, чего она хочет?

Перси отпил из бокала, подержал вино во рту, смакуя, и только потом проглотил.

— Вряд ли это секрет, милый.

Грей вздохнул и посмотрел ему в глаза.

— Ты уже видел эту «Декларацию независимости», принятую так называемым Континентальным конгрессом? — спросил Перси.

Он повернулся, достал из висевшей на спинке кресла кожаной сумки пачку сложенных бумаг и протянул Грею.

Грей еще не видел этого документа, хотя, конечно, о нем слышал. Его опубликовали всего лишь две недели назад в Филадельфии, но копии «Декларации» распространились по колониям, как семена сорняков, подхваченные ветром. Вопросительно подняв бровь, Грей развернул бумаги и пробежал по ним взглядом.

— Так, значит, король — тиран? — сказал он, усмехнувшись. Авторы документа явно не стеснялись в выражениях. Он снова сложил листки и бросил на стол. — Если я — олицетворение Англии, то ты в нашем разговоре, полагаю, воплощаешь Францию?

— Я представляю там определенные интересы, — прямо ответил Перси. — И в Канаде тоже.

В мозгу Грея звякнул тревожный колокольчик. Грей воевал под командованием Вольфа в Канаде и прекрасно знал, что, хотя французы и потеряли в той войне значительную часть своих колоний в Северной Америке, сейчас они яростно сражаются за северную территорию от долины реки Огайо до Квебека. Достаточно ли это близко, чтобы доставить неприятности? Не похоже, но нельзя утверждать наверняка, когда речь идет о французах. Или о Перси.

— Англия, само собой, хочет, чтобы эта заварушка поскорее закончилась. — Перси махнул длинной узловатой рукой в сторону бумаг. — Так называемая Континентальная армия — всего лишь жалкое сборище неопытных людей с противоречивыми взглядами. Что, если бы я предложил тебе информацию, которую можно было бы использовать для… скажем, для того, чтобы поставить под сомнение верность одного из старших офицеров Вашингтона?

— Допустим, — ответил Грей, не скрывая скептической нотки в голосе. — Но какую пользу это принесет Франции? Или тебе лично, ибо я смею предположить, что ваши интересы не совсем совпадают.

— Я вижу, Джон, что ты как был, так и остался циником. Одно из самых неприятных твоих качеств… Не помню, говорил ли я тебе об этом.

Грей слегка округлил глаза, и Перси вздохнул.

— Ну хорошо, речь идет о землях, — сказал он. — Северо-Западные территории. Мы хотим их вернуть.

Грей насмешливо хмыкнул.

— Кто бы сомневался.

Эти территории, обширный кусок земли к северо-западу от долины реки Огайо, отошли от Франции к Британии в конце франко-индейской войны. Впрочем, из-за вооруженного сопротивления аборигенов и затянувшихся попыток заключить с ними договор Британия не заняла эту территорию и не пускала туда колонистов. Понятное дело, колонистам это не нравилось. Грею доводилось сталкиваться с аборигенами, и он считал позицию Британского правительства разумной и честной.

— Французские торговцы имели обширные связи с аборигенами, а у вас ничего нет.

— Так ты представляешь интересы торговцев пушниной?

Перси широко улыбнулся.

— Не только.

Грей не стал спрашивать, почему Перси обратился именно к нему, отставному дипломату, к тому же не особо влиятельному. Перси прекрасно знал о возможностях и связях семьи Грея еще с тех пор, когда они были близки, и наверняка «месье Бичему» удалось узнать гораздо больше о нынешних знакомствах лорда Джона из источников информации, доступных европейским «Черным кабинетам». Конечно, от самого Грея ничего не зависит, но он может втайне сообщить о предложении людям, облеченным властью.

На душе стало тревожно, волосы на теле приподнялись, словно усики насекомого.

— Нам потребуется несколько больше, чем просто предложение, — холодно произнес Грей. — Например, имя того офицера.

— Сейчас я не могу его назвать, но, как только начнутся честные переговоры…

Грей уже прикидывал, кому стоит передать предложение Перси. Только не сэру Джорджу Жермену. Может, людям лорда Норта?[10] Впрочем, это пока подождет.

— А как насчет твоих личных интересов? — резко спросил он, поскольку хорошо знал Перси и понимал, что тот ничего не станет делать без выгоды для себя.

— Ах, это. — Перси отпил вина, опустил бокал и посмотрел сквозь него ясным взглядом на Грея. — Мне поручили найти одного человека. Знаешь ли ты некоего шотландского джентльмена по имени Джеймс Фрэзер?

Ножка бокала Грея треснула, однако он не опустил бокал, а осторожно сделал глоток, благодаря Бога за то, что, во-первых, никогда не упоминал имя Джейми Фрэзера при Перси, а во-вторых, за то, что сегодня днем Фрэзер уехал из Уилмингтона.

— Нет, — спокойно произнес Грей. — А что, собственно, тебе нужно от этого самого мистера Фрэзера?

Перси пожал плечами и улыбнулся.

— Всего лишь хочу задать ему пару вопросов.

Грей чувствовал, как из рассеченной ладони сочится кровь. Аккуратно сжимая надтреснутый бокал, он допил вино. Не говоря ни слова, Перси тоже выпил.

— Мои соболезнования по поводу кончины твоей жены, — тихо произнес он. — Я знаю, что она…

— Ты ничего не знаешь! — Грей положил разбитый бокал на стол; чаша покатилась, остатки вина омывали стекло изнутри. — Ничего. Ни о моей жене, ни обо мне.

Перси едва заметно пожал плечами. Типично галльский жест, словно говорящий: «Ну, как скажешь». И все же его глаза… по-прежнему прекрасные, чтоб его, глаза, темные и ласковые… Казалось, они смотрят на Грея с искренним сочувствием.

Грей вздохнул. Конечно, с искренним. Перси нельзя было доверять — ни в прошлом, ни сейчас, — но он поступил так, как поступил, исключительно из-за своей слабости, а не по злому умыслу или от недостатка чувств.

— Чего ты хочешь? — повторил он.

— Твой сын…

Грей резко повернулся к нему и схватил за плечо так грубо, что Перси охнул и сжался. Грей наклонился, вглядываясь в лицо Уэйнрайта… простите, Бичема. Грей ощущал тепло его дыхания на своей щеке, чувствовал запах одеколона… Кровь из пораненной ладони испачкала сюртук Уэйнрайта.

— В нашу последнюю встречу я едва не всадил тебе пулю в голову, — очень тихо сказал Грей. — Не дай мне пожалеть о своей сдержанности.

Он отпустил Перси и выпрямился.

— Держись подальше от моего сына… и от меня тоже. А вот тебе добрый совет: возвращайся во Францию. И как можно скорее.

Повернувшись на каблуках, он стремительно вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Он уже дошел до середины улицы, когда понял, что оставил Перси одного в своей комнате.

— Ну и черт с ним, — пробормотал Грей и отправился просить приюта у сержанта Каттера. Утром надо будет удостовериться, что семейство Фрэзеров и Вилли благополучно покинули Уилмингтон.

Лаллиброх, Шотландия. Сентябрь, 1980 г.

— Мы живы, — повторила Брианна Маккензи дрожащим голосом. Она посмотрела на Роджера, прижав письмо к груди обеими руками. По ее лицу бежали слезы, но голубые глаза радостно сияли. — Живы!

— Дай мне взглянуть.

Сердце Роджера стучало так сильно, что он едва расслышал собственные слова. Он протянул руку, Брианна неохотно отдала исписанные странички и тут же подошла, прильнула к нему. Пока Роджер читал, она крепко держала его за руку, не в силах отвести глаз от листа старинной бумаги.

Бумага ручной работы, со следами вдавленных в волокна цветов и листьев, была приятно шероховатой на ощупь. Она пожелтела от времени, но осталась плотной и на удивление гибкой. Бри сделала ее сама — двести с лишним лет назад.

Роджер вдруг понял, что у него трясутся руки: листок дрожал так, что было почти невозможно прочитать неровные, выцветшие строки, написанные размашистым почерком.

«31 декабря 1776 года.

Доченька, если получишь это письмо, знай, что мы живы…»

Я отвела Джейми в кладовую. Там было темно, а еще холодно, особенно для человека без штанов, но я боялась разбудить кого-нибудь из Хиггинсов. Господи, только не сейчас! Они же вырвутся из своей спаленки, словно стая испуганных перепелок! Меня передернуло от мысли, что придется разбираться с ними раньше времени. Даже днем мне будет тяжело рассказать о ночном происшествии, а уж прямо сейчас это было бы просто невыносимо.

Не видя лучшего выхода, Джейми с Йеном положили миссис Баг в кладовой рядом с бабулей Маклауд — под нижнюю полку, накинув на лицо женщины плащ. На виду остались лишь ее ноги в полосатых чулках и потрескавшихся, истоптанных ботинках. Я вдруг представила себе Злую Ведьму Запада и зажала ладонью рот, чтобы не ляпнуть какую-нибудь истеричную глупость.

Джейми повернулся ко мне, но его взгляд был обращен внутрь. В отблесках свечи лицо казалось изможденным и покрытым глубокими морщинами.

— Да? — рассеянно произнес он.

— Ничего, — ответила я дрогнувшим голосом. — Ничего особенного. Давай садись.

Я поставила табурет и свою аптечку, взяла у Джейми свечу и жестянку с горячей водой, стараясь думать только о предстоящей задаче. Никаких полосатых чулок. Никакого, прости господи, Арча Бага.

Джейми закутал плечи одеялом, но ноги остались обнаженными, и когда я коснулась их ладонью, то почувствовала, как они покрылись гусиной кожей. Подол рубахи, пропитанный кровью, уже наполовину высохшей, прилип к бедру, но Джейми не издал ни звука, когда я отодрала ткань и раздвинула его ноги.

Он двигался как в кошмаре, но зажженная свеча в опасной близости от мошонки привела его в чувство.

— Ты поосторожнее с этой свечкой, саксоночка, — сказал он, прикрывая рукой гениталии.

Поняв причину его беспокойства, я отдала ему свечу, предупредила, чтобы он не обжегся каплями горячего воска, и вернулась к осмотру.

Из раны сочилась кровь, но не сильно, и я, намочив тряпицу в горячей воде, принялась за работу. Тело Джейми закоченело от холода, который заглушал даже резкие запахи кладовой, но я все же чувствовала привычный терпкий аромат мускуса, сейчас отравленный запахами крови и пота.

Глубокая рана, дюйма четыре в длину, тянулась вверх по мышце бедра, Хорошо хоть, чистая.

— Прям как у Джона Уэйна[15], — сказала я, стараясь говорить легко и сдержанно. Джейми перевел глаза с пламени свечи на меня.

— Что там? — хрипло спросил он.

— Ничего серьезного, — ответила я. — Пуля тебя лишь царапнула. Денек-другой похромаешь, зато герой жив и готов к новым сражениям.

На самом деле пуля пролетела у него между ног и вспорола внутреннюю поверхность бедра совсем рядом с яичками и бедренной артерией. Дюймом правее, и Джейми бы погиб. На дюйм выше и…

— Слабое утешенье, саксоночка, — заметил он, но в его глазах промелькнула тень улыбки.

— Согласна, — кивнула я. — Но хоть какое-то?

— Хоть какое-то, — сказал он и мимолетно коснулся моего лица.

Его рука была очень холодной и дрожала; по костяшкам другой стекал горячий воск, но Джейми, похоже, ничего не чувствовал. Я осторожно забрала у него подсвечник и поставила на полку.

От Джейми исходили волны скорби, его мучило чувство вины, и я видела, как он старается не поддаться эмоциям. Я подумала, что не смогу ему помочь, если сейчас дам слабину — правда, трудно сказать, смогу ли я вообще что-то для него сделать, но стоит попытаться.

— Господи Иисусе, — еле слышно пробормотал он. — Ну почему я не дал ему забрать золото? Какое это имело значение? — Он беззвучно ударил кулаком по колену. — Господи, почему я просто не дал ему забрать золото?

— Ты же не знал, кто сюда пришел и зачем, — так же тихо сказала я и положила руку ему на плечо. — Это был несчастный случай.

Его мышцы свело от душевной муки. Я тоже ее чувствовала — тугой комок протеста и отрицания: «Нет, это неправда, такого не могло случиться!» — застрял в горле, но нужно было доделать начатое. С неизбежным разберусь позже, решила я.

Джейми закрыл лицо рукой, медленно качая головой, замолчал и больше не двигался, пока я промывала и перевязывала рану.

— Можешь хоть чем-то помочь Йену? — спросил он, когда я закончила.

Он убрал руку и глядел, как я поднимаюсь. Лицо его искажало страдание, но голос снова звучал спокойно.

— Ему… — Джейми сглотнул и посмотрел на дверь. — Ему очень плохо, саксоночка.

Я посмотрела на виски, который захватила с собой: четверть бутылки. Перехватив мой взгляд, Джейми покачал головой.

— Маловато.

— Тогда выпей сам.

Он снова замотал головой, но я вложила бутылку ему в ладонь и сжала его пальцы вокруг нее.

— Предписание врача, — сказала я тихо, но твердо. — От шока.

Джейми сопротивлялся, пытался поставить бутылку обратно, но я лишь крепче стиснула его руку.

— Знаю, — произнесла я. — Джейми, я все понимаю. Но тебе нельзя сдаваться. Только не сейчас.

Секунду он смотрел на меня, затем кивнул, соглашаясь, что так надо, и его рука расслабилась. Мои собственные пальцы закоченели от воды и холодного воздуха, но все равно были теплее, чем у него. Я взяла в свои ладони его свободную кисть и крепко сжала.

— Знаешь, герой никогда не умирает, и на то есть причина, — заметила я и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Когда случается самое худшее, кто-то все равно должен принимать решения. Иди в дом и согрейся. — Я выглянула в ночь, где под лавандовым небом снег кружился дикими вихрями. — А я… я найду Йена.

Куда же он подевался? Далеко не ушел, погода слишком скверная. Учитывая его состояние, когда они с Джейми вернулись с телом миссис Баг, он мог просто уйти в лес, не разбирая дороги и не думая о том, что ждет его в лесной чаще. Но он взял с собой пса. Как бы ни было тяжело на душе у Йена, он бы никогда не вытащил Ролло в снежную бурю.

А метель поднялась нешуточная, впрочем, как мы и ждали. Я медленно взбиралась по холму к хозяйственным постройкам, прикрывая фонарь полой плаща, когда внезапно подумала, что Арч Баг вполне мог спрятаться в кладовой над ручьем или в коптильне. И… о господи, знает ли он? Я замерла как вкопанная, и густой снег тут же укутал мою голову и плечи, словно вуалью.

Меня так потрясло ночное происшествие, что я даже не задумывалась, известно ли Арчу Багу о смерти его жены. Джейми сказал, что он громко звал Арча, просил его выйти, но тот не ответил. Возможно, заподозрил подвох или просто сбежал, когда увидел Джейми и Йена, предположив, что Мурдину-то они не обидят. Значит…

— Ох, чтоб тебя! — в ужасе прошептала я.

К сожалению, с этим ничего нельзя было поделать. Я надеялась, что смогу помочь хотя бы Йену. Вытерев рукавом лицо и сморгнув с ресниц снежинки, я медленно побрела дальше. Слабый свет фонаря едва пробивался сквозь снежную пелену. Что, если я столкнусь с Арчем? Мои пальцы судорожно сжали ручку фонаря. Придется рассказать ему все, отвести в хижину, чтобы он увидел… О боже. Если я вернусь с ним, то успею ли вытащить миссис Баг из кладовки и привести в пристойный вид, пока Джейми и Йен будут занимать Арча? У меня не было времени, чтобы выдернуть стрелу и уложить тело как подобает. Я вонзила ногти свободной руки в ладонь, пытаясь успокоиться.

— Господи Иисусе, пожалуйста, сделай так, чтобы я его не нашла, — пробормотала я. — Только бы не нашла!

Но ни в кладовой, ни в коптильне, ни в амбаре для кукурузы, слава богу, никого не оказалось, и вряд ли кто-нибудь смог бы укрыться в курятнике, не потревожив кур, а те молчали, мирно уснув под завывания бури. Однако при виде курятника я сразу вспомнила миссис Баг, как она разбрасывала зерно из передника, вполголоса напевая что-то глупым птицам. Она называла всех кур по именам. Мне всегда было чертовски безразлично, едим ли мы на ужин Исабель или Аласдейр, но сейчас при мысли, что больше никто никогда не сможет отличить одну птицу от другой или порадоваться десяти цыплятам, которых высидела Элспет, у меня разрывалось сердце.

В конце концов я нашла Йена в сарае. Темная фигура съежилась на соломе у копыт мула Кларенса, который при моем появлении поднял уши и восторженно заревел, радуясь компании. Козы истерично заблеяли, приняв меня за волка, а лошади изумленно вскинули головы, потом вопросительно захрапели и заржали. Ролло, устроившийся в сене рядом со своим хозяином, коротко и недовольно гавкнул.

— Да тут прям как в чертовом Ноевом ковчеге! — заметила я, стряхивая с плаща снег и вешая фонарь на крюк. — Сюда бы еще пару слонов. Тише, Кларенс!

Йен повернулся ко мне, но, судя по бессмысленному выражению лица, он не понял, что я сказала. Я присела на корточки, коснулась ладонью его щеки, холодной, с пробивающейся щетиной.

— Это не твоя вина, — мягко сказала я.

— Знаю, — ответил он и сглотнул. — Вот только не знаю, как с этим жить.

Он нисколько не драматизировал, в его голосе звучала растерянность. Ролло лизнул руку хозяина, и Йен запустил пальцы в собачью шерсть, словно ища поддержки.

— Что мне теперь делать, тетушка? — Он беспомощно посмотрел на меня. — Ничего, да? Я ведь не могу ничего изменить или повернуть вспять. А я ищу хоть какой-нибудь выход, чтобы все исправить. Но ничего… нет.

Я уселась на сено рядом с ним, обняла за плечи, прижала его голову к себе. Йен нехотя послушался, хотя я чувствовала, как его трясет от усталости и горя, словно он замерз.

— Я любил ее, — еле слышно произнес он. — Она была мне как бабушка. А я…

— Она любила тебя, — прошептала я. — И не стала бы винить.

Я отчаянно цеплялась за собственные чувства, чтобы делать то, что требуется, но сейчас… Йен совершенно прав. Уже ничего нельзя сделать, и от этой полной безысходности по моим щекам потекли слезы. Я не плакала, просто не могла прийти в себя от потрясения, и горе захлестнуло меня. Я больше не могла сдерживаться.

Не знаю, почувствовал ли Йен слезы на своей коже или просто понял, как я скорблю, но внезапно он тоже поддался и заплакал, сотрясаясь от рыданий.

Я всей душой жалела, что он уже не маленький мальчик, тогда бы буря скорби смыла вину, очистила душу и принесла покой. Но Йен давно вырос, и сейчас все не так просто. Мне оставалось только обнять его и ласково гладить по спине, беспомощно всхлипывая. И тут Кларенс предложил свою поддержку: тяжело дыша в голову Йена, он зажевал прядь его волос. Йен отпрянул, шлепнув мула по морде.

— Эй, отстань!

Йен поперхнулся, ошеломленно засмеялся, снова заплакал, а потом выпрямился и вытер нос рукавом. Какое-то время Йен сидел молча, словно собирал себя по кусочкам, и я ему не мешала.

— Когда я убил того человека в Эдинбурге, — наконец сказал он; голос звучал хрипло, но, похоже, Йен взял себя в руки, — тогда дядя Джейми отвел меня на исповедь и научил молитве, которую надо произносить, когда кого-нибудь убьешь. Чтобы вверить их души Богу. Помолишься со мной, тетушка?

Много лет я не вспоминала, а уж тем более не произносила «Проводы души», поэтому спотыкалась почти на каждом слове, но Йен знал эту молитву наизусть и проговорил без запинок. Сколько же раз за эти годы он обращался с ней к Богу?

Слова казались жалкими и бессильными, их заглушал шелест сена и шорохи жующих животных, но после них на сердце стало чуть легче. Возможно, я немного успокоилась, ощутив прикосновение к чему-то большему, чем я сама, осознав, что это большее существует. А оно непременно должно существовать, иначе меня одной просто не хватит.

Какое-то время Йен сидел с закрытыми глазами. Наконец он открыл их и посмотрел на меня помрачневшим взглядом. Лицо под щетиной казалось очень бледным.

— А потом он сказал, что мне придется с этим жить, — тихо проговорил Йен и вытер лицо рукой. — Только я вот не думаю, что смогу.

Он просто констатировал факт, и это пугало. Слез у меня больше не осталось, но я чувствовала, будто смотрю в черную бездонную пропасть и не могу отвести взгляд. Глубоко вздохнув, я попыталась найти уместные слова, затем вытащила из кармана платок и дала Йену.

— Ты как, дышишь?

Его губы слегка дрогнули.

— Думаю, да.

— Пока этого достаточно. — Я встала, отряхнула с юбки сено и протянула Йену руку. — Пойдем. Нужно вернуться в хижину, иначе нас занесет здесь снегом.

Снег стал еще гуще. Порыв ветра задул свечу в моем фонаре, но это не имело значения: даже с завязанными глазами я бы без труда нашла хижину. Йен молча шел впереди, прокладывая путь по свежевыпавшему снегу. Он нагнул голову, шагая сквозь бурю, узкие плечи сгорбились.

Я надеялась, что молитва хоть немного помогла ему. Может, у могавков есть более действенные способы совладать с несправедливостью смерти, чем у католической церкви?

Вдруг я поняла, что точно знаю, как в подобном случае поступил бы могавк. И Йен тоже знал, и даже делал. Я поплотнее закуталась в плащ, чувствуя себя так, словно проглотила огромный кусок льда.

После долгого обсуждения оба трупа бережно вынесли из кладовой и уложили на краю крыльца. Просто в хижине не было места, чтобы расположить их там подобающим образом, к тому же, учитывая обстоятельства…

— Нельзя, чтобы старина Арч и дальше оставался в неведении, — сказал Джейми, завершая спор. — Если тело будет на виду, он, может, выйдет, а может, и нет, но, по крайней мере, узнает, что его жена мертва.

— Узнает, — согласился Бобби Хиггинс, бросив тревожный взгляд на деревья. — Как вы думаете, что он сделает?

Джейми постоял, глядя в строну леса, затем покачал головой.

— Будет горевать, — спокойно сказал он. — А утром мы решим, что делать.

Устроить нормальное бдение мы не могли, но постарались соблюсти надлежащие обычаи. Эмили пожертвовала для миссис Баг свой собственный саван, который сшила, когда в первый раз вышла замуж, а бабулю Маклауд обрядили в мою запасную сорочку и пару передников, наспех зашитых для благопристойности. Тела уложили по сторонам крыльца, на груди у обеих усопших стояло по блюдечку с солью и кусочком хлеба, хотя пожирателя грехов не предвиделось. Наполнив небольшой глиняный горшок углями, я поставила его рядом с телами. Мы договорились, что ночью будем бдеть над покойными по очереди, так как крыльцо выдержит только двух-трех человек, не больше.

— «Там в лунном свете голубом сверкает белый снег, как днем»[16], — тихо сказала я.

Так оно и было. Буря закончилась, и неполная луна сияла чистым и холодным светом, отчего каждое заснеженное дерево выделялось отчетливо и тонко, словно на японских рисунках тушью. А среди далеких развалин Большого дома груда обгорелых бревен скрывала все, что лежало под ней.

Мы с Джейми вызвались посидеть первыми. Никто не возражал, когда Джейми объявил о своем решении. Хотя эту тему не затрагивали, перед мысленным взором каждого представал Арч Баг, который затаился где-то в лесу, один-одинешенек.

— Думаешь, он там? — шепотом спросила я у Джейми, кивая в сторону темных деревьев, что покоились в своих пушистых саванах из снега.

— Если бы ты лежала здесь, a nighean, — ответил он, глядя вниз на неподвижные белые фигуры на краю крыльца, — я был бы рядом с тобой, живой или мертвый. Присядь.

Я села возле него. Горшок с тлеющими углями стоял у наших закутанных в плащи коленей.

— Бедняжки, — сказала я, немного помолчав. — Так далеко от Шотландии!

— Да, — согласился он и взял мою ладонь. Его рука была такой же холодной, как моя, но большой и сильной, и это успокаивало. — Но их похоронят среди тех, кто знал и чтил их традиции, пусть эти люди и не приходятся им родней.

— Ты прав.

Если внуки бабули Маклауд когда-нибудь вернутся, то найдут, по крайней мере, могильный камень и поймут, что к ней отнеслись по-доброму. У миссис Баг не было родственников, кроме Арча. Никто не будет искать ее могилу, но Мурдина упокоится среди тех, кто ее знал и любил. А как же Арч? Даже если у него и осталась родня в Шотландии, он об этом никогда не упоминал. Жена стала для него всем, впрочем, как и он для нее.

— Ты, э-э, не думаешь, что Арч может… покончить с собой? — осторожно спросила я. — Когда узнает?

Джейми уверенно покачал головой.

— Нет, это не в его характере.

С одной стороны, я обрадовалась, услышав слова Джейми, но часть меня, более приземленная и менее сострадательная, тревожно задавалась вопросом: на что может пойти человек вроде Арча, когда ему нанесли смертельный удар, навсегда лишив женщины, которая почти всю жизнь была его опорой и спасительной гаванью?

«Как поступит такой человек? — размышляла я. — Будет безвольно плыть, гонимый ветром, пока не наскочит на риф и не затонет, или, за неимением лучшего, привяжет свою жизнь к якорю гнева, а месть сделает новым компасом? Я видела, как Джейми и Йена гложет чувство вины. Что же тогда чувствует Арч? Способен ли человек выдержать подобное? Или ему необходимо дать волю чувствам, чтобы просто выжить?»

Джейми не сказал ни слова о собственных предположениях, но я заметила у него на поясе и пистолет, и кинжал. Пистолет был заряжен и взведен, сквозь смолистый аромат елей и пихт пробивался запах пороха. Конечно, вполне возможно, что Джейми собирался отпугивать волков или лис…

Какое-то время мы сидели молча, наблюдая за мерцающими угольками в горшке и отблесками света в складках саванов.

— Как ты думаешь, должны ли мы помолиться? — прошепта-ла я.

— Я не перестаю молиться с тех пор, как это случилось, саксоночка.

— Понимаю.

Я и вправду понимала — страстная мольба, чтобы все это оказалось не на самом деле, сменялась отчаянной просьбой наставить и указать путь. Стремление что-то сделать, хотя уже ничего, совсем ничего сделать нельзя. И, конечно, молитва за упокой новопреставленных. По крайней мере, бабуля Маклауд ожидала смерть и обрадовалась ей, подумала я. А вот миссис Баг, должно быть, страшно удивилась, когда так внезапно погибла. Перед моим мысленным взором промелькнула печальная картина: бедная женщина стоит в снегу рядом с крыльцом и глядит на свой труп, руки уперты в могучие бедра, губы недовольно поджаты из-за такого грубого освобождения от телесной оболочки.

— Представляю, каким это было потрясением, — обратилась я извиняющимся голосом к ее тени.

— Это точно.

Джеймс достал из кармана плаща флягу. Вытащил пробку, наклонился, аккуратно вылил по несколько капель виски на голову каждой из покойниц и поднял флягу в молчаливом тосте сначала за бабулю Маклауд, а потом и за миссис Баг.

— Мурдина, жена Арчбальда, ты была великой стряпухой, — сказал он просто. — Я всю жизнь буду помнить твое печенье и думать о тебе за утренней кашей.

— Аминь, — произнесла я, и мой голос дрогнул от смеха и слез.

Взяв флягу, я сделала большой глоток. Виски обожгло горло, и я закашлялась.

— Я знаю, как она готовила маринованные овощи пиккалилли. Обязательно запишу рецепт, он не должен быть забыт.

Мысль о записи вдруг напомнила мне о неоконченном письме, которое так и лежало, аккуратно сложенное, у меня в рабочей сумке. Джейми почувствовал, что я напряглась, и вопросительно посмотрел на меня.

— Я просто подумала о том письме, — сказала я, откашливаясь. — То есть, мне кажется, что, хотя Роджер и Бри знают о пожаре, они обрадуются, когда прочтут, что мы все еще живы. Если, конечно, когда-нибудь получат письмо.

Прекрасно понимая, что времена опасные, а исторические документы могут и не сохраниться, Джейми и Роджер придумали несколько способов передачи информации, начиная с публикации зашифрованных сообщений в различных газетах и заканчивая куда более сложными схемами с участием Церкви Шотландии и Банка Англии. Все это, конечно, имело смысл только в том случае, если семья Маккензи прошла через камни и благополучно оказалась в более-менее правильном времени. Ради собственного спокойствия я убеждала себя, что они добрались.

— Но я не хочу заканчивать письмо рассказом вот об этом. — Я кивнула в сторону фигур в саванах. — Они любили миссис Баг, а Бри очень расстроится из-за Йена.

— Ты права, — задумчиво проговорил Джейми. — И вполне вероятно, что Роджер Мак пораскинет мозгами и догадается насчет Арча. А когда знаешь, но ничего не можешь сделать… да, они будут волноваться, пока не найдут другое письмо, где будет написано, чем обернулось дело. И один Бог знает, сколько пройдет времени, пока все уладится.

— А если они не получат следующее письмо?

«Или мы погибнем раньше, чем успеем его написать», — подумала я.

— Да, уж лучше ничего им не рассказывать. Не сейчас.

Я подвинулась ближе, прильнула к нему, и он обнял меня. Некоторое время мы сидели тихо, встревоженные и скорбящие, но нас успокаивали мысли о Роджере, Бри и детях.

Из хижины доносились звуки. Сначала все притихли, ошеломленные, но обыденность брала свое. Дети не могли долго молчать, и сейчас из-за двери слышались тоненькие голоса, которые задавали вопросы и просили еду. Малыши о чем-то возбужденно переговаривались, довольные, что их не отправляют спать, несмотря на поздний час, и их болтовня пробивалась сквозь звяканье посуды и звуки приготовления пищи: для поминок готовили лепешки и пироги с мясом — миссис Баг была бы довольна. Внезапно из трубы вылетел сноп искр и рассыпался вокруг крыльца падающими звездами, ослепительно яркими на фоне темной ночи и свежего белого снега.

Джейми покрепче прижал меня к себе и вздохнул, любуясь красивым зрелищем.

— Так что ты там говорила про белый снег, который сверкает как днем? — Знакомая строка звучала непривычно от мягкого горского выговора. — Это стихи, да?

— Да, правда, не совсем подобающие для бдения над покойником: шутливое рождественское стихотворение про визит святого Николая.

Джейми фыркнул, его дыхание повисло белым облачком.

— Не думаю, что слово «подобающий» имеет какое-то отношение к бдению или поминкам, саксоночка. Дай скорбящим достаточно выпивки, и они затянут: «А ну-ка, передай бутылку» — и пустятся в пляс во дворе под луной.

Я сдержала смех, но очень живо представила себе эту картину. Чего-чего, а выпивки у нас хватало: бадья свежего, недавно сваренного пива стояла в кладовке, а Бобби принес из амбара бочонок виски, припрятанный для непредвиденных случаев. Я подняла руку Джейми, поцеловала холодные костяшки пальцев. Отчаяние и растерянность постепенно проходили, мы все сильнее чувствовали пульс жизни за нами. Хижина походила на маленький яркий островок жизни, дрейфующий в холоде черно-белой ночи.

— «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе»[17], — тихо произнес Джейми, словно уловив мои невысказанные мысли.

— Вот это подобающие слова, — суховато сказала я. — Может, даже слишком.

— Да? Ты о чем?

— «Не спрашивай никогда, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе…» Мне доводилось слышать фразу «Нет человека, который был бы как остров…» только вместе со строкой про колокол.

Джейми хмыкнул.

— Знаешь его наизусть? — Не дожидаясь ответа, он наклонился и палкой поворошил угли, подняв бесшумный фонтанчик искр. — Знаешь, а ведь это вовсе не стихотворение… Вернее, так считал сам автор.

— Не стихотворение? — удивилась я. — А что же тогда? Или чем было?

— Медитацией, это нечто среднее между проповедью и молитвой. Джон Донн написал ее как часть «Обращения к Господу в час нужды и бедствий». Вполне подобающие слова, не так ли? — добавил он с ноткой мрачного юмора.

— И чем они проникновеннее других? Или я что-то упускаю?

— М-м-м, — пробормотал Джейми, притянул меня к себе и наклонился, пристроив свою голову на мою макушку. — Сейчас попробую вспомнить. Не все, конечно, только те строки, что меня поразили. Поэтому я их и помню.

Я слышала, как он медленно и размеренно дышит, пытаясь сосредоточиться.

— «Все человечество — творение одного автора, — медленно произнес Джейми. — Оно есть единый том, и когда человек умирает, соответствующую главу не вырывают из книги, а переводят на другой, более совершенный язык. И каждую главу должны перевести в свой черед». Дальше я не помню наизусть, но мне всегда нравились эти строки: «Колокол действительно звонит о том, кто внемлет ему». — Его рука нежно сжала мою ладонь. — «И хотя звон порой умолкает, слышащие его соединяются с Богом».

— Хм, — я немного поразмышляла над его словами. — Ты прав, не так поэтично, но все же более обнадеживающе.

Я почувствовала, как он улыбается.

— Да, для меня всегда так было.

— Где ты нашел это стихотворение?

— Джон Грей дал мне почитать книжицу произведений Джона Донна, когда я был узником в Хелуотере.

— Весьма просвещенный джентльмен.

Меня слегка задело напоминание о значительном куске жизни, который Джейми разделил с Джоном Греем, а не со мной. И все же хорошо, что в то тяжелое время у него был друг, неохотно признала я. Внезапно я задалась вопросом: а сколько раз Джейми слышал этот колокольный звон?

Я привстала, дотянулась до фляжки и глотнула виски. Через дверь просачивался запах выпечки, лука и вареного мяса, и мой желудок неприлично заурчал. Джейми не заметил; задумчиво прищурившись, он смотрел на запад, туда, где за тучей пряталась огромная гора.

— Парни Маклауд говорили, что, когда они спускались, снега уже навалило выше колена, — сказал он, а потом добавил: — Если здесь свежего снега на фут, то перевалы на все три засыплет. До весенней оттепели мы никуда не пойдем, саксоночка. По крайней мере, будет достаточно времени, чтобы вырезать подобающие надгробия.

Он взглянул на наших безмолвных гостий.

— Значит, ты по-прежнему собираешься поехать в Шотландию?

Джейми объявил о своем намерении после того, как сгорел дом, но с тех пор больше об этом не заговаривал. Я не знала, действительно ли он хочет вернуться или тогда просто сказал так в сердцах.

— Да, собираюсь. Думаю, нам нельзя здесь оставаться, — произнес он с некоторым сожалением. — Наступит весна, и в глубинке опять все забурлит. Мы слишком близко подошли к огню. — Он указал подбородком в сторону обгорелых руин Большого дома. — У меня нет желания поджариться в следующий раз.

— Э-э… да.

Я знала, что Джейми прав. Мы могли бы построить другой дом, но вряд ли нам дадут жить там спокойно. К тому же Джейми был — или по крайней мере когда-то числился — полковником местной милиции и теперь мог оставить должность, только если бы тяжело заболел или просто-напросто сбежал. Далеко не все жители горных районов поддерживали восстание. Я знавала людей, у которых сожгли имущество, а их самих избили и загнали в леса или болота либо убили на месте из-за неосторожно выраженных политических взглядов.

Скверная погода помешала нам уехать, но она же остановила продвижение ополченцев и банд головорезов. От этой мысли у меня все внутри похолодело, и я поежилась. Джейми заметил и спросил:

— Может, зайдешь в хижину, a nighean? Я могу и один покараулить.

— Отлично. А когда мы выйдем с лепешками и медом, то увидим, что ты лежишь, бездыханный, рядом со старушками, а из головы у тебя торчит топор. Нет уж, мне и тут хорошо.

Я хлебнула еще виски и передала фляжку Джейми.

— Ведь нам необязательно ехать в Шотландию, — сказала я, глядя, как он пьет. — Мы могли бы перебраться в Нью-Берн. Ты бы мог заняться печатным делом вместе с Фергусом.

Джейми тогда сказал о своих планах: поехать в Шотландию, забрать печатный пресс, который он оставил в Эдинбурге, а затем вернуться и воевать, только свинец на его войне будет в виде литерных колодок, а не ружейных пуль. Даже не знаю, какой способ более опасный.

— Неужели ты думаешь, что Арч постесняется проломить мне голову в твоем присутствии, если он уже это решил? — Джейми слегка улыбнулся, отчего у чуть раскосых глаз появились треугольники морщинок. — Нет, сам Фергус может лезть на рожон, если захочет, но я не имею права рисковать им и его семьей.

— Значит, мне только нужно знать, что ты собираешься печатать. А мое присутствие, может, и не остановит Арча, но зато я смогу крикнуть «Берегись!», если увижу, что он крадется к тебе.

— Я не против, если ты всегда будешь прикрывать мою спину, саксоночка, — серьезно сказал он. — Ты ведь уже поняла, что я собираюсь делать?

— Да, — вздохнула я. — Иногда я надеюсь, что хоть в этот раз ошиблась насчет тебя, но, увы, все тщетно.

Джейми от души рассмеялся.

— Да уж, ты ни разу не ошиблась, — согласился он. — Но ты же еще здесь?

Он поднял фляжку и, отсалютовав мне, глотнул виски.

— Приятно слышать, что кому-то будет меня не хватать, когда я погибну.

— А почему «когда» вместо «если»? — холодно заметила я.

— Всегда было «когда», саксоночка, — мягко произнес он. — «Так каждой главе суждено быть переведенной в свой черед». Так ведь?

— Искренне надеюсь, что до этого не дойдет, но если вдруг возникнет такой вопрос… Где бы ты хотел, чтобы тебя похоронили: здесь или отвезли обратно в Шотландию?

Я подумала о гранитном супружеском надгробии на кладбище Сент-Килды, камне с именем Джейми и моим тоже. У меня чуть разрыв сердца не случился, когда я увидела чертову штуковину. Боюсь, я так и не простила за это Фрэнка, хотя надгробие и помогло ему осуществить задуманное.

Джейми невесело усмехнулся.

— Повезет, если меня вообще похоронят, саксоночка. Скорее всего, меня утопят, сожгут или оставят гнить где-нибудь на поле боя. Не мучай себя. А если тебе вдруг придется что-то делать с моей тушей, просто брось ее на корм воронам.

— Не премину, — ответила я.

— Ты не хочешь ехать в Шотландию? — спросил он, подняв брови.

Я вздохнула. Я точно знала, что Джейми не упокоится под тем самым надгробием, но все равно не могла отогнать мысль о его возможной гибели.

— Я не хочу покидать горы. И не хочу смотреть, как на корабле ты позеленеешь и тебя вывернет наизнанку, а еще я против всего, что может произойти на пути к вышеупомянутому кораблю, но… Ладно, отставим Эдинбург и печатные прессы, ты ведь хочешь поехать в Лаллиброх, да?

Джейми кивнул, не сводя глаз с тлеющих в горшке угольков. Слабый, но теплый свет озарял рыжеватые дуги его бровей, а по длинному прямому носу спускалась золотистая линия.

— Я же обещал, — сказал Джейми просто, — что отвезу Йена-младшего обратно к матери. А теперь… Ему лучше уехать.

Я молча кивнула. Чтобы сбежать от горестных воспоминаний, Йену может и не хватить трех тысяч миль океана, но и лишними они не будут. А еще радость от встречи с родителями, братьями и сестрами, родные горы… Наверное, это поможет ему исцелиться.

Джейми кашлянул, потер губы костяшками пальцев.

— Есть еще кое-что, — слегка смущенно произнес он. — Так сказать, еще одно обещание.

— Какое?

Он повернул голову и посмотрел мне в лицо темными серьезными глазами.

— Я поклялся, что никогда не прицелюсь в своего сына.

Глубоко вздохнув, я кивнула. Немного помолчала, глядя на облаченных в саваны женщин, потом посмотрела на Джейми.

— Ты не спросил, как я хочу распорядиться своим телом.

Вообще-то я говорила лишь наполовину серьезно, хотела повеселить Джейми, но он так сильно стиснул мою руку, что я охнула.

— Нет, — тихо сказал он. — И никогда не спрошу.

Джейми смотрел не на меня, а в белое пространство перед нами.

— Я не могу представить тебя мертвой, Клэр. Что угодно, но только не это. Не могу.

Он резко встал. Треск дерева, грохот упавшего оловянного блюда и громкая брань, донесшиеся из хижины, избавили меня от ответа. Я просто кивнула и позволила Джейми поднять меня на ноги, когда дверь открылась, пролив на крыльцо лужицу света.

Утро выдалось ясным и солнечным, свежий снег лежал слоем почти в фут толщиной. К полудню сосульки, что свисали с краев крыши, подтаяли и стали беспорядочно падать, словно кинжалы, ударяясь о землю с глухим резким стуком. Джейми и Йен, взяв лопаты, пошли на холм к маленькому кладбищу, чтобы посмотреть, можно ли выкопать две достаточно глубокие могилы.

— Возьмите с собой Эйдана и еще одного-двух мальчишек, — предложила я за завтраком. — Нечего им крутиться здесь под ногами.

Джейми бросил на меня испытующий взгляд, но кивнул. Он прекрасно понял, о чем я думаю. Если Арч Баг еще не знает о смерти жены, то наверняка догадается, увидев, как роют могилу.

— Лучше всего, если он выйдет потолковать со мной, — тихо сказал мне Джейми, пока мальчики шумно снаряжались в поход, их матери собирали им еду в дорогу, а малыши играли в задней комнате.

— Да, и ребятишки ему не помешают, — согласилась я. — Но если он не захочет выйти к тебе и поговорить…

Йен сказал, что во время ночной стычки слышал ружейный выстрел, но Арч Баг стрелял так себе, и мы надеялись, что он не станет палить по компании с маленькими детьми.

Джейми молча кивнул и послал Эйдана за двумя старшими двоюродными братьями.

Бобби вместе с мулом Кларенсом тоже пошли с могильщиками. Чуть выше по склону хранился запас свежераспиленных сосновых досок, на том месте, где, как когда-то объявил Джейми, в один прекрасный день поднимется наш новый дом. Было решено, что, если удастся выкопать могилы, Бобби привезет несколько досок для гробов.

Со своего наблюдательного пункта на крыльце я видела тяжело нагруженного Кларенса, который вышагивал по склону с изяществом балерины. Уши он аккуратно растопырил в стороны, словно балансируя. Я заметила Бобби, который шел за мулом и время от времени придерживал груз, не давая ему упасть. Бобби улыбнулся мне и помахал рукой. Клеймо на его щеке было видно даже издали; синевато-багровое, оно отчетливо выделялось на обветренной и покрасневшей от холода коже. Я помахала в ответ и вернулась в дом — сказать женщинам, что похороны состоятся.

Следующим утром мы отправились по извилистой тропинке к маленькому кладбищу на холме. Две пожилые дамы, невольные товарки по смерти, покоились бок о бок в гробах на санях, которые тащили Кларенс и маленькая черная мулица по кличке Пудинг, принадлежавшая женщинам семьи Маккаллум.

Мы не облачились, как принято, в лучшую одежду, да у нас ее и не было. Только Эми Хиггинс Маккаллум надела в знак уважения свой обшитый кружевами свадебный платок. Зато мы были, насколько могли, чистыми, а взрослые — трезвыми (хотя бы с виду) и бдительными. Очень бдительными.

— А кто станет новым стражем, мам? — спросил Эйдан у матери, разглядывая два гроба, пока сани, поскрипывая, медленно ползли в гору впереди нас. — Которая из них умерла первой?

— Что… хм, я не знаю, Эйдан, — ответила Эми с несколько озадаченным видом. — А вы знаете, миссис Фрэзер?

Вопрос ударил меня словно камешком, и я моргнула. Конечно, я знала, но… Я с трудом сдержалась, чтобы не посмотреть на деревья, которые высились вдоль тропы. Я не знала, где именно находится Арч Баг, но не сомневалась, что рядом. И если он достаточно близко, чтобы подслушать разговор…

Шотландское поверье гласило, что последний похороненный на кладбище должен стать стражем и защищать покоящиеся там души от любого зла, пока другой человек не умрет и не займет его место, и только после этого предыдущий страж получает свободу и отправляется на небеса. Вряд ли Арч обрадуется, узнав, что его жена застряла на земле, чтобы сторожить могилы пресвитериан и грешников, вроде Мальвы Кристи.

У меня похолодело на сердце при мысли о Мальве, которая, как я предположила, и была нынешним стражем кладбища. Именно предположила, потому что она была последней, кого похоронили по всем правилам, хотя в Ридже и после нее умирали люди. Брата Мальвы Алана схоронили неподалеку, в укромном месте в лесу и без подобающего надгробия. Не знаю, достаточно ли это близко, чтобы считаться. А ее отец…

Я кашлянула в кулак и прочистила горло.

— Ах да, миссис Маклауд. Она была мертва, когда мы вернулись в хижину с миссис Баг.

Чистая правда, если на то пошло. А о том, что бабуля Маклауд умерла до того, как я покинула хижину, я предпочла умолчать.

Я говорила и смотрела на Эми, а когда повернула голову к тропе, то сразу же увидела его, Арча Бага. В своем порыжевшем черном плаще он, склонив непокрытую седую голову, медленно брел за санями, словно ворон с подрезанными крыльями. Среди провожающих возникло легкое смятение. Арч оглянулся и заметил меня.

— Не споете ли, миссис Фрэзер? — тихо и учтиво спросил он. — Я должен похоронить ее как полагается, с должным почтением.

— Я… да, конечно.

Сильно смутившись, я попыталась подобрать что-нибудь подходящее. Вряд ли я бы сумела с ходу сочинить настоящий caithris — плач по мертвым, — не говоря уже о том, чтобы исполнить его как плакальщица на первоклассных шотландских похоронах.

Я торопилась и выбрала гэльский псалом, которому меня научил Роджер: «Is e Dia fein a’s buachaill dhomh»[18]. Этот псалом поют построчно, регент произносит нараспев строку за строкой, а прихожане повторяют за ним. Он достаточно прост, поэтому, хотя мой голос на склоне горы казался слабым и тонким, остальные скорбящие подхватили слова, и к тому времени, как мы добрались до кладбища, нам удалось достичь подобающей громкости и воодушевления.

Сани остановились на краю окруженной соснами поляны. Несколько деревянных крестов и пирамид из камней виднелись на подтаявшем снегу, а посредине зияли две свежевырытые могилы, грязные и безжалостные. Пение тут же умолкло, как будто процессию окатили холодной водой из ведра.

Чахлые лучи солнца пробивались сквозь ветви. Стайка поползней с неуместной веселостью пересвистывалась в кронах деревьев. Джейми вел мулов и не оглянулся, когда Арч внезапно присоединился к похоронам. Однако сейчас Джейми повернулся к нему, легким жестом показал на ближайший гроб и тихо спросил:

— Не взглянешь ли на свою жену еще раз?

Только когда Арч кивнул и подошел к саням, я поняла, что мужчины заколотили гроб миссис Маклауд, а крышку гроба миссис Баг просто положили сверху, ничем не закрепив. Бобби и Йен подняли ее, потупив глаза.

Арч в знак скорби распустил волосы, раньше я его таким не видела. Тонкие белоснежные пряди развевались у его лица, словно струйки дыма, когда он наклонился и бережно отодвинул саван с лица Мурдины.

Я с трудом сглотнула, стискивая кулаки. Стрелу я вытащила — дело не из приятных! — и аккуратно обернула горло миссис Баг чистым бинтом перед тем, как расчесать ей волосы. Выглядела она прилично, хотя до жути неузнаваемо. По-моему, я никогда не видела ее без чепца, а белая повязка на полной шее придавала Мурдине чопорный вид пресвитерианского пастора. Я заметила, как Арч чуть вздрогнул, и горло у него дернулось. Он почти сразу совладал с собой, но глубокие морщины прорезали его лицо от носа до подбородка и походили на овраги в сырой глине, а еще он снова и снова сжимал и разжимал руки, словно пытался ухватиться за что-то несуществующее.

Он долго смотрел на гроб, потом полез в спорран и достал какую-то вещицу. Когда он откинул плащ, я заметила, что на поясе ничего нет — Арч пришел безоружным.

Небольшая вещица блестела в его руках. Он наклонился и попытался прикрепить ее к савану, но не смог из-за недостающих пальцев. Он замешкался, пробормотал что-то на гэльском и бросил на меня взгляд, в котором промелькнула паника. Я тут же подошла к нему и взяла вещицу.

Это была маленькая изящная брошь в виде летящей ласточки. Золотая и, похоже, совсем новая. Откинув саван, я прикрепила украшение к платку миссис Баг. Раньше я никогда не видела эту брошь ни на Мурдине, ни в ее вещах, и вдруг меня осенило: скорее всего, Арч сделал ее из золота, которое забрал у Иокасты Кэмерон, может, когда начал один за другим таскать слитки или позже. Он обещал жене, что с годами нужды и зависимости покончено. Ну… и вправду покончено. Я взглянула на Арча и, когда он кивнул, бережно закрыла холодное лицо его жены саваном.

Я непроизвольно протянула руку, чтобы поддержать Арча, но он отодвинулся и отошел назад, бесстрастно наблюдая, как Бобби заколачивает гроб. В какой-то миг он поднял взгляд и медленно посмотрел на Джейми, потом на Йена.

Я снова встала рядом с Джейми, взглянула на него и плотно сжала губы: на его лице читалось искреннее горе. Каким же виноватым он выглядел! Куда уж больше… и, несомненно, Арч тоже чувствовал себя виноватым. Неужели никто из них не понимает, что миссис Баг сама навлекла на себя беду? Если бы она не стреляла в Джейми… Но люди далеко не всегда поступают разумно и правильно, да и тот факт, что кто-то сам поспособствовал своей гибели, нисколько не смягчает горечь утраты.

Взгляд упал на небольшой валун на могиле Мальвы и ее сына. Из-под снега виднелась только верхушка камня, круглая, влажная и темная, как макушка младенца, когда он появляется на свет.

«Покойся с миром, — подумала я, чувствуя, как напряжение последних двух дней слегка ослабло. — Теперь ты можешь уйти».

До меня вдруг дошло: что бы я ни сказала Эми и Эйдану, правда о том, какая из женщин умерла первой, не изменится. Впрочем, учитывая характер миссис Баг, я предположила, что роль стража придется ей по вкусу, будет кудахтать и суетиться вокруг душ умерших, как вокруг стаи своих любимых несушек, отгоняя злых духов острым словом и размахивая колбасой.

Эта мысль помогла мне продержаться, пока читали отрывки из Библии, молились, плакали — в основном женщины и дети, большинство из которых не понимали, почему плачут, — снимали гробы с саней и довольно нескладно повторяли «Отче наш». Мне сильно не хватало Роджера, его спокойствия, умения организовать достойные похороны и искреннего сострадания. Наверняка он нашел бы, что сказать в хвалебной речи о Мурдине Баг. А сейчас, когда закончили молитву, никто не вызвался говорить, повисла долгая, неловкая пауза, люди переминались с ноги на ногу. Мы стояли в глубоком снегу, и юбки у женщин промокли почти до колена.

Джейми повел плечами, как будто сюртук был ему маловат, и посмотрел на сани, где под одеялом лежали лопаты. Прежде чем он успел махнуть Йену и Бобби, Йен шумно вздохнул и шагнул вперед.

Он встал у гроба миссис Баг — напротив овдовевшего мужа — и замер, явно собираясь что-то сказать. Арч долго не обращал на него внимания, уставившись в яму, но наконец поднял бесстрастное лицо. Он ждал.

— От моей руки погибла эта… — Йен сглотнул, — эта достойная женщина. Я лишил ее жизни невольно и не по злому умыслу, и я скорблю, что так все вышло. Но она приняла смерть от моей руки.

Ролло, чувствуя горе хозяина, негромко заскулил, но Йен положил руку на голову пса, и тот успокоился. Йен вытащил из-за пояса нож, положил на гроб перед Арчем, затем выпрямился и посмотрел ему в глаза.

— Однажды, во времена великой несправедливости, вы дали клятву моему дяде и предложили жизнь за жизнь этой женщины. Я клянусь железом и предлагаю вам то же самое. — Йен на миг сжал губы и сглотнул, но темные глаза глядели спокойно. — Возможно, вы имели в виду что-то другое, сэр… но я предлагаю свою жизнь.

Я вдруг поняла, что непроизвольно сдерживаю дыхание, и заставила себя дышать. Неужели это задумка Джейми? Йен говорил совершенно искренне. Хотя вряд ли Арч примет предложение Йена и перережет ему глотку на глазах дюжины свидетелей, как бы сильно ни жаждал мести. Но если он прилюдно откажется, что ж, тогда появится шанс на более официальную и менее кровавую компенсацию, а Йен-младший не будет чувствовать свою вину так остро. «Чертов горец!» — подумала я, взглянув на Джейми не без восхищения.

Однако я чувствовала, что ему приходится сдерживать порывы энергии, которые, как электрические разряды, пробегали сквозь него. Он не станет мешать Йену пытаться искупить вину, но и не даст его в обиду, если старина Арч вдруг решит пролить кровь. Похоже, Джейми не исключал подобной возможности. Я посмотрела на Арча и подумала то же самое.

Старик смерил Йена взглядом — кустистые серо-стальные брови нависали над глазами такого же серо-стального цвета, холодными, как металл.

— Слишком просто, парень, — наконец вымолвил он, его голос скрипел, как ржавое железо.

Он перевел взгляд на Ролло, который стоял рядом с Йеном, навострив уши; волчьи глаза пса смотрели настороженно.

— Дашь мне убить твою собаку?

В тот же миг маска слетела с лица Йена, от потрясения и ужаса он вдруг стал похож на маленького мальчика. Он ахнул, хватая ртом воздух и пытаясь взять себя в руки, но голос его дрогнул, когда он ответил старику:

— Нет! Он ничего не сделал! Это мое… мое преступление, не его!

Тогда Арч чуть улыбнулся одним ртом, глаза оставались серьезными.

— Да. Вот видишь, а ведь это всего лишь блохастая тварь. Не жена.

Он произнес «жена» почти шепотом. Горло его дергалось, пока он откашливался. Старик пристально посмотрел на Йена, перевел взгляд на Джейми, а потом на меня.

— Не жена, — еле слышно повторил он.

Мне казалось, что моя кровь уже застыла в жилах, но от слов Арча заледенело сердце.

Нарочито не торопясь, Арч оглядел обоих, сперва Джейми, затем Йена, которого рассматривал всего лишь мгновение, долгое, словно жизнь.

— Когда у тебя, парень, появится что-то действительно стоящее того, чтобы забрать, ты увидишь меня снова, — тихо сказал он, резко повернулся и пошел к лесу.

В кабинете Роджера была электрическая настольная лампа, но по вечерам он часто работал при свечах. Он достал из коробка спичку и, легко чиркнув, зажег. Подумал, что после письма Клэр всякий раз, зажигая спичку, будет думать о том, как сгорел Большой дом. Роджер жалел, что не видел это собственными глазами.

Огонек съежился, когда он поднес спичку к фитилю свечи, прозрачный воск на миг потускнел, занялся таинственно синим пламенем, а затем снова посветлел и привычно замерцал. Роджер посмотрел на Мэнди, которая на диване что-то напевала своим мягким игрушкам. Мэнди уже искупалась, и папа должен был следить, чтобы она не набедокурила, пока купают Джема. Поглядывая на дочь одним глазом, Роджер сел за стол и открыл дневник.

Роджер начал его вести отчасти для забавы, а отчасти потому, что не смог придумать, как еще бороться с парализующим страхом.

— Ты же можешь научить детей не переходить улицу в одиночку, — заметила Брианна. — И конечно, ты сможешь, черт возьми, научить их держаться подальше от стоячих камней.

Он согласился, но мысленно сделал оговорку. С маленькими детьми это работает: да, вы можете капать им на мозги до тех пор, пока они не усвоят, что нельзя совать столовые вилки в розетки. Но что делать с подростками с их изначальной тягой к познанию себя и всего неизвестного? Роджер прекрасно помнил себя подростком. Запрети мальчишке совать вилку в розетку, и он в тот же миг кинется обшаривать ящик со столовым серебром, стоит только отвернуться. Может, девочки совсем другие, но это вряд ли.

Роджер снова взглянул на диван, где Аманда теперь лежала на спине, подняв ножки и удерживая на ступнях большого, изрядно потрепанного плюшевого медведя, которому она пела французскую песенку «Frère Jacques»[19]. Мэнди была еще совсем маленькой, она ничего не вспомнит. А Джемми помнит. Роджер понял это, когда малыш как-то проснулся от кошмара — огромные глаза смотрели в никуда, и он не смог рассказать, что видел во сне. Слава богу, это случалось нечасто.

Роджер до сих пор покрывался холодным потом, когда вспоминал тот последний переход. Он прижал Джемми к груди и шагнул в… Господи, этому нет названия, ведь человечеству в основной своей массе не доводилось испытывать ничего подобного, и к счастью для него. Это ощущение даже сравнить не с чем.

Все органы чувств отказали, но в то же время находились в состоянии такой повышенной чувствительности, что от нее можно было бы умереть, продлись переход чуть дольше. Ревущая пустота, где любой звук, казалось, расплющивает тебя, вибрирует в теле, пытаясь раздробить его на отдельные клеточки. Абсолютная слепота, но такая, словно ты долго смотрел на солнце. И прикосновения… тел? Призраков? Невидимых сущностей, которые пролетают мимо и легко, словно бабочка крыльями, касаются твоей кожи, или проносятся прямо сквозь тебя, да так, что кости глухо стучат друг о дружку. И крик, постоянное ощущение, что кто-то пронзительно кричит.

Был ли запах? Роджер замер и нахмурился, вспоминая. Да, черт возьми, там сильно пахло. Как ни странно, запах вполне поддавался описанию: так пахнет воздух, обожженный молнией. Озон.

«Там сильно пахло озоном», — написал он, чувствуя необыкновенное облегчение, оттого что нашел хотя бы крошечную точку опоры, упомянув нормальный мир.

Впрочем, облегчение исчезло, едва Роджер вернулся к воспоминаниям.

Он чувствовал, что удержит их вместе только благодаря собственной силе воли, и только безумное стремление выжить не даст ему рассыпаться на куски. Он примерно знал, чего ожидать, но это нисколько не помогло, впрочем, как и предыдущий опыт. Все было по-другому и намного хуже, чем в последний раз.

Роджер знал, что нельзя смотреть на них. На призраков, если это действительно были призраки. «Смотреть» — не самое подходящее слово… Обращать внимание? Снова не то… Роджер сердито вздохнул.

— Sonnez les matines, sonnez les matines…[20]

— Динь-дан-дон! — тихо подпел он дочери. — Динь-дан-дон!

С минуту Роджер думал, постукивая ручкой по листу, затем покачал головой и снова склонился над бумагой, пытаясь объяснить свой первый переход, почему он прошел за считаные… минуты? Дюймы? Невообразимо малая величина, которая отделила его от встречи с отцом… И от гибели.

«Я думаю, что в ходе жизни невозможно пересечься с самим собой», — медленно написал он. И Бри, и Клэр, обе женщины-ученые, убедили его, что два идентичных объекта не могут существовать в одном пространстве, и неважно, элементарные это частицы или слоны. Роджер полагал, что этот факт вполне объясняет, почему нельзя существовать дважды в одном и том же времени.

Роджер допускал, что именно поэтому он чуть не погиб, когда впервые проходил через камни. Тогда Роджер думал о своем отце, каким он его помнил. Что было, конечно, во время его собственной жизни.

Он задумался, вновь постукивая ручкой по странице, но так и не смог заставить себя описать то, с чем в тот раз столкнулся. Позже. Вместо этого он перелистал дневник назад и вернулся к незаконченному содержанию.

Роджер зачеркнул последнее слово, но потом засомневался, должен ли он излагать все, что знал, во что верил или о чем подозревал? Клэр считала полной чушью утверждение о том, что кровавая жертва необходима и приносит практическую пользу, — языческое суеверие без реальных доказательств, говорила она. Может, она и права, в конце концов, образованности у нее не отнять, но у Роджера остались ужасные воспоминания о той ночи, когда Гейлис Дункан прошла через камни.

Он помнил длинные белокурые волосы, развевающиеся на фоне пылающего огня, непослушные локоны, мелькнувшие перед стоячим камнем. Удушающий запах бензина, смешанный с вонью паленого мяса, и обожженное бревно в середине круга, которое было вовсе не бревном. Гейлис Дункан ушла слишком далеко.

«Двести лет, в старинных легендах о феях всегда упоминают две сотни лет», — сказала ему Клэр. Сказки и подлинные истории о людях, похищенных «маленьким народцем», которых «забрали через камни» на холмах фей. «Давным-давно, лет двести назад…» — так часто начинаются сказки. А иногда в них говорится о тех, кто вернулся в родные места, но только через двести лет после своего ухода. Две сотни лет.

Клэр, Бри, он сам — всякий раз, когда они переходили в другое время, промежуток был один и тот же: двести два года, достаточно близко к двумстам, как в старинных легендах. Но Гейлис Дункан ушла слишком далеко.

Медленно и неохотно Роджер снова написал «Кровь», а в скобках добавил: «Огонь?», и больше ничего. Не сейчас. Позже.

Для утешения он посмотрел на книжную полку, где под маленькой змейкой, вырезанной из вишневого дерева, лежало письмо. «Мы живы…»

Внезапно Роджеру захотелось сходить за деревянной шкатулкой, вытащить остальные письма, вскрыть и прочитать все до единого. И не только из любопытства, здесь было нечто большее: Роджеру хотелось дотянуться до Клэр и Джейми, прижать доказательства их жизни к лицу, к сердцу и стереть пространство и время, которые пролегли между ним и Фрэзерами.

И все же Роджер сдержался. Они так решили — или, точнее, так решила Бри, — а Клэр и Джейми были ее родителями.

«Я не хочу прочесть все письма сразу, — сказала она, перебирая содержимое шкатулки длинными нежными пальцами. — Это… словно, как только я закончу читать, они… и вправду умрут».

Роджер понимал. До тех пор пока хоть одно письмо оставалось непрочитанным, Клэр и Джейми были живы. Несмотря на свое любопытство историка, Роджер разделял чувства жены. Кроме того…

Родители Брианны писали те письма не как дневниковые записи, которые, возможно, прочитают далекие потомки. Нет, письма писались с определенной и конкретной целью: для связи с ним и Бри. Это означало, что в них вполне могли найтись тревожные сообщения, ведь и тесть, и теща обладали талантом к подобным откровениям.

Вопреки себе Роджер все же встал, взял письмо, развернул и еще раз прочитал постскриптум — хотел удостовериться, что ему не померещилось.

Да, он ничего не выдумал. Слово «кровь» тихонько звенело в ушах Роджера, когда он снова сел. «Итальянский джентльмен». Речь, несомненно, шла о Чарльзе Стюарте, и ни о ком другом. Господи! Какое-то время Роджер сидел, глядя в пустоту, — Мэнди теперь напевала рождественскую песенку «Джингл беллз», — потом встряхнулся, перевернул несколько страниц и вновь начал усердно писать.

Пару секунд он смотрел на эти строки, затем пробормотал: «Напыщенный осел!» — вырвал страницу из дневника, скомкал и выбросил.

Не обращая внимания на Мэнди — а та уже заливисто распевала пародийную версию песенки: «Динь-дилень, Бэммен — пень, Вобин — дуячок!», — Роджер схватил дневник и направился по коридору в кабинет Брианны.

— Кто я такой, чтобы разглагольствовать о морали? — требовательно спросил он.

Брианна оторвалась от страницы с изображением разобранной электрической гидротурбины и посмотрела на мужа бессмысленным взглядом, означающим, что она услышала, но пока еще не соображает, кто говорит и о чем именно. Роджер знал об этой особенности жены и потому с легким нетерпением ждал, когда ее разум переключится с турбины и сосредоточится на нем.

— …разглагольствовать? — переспросила Брианна, нахмурившись, потом моргнула, и ее взгляд принял осмысленное выражение. — Перед кем ты разглагольствуешь?

— Ну… — Роджер поднял исписанную тетрадь и неожиданно смутился. — Наверное, перед детьми.

— Ты и должен разглагольствовать перед своими детьми о морали, — рассудительно заметила она. — Ты же их отец, это твоя обязанность.

Роджер слегка растерялся.

— Ох, но я ведь сам совершил много такого, что говорю им не делать.

Кровь. Да, возможно, это и была защита другого человека. А может, и нет.

Брианна приподняла густую рыжую бровь.

— А ты не слышал о лицемерии во благо? Я думала, что в семинарии вас этому учили, раз уж ты заговорил о разглагольствованиях на тему морали. Это ведь работа священника, так?

Она уставилась на него голубыми глазами, явно ожидая ответа. Роджер глубоко вздохнул. Да уж, доверять Бри — это все равно что подойти к слону и схватить его за хобот, подумал он с иронией. С тех пор как они вернулись, она ни разу не упомянула о его почти состоявшемся рукоположении и ни разу не спросила, что он теперь собирается делать со своим призванием. Ни единого слова за весь год, пока они жили в Америке, ни после операции Мэнди, ни после того, как они приняли решение переехать в Шотландию. Брианна не касалась этой темы и тогда, когда они купили Лаллиброх, а потом несколько месяцев приводили поместье в порядок. Молчала, пока он сам не открыл эту дверь. А раз уж открыл, конечно, подошла к нему, свалила наземь и поставила ногу на грудь.

— Да, — ровным голосом ответил Роджер и посмотрел жене в глаза. — Ты права.

— Хорошо. — Она ласково улыбнулась. — Так в чем проблема?

— Бри, — сказал Роджер и почувствовал в изрубцованном горле ком, — если бы я знал, то сказал бы тебе.

Она встала, положила ладонь на его руку, но никто из них не успел ничего добавить, потому что в коридоре раздался топот маленьких босых ножек, которые бежали вприпрыжку, и из дверей кабинета Роджера донесся голос Джема:

— Папа?

— Я здесь, дружище, — отозвался Роджер, но Брианна уже пошла к двери.

Роджер последовал за ней и увидел возле стола Джема в пижаме с изображением Супермена и мокрыми, стоящими как иглы волосами. Мальчик с любопытством разглядывал письмо.

— Что это? — спросил он.

— Сто ето? — послушным эхом повторила подбежавшая Мэнди и вскарабкалась на стул, чтобы посмотреть.

— Письмо от вашего дедушки, — ответила Брианна, нисколько не растерявшись. Словно невзначай она положила одну руку на письмо, прикрыв почти весь постскриптум, а другой показала на последние строчки. — Он прислал вам поцелуй. Видите?

Джем просиял.

— Он сказал, что он нас не забудет, — довольно произнес он.

— Поцелуй, дедуська! — воскликнула Мэнди, наклонилась так, что густые черные кудряшки упали ей на лицо, и приложилась губами к письму, громко чмокнув.

Разрываясь между ужасом и смехом, Бри выхватила письмо и вытерла с него слюни, но старая бумага оказалась на удивление прочной.

— Ничего страшного, — сказала Бри и незаметно передала письмо Роджеру. — Пойдемте! Что мы будем читать сегодня?

— Сказки про зивотных для малысей!

— Животных, — отчетливо произнес Джем, наклонившись к сестре. — Сказки про животных для малышей.

— Хорошо, — дружелюбно кивнула она. — Я первая!

Весело хихикая, Мэнди бросилась к двери и выбежала. Брат рванул за ней. Брианне потребовалось всего три секунды, чтобы схватить Роджера за уши, притянуть к себе и поцеловать в губы. Отпустив его, она пошла вслед за отпрысками.

Чувствуя себя гораздо счастливее, Роджер сел и прислушался к долетавшему сверху шуму: дети умывались и чистили зубы. Вздохнув, Роджер сунул дневник обратно в ящик. Времени еще предостаточно. Пройдет много лет, прежде чем эта тетрадь понадобится, подумал он. Годы и годы.

Бережно сложив письмо, Роджер встал на цыпочки и положил его на самую высокую полку книжного шкафа, прижав маленькой змейкой для пущей сохранности. Задул свечу и направился к своей семье.

Дети почистили зубы и умылись, после чего их поцеловали и отправили спать, а родители вернулись в библиотеку, чтобы выпить по глотку виски и поговорить о письме.

— Итальянский Джентльмен? — Бри посмотрела на Роджера, приподняв одну бровь так, что тот сразу же вспомнил Джейми Фрэзера и невольно взглянул на листок бумаги. — Неужели он имеет в виду…

— Чарльза Стюарта? Да, кого же еще?

Она взяла письмо и, наверное, уже в десятый раз перечитала постскриптум.

— Если он действительно имеет в виду Чарльза Стюарта, то имущество…

— Он нашел золото. И Джем знает, где оно? — Роджер не смог удержаться и произнес последнюю фразу с вопросительной интонацией, подняв глаза к потолку, над которым предположительно спали его дети, ангелочки в пижамах с персонажами из мультиков.

Бри нахмурилась.

— Джем? Это не совсем то, что написал папа… а если он и вправду знает… нет, это слишком серьезный секрет, чтобы доверить его восьмилетнему мальчику.

— Верно.

Роджер подумал, что, несмотря на свои восемь лет, Джем умеет хранить секреты. Но и Бри права: ее отец никогда бы не стал обременять столь опасной информацией другого человека, не говоря уже о любимом внуке. По крайней мере, без уважительной причины, а постскриптум давал понять, что эту самую информацию сообщили на случай крайней нужды.

— Ты права. Джем ничего не знает о золоте, только о том Испанце, кем бы он ни был. Джем тебе ничего не говорил?

Бри покачала головой и резко повернулась, когда внезапный порыв ветра ворвался сквозь занавески в открытое окно, принеся с собой запах дождя. Бри вскочила и поспешно закрыла створки, затем побежала наверх, чтобы закрыть окна и там, махнув Роджеру, чтобы тот проверил первый этаж. Дом был большой, и окон в нем оказалось необычайно много. Дети все время пытались их пересчитать, но у них ни разу не выходило одно и то же число.

Роджер полагал, что мог бы как-нибудь сам пересчитать окна, решив этот вопрос раз и навсегда, но не хотел этого делать. Лаллиброх, как и большинство старинных зданий, обладал ярко выраженной индивидуальностью. Его построили большим и уютным, отказавшись от величественности в пользу удобства, и голоса прошлых поколений до сих пор эхом отдавались в стенах дома, который, несомненно, таил немало секретов. Сокрытие точного количества окон было вполне в игривом духе этого дома.

Окна на кухне — теперь оборудованной холодильником, современной плитой марки «Ага» и водопроводом, но все еще со старинными гранитными столешницами, покрытыми пятнами от смородины и крови домашней птицы и дичи, — были закрыты. Тем не менее Роджер прошел через кухню и буфетную. Свет в глубине холла не горел, но Роджер разглядел около стены решетку в полу, через которую воздух проникал в «убежище священника»[22].

После неудачного восстания якобитов там недолго прятался тесть, еще до того, как попал в Ардсмурскую тюрьму. Роджер спускался туда всего лишь один раз (и тоже ненадолго), когда они купили дом, и вылез из сырой вонючей ямы, отлично понимая, почему Джейми Фрэзер предпочел жить в глуши на уединенной горе, где ничто не сдерживало его передвижений.

Годы скитаний, невзгод, заточения… Джейми Фрэзер не был политиканом и лучше других знал истинную цену войны, вне зависимости от предполагаемой цели. Но Роджер не раз видел, как тесть рассеянно потирал запястья, где следы от оков давно исчезли, но память об их тяжести осталась. Роджер не сомневался, что Джейми Фрэзер лучше умрет, чем будет жить в неволе. На миг Роджеру так сильно захотелось оказаться рядом с тестем и сражаться с ним плечом к плечу, что от тоски заныли кости.

Начался дождь, капли забарабанили по шиферным крышам надворных построек, и вскоре он уже лил как из ведра, окутав дом туманом и водой.

— Ради нас… и наших потомков, — сказал Роджер вслух, но очень тихо.

То была сделка, которую мужчины заключили между собой, негласно, но полностью понимая друг друга. Главное — сберечь семью и защитить детей, больше ничто не имело значения. И если за это нужно платить кровью, по́том или отдать душу, что ж, всему своя цена.

— Oidche mhath, — произнес Роджер, кивнув в сторону убежища священника. — Спокойной ночи.

Он еще немного постоял на старой кухне, чувствуя, как дом словно обнимает его, надежно защищает от грозы. Роджер подумал, что кухня всегда считалась сердцем дома, и вдруг обнаружил, что от тепла плиты так же уютно, как когда-то от пылающего огня в ныне пустом очаге.

Роджер встретил Брианну у подножия лестницы. Она уже переоделась для постели, но вовсе не для того, чтобы спать. Воздух в доме всегда оставался прохладным, а из-за дождя температура понизилась еще на несколько градусов. Однако Брианна надела не теплую пижаму, а тонкую ночную рубашку из белого хлопка, отделанную узкой красной лентой и обманчиво целомудренную на вид. Белая ткань льнула к груди Брианны, словно облако к вершине горы.

Роджер сказал об этом жене, она рассмеялась и не стала возражать, когда он прямо поверх ткани накрыл ее грудь ладонями, чувствуя, как затвердели соски, став похожими на камешки.

— Наверху? — прошептала Брианна, и, прижавшись к нему, провела кончиком языка по его нижней губе.

— Нет, — ответил он и крепко поцеловал жену, возбуждаясь от прикосновения и сдерживая желание, — на кухне. Там мы еще этого не делали.

Роджер овладел Брианной, склонившись над старинным кухонным столом, заляпанным таинственными пятнами. Тихие стоны сливались с шумом ветра и стуком дождя, бьющего по старинным ставням. Роджер почувствовал, как она содрогнулась в сладкой судороге, обмякла, и тоже кончил. Колени ослабли, и он медленно навалился на жену, держа ее за плечи и прижимаясь лицом к пахнущим шампунем волосам. Гладкий старый гранит приятно холодил щеку. Сердце Роджера стучало медленно, тяжело и ровно, как будто били в большой барабан.

Роджер был без одежды, и от холодного сквозняка его спина и ноги покрылись мурашками. Брианна почувствовала, как он дрожит, и повернулась к нему лицом.

— Замерз? — прошептала она.

Ей самой было жарко, она пылала, как раскаленный уголь, и Роджеру больше всего хотелось лечь в постель рядом с ней и переждать грозу в уютном тепле.

— Все в порядке. — Он нагнулся и сгреб с пола одежду. — Пойдем спать.

Наверху шум дождя слышался еще громче.

— И звери шли по два, по два, — тихонько напевала Бри, когда они поднимались по лестнице. — Два кенгуру и два слона…

Роджер улыбнулся. Можно представить, что дом — это ковчег, который плывет по бурным водам, а внутри его уютно и тепло. И всех по двое: два родителя, два ребенка. Впрочем, возможно, когда-нибудь их станет больше. В доме полно места.

Лампу потушили, и под размеренный стук дождя в ставни Роджер балансировал на грани сна и бодрствования, желая продлить сладостные минуты.

— Мы ведь не будем его спрашивать? — прошептала Бри сонным голосом. Теплая тяжесть ее тела согревала бок Роджера. — Я имею в виду Джема.

— Конечно, нет. Ни к чему.

Он вдруг почувствовал укол любопытства. Интересно, кем был тот Испанец? И всегда существует соблазн, если знаешь о спрятанных сокровищах. Впрочем, пока клад им не нужен, денег у них достаточно. Предположим, что золото лежит себе спокойно там, куда Джейми его положил много лет назад. Хотя вряд ли.

Роджер не забыл последнее указание Джейми в постскриптуме.

«Пусть его обязательно освятит священник — на нем кровь». Слова расплывались, и, так как он все время повторял их в памяти, ему приснились не золотые слитки, а старый стол с гранитной поверхностью, в которую намертво въелись темные пятна. И ведь ничем их не отчистишь. Молитвы тоже не помогали.

Хотя, собственно, какая разница? Кем бы ни был тот Испанец, пусть спокойно охраняет свое золото и дальше. Семья в безопасности.

4 июля 1776 года в Филадельфии была подписана Декларация независимости.

24 июля генерал-лейтенант сэр Уильям Хау прибыл в Нью-Дорп на Статен-Айленде и устроил походную штаб-квартиру в таверне «Роза и корона».

13 августа генерал-лейтенант Джордж Вашингтон прибыл в Нью-Йорк, чтобы усилить оборону города, который удерживали американцы.

21 августа лейтенант Уильям Рэнсом, лорд Элсмир, прибыл в таверну «Роза и корона» в Нью-Дорпе и доложил, хотя и несколько запоздало, что приступил к исполнению обязанностей самого младшего офицера при штабе генерала Хау.

22 августа…

Лаллиброх, Шотландия. Сентябрь, 1980 г.

Не на всех письмах стояла дата, только на некоторых. Бри осторожно перебрала с полдюжины верхних посланий и, чувствуя, что у нее перехватывает дух, как на американских горках, выбрала одно, с надписью на клапане: «2 марта, год 1777 от Рождества Христова».

— Думаю, это следующее. — Горло сжалось, стало трудно дышать. — Оно… такое тоненькое. Совсем короткое.

Так оно и было, письмо занимало не более полутора страниц, но Брианна сразу поняла почему: все письмо написал отец. При виде его угловатого решительного почерка у нее сжалось сердце.

— Мы никогда не позволим учителям заставлять Джемми писать правой рукой, — свирепо сказала она Роджеру. — Никогда!

— Хорошо, ты права, — ответил тот. Неожиданная вспышка его удивила и позабавила. — Или, если угодно, лева.

Роджер слегка откинулся назад, приподняв брови, и посмотрел на Брианну.

— Французские связи, как ты думаешь?

— Что? — Она нахмурилась, глядя через его плечо на письмо, туда, куда Роджер показывал пальцем. — Там, где он пишет о своих друзьях в Эдинбурге?

— Да. Разве большинство его тамошних знакомых не были контрабандистами?

— Так говорила мама.

— Вот к чему упоминание о виселице. А откуда чаще всего доставляли контрабанду?

У Бри екнуло сердце.

— Шутишь! Думаешь, он будет якшаться с французскими контрабандистами?

— Ну, не обязательно именно с ними, наверняка он знавал немало мятежников, воров и проституток. — Роджер коротко улыбнулся, но потом вновь посерьезнел. — Я рассказал ему о революции все, что знал. Конечно, не очень подробно, я ведь не изучал тот период в деталях, но упомянул, какую важную роль сыграет для американцев Франция. Просто я думаю…

Роджер смущенно помолчал, затем посмотрел на Бри.

— Он собирается в Шотландию не для того, чтобы избежать сражения. Он довольно ясно дал это понять.

— Думаешь, он будет искать политические связи? — медленно спросила она. — Не просто схватит печатный станок, сбросит Йена в Лаллиброхе и унесется обратно в Америку?

От этой мысли у Брианны полегчало на сердце. Образ родителей, плетущих интриги в Эдинбурге и Париже, пугал куда меньше, чем когда она представляла их посреди взрывов и сражений. И Бри знала, что, где бы они ни были, они были там вместе. Куда бы ни отправился отец, мать будет рядом.

Роджер пожал плечами:

— А вот он еще упомянул мимоходом, что он таков, каким его создал Бог. Ты знаешь, что он имел в виду?

— Воин, — тихо ответила она, придвинулась к Роджеру и положила руку ему на плечо, как будто боялась, что он внезапно исчезнет. — Он говорил мне, что всегда был воином. Он редко вступал в сражение, но знал, что рожден именно для этого.

— Да, правда, — произнес Роджер так же тихо. — Но он уже не тот молодой лэрд, который взял свой палаш и повел тридцать арендаторов в заведомо обреченный на поражение бой, а потом вернул их домой. Теперь он знает гораздо больше о том, на что способен человек в одиночку. Думаю, именно так он и поступит.

— Я тоже так думаю.

У нее перехватило горло, и не только от страха, но и от гордости. Роджер накрыл ее руку своей, ласково сжал.

— Я помню слова твоей матери, — медленно сказал он. — Что она нам рассказывала о… о своем возвращении и о том, как она стала врачом. И то, что твой… Фрэнк… что он ей сказал. То, что ее решение создаст чертовские неудобства людям вокруг нее, но ей выпал великий дар судьбы: она точно знает свое предназначение. Думаю, он был прав. И Джейми тоже знает.

Брианна кивнула. Наверное, не следует говорить об этом, подумала она, но больше не могла сдерживаться.

— А ты знаешь?

Он долго молчал, глядя на страницы на столе, но в конце концов покачал головой так незаметно, что Брианна скорее почувствовала это движение, чем увидела.

— Раньше знал, — тихо произнес он и отпустил ее руку.

Первым побуждением Брианны было треснуть его по затылку, а вторым — схватить за плечи, притянуть к себе, чтобы между их глазами осталось не больше дюйма, и спокойно, но отчетливо спросить: «Что за хрень ты несешь?»

Она воздержалась от каких-либо действий, но исключительно потому, что они, вероятно, привели бы к долгой беседе из тех, которые совершенно неуместно вести при детях. Дети же были в коридоре в нескольких футах от кабинета; до Брианны доносился их разговор.

— Видишь это? — спрашивал Джемми.

— Угу.

— Плохие люди пришли сюда очень давно, искали дедушку. Плохие англичане. Это они сделали.

Роджер повернул голову, когда уловил смысл сказанного Джемми, и с полуулыбкой взглянул Брианне в глаза.

— Плохие анвичане, — послушно повторила Мэнди. — Пусть все испвавят!

Несмотря на злость, Брианна не удержалась и тоже улыбнулась Роджеру, хотя и почувствовала холодок внизу живота, вспомнив, как ее дядя Йен — обычно спокойный и добрый — показал ей следы сабельных ударов на деревянной обшивке стен и сказал: «Мы оставили все как есть, чтобы показать детям и рассказать: вот такие они, англичане». Тогда в его голосе прозвенела сталь. Сейчас Брианна уловила слабый, по-детски нелепый отзвук той стали в голосе Джемми и впервые усомнилась в необходимости поддерживать такую семейную традицию.

— Это ты ему рассказал? — спросила она Роджера, когда детские голоса удалились в сторону кухни. — Я-то не рассказывала.

— Энни рассказала ему часть истории, вот я и подумал, что будет лучше, если он узнает ее полностью. — Он поднял брови. — Нужно было сказать, чтобы он поговорил с тобой?

— Ох, нет. Нет, — неуверенно повторила Брианна. — Но мы ведь не должны учить его ненавидеть англичан?

Роджер улыбнулся ее словам.

— «Ненавидеть», наверное, слишком сильно сказано. И Джем сказал: «плохие англичане». Так они и были плохими англичанами — те, кто это сделал. К тому же если он будет жить здесь, в Шотландских горах, то наверняка услышит немало колкостей в адрес англосаксов — чужестранцев, и соотнесет с воспоминаниями о твоей матери. В конце концов, твой отец всегда звал ее «саксоночка».

Он посмотрел на письмо на столе и, бросив взгляд на настенные часы, резко встал.

— Господи, я опаздываю! Зайду в банк, пока буду в городе. Тебе нужно что-нибудь в магазине «Для фермы и дома»?

— Да, — сухо ответила Брианна. — Новый насос для молочного сепаратора.

— Хорошо, — сказал он, торопливо поцеловал ее и поспешно вышел, на ходу засовывая руку в рукав куртки.

Брианна открыла было рот, чтобы крикнуть ему вдогонку, что пошутила, но подумала и закрыла. В магазине «Для фермы и дома» вполне может найтись и сепаратор для молока. В громадном, до ужаса многолюдном строении на окраине Инвернесса можно было отыскать практически все, что нужно для фермы, включая вилы, резиновые пожарные ведра, вязальную проволоку и стиральные машины, а также посуду, банки для консервирования и еще кучу всякой утвари, о назначении которой Брианна только догадывалась.

Она высунула голову в коридор, но дети были на кухне с Энни Макдональд, помощницей по хозяйству. Из-за обитой потертым зеленым сукном двери на кухню доносились смех, негромкое позвякивание древнего тостера, который достался им с Роджером вместе с домом, и соблазнительный аромат горячих тостов с маслом. Запах и смех как магнитом притягивали Брианну, а тепло и домашний уют обволакивали, словно золотистый мед.

Прежде чем присоединиться к компании на кухне, Брианна остановилась, чтобы сложить письмо, и, вспомнив о словах Роджера, поджала губы.

«Раньше знал».

Сердито фыркнув, она засунула письмо обратно в коробку, вышла в коридор и тут же замерла, увидев большой конверт на столике у двери, обычно заваленном ежедневной почтой и содержимым карманов Роджера и Джемми. Брианна выхватила конверт из груды рекламных проспектов, камешков, карандашных огрызков, звеньев велосипедной цепи и… что это, дохлая мышь? Так и есть, сплющенная и высохшая, но украшенная жесткой петелькой розового хвостика. Брианна брезгливо подняла ее и, прижав конверт к груди, пошла дальше, к чаю и тостам.

Если честно, подумала она, не только Роджер предпочитает отмалчиваться. Разница в том, что она, Брианна, собирается рассказать ему о своей задумке, как только все уладится.

Фрэзер Ридж, колония Северная Каролина. Март, 1777 г.

Одно точно могу сказать об опустошительном пожаре: собирать вещи стало гораздо проще. У меня осталось одно платье, сорочка, три юбки — одна шерстяная и две муслиновые, — две пары чулок (одна пара была на мне, когда сгорел дом, а вторая, небрежно оставленная сушиться на кустах за несколько недель до пожара, нашлась позже, потрепанная, но вполне пригодная для носки), шаль и ботинки. Джейми притащил для меня жуткого вида плащ; уж где он его раздобыл, я не знала, а спрашивать не хотелось. Это одеяние из плотной шерсти цвета гниющего мяса воняло так, словно в нем кто-то помер, да так и лежал пару дней, пока его не нашли. Я прокипятила плащ с дегтярным мылом, но дух его прежнего владельца по-прежнему напоминал о себе.

Что ж, по крайней мере, я не мерзла.

Упаковать аптечку оказалось почти так же просто. Скорбно вздохнув над кучкой пепла, в которую превратился мой замечательный медицинский саквояж с изящными инструментами и множеством бутылочек, я перебрала кучку спасенных остатков моей хирургической. Помятый цилиндр микроскопа. Три почерневшие от огня керамические банки, одна из которых была без крышки, а другая треснула. Большая жестянка гусиного жира, смешанного с камфарой, сейчас почти пустая после долгой зимы с простудами и кашлем. Стопка обгорелых страниц, вырванных из журнала с медицинскими записями, который начал еще Дэниел Роулингс, а я продолжила. Мое настроение слегка улучшилось, когда среди спасенных листков обнаружился один с рецептом особенного слабительного, изобретенного самим доктором Роулингсом.

Это было одно из немногих его средств, которое оказалось весьма действенным. Я давно уже знала точную формулу наизусть, но порадовалась, что теперь у меня есть напоминание о докторе. Я никогда не встречалась с Дэниелом Роулингсом в реальной жизни, но он стал моим другом с того самого дня, как Джейми вручил мне его медицинский саквояж и журнал для записей. Я бережно сложила листки бумаги и положила в карман.

Большинство моих трав и готовых снадобий погибли в огне вместе с глиняными кувшинами, стеклянными флаконами и большими чашами с питательным бульоном, в которых я выращивала пенициллиновую плесень. И хирургическими пилами. У меня оставался один скальпель и почерневшее лезвие малой ампутационной пилы. У нее сильно обгорела ручка, но я не сомневалась, что Джейми сделает новую.

Жители Риджа щедро поделились с нами тем немногим, что осталось у них в конце зимы. Мы собрали достаточно еды в дорогу, а многие женщины принесли кое-какие хозяйственные мелочи. У меня были баночки с лавандой, розмарином, окопником и семенами горчицы, две драгоценные стальные иголки, небольшой моток шелка, который я собиралась употребить для швов и как зубную нить (хотя и не упомянула о последнем способе использования тем двум леди, боюсь, их это бы оскорбило), а также весьма скудный запас бинтов и марли для повязок.

Вот спирта хватало с избытком. Пожар не коснулся ни амбара с зерном, ни винокурни. Поскольку зерна для домашних нужд и на корм животных было более чем достаточно, Джейми бережливо перегнал излишки в очень мутный, но крепкий самогон, который мы собирались взять с собой в дорогу и обменивать в пути на необходимые товары. Впрочем, один небольшой бочонок оставили специально для моих нужд, и я аккуратно написала на нем «Квашеная капуста», чтобы ни один воришка не покусился на его содержимое.

— А если на нас нападут неграмотные бандиты? — со смехом спросил Джейми.

— Я это предусмотрела, — сообщила я, показывая ему закупоренный пузырек с мутной жидкостью. — Одеколон с запахом кислой капусты. Оболью им бочонок, как только увижу какого-нибудь подозрительного типа.

— Значит, будем надеяться, что на нас не нападут бандиты-немцы.

— Ты когда-нибудь видел немцев-бандитов? — спросила я.

За исключением нескольких пьяниц и тех, кто избивал своих жен, почти все наши знакомые немцы были честными, работящими и до неприличия добродетельными людьми. Собственно, чему удивляться? Большинство из них перебрались в колонии по религиозным мотивам.

— Настоящих бандитов — нет, — признал Джейми. — Но ты же помнишь Мюллеров, да? Что они сделали с твоими друзьями. Сами Мюллеры не назвали бы себя бандитами, но вот индейцы тускарора с ними бы не согласились.

Джейми сказал чистую правду, и я почувствовала, что затылок словно сдавило холодными пальцами. У Мюллеров, наших немецких соседей, от кори умерли любимая дочь и ее новорожденный сын, и семья решила, что они заразились от индейцев из деревни неподалеку. Помешавшийся от горя старый Мюллер, собрав своих сыновей и зятьев, отправился мстить — и снимать скальпы. Я до сих помню охвативший меня ужас, когда черные с проседью волосы моей подруги Найавенны рассыпались из мешка по моим коленям.

— Как ты думаешь, я уже поседела? — внезапно спросила я.

Джейми удивленно поднял брови, но наклонился и начал ласково перебирать волосы, разглядывая макушку.

— Ну, примерно один волосок из пятидесяти побелел и один из двадцати пяти стал серебристым. А что?

— Тогда, думаю, у меня еще есть время. Найавенна… — Несколько лет я не произносила ее имя вслух, и сейчас, когда выговорила его, почувствовала странное утешение, как будто подруга воскресла. — Она говорила, что я войду в полную силу, когда мои волосы побелеют.

— Мне даже страшно от этой мысли, — ухмыльнулся Джейми.

— А то. Но раз этого пока не случилось, мне придется скальпелем защищать свой бочонок, если в пути мы вдруг наткнемся на шайку воришек — любителей квашеной капусты.

Джейми как-то странно на меня посмотрел, но потом рассмеялся и покачал головой.

Сам он собирался в дорогу более основательно. В ночь после похорон миссис Баг они с Йеном-младшим перетащили золото из-под фундамента дома в другое место. Этот процесс требовал большой осторожности, и перед самым началом я приготовила огромный таз с черствым хлебом, вымоченным в кукурузном самогоне, поставила его неподалеку от развалин, а затем, стоя на садовой дорожке, изо всех сил прокричала: «Свинка-а-а, кушать!»

Какое-то мгновение стояла тишина, а потом белая свинья вылезла из своего логова под фундаментом, огромное бледное пятно на фоне потемневших от дыма камней. Конечно, я прекрасно знала, кто это, но при виде белесой, быстро надвигающейся на меня массы стало не по себе. Пошел густой снег — одна из причин, почему Джейми решил не откладывать задуманное на другой день, — и свинья с такой скоростью неслась вперед через завихрения больших и мягких хлопьев, что походила на самого духа снежной бури, который ведет за собой ветер.

Мне вдруг показалось, что она вот-вот нападет: ее голова качнулась в мою сторону, и зверюга шумно втянула воздух, почуяв мой запах. Но тут, похоже, свинья унюхала еду и повернула к тазу с хлебом. Секундой позже сквозь снежную пелену донеслось отвратительное чавканье: свинья была в восторге от угощения. Джейми с Йеном торопливо выбрались из-за деревьев и приступили к делу.

Потребовалось больше двух недель, чтобы перенести все золото. Джейми с Йеном работали исключительно по ночам и только в снегопад или перед ним, чтобы скрыть следы. Кроме того, они по очереди охраняли развалины Большого дома, высматривая, не появится ли Арч Баг.

— Думаешь, он еще интересуется золотом? — спросила я Джейми в разгар всей этой возни.

Я растирала ему руки, чтобы они согрелись и могли держать ложку. Он зашел домой позавтракать, голодный и окоченевший после того, как всю долгую ночь кружил вокруг сожженного дома, пытаясь разогнать по жилам кровь.

— А что ему остается? — ответил Джейми вполголоса, чтобы не разбудить Хиггинсов. — Его больше ничего не заботит, ну, разве что Йен.

Я поежилась не только от мысли, что где-то в лесу, словно призрак, таится Арч Баг и только жгучая ненависть помогает ему выжить, но и от холода, который принес с собой Джейми. Как все мужчины в горах зимой, он отрастил бороду для тепла, и сейчас в его усах блестели льдинки, а брови заиндевели.

— Ты похож на Санта-Клауса, — прошептала я, подавая ему миску с горячей кашей.

— Я так себя и чувствую, — сипло сказал он, поднес миску к самому носу и, вдыхая горячий пар, блаженно закрыл глаза. — Передай виски, а?

— Предлагаешь налить его в кашу? Там уже есть масло и соль.

Тем не менее я достала бутылку с полки над очагом и передала Джейми.

— Не, хочу разогреть брюхо, иначе не смогу проглотить ни ложки. Ниже шеи я, считай, целиком заледенел.

Со дня похорон от Арча Бага не было ни слуху ни духу, даже следов на снегу никто не видел. Возможно, он укрылся на зиму в надежном убежище или ушел в какую-нибудь индейскую деревню. А может, вообще умер. И, хотя даже думать об этом было жестоко, лично я надеялась, что так оно и случилось.

Я рассказала о своих чаяниях Джейми, но он покачал головой. Лед в его волосах уже растаял, и капельки воды в бороде сверкали в свете огня, словно алмазы.

— Если он погиб и мы никогда об этом не узнаем, то у Йена всю жизнь не будет ни минуты покоя. Всю жизнь! Неужели ты хочешь, чтобы он озирался по сторонам на собственной свадьбе, ожидая, что пуля сразит его жену в самое сердце, когда она будет произносить брачную клятву? Или чтобы он, став отцом семейства, каждый день боялся оставить дом и детей, страшась того, что может увидеть, когда вернется?

— Я впечатлена масштабами твоего больного воображения, но да, ты прав. Ладно, не буду надеяться на смерть Арча, но, может, мы все-таки найдем его тело.

Однако никто так и не нашел Арча Бага мертвым, и золото по частям перенесли в новый тайник. Джейми и Йен долго думали, где его устроить, и серьезно обсуждали этот вопрос в секрете от всех. Точно не в пещере виски. Мало кто знал, где она находится, но некоторым было известно. Например, Джозеф Уэмисс, его дочь Лиззи и два ее мужа — тут я удивилась, что уже могу думать о Лиззи и обоих Бердсли без привычного недоумения, — узнали в силу обстоятельств. А перед нашим отъездом нужно показать пещеру Бобби и Эми Хиггинсам, раз уж они будут гнать виски в наше отсутствие. Арчу Багу никто не говорил, где пещера, но, скорее всего, он и так знал.

Джейми был непреклонен: никто не должен знать, что в Ридже вообще есть золото, не говоря уже о том, где оно находится.

— Если пойдут слухи, то все здесь будут в опасности, — сказал он. — Ты же помнишь, что произошло, когда Доннер рассказал своей компашке, что у нас есть драгоценности.

Конечно, я помнила. И все еще просыпалась от кошмаров, в которых слышала, как с приглушенным хлопком взрывались пары эфира, лопалось стекло и трещало дерево, когда грабители крушили наш дом.

В некоторых снах я металась туда-сюда в безуспешных попытках спасти чью-то жизнь — только вот чью? — но всегда натыкалась на запертые двери, глухие стены или объятые пламенем комнаты. В других — стояла на месте, не в силах пошевелиться, пока огонь полз по стенам, с изысканной жадностью пожирал одежду на лежавших у моих ног мертвецах, вспыхивал в их волосах, охватывал мою юбку и пробирался по ней все выше и выше, обвивая ноги раскаленной паутиной.

Меня по-прежнему охватывала печаль, смешанная с глубокой очистительной яростью, когда я смотрела на выгоревшее пятно посреди поляны, где когда-то был мой дом, но после каждого кошмара мне было необходимо выйти утром из хижины и снова вглядеться в то страшное место, обойти холодные развалины, вдыхая запах мерзлого пепла, и все для того, чтобы погасить пламя, что горело в моих глазах.

— Ты прав, — сказала я, плотнее закутываясь в шаль. Мы стояли возле кладовой над ручьем и разговаривали, глядя вниз на руины. Я промерзла до костей. — Но… тогда где?

— В пещере Испанца, — сказал Джейми.

Я растерянно моргнула.

— Где-где?

— Я тебе покажу, a nighean, — улыбнулся он. — Когда снег растает.

Неожиданно наступила весна, и вода в ручье поднялась. Бурный поток, разбухший от талого снега и сотен крошечных ручейков, что струились и прыгали по склону горы, плескался и ревел у моих ног. Я чувствовала на лице его холод и знала, что в считаные минуты промокну до колен, но это не имело значения. На берегах ручья ярко зеленели стрелолисты и понтедерия; поднявшаяся вода вырывала часть растений из земли и уносила вниз по течению, другие же изо всех сил цеплялись корнями за жизнь, их листья стелились в быстрых струях. В тени берегов под водой извивались темные переплетения водяного кресса. Его свежая зелень и была моей целью.

Я уже наполовину заполнила корзинку ростками папоротника. Хороший большой пучок свежего нежного кресса, такого хрустящего и холодного, прямо из ручья, — как раз то, что нужно, чтобы восполнить нехватку витамина С, которая образовалась за зиму. Я стащила ботинки и чулки, немного поколебавшись, сняла платье вместе с шалью и повесила на ветку дерева. В тени нависающих над ручьем серебристых берез было довольно прохладно, и я вздрогнула, но, не обращая внимания на холод, подоткнула подол сорочки и вошла в ручей.

Не обращать внимания на его температуру было гораздо труднее. Я ахнула и чуть не выронила корзинку, однако устояла на скользких камнях и осторожно двинулась к ближайшим зарослям соблазнительной темной зелени. Уже через пару секунд у меня онемели ноги, но, охваченная азартом добытчика и страстным желанием поесть свежего салата, я не чувствовала холод.

Довольно много наших припасов уцелело после пожара, поскольку они хранились в хозяйственных постройках — в кладовой над ручьем, в амбаре и коптильне. Однако огонь уничтожил погреб для овощей, а вместе с ним погибли не только наши запасы моркови, лука, чеснока и картофеля, но и большая часть сушеных яблок и дикого ямса, а еще огромные свисающие грозди изюма, в общем, все, что было призвано уберечь нас от тяжелых последствий цинги. Травы, конечно, тоже превратились в дым вместе со всей моей хирургической. Правда, у нас осталось очень много тыкв и кабачков, потому что они хранились в сарае, но пироги с кабачками и суккоташ[24] наскучат любому через пару месяцев… Скажу начистоту, мне они надоедают уже на второй день.

Уже в который раз я оплакивала кулинарные способности миссис Баг, хотя, конечно, мне не хватало и ее самой. Эми Маккаллум Хиггинс выросла в семье арендатора в Шотландском высокогорье и, как она сама выразилась, «стряпала хорошо, но просто». По сути, это означало, что она умеет одновременно печь лепешки, варить кашу и жарить рыбу, и ничего не подгорит. Серьезное достижение, но, если говорить о рационе, несколько однообразное.

Моим коронным блюдом стало рагу, которое за неимением лука, чеснока, моркови и картофеля превратилось в некое подобие похлебки из оленины или индейки, тушенных с дробленой кукурузой, ячменем, а порой и с кусками черствого хлеба. Как ни странно, вполне сносным поваром оказался Йен. Как раз суккоташ и пирог с кабачками стали его вкладом в общее меню. Мне очень хотелось узнать, кто научил его готовить, но я решила, что лучше не спрашивать.

В общем, пока никто не голодал и не потерял ни одного зуба, но к середине марта я была готова бродить по самую шею в холодной воде, лишь бы раздобыть что-нибудь зеленое и съедобное.

Слава богу, Йен немного оклемался. Через неделю или около того он перестал вести себя словно контуженный и стал возвращаться в свое обычное состояние. Но я замечала, как Джейми то и дело посматривает на него, а Ролло завел привычку спать, положив голову на грудь хозяина. Интересно, действительно ли пес чувствовал боль в сердце Йена или просто в хижине было слишком мало места для сна?

Я потянулась и услышала легкий хруст позвонков. Теперь, когда снег почти растаял, я не могла дождаться, когда же мы наконец уедем. Конечно, я буду скучать по Риджу и по всем его обитателям… Ну, почти по всем. Кроме, возможно, Хирама Кромби. Или Чишолмов, или… Я оборвала список, пока он не стал чересчур длинным.

— С другой стороны, — сказала я себе твердо, — подумай о кроватях!

Разумеется, в дороге нам довольно долго придется спать прямо на земле, но когда-нибудь мы доберемся до цивилизации. Постоялые дворы. С едой. И с кроватями. Я на миг закрыла глаза, представив невыразимое блаженство сна на матрасе. О перине я даже и не мечтала: все, что обещало больше дюйма мягкой прослойки между мной и полом, было райским наслаждением. И, конечно, будет еще лучше, если ко всему этому добавится немного уединения.

После декабря мы с Джейми не отказались от секса. И дело не только в вожделении — а оно никуда не делось! — мы нуждались в уютном тепле тел друг друга. Но как бы мы ни прятались под одеялами, стараясь не шуметь, сам процесс под пристальным желтым взглядом Ролло в паре шагов от нашего ложа был далеко не столь удовлетворительным, как нам бы хотелось. Даже если предположить, что Йен-младший всегда мирно спал; впрочем, ему хватало такта притворяться, даже если это было не так.

Истошный крик прорезал воздух, я вздрогнула и выронила корзину. Бросилась за ней и едва успела схватить за ручку, пока корзину не унесло течением. Затем выпрямилась, дрожащая и вымокшая насквозь, и стала ждать, не повторится ли крик. Сердце бешено колотилось.

Крик повторился, а через пару секунд последовал такой же пронзительный, но более глубокий по тембру вопль, в котором мой натренированный слух сразу же распознал рев шотландского горца, с размаху плюхнувшегося в ледяную воду. А более слабые и высокие взвизги вперемешку со сдавленным «Твою ж мать!», произнесенным с дорсетским акцентом, означали, что все мужчины нашего дома принимают весеннюю ванну.

Я отжала подол сорочки, сдернула шаль с ветки, на которой ее оставляла, и, надев ботинки, пошла на шум.

Мало на свете занятий приятнее, чем сидеть в относительном тепле и уюте, наблюдая за тем, как твои человеческие собратья мокнут в холодной воде. А уж если вышеупомянутые собратья представляют собой все разнообразие обнаженной мужской натуры, это еще лучше. Я пробралась сквозь невысокие заросли речной ивы с распустившимися почками, нашла скрытый от посторонних глаз камень, устроилась на солнышке и расправила мокрый подол сорочки, наслаждаясь теплом на своих плечах, пряным запахом пушистых сережек и очаровательным зрелищем.

Джейми стоял по плечи в воде, его блестящие, заглаженные назад волосы сейчас походили на красновато-коричневый сургуч. Бобби остался на берегу. Крякнув, он поднял Эйдана и швырнул его Джейми. Мальчишка завопил от восторга, размахивая в воздухе руками и ногами.

— Меня, меня, меня! — Орри приплясывал вокруг ног отчима, пухлая попка подпрыгивала среди камышей, словно розовый воздушный шарик.

Бобби рассмеялся, подхватил малыша, который визжал, как недорезанный поросенок, и, подержав высоко над головой, бросил низкой дугой над заводью.

Орри шлепнулся в воду с громким всплеском, Джейми, хохоча, поймал его и вытащил на поверхность. У мальчугана был такой ошарашенный вид, что все остальные заухали, как гиббоны. Эйдан и Ролло с криками и лаем плавали вокруг по-собачьи.

Я посмотрела на другой берег и увидела голого Йена: он пробежал вниз по невысокому склону и рыбкой нырнул в заводь, издав громкий боевой клич, который сделал бы честь любому могавку. Звук оборвался, когда Йен почти без брызг исчез в холодной воде.

Я, как и остальные, ждала, что он вот-вот вынырнет, но он не появлялся. Джейми подозрительно огляделся, остерегаясь внезапной атаки, но через секунду Йен с душераздирающим воплем выскочил на поверхность прямо перед Бобби, схватил того за ногу и стащил в воду.

А дальше наступила полная неразбериха с фонтанами беспорядочных брызг, воплями, уханьем и прыжками с камней. Я смотрела на все это и думала, насколько прекрасны обнаженные мужчины. Конечно, в свое время я повидала их достаточно, но, кроме Фрэнка и Джейми, большинство из них были либо больными, либо ранеными, и потому обстоятельства наших встреч исключали всякую возможность неторопливо любоваться красивыми телами.

Пухленький Орри, Эйдан с тонкими и длинными, как у паучка, конечностями, белыми после зимы, и Бобби, сухощавый, с бледным торсом и маленьким, плоским задом — в общем, все Маккаллумы-Хиггинсы занимали меня в той же мере, как если бы я наблюдала за обезьянками в вольере.

Йен и Джейми от них отличались и выглядели скорее как бабуины или мандрилы. Вообще-то, они мало походили друг на друга, разве только ростом, но все же явно были вылеплены из одного теста. Глядя, как Джейми напряг бедра перед тем, как нырнуть в воду с камня над заводью, я легко могла представить, что он готовится напасть на леопарда. Йен, сверкая мокрым телом, растянулся на берегу, подставив теплому солнышку интимные части, но при этом все время был настороже, на случай если появится кто-то незваный. Им с Джейми еще бы пурпурные задницы, и могли бы смело отправляться в африканские вельды, подумала я.

Каждый из них был по-своему прекрасен, но мой взгляд снова и снова возвращался к Джейми. Он был изрядно потрепан жизнью, с ног до головы покрыт шрамами, поджарый и жилистый, впадинки между мышцами с возрастом стали глубже. По бедру змеился толстый рубец от штыковой раны, широкий и уродливый, а шрам поменьше, тонкая белая полоска от укуса гремучей змеи, почти полностью исчез под густой порослью волос на теле, которые уже начали подсыхать и поднимались над поверхностью кожи красновато-золотистым облачком. Серповидный шрам на ребрах после удара палашом тоже зажил, став тоненькой, словно волос, линией.

Джейми наклонился, чтобы взять с камня кусок мыла, и у меня перехватило дыхание. Конечно, его зад не был пурпурным, но, округлый и мускулистый, с восхитительными впадинками по бокам и словно припорошенный красноватым золотом, он выглядел великолепно. А когда я увидела его яички, действительно пурпурные от холода, мне захотелось подкрасться сзади и обхватить их нагретыми от камня ладонями.

Интересно, если бы я на это решилась, смог бы Джейми от испуга перемахнуть через всю заводь одним прыжком?

На самом деле я уже несколько месяцев не видела его голым, ну, или хотя бы достаточно раздетым.

Но теперь… Я запрокинула голову и закрыла глаза под теплым весенним солнцем. Свежевымытые волосы приятно щекотали между лопаток, и я наслаждалась этим ощущением. Снег сошел, погода стояла хорошая, и сама природа призывно манила, полная потаенных мест, где ничто не помешает уединению, разве что случайно забредший скунс.

Я оставила мокрых мужчин греться на камнях под солнцем и отправилась за своей одеждой, но одеваться не стала. Вместо этого я поспешила к кладовой над ручьем и погрузила корзинку с зеленью в прохладную воду; если бы я отнесла зелень в хижину, Эми тут же схватила бы травы и варила, пока бы они не стали как тряпка. Я свернула платье, корсет и чулки, засунула на полку с сырами и зашагала обратно к ручью.

Плеск и вопли стихли, но с тропы до меня донесся низкий голос, который пел песню. Это Бобби нес Орри, заснувшего после веселого, но утомительного купания. Темноволосый Эйдан, осоловелый от чистоты и тепла, брел рядом с отчимом, качая головой в такт песне.

Бобби пел чудесную гэльскую колыбельную, которой его, должно быть, научила Эми. Интересно, сказала ли она, что означают слова песни?

Глядя на Бобби с детьми, я улыбнулась, но у меня перехватило горло. Я вспомнила, как прошлым летом Джейми нес Джема домой после купания и как ночью Роджер пел для Мэнди хриплым, надтреснутым голосом, — и все же это была музыка.

Я кивнула Бобби, который улыбнулся и, не прекращая петь, кивнул в ответ. Потом поднял брови и махнул большим пальцем через плечо, видимо, показывая, куда пошел Джейми. Бобби не выказал ни малейшего удивления, увидев меня в одной сорочке и шали; он, несомненно, решил, что я, воодушевившись особенно теплым деньком, тоже направляюсь к ручью помыться.

Я коротко помахала им рукой и свернула на боковую тропку, которая вела к поляне на горе. Все называли это место «Новым домом», хотя о том, что здесь когда-нибудь поднимется дом, говорил только штабель бревен и множество вбитых в землю колышков с натянутой между ними бечевкой. Они отмечали место и размеры дома, который Джейми собирался построить взамен сгоревшего, — конечно, когда мы вернемся.

Я заметила, что Джейми передвинул колышки. Большая гостиная стала еще просторнее, а рядом с задней комнатой, где я собиралась устроить хирургическую, появилось нечто вроде нароста, скорее всего, отдельная кладовая.

Сам архитектор, совершенно голый, сидел на бревне и обозревал свои владения.

— Меня ждешь? — спросила я, снимая шаль и вешая на ветку неподалеку.

— А то! — Он улыбнулся и почесал грудь. — Я подумал, что тебя наверняка воспламенит вид моей голой задницы. Или это был зад Бобби?

— У Бобби нет задницы. Ты знаешь, что ниже шеи у тебя нет ни одного седого волоска? Интересно, почему?

Он глянул вниз, рассматривая себя, но я сказала чистую правду. В его огненно-рыжей шевелюре серебрилось всего несколько прядей, но борода, которую он отрастил зимой, а несколько дней назад тщательно и с великими муками сбрил, сильно поседела и казалась подернутой инеем. Зато волосы на груди по-прежнему были темно-каштановыми, а те, что росли ниже, — пушистой массой ярко-рыжих.

Джейми опустил взгляд еще ниже и задумчиво почесал буйную растительность.

— Думаю, он прячется, — заметил он и, приподняв бровь, посмотрел на меня. — Хочешь подойти и помочь его отыскать?

Я подошла и послушно опустилась на колени. Потерянное сокровище на самом деле отлично просматривалось, хотя, надо признать, после недавнего купания выглядело поникшим и приобрело довольно интересный бледно-голубой оттенок.

— Что ж, — сказала я после секундного осмотра, — большие дубы растут из крошечных желудей. Ну, мне так говорили.

От тепла моего рта по телу Джейми пробежала дрожь, и я невольно обхватила ладонями его яички.

— Пресвятой боже, — выдохнул он, и его руки легко коснулись моей головы, словно благословляя.

— Что ты сказала? — спросил он мгновением позже.

Я оторвалась от своего занятия, чтобы вздохнуть.

— Я говорю, что нахожу «гусиную кожу» весьма эротичной.

— Гораздо эротичнее то, от чего она появляется, — заверил Джейми. — Сними рубашку, саксоночка. Я почти четыре месяца не видел тебя обнаженной.

— Ну… да, не видел, — согласилась я, чуть помешкав. — И я не уверена, что хочу, чтобы ты смотрел.

Джейми поднял бровь.

— Почему это?

— Потому, что я долгие недели не выходила из дома, не видела толком солнца и почти не двигалась. Сейчас я, наверное, выгляжу, как одна из личинок, что живут под камнями, — жирная, бледная и рыхло-влажная.

— Влажная? — переспросил он, расплываясь в улыбке.

— Рыхло-влажная, — с достоинством ответила я, обхватив себя руками.

Джейми сжал губы, медленно выдохнул и, склонив голову набок, принялся меня разглядывать.

— Мне нравится, когда ты пухленькая, но я прекрасно знаю, что это не так, — сказал он. — Каждую ночь с конца января я обнимаю тебя и чувствую твои ребра. Что касается белизны — так ты всегда была белой, сколько я тебя знаю, меня этим не удивишь. А уж если говорить о влажности…

Он протянул руку и, шевельнув пальцами, поманил меня к себе.

— Думаю, мне это понравится.

Я хмыкнула, все еще неуверенно. Джейми вздохнул.

— Саксоночка, я не видел тебя без одежды целых четыре месяца. Значит, если ты сейчас снимешь рубашку, то будешь самым прекрасным зрелищем из всего, что я видел за эти четыре месяца. Не думаю, что в моем возрасте я вспомню, что было раньше.

Рассмеявшись, я без дальнейших возражений встала и потянула за тесемки на горловине сорочки, потом изогнулась, и она соскользнула, упав у моих ног.

Джейми закрыл глаза, глубоко вздохнул и снова открыл.

— Я ослеплен, — тихо сказал он, протягивая мне руку.

— Ослеплен, как лучами солнца, которые отражаются от снежной равнины? — спросила я с сомнением в голосе. — Или как если бы ты столкнулся лицом к лицу с Горгоной?

— От взгляда на Горгону превращаешься в камень, а не слепнешь, — назидательно сообщил Джейми. — Хотя, если подумать…

Он потыкал себя указательным пальцем.

— Я еще могу превратиться в камень. Да иди же сюда, ради бога!

Я подошла.

Заснула я в тепле тела Джейми, и через некоторое время проснулась, уютно закутанная его пледом. Я потянулась и потревожила белку, которая которая рискнула спуститься по ветке над моей головой, чтобы лучше меня рассмотреть. Ей явно не понравилось то, что она увидела, и она возмущенно зацокала.

— Ох, тише! — сказала я, зевнув, и села.

Белка сочла это оскорблением и устроила настоящую истерику, но я не обращала на нее внимания. Как ни странно, Джейми ушел.

Сначала я подумала, что он отошел в лес по нужде, и быстро огляделась, но Джейми нигде не было. Тогда я завернулась в плед и встала на ноги, однако не обнаружила никаких следов Джейми.

Я ничего не слышала, пока спала; наверняка если бы кто-то пришел, я бы проснулась… или Джейми бы меня разбудил. Я прислушалась, но, поскольку белка ускакала по своим делам, услышала только обычные звуки просыпающегося по весне леса: шепот и порывы ветра в свежей листве деревьев, редкий треск падающей ветки, приглушенный стук отскакивающих от земли прошлогодних сосновых шишек и каштанов, далекий зов сойки, пересвист стайки крохотных поползней, искавших, чем бы поживиться в высокой траве, шуршание голодной полевки среди прелой листвы.

Сойка все кричала, вскоре к ней присоединилась еще одна, вторила пронзительно и тревожно. Может, Джейми ушел в ту сторону?

Размотав плед, я надела сорочку и ботинки. Близился вечер. Мы — ну, по крайней мере я — проспали довольно долго. Солнце еще грело, но в тени под деревьями стало прохладно. Я накинула шаль и сунула под мышку свернутый плед Джейми, наверняка пригодится.

Я пошла на зов соек вверх по холму, прочь от поляны. Пара соек гнездилась у Белого ручья, всего лишь пару дней назад я видела, как они вьют гнездо.

Белый ручей находился совсем рядом от места для нового дома, но почему-то именно у этого источника казалось, что вокруг непроходимая глушь. Он брал начало посреди небольшой рощицы, где росли белый ясень и болиголов, а с восточной стороны его закрывал скалистый выступ, изъеденный лишайником. Любая вода создает вокруг себя ощущение жизни, а горные родники несут с собой особое чувство тихой радости, которая поднимается прямо из сердца земли. Белый ручей, названный так из-за огромного белого валуна, который, как страж, стоял над его заводью, дарил нечто большее: чувство непоколебимого спокойствия.

Чем ближе я подходила, тем крепче становилась уверенность, что именно там я и найду Джейми.

— Здесь есть то, что слушает, — однажды сказал он Брианне, как бы невзначай. — Похожие водоемы встречаются в горах Шотландии, там их называют священными. Поговаривают, что возле этих источников живут святые и слушают людские молитвы.

— И какой же святой живет у Белого ручья? — скептически спросила она. — Святой Киллиан?[28]

— Почему именно он?

— Святой покровитель больных подагрой и ревматизмом, а также маляров.

Джейми рассмеялся и покачал головой.

— Уж не знаю, что обитает в этих водах, но оно намного старше понятия «святой», — заверил он Брианну. — И оно слушает.

Я мягко ступала, приближаясь к ручью. Сойки затихли.

Джейми был там: в одной рубашке сидел на камне у воды. Стало понятно, почему сойки вновь занялись своими делами, — Джейми сидел неподвижно, как и сам белый валун, закрыв глаза и расслабленно положив руки ладонями вверх на колени, словно ждал, когда на него снизойдет благодать.

Увидев его, я сразу остановилась. Однажды я уже видела, как Джейми здесь молился: просил Дугала Маккензи о помощи в битве. Не знаю, с кем теперь говорил Джейми, но у меня не было ни малейшего желания вмешиваться в этот разговор.

Наверное, мне следовало бы удалиться, но я боялась, что могу побеспокоить его нечаянным шумом, а еще мне просто не хотелось уходить. Почти весь источник закрывала тень, но лучи пробивались сквозь деревья и ласкали Джейми. В воздухе висела пыльца, и солнечный свет, казалось, переполняли крупинки золота. Солнечные блики играли на макушке Джейми, на гладком высоком своде его стопы, на остром как клинок носу, на высоких скулах. Он словно родился и вырос здесь, был частью и земли, и камня, и воды, а может, самим духом этого ручья.

Я не чувствовала себя нежданной гостьей. Умиротворенность этого места нежно охватила меня, замедлив сердцебиение.

Может, именно покоя искал здесь Джейми? Впитывал спокойствие горы, чтобы сохранить в памяти и потом обращаться к нему в долгие месяцы (а может, и годы) предстоящего изгнания?

Я бы сохранила.

Свет потускнел, воздух утратил яркость. Джейми наконец пошевелился и приподнял голову.

— Пусть меня будет достаточно, — тихо произнес он.

Я вздрогнула от звука его голоса, но он разговаривал не со мной.

Открыв глаза, он поднялся на ноги — так же бесшумно, как и сидел, — и зашагал вдоль воды, длинные голые ноги легко ступали по ковру из влажных листьев. Выйдя из-за выступа, он увидел меня и, улыбнувшись, потянулся за пледом, который я подала ему без единого слова. Джейми молча сжал мою холодную руку своей большой теплой ладонью, и мы направились к дому, зашагали бок о бок в безмятежном спокойствии окружавших нас гор.

Через несколько дней Джейми нашел меня, когда я рыскала вдоль берегов ручья в поисках пиявок, которые только-только начали выходить из зимней спячки, голодные и жаждущие крови. Ловить их было легко, я просто залезла в воду и медленно бродила возле берега.

Поначалу мысль о том, чтобы послужить живой приманкой для пиявок, показалась мне отвратительной, но ведь именно так я обычно их и получала: отправляла вброд через ручьи Джейми, Йена, Бобби или кого-нибудь еще из дюжины молодых людей, а потом снимала с них пиявок. А когда привыкнешь к виду этих тварей, постепенно наливающихся кровью, становится уже не так противно.

— Нужно дать им достаточно крови, чтобы подкрепиться, — объяснила я с гримасой отвращения, потому что как раз в эту минуту подсовывала ноготь большого пальца под присоску пиявки, чтобы отсоединить ее. — Но не слишком много, иначе они впадут в сонное состояние и станут совершенно бесполезными.

— Главное — не упустить момент! — согласился Джейми, когда я бросила пиявку в кувшин с водой и ряской. — Как закончишь кормить своих маленьких питомцев, пойдем, я покажу тебе пещеру Испанца.

Идти было далеко — наверное, мили четыре от Риджа, через холодные илистые ручьи, потом вверх по крутым склонам и через расселину в гранитной скале, где у меня возникло чувство, что меня похоронили заживо. Мы вышли из нее и оказались в довольно глухом месте. Там теснились каменные глыбы, которые дикий виноград опутал плотной сетью.

— Мы с Джемом нашли это место, когда охотились, — пояснил Джейми, приподняв полог из листьев и пропуская меня вперед. Виноградные лозы толщиной с мужскую руку, узловатые от старости, змеились по камням, еще не полностью укрыв их ржаво-зелеными листьями. — Это был наш с ним секрет. Мы договорились, что никому не скажем, даже его родителям.

— Даже мне, — сказала я, но не обиделась, услышав, как дрогнул голос Джейми, когда он говорил о внуке.

В пещеру вела расщелина в земле, которую Джейми завалил большим плоским валуном. Напрягшись, Джейми отодвинул камень, и я осторожно заглянула внутрь, чувствуя, как у меня задрожало что-то внутри от тихого свиста воздуха, проходящего через расселину. На поверхности воздух был теплый, и пещера его затягивала, а не выдувала.

Я прекрасно помнила пещеру Абандауи, как она, казалось, дышала вокруг нас, и сейчас мне пришлось собраться с силами, чтобы последовать за Джейми, когда он скрылся под землей. Там обнаружилась грубая деревянная лестница, довольно новая, но я заметила, что она заменяет старую, рассыпавшуюся на части: кое-где полусгнившие деревяшки на ржавых железных штырях по-прежнему торчали из скалы.

До дна было, наверное, не больше десяти или двенадцати футов, но спуск показался бесконечным из-за узкого, похожего на бутылочное горлышко входа в пещеру. Наконец я достигла самого низа и увидела, что здесь пещера расширяется, словно колба.

Джейми нагнулся на один бок: я увидела, как он вытаскивает небольшую бутылку, и почувствовала острый запах скипидара. Джейми захватил с собой факел, пучок сосновых веток; их верхушки он заранее обмакнул в деготь и обмотал тряпкой. Полив тряпку скипидаром, он поднес к ней огниво, которое смастерила для него Бри. Сноп искр осветил сосредоточенное и обветренное лицо Джейми. С третьего удара факел загорелся, огонь охватил ткань и перекинулся на деготь.

Джейми поднял факел и жестом показал на пол сзади меня. Я обернулась и чуть не подскочила от испуга.

Испанец сидел, прислонившись к стене и вытянув костлявые ноги. Голову он свесил на грудь, будто дремал. На черепе еще кое-где торчали клочья тусклых рыжеватых волос, но кожи не было совсем. Впрочем, кисти и стопы тоже практически исчезли — мелкие косточки растащили грызуны. Крупные животные до него не добрались, поэтому туловище и длинные кости уцелели, но на них виднелись многочисленные следы зубов. Ребра торчали сквозь ветхую ткань, которая так вылиняла, что определить ее первоначальный цвет было невозможно.

И действительно, это был испанец. Возле него лежал испанский шлем, порыжелый от ржавчины, железный нагрудник и нож.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — прошептала я.

Джейми перекрестился и встал на колени рядом со скелетом.

— Я понятия не имею, сколько времени он уже здесь находится, — так же тихо сказал он. — Мы не нашли у него ничего, кроме доспехов и вот этого.

Он показал на гравий рядом с тазовыми костями. Я наклонилась поближе, чтобы лучше рассмотреть вещицу — небольшое распятие, возможно, из серебра, но теперь почерневшее. В нескольких дюймах от него лежал маленький треугольный предмет, тоже черный.

— Четки? — спросила я, и Джейми кивнул.

— Полагаю, он носил их на шее. Видимо, они были деревянные, на веревочке, а когда та сгнила, металлическая часть упала. Вот, смотри. — Джейми осторожно коснулся пальцем крошечного треугольника. — На одной стороне здесь написано «Nr. Sra. Ang». Думаю, это означает «Nuestra Señora de los Angeles» — «Богоматерь ангелов». А на обратной стороне изображена Пресвятая Дева.

Я невольно перекрестилась, почтительно помолчала и спросила:

— Джемми испугался?

— Это я испугался, — сухо ответил Джейми. — Когда я спустился, в пещере было темно, и я чуть не наступил на этого парня. Я подумал, что он живой, и у меня чуть сердце не остановилось.

Он рассказал, что тревожно вскрикнул, и Джем, которого Джейми оставил наверху и строго-настрого велел не сходить с места, тут же полез в проход, на полпути сорвался со сломанной лестницы и упал ногами вперед на деда.

— Я услышал возню, глянул вверх, и как раз вовремя — он свалился с неба и ударил меня в грудь что твое пушечное ядро. — Джейми с печальной улыбкой потер левую сторону груди. — Не посмотри я вверх, он сломал бы мне шею, а сам бы никогда отсюда не выбрался.

А мы бы так никогда и не узнали, что с ними случилось. От этой мысли у меня пересохло в горле, и я сглотнула. И все же… Что-нибудь непредвиденное может произойти в любой день. С каждым из нас.

— Просто удивительно, как это вы ничего себе не сломали, — сказала я, а потом кивнула на скелет: — Как ты думаешь, что случилось с этим джентльменом?

Его родственники так и не узнали.

Джейми покачал головой:

— Понятия не имею. Но врагов он точно не ждал, иначе надел бы доспехи.

— Может, он упал и не смог выбраться?

Я присела на корточки возле скелета и тщательно осмотрела левую большую берцовую кость. Она давно высохла, потрескалась, с одного конца кто-то обглодал ее мелкими острыми зубами, но я заметила нечто, похожее на перелом по типу «зеленой ветки», — неполный перелом, когда кость не ломается полностью, а покрывается трещинами. Впрочем, возможно, кость потрескалась от времени.

Джейми взглянул вверх и пожал плечами:

— Вряд ли. Он был гораздо ниже меня, но, думаю, старая лестница уже была здесь, когда он умер. Ведь если бы кто-то соорудил лестницу позже, то наверняка бы не оставил тут внизу этого джентльмена. А взобраться по лестнице он смог бы и со сломанной ногой.

— Хм. Возможно, он умер от лихорадки. Тогда понятно, зачем он снял шлем и нагрудник.

Лично я бы сняла их при первой же возможности: в зависимости от времени года, наполовину облаченный в металл испанец наверняка либо варился заживо, либо страдал от плесени.

Джейми хмыкнул. Он явно был не согласен с выводом, хотя допускал, что в моих рассуждениях есть резон.

— Думаешь, его убили? — спросила я, посмотрев на Джейми.

Он пожал плечами:

— У него есть доспехи, но нет оружия, кроме ножа, да и то совсем маленького. И, обрати внимание, он правша, а нож лежит слева.

Испанец при жизни точно был правшой: кости правой руки выглядели заметно толще, даже в тусклом свете факела. Может, испанец был мечником?

— В Вест-Индии я знавал многих испанских солдат, саксоночка. У них с лихвой хватало и палашей, и копий, и пистолетов. Если бы этот человек умер от лихорадки, его спутники, конечно, могли бы забрать оружие, но тогда взяли бы и доспехи, и нож. Зачем добру пропадать?

— Допустим, но почему тот, кто его убил — если его убили, — оставил доспехи и нож?

— А зачем кому-то его доспехи? Они никому не нужны, разве только солдатам. А вот нож… Нож не взяли потому, что он был воткнут в тело, — предположил Джейми. — Да и нож так себе, плохонький.

— Логично, — согласилась я и снова сглотнула. — Ладно, отвлечемся от его смерти. Для начала, что, ради всего святого, он делал в горах Северной Каролины?

— Лет пятьдесят или шестьдесят назад испанцы посылали своих разведчиков аж до самой Вирджинии, — сообщил Джейми. — Правда, болота их остановили.

— И неудивительно. Но зачем… вот это все?

Я встала и обвела рукой пещеру и лестницу. Джейми не ответил, но взял меня за запястье и, подняв факел повыше, повернул в противоположную от лестницы сторону. Высоко над головой я увидела в скале небольшую расщелину, чернеющую в свете факела и такую узкую, что туда можно было втиснуться лишь с большим трудом.

— Там есть еще одна пещера, поменьше, — сказал Джейми, кивком показывая вверх. — Когда я поднял Джемми посмотреть, он сказал, что там много следов. Квадратные отпечатки на пыли, как будто там стояли тяжелые ящики.

Теперь я поняла, почему Джейми подумал про пещеру Испанца, когда понадобилось спрятать сокровище.

— Мы перенесем сюда оставшееся золото сегодня вечером, — сказал он, — и завалим вход камнями. А потом оставим сеньора в покое.

Пришлось признать, что эта пещера ничем не хуже других мест упокоения. К тому же присутствие испанского солдата, скорее всего, отобьет охоту к дальнейшим исследованиям у любого, кто наткнется на пещеру, будь то индейцы или переселенцы, подумала я. И те и другие явно испытывали отвращение к призракам. По правде говоря, горцы тоже, и я с любопытством повернулась к Джейми.

— Неужели вы с Джемми не испугались, что он будет вам являться?

— Не, мы прочитали молитву за упокой его души, когда я закрыл вход в пещеру и посыпал вокруг солью.

Я не удержалась от улыбки.

— А ты знаешь молитвы на все случаи жизни, да?

Он едва заметно усмехнулся и потер горящим факелом о сырой гравий, чтобы погасить огонь. Слабый луч света освещал макушку Джейми сверху.

— Всегда есть подходящая молитва, a nighean, даже если это всего лишь «A Dhia, cuidich mi».

Не все золото схоронили с Испанцем. У двух моих нижних юбок по краю подола появился дополнительный подгиб с маленькими кармашками, в которые равномерно распределили золотую стружку, а еще несколько унций золота я вшила в шов на дне большого кармана. Джейми с Йеном тоже спрятали немного золота в спорраны; кроме того, они оба собирались повесить на пояс по два увесистых мешочка с пулями. Втроем мы удалились на поляну Нового дома, чтобы без посторонних глаз отлить эти самые пули.

— Надеюсь, ты не забудешь, откуда заряжать, а? — Джейми вытряхнул из формы в горшок с жиром и сажей новенькую ружейную пулю, сияющую, словно крошечное солнце.

— Не-а, если только ты по ошибке не возьмешь мою дробницу, — ехидно ответил Йен.

Он занимался свинцовой дробью и высыпал свежие горячие шарики в устланную мокрыми листьями ямку, где они дымились и шипели в прохладе весеннего вечера.

Струйка дыма попала в нос Ролло, который лежал неподалеку, и пес чихнул, а потом раскатисто фыркнул.

— Интересно, понравится ли тебе гонять оленей по вереску, псина? — спросил Йен. — Только держись подальше от овец, а не то тебя примут за волка и подстрелят.

Ролло вздохнул, и его глаза превратились в сонные щелочки.

— Ты думаешь о том, что скажешь матери, когда ее увидишь? — спросил Джейми, держа над костром ковшик с золотой стружкой и щурясь от дыма.

— Стараюсь не думать слишком много, — честно сказал Йен. — Когда я думаю о Лаллиброхе, у меня странно ноет нутро.

— По-хорошему странно или по-плохому? — поинтересовалась я, осторожно вытаскивая из жира деревянной ложкой остывшие золотые шарики и опуская их в мешочки для пуль.

Йен нахмурил лоб и уставился на свой ковшик, в котором помятые свинцовые пули начали таять, превращаясь в дрожащую лужицу расплавленного металла.

— Думаю, и так, и эдак. Брианна как-то говорила мне, что читала в школе книгу, где говорилось, что домой возврата нет. Наверное, так оно и есть… но я бы хотел вернуться, — тихо добавил он, не сводя глаз с ковшика. Расплавленный свинец с шипением полился в форму.

Я отвела взгляд от его опечаленного лица и увидела, что Джейми смотрит на меня с ласковым сочувствием. Я отвернулась от него и встала, ойкнув, когда у меня хрустнул коленный сустав.

— Что ж, — бодро произнесла я, — полагаю, все зависит от того, что ты считаешь домом, так? Знаешь, это ведь не только место.

— Да, верно. — Йен подержал формочку для пуль на весу, давая остыть. — Но даже если это человек, ты же не всегда можешь туда вернуться, да? Или можешь? — Его губы чуть скривились в насмешливой улыбке, когда он посмотрел на Джейми, а потом на меня.

— Полагаю, твои родители не слишком изменились с тех пор, как ты их оставил, — сухо заметил Джейми, сделав вид, что не заметил намек Йена. — А вот ты их удивишь, даже не сомневаюсь.

Йен оглядел себя и ухмыльнулся.

— Немного подрос, — сказал он.

Я весело фыркнула. Он покинул Шотландию пятнадцатилетним парнишкой, долговязым тощим несмышленышем. Сейчас он на пару дюймов вырос, стал жилистым и крепким, словно кнут из сыромятной кожи. Такого же оттенка была и кожа самого Йена, обычно загорелая, хотя сейчас она посветлела за зиму, и на его лице отчетливо проступили вытатуированные точки, полукружиями разбегающиеся по скулам.

— А ты помнишь еще одну фразу, которую я тебе сказала? — спросила я. — Когда мы вернулись из Эдинбурга в Лаллиброх после того, как я… снова нашла Джейми. «Дом там, где нас, когда бы мы ни пришли, не могут не принять»[29].

Подняв бровь, Йен посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Джейми и покачал головой.

— Неудивительно, что ты ее так любишь, дядюшка. Должно быть, она большое для тебя утешение.

— Ну, она по-прежнему принимает меня, — сказал Джейми, не отрываясь от своего занятия, — так что, думаю, она и есть мой дом.

Когда мы закончили работу, Йен в компании Ролло понес наполненные пулями мешочки в хижину, Джейми затаптывал костер, а я собирала приспособления для литья пуль. Вечерело, и воздух — и так уже свежий до того, что щекотал легкие, — приобрел ту живительную прохладу, которая ласкает кожу; дыхание весны неутомимо витало над землей.

Какое-то время я просто стояла и наслаждалась. Мы работали на свежем воздухе, тем не менее изрядно надышались дымом и вспотели, и теперь холодный ветерок, который сдувал волосы с моей шеи, казался восхитительным.

— У тебя есть пенни, a nighean? — раздался рядом голос Джейми.

— Что?

— Любые деньги подойдут.

— Не уверена, но…

Я стала рыться в завязанном на талии кармане, в котором за время наших сборов накопилась почти такая же обширная коллекция самых невероятных предметов, как в спорране у Джейми. Среди мотков ниток, бумажных кулечков с семенами или высушенными травами, кожаных лоскутков с воткнутыми иголками и прочей всячины вроде баночки с шовным материалом, черно-белого пера дятла, куска мела и половинки печенья, которое я, видимо, не успела доесть из-за того, что меня отвлекли, я действительно отыскала потертый, весь в пыли и крошках шестипенсовик.

— Подойдет? — спросила я, вытирая монетку и вручая ее Джейми.

— Да, — ответил он и протянул мне какую-то вещицу.

Моя ладонь непроизвольно сжалась на чем-то, что оказалось рукоятью ножа, который я чуть не выронила от неожиданности.

— Всегда нужно давать монетку за новый клинок, — сдержанно улыбаясь, пояснил Джейми. — Чтобы он признал тебя своей хозяйкой и не повернулся против тебя.

— Своей хозяйкой?

Солнце уже касалось верхушки хребта, но света еще хватало, и я взглянула на свое новое приобретение. Узкое, но крепкое лезвие было прекрасно заточено с одной стороны, под лучами уходящего солнца режущая кромка сияла серебром. Рукоять из рога оленя мягко легла в мою руку и казалась теплой. Благодаря двум маленьким вырезанным в ней углублениям она идеально подходила под мою хватку. Определенно, мой нож.

— Спасибо, — сказала я, любуясь ножом. — Но…

— С ним ты будешь чувствовать себя более защищенной, — деловито сказал Джейми. — Да, вот еще что. Дай-ка его сюда.

Я, недоумевая, отдала нож обратно и с удивлением увидела, как Джейми легко провел лезвием по подушечке большого пальца. Неглубокая ранка сразу же наполнилась кровью. Джейми вытер ее о штаны, сунул порезанный палец в рот и вернул мне нож.

— Нужно пустить клинком кровь, чтобы он знал свое предназначение, — вынув палец изо рта, объяснил он.

Рукоять ножа в моей руке все еще хранила тепло, но у меня мороз пробежал по коже. За редким исключением, Джейми не был склонен к романтическим поступкам, и, раз он дал мне нож, значит, считал, что я им воспользуюсь. И не для того, чтобы выкапывать корни или сдирать с деревьев кору. Вот уж точно, знать свое предназначение.

— Прямо по моей руке, — заметила я, глядя вниз и поглаживая маленькую выемку, которая идеально подходила для моего большого пальца. — Как тебе удалось сделать так точно?

Джейми рассмеялся.

— Твоя рука держалась за мой член достаточно часто, так что я прекрасно знаю твою хватку, саксоночка!

Я коротко фыркнула в ответ, но повернула клинок и ткнула острием в подушечку собственного большого пальца. Нож оказался необычайно острым: я почти не почувствовала укола, но из ранки сразу выступила капля темно-красной крови. Заткнув нож за пояс, я взяла руку Джейми и прижала к его пальцу свой.

— Кровь от крови моей, — произнесла я.

И это тоже не было романтическим поступком.

Нью-Йорк Август, 1776 г.

На самом деле вести Уильяма о тайном бегстве американцев были приняты гораздо лучше, чем он ожидал. Войска Хау передвигались с необыкновенной скоростью, опьяненные чувством, что враг загнан в угол. Флотилия адмирала по-прежнему находилась в заливе Грейвсенд, и в течение суток тысячи солдат спешно отправили на берег, откуда на кораблях переправили на Манхэттен. К закату следующего дня войска в полной боевой готовности начали наступление на Нью-Йорк, но обнаружили только пустые окопы и брошенные фортификационные сооружения.

Уильям, который ждал, что ему представится возможность отомстить, испытал некоторое разочарование, но генерала Хау такой поворот событий только обрадовал. Он вместе с штабом занял большой особняк под названием Бикмэн-хаус и принялся укреплять свою власть в колонии. Среди старших офицеров были недовольные, которые считали, что нужно преследовать американцев, пока те не сдадутся — Уильям, конечно, поддерживал эту идею, — но генерал Хау считал, что поражение и серьезные боевые потери разобщат оставшиеся войска Вашингтона, а зима окончательно их добьет.

— Таким образом, мы с вами теперь оккупационная армия, — заметил лейтенант Энтони Фортнэм, окидывая взглядом душную мансарду, куда поселили трех самых младших офицеров штаба. — Следовательно, у нас есть право на все причитающиеся удовольствия, согласны?

— И что же это за удовольствия? — поинтересовался Уильям, который тщетно искал место для изрядно потрепанного саквояжа, где лежало почти все его имущество.

— Женщины? — предположил Фортнэм. — Ну да, конечно, женщины! В Нью-Йорке ведь есть бордели?

— Ни одного не видел, пока сюда ехал, — с сомнением сказал Ральф Джослин. — А я смотрел!

— Значит, плохо смотрел! — твердо произнес Фортнэм. — Уверен, здесь должны быть бордели!

— Есть пиво, — предложил Уильям. — Весьма приличный паб сразу за Уотер-стрит, таверна Фронса. Я выпил там пинту отличного пива по дороге сюда.

— Наверняка есть что-нибудь поближе, — возразил Джослин. — Я не собираюсь тащиться пешком несколько миль по такой жаре!

Бикмэн-хаус располагался в прекрасном обширном парке с чистым воздухом, но довольно далеко от города.

— Ищите, и обрящете, братья мои! — Фортнэм подкрутил завиток на виске и накинул мундир на одно плечо. — Идешь, Элсмир?

— Чуть позже. Нужно написать парочку писем. Если найдете хоть какие-нибудь злачные места, представьте мне письменное донесение. И в трех экземплярах, не забудьте!

Оставшись наедине с собой, Уильям бросил на пол саквояж и вытащил небольшую пачку писем, которую ему передал капитан Грисуолд.

Пять писем. На трех письмах виднелась печать отчима — улыбающийся полумесяц. Лорд Джон писал Уильяму пятнадцатого числа каждого месяца, впрочем, в другие дни тоже. Одно послание было от дяди Хэла, и при виде этого письма Уильям невольно улыбнулся: порой дядя писал загадочно, но всегда увлекательно. Почерк на последнем письме с гладкой печатью Уильям не узнал, но, похоже, писала женщина.

Заинтригованный, Уильям сломал печать и обнаружил в конверте два плотно исписанных листка от кузины Дотти. Он удивленно поднял брови: Дотти никогда не писала ему раньше.

Брови не опускались все время, пока он читал послание.

— Будь я проклят! — произнес он вслух.

— Что-то случилось? — спросил Фортнэм, который вернулся за шляпой. — Плохие новости из дома?

— Что? О нет. Нет, — повторил Уильям, возвращаясь к первой странице письма. — Просто… занимательно.

Уильям сложил письмо, засунул во внутренний карман мундира — подальше от любопытного взгляда Фортнэма — и взял послание от дяди Хэла, скрепленное герцогской печатью, при виде которой Фортнэм вытаращил глаза, но промолчал.

Кашлянув, Уильям сломал печать. Как обычно, все письмо занимало меньше страницы, и в нем не было ни приветствия, ни прощания. Дядя Хэл считал, что раз на письме указан адрес, то предполагаемый получатель очевиден, а печать совершенно ясно дает понять, кто автор послания. Дядя Хэл не тратил время на переписку с идиотами.

Фрэзер Ридж. Март, 1777 г.

Мир капал. По склонам гор неслись потоки талой воды, трава и листья были мокрыми от росы, под лучами утреннего солнца над кровельной дранкой поднимался пар. Наши приготовления закончились, а с перевалов сошел снег. Оставалось только одно дело, которое требовалось завершить до того, как отправиться в путь.

— Думаешь, сегодня? — с надеждой спросил Джейми.

Он был не из тех, кто способен спокойно ждать. Ему не терпелось приступить к действию, раз уж мы определились с планом. К сожалению, младенцы не считаются с чьим-то удобством или нетерпением.

— Возможно, — ответила я, пытаясь сохранить спокойствие. — А может, и нет.

— Я видел ее на прошлой неделе, тетушка, и она выглядела так, будто вот-вот лопнет, — заметил Йен, скармливая Ролло последний кусок булочки. — Знаешь те грибы? Большие и круглые? Коснешься их и — пуфф!

Он щелкнул пальцами, разбрасывая крошки.

— Вот так!

— У нее же будет только один, да? — хмурясь, спросил Джейми.

— Я тебе уже раз шесть говорила, что так думаю. Вернее, чертовски на это надеюсь, — добавила я, подавив желание перекреститься. — Но иногда трудно сказать наверняка.

— От близнецов часто рождаются близнецы, — услужливо вставил Йен.

Джейми перекрестился.

— Я слышала биение только одного сердечка, — сказала я, стараясь держать себя в руках. — А слушаю я уже несколько месяцев.

— А разве нельзя сосчитать выпирающие части тела? — поинтересовался Йен. — Я имею в виду, если вдруг там окажется шесть ног…

— Легче сказать, чем сделать.

Конечно, я могла определить формы ребенка в общем: головка прощупывалась довольно легко, ягодички — тоже, а вот с руками и ногами все было не так просто. Собственно, именно это меня и тревожило.

Весь прошлый месяц я осматривала Лиззи раз в неделю, а с недавних пор ходила к ней каждый день, хотя путь до их хижины был неблизкий. Ребенок — а я и правда считала, что он там только один, — казался очень крупным, и дно матки находилось гораздо выше, чем следовало бы. И хотя в последние недели перед рождением младенцы частенько меняют свое положение, этот долго оставался в горизонтальном. Поперечное предлежание, и я сильно беспокоилась.

Дело в том, что вне больничных условий, без нормальной операционной или анестезии у меня практически не было шансов успешно справиться с поперечным предлежанием. Без хирургического вмешательства у акушерки есть всего четыре варианта: дать женщине умереть после несколько дней мучительных схваток; позволить роженице умереть в результате кесарева сечения без обезболивания и обеззараживания, но, вероятно, спасти дитя; возможно, спасти мать, убив ребенка в утробе и вытащив его по частям (в записках Дэниела Роулингса было несколько страниц — с иллюстрациями! — на которых подробно описывался весь процесс), или попытаться повернуть ребенка внутри матки в положение, из которого он сможет родиться без особых трудностей.

Последний вариант выглядел самым привлекательным, но он был не менее опасным и вполне мог закончиться смертью как матери, так и ребенка.

На прошлой неделе я попыталась провести наружный поворот плода, и мне с трудом удалось перевернуть его головкой вниз, но через пару дней малыш вернулся в прежнюю позицию — видимо, ему нравилось лежать на спине. Я надеялась, что перед родами он перевернется сам, но, кто знает, возможно, и нет.

Моего опыта хватало, чтобы не путать разумную готовность ко всяческим неожиданностям и бесполезные переживания из-за того, что, возможно, и не случится, и потому я обычно могла спать по ночам, но всю последнюю неделю почти до рассвета лежала без сна, представляя, что ребенок не перевернулся в правильное положение, и мысленно пробегаясь по списку возможных вариантов в тщетном поиске какого-нибудь еще, менее мрачного.

Вот если бы у меня был эфир… Но все мои запасы сгорели вместе с домом.

Убить Лиззи, чтобы спасти новорожденного? Нет. Если дойдет до этого, то лучше убить плод в утробе и спасти Родни мать, а Джо и Кеззи — жену. Но сама мысль о том, чтобы раздробить череп здоровому, доношенному ребенку или обезглавить его петлей из тонкой проволоки…

— У тебя с утра нет аппетита, тетушка?

— Э-э… я не голодна. Спасибо, Йен.

— Что-то ты бледная, саксоночка. Ты не заболела?

— Нет!

Прежде чем они продолжили расспросы, я торопливо встала и, взяв ведро, пошла за водой к колодцу. Вовсе необязательно, чтобы кто-нибудь еще мучился из-за моих переживаний.

Возле хижины Эми развела костер под большим котлом для стирки и теперь подгоняла Эйдана и Орри, которые собирали хворост неподалеку, время от времени останавливаясь, чтобы запустить друг в друга комком грязи.

— Вам нужна вода, a bhana-mhaighstir?[31] — спросила она, увидев в моей руке ведро. — Эйдан принесет.

— Нет, все в порядке, — заверила я. — Просто хочу подышать свежим воздухом. Утром сейчас так хорошо!

Так оно и было: немного зябко, потому что солнце висело еще довольно низко, но зато свежий воздух пьянил запахами травы, набухших смолистых почек и первых сережек на деревьях.

Я поднялась к колодцу, наполнила ведро и медленно пошла вниз по тропе, внимательно оглядываясь по сторонам, всматриваясь в окружающий меня мир. Так обычно делаешь, когда знаешь, что, возможно, очень долго не увидишь всего этого снова. Или вообще никогда не увидишь.

В Ридже все сильно поменялось с тех пор, как сюда пришло насилие вместе с разрухой войны и сгорел Большой дом. И изменится еще больше, когда мы с Джейми уедем.

Кто станет настоящим вожаком? Общину рыбаков-пресвитерианцев, которые перебрались в Америку из Терсо, фактически возглавляет Хирам Кромби, но он — суровый, лишенный чувства юмора человек, и скорее спровоцирует стычки с остальными обитателями Риджа, нежели поддержит порядок и укрепит сотрудничество.

Бобби? После основательных раздумий Джейми назначил его управляющим, поручив следить за нашей собственностью, вернее, за тем, что от нее осталось. Но, если не принимать в расчет его способности или отсутствие оных, Бобби был молод. Его, как и многих других мужчин Риджа, могло смести надвигающейся бурей. В любой день Бобби могли забрать в ополчение, правда, ему не грозило стать солдатом короля, хотя когда-то он и служил в британской армии. Семь лет назад он служил в Бостоне, где на него и его товарищей напала толпа из нескольких сотен разъяренных горожан. Спасая свою жизнь, солдаты зарядили ружья и направили их на толпу. Полетели камни, в ход пошли дубинки, в ответ раздались выстрелы — кто именно стрелял, так и не установили, а я никогда не спрашивала Бобби, — и погибли люди.

Последовал суд, Бобби помиловали, но выжгли на его щеке клеймо — букву «У», что означало «убийство». Я понятия не имела о его политических взглядах — Бобби никогда о них не говорил, но точно знала, что в британскую армию он никогда не вернется.

Я распахнула дверь в хижину, чувствуя, что немного успокоилась.

Джейми и Йен теперь спорили о том, кем будет приходиться Родни новорожденный — родным братом или сестрой, или только единоутробным.

— А как ты определишь? — сказал Йен. — Никому не известно, кто отец малыша Родни, Джо или Кеззи. То же самое и с этим ребенком. Если отец Родни Джо, а этот ребенок от Кеззи…

— Это не имеет никакого значения, — вмешалась я, переливая воду из ведра в котел. — Джо и Кеззи — идентичные близнецы, а это значит, что их… э-э… сперма тоже идентична. — Я несколько упростила, но утро было слишком раннее, чтобы вдаваться в подробности репродуктивного деления клеток или объединения фрагментов ДНК. — Если мать одна и та же — а так оно и есть — и отцы генетически одинаковые — и это тоже так, — то все рожденные дети будут родными братьями и сестрами.

— Их семя тоже одинаковое? — недоверчиво переспросил Йен. — А ты откуда знаешь? Ты что, смотрела?

Он уставился на меня с ужасом и любопытством.

— Нет, — строго ответила я. — Да мне и не нужно, я и так знаю.

— Ах да, конечно, — уважительно кивнул Йен. — Иногда я забываю, кто ты, тетушка Клэр.

Я не знала, что именно он имел в виду, но, по крайней мере, не пришлось ни уточнять, ни объяснять, что мое знание некоторых интимных деталей из жизни братьев Бердсли было академическим, а не сверхъестественным.

— Отец этого конкретного ребенка Кеззи, так ведь? — вставил Джейми, хмурясь. — Я отослал Джо прочь, и весь прошлый год Лиззи жила с Кеззи.

Йен бросил на него сочувственный взгляд.

— И ты думаешь, он ушел? Джо?

— Я его не видел, — сказал Джейми, но густые рыжие брови сошлись на переносице.

— Само собой, — согласился Йен. — Они весьма осторожны на этот счет, не хотят тебя злить. Ты никогда не увидишь больше чем одного из них… зараз, — небрежно добавил он.

Мы с Джейми уставились на него. Йен оторвал взгляд от куска бекона, который держал в руке, и поднял брови.

— Я знаю, о чем говорю, — мягко сказал он.

После ужина домочадцы засуетились и принялись готовиться ко сну. Все Хиггинсы удалились в спальню, где все они спали на одной кровати.

Я как одержимая развернула свой акушерский сверток и разложила аптечку, чтобы в очередной раз проверить ее содержимое. Ножницы, белая нить для пуповины, чистые тряпицы, многократно выполосканные, чтобы удалить все следы щелочи, ошпаренные кипятком и высушенные. Большой квадратный кусок вощеного холста, чтобы защитить матрас от протекания. Бутылочка спирта, наполовину разбавленного кипяченой водой. Маленький мешочек с рулончиками хорошо промытой, но не вываренной шерсти. Скатанный в трубку пергамент вместо сгоревшего в пожаре стетоскопа. Нож. И кусок тонкой проволоки с заостренным концом, свернувшийся, словно змея.

Я почти не ела за обедом, да и в течение дня тоже, но постоянно чувствовала, что к горлу поднимается желчь. Сглотнув, я вновь завернула аптечку и туго обвязала бечевкой.

Почувствовав на себе взгляд Джейми, я посмотрела на него. Он ничего не сказал, лишь слегка улыбнулся, тепло глядя на меня, и я сразу успокоилась. А потом сердце снова сжалось при мысли о том, что он подумает, если произойдет самое худшее и мне придется… Джейми заметил, как мое лицо исказилось от страха. По-прежнему глядя мне в глаза, он достал из споррана четки и начал беззвучно молиться, потертые деревянные бусины медленно скользили под его пальцами.

Через две ночи я внезапно проснулась от звука шагов на тропинке и вскочила на ноги, натягивая одежду, еще до того, как Джо постучал в дверь. Джейми впустил его, и я слышала их приглушенные голоса, когда доставала из-под скамьи свою аптечку. Джо явно волновался и немного тревожился, но не паниковал. Добрый знак, ибо, если Лиззи сильно испугалась или ей что-то угрожало, он бы сразу понял: близнецы ощущали ее настроение и состояние почти так же хорошо, как чувствовали друг друга.

— Мне тоже пойти? — прошептал Джейми, возникнув за моей спиной.

— Не нужно, — шепнула я в ответ, касаясь его для моральной поддержки. — Ложись спать. Я пришлю за тобой, если ты понадобишься.

От мерцающих в очаге угольков на взлохмаченных после сна волосах Джейми играли тени, но глядел он бодро. Кивнув и поцеловав меня в лоб, Джейми не отошел, а положил руку мне на голову и прошептал по-гэльски: «О, блаженный Михаил, предводитель алого воинства…», затем нежно коснулся моей щеки, прощаясь.

— Утром увидимся, саксоночка, — сказал он, ласково подталкивая меня к двери.

К моему удивлению, шел густой снег. Серое небо светилось и, казалось, ожило от сонма огромных, кружащихся в воздухе хлопьев, которые таяли, едва коснувшись моего лица. Мела весенняя вьюга, я видела, как снежинки ненадолго ложились на стебли травы, а потом исчезали. Наверняка к утру снег растает, но сейчас ночь наполнилась его таинством. Я оглянулась, но хижины не увидела, только наполовину укрытые пеленой силуэты деревьев, расплывчатые в жемчужно-сером свете. Тропа перед нами тоже выглядела нереальной: путь, исчезающий в переплетении фантастических деревьев и таинственных теней.

Я ощущала себя странно бесплотной, как будто зависшей между прошлым и будущим, и ничего не видела, кроме вихря белого безмолвия, которое меня окружало. Меня вдруг охватило спокойствие, какого я давно не испытывала. Я чувствовала на голове тяжесть руки Джейми и шепот благословения: «О, блаженный Михаил, предводитель алого воинства…»

Этими словами благословляли воинов, которые шли на битву. Я сама не раз говорила их Джейми, но он никогда не благословлял так меня, и я понятия не имела, что побудило его сделать это теперь. И все же слова сияли в моем сердце, словно маленький щит против всех грядущих опасностей.

Снег укутал землю тонким одеялом, которое спрятало темную почву и пробивающуюся поросль. Джо оставлял четкие темные следы, по которым я шла за ним вверх по склону. Холодные пахучие иголки пихт и елей касались моей юбки, и я прислушивалась к звенящей, словно колокол, тишине.

Я подумала, что если случаются ночи, когда ангелы сходят на землю, то пусть сегодня будет одна из них.

При свете дня и в хорошую погоду до хижины Бердсли было около часа ходу, но страх ускорил мой шаг, и Джо — по голосу я решила, что это именно он, — с трудом поспевал за мной.

— Когда у нее начались схватки? — спросила я.

Трудно представить, но первые роды Лиззи оказались стремительными: она родила малыша Родни совершенно одна и очень легко. Я не думала, что сегодня ночью нам так же повезет, но невольно представляла, как мы приходим в хижину, а Лиззи уже качает младенца, который без всяких затруднений выскочил наружу.

— Недавно, — задыхаясь, выдавил Джо. — У нее внезапно отошли воды, когда мы все были в постели, и Лиззи велела, чтобы я срочно привел вас.

Я постаралась не заметить этого «все в кровати», в конце концов, он и/или Кеззи вполне могли спать на полу, но семейные отношения Бердсли были буквальным воплощением двусмысленности; и все, кто знал правду, не мог думать о них, не представляя…

Я даже не стала спрашивать, с каких пор они с Кеззи оба живут в хижине. Судя по тому, что сказал Йен, близнецы жили там все это время. Учитывая обычные условия жизни в глуши, никто бы и глазом не повел, узнав, что супруги живут в одном доме с братом мужа. Население Фрэзер-Ридж считало мужем Лиззи Кеззи, и, собственно, так оно и было. Но после ряда хитроумных махинаций, которые до сих пор меня изумляют, Лиззи вышла замуж и за Джо, однако по приказу Джейми все семейство Бердсли держало это в секрете.

— Ее папаша тоже придет, — сообщил Джо, выдыхая белое облачко. Тропинка стала шире, и он поравнялся со мной. — И тетушка Моника. Кеззи пошел за ними.

— Вы оставили Лиззи одну?

Словно защищаясь, Джо неловко втянул голову в плечи.

— Она сама так велела, — просто сказал он.

Я ничего не ответила, но ускорила шаг и, только почувствовав острую боль в боку, пошла медленнее. Если Лиззи не истекла кровью после родов и с ней не случилось какого другого несчастья, пока она была одна, то помощь «тетушки Моники» — второй жены мистера Уэмисса — будет весьма кстати. Моника Берриш Уэмисс, немка по происхождению, плохо и весьма оригинально говорила по-английски, но обладала безграничной храбростью и здравым смыслом.

У мистера Уэмисса тоже имелось мужество, хотя и неприметное. Он вместе с Кеззи ждал нас на крыльце, и сразу стало ясно, что именно тесть поддерживает зятя, а не наоборот. Кеззи заламывал руки, переминался с ноги на ногу, а худенький мистер Уэмисс, положив ладонь на плечо молодого человека, наклонился к нему и тихо бормотал что-то утешительное. Увидев нас, они обернулись и с надеждой расправили плечи.

Из хижины донесся долгий низкий вой, и мужчины застыли, словно на них из темноты внезапно выскочил волк.

— Судя по звуку, все идет как надо, — мягко сказала я, и мужчины разом выдохнули.

Мне хотелось рассмеяться, но я сдержалась и распахнула дверь.

— О-ох, — простонала Лиззи, выглянув из кровати. — О, это вы, мэ-эм! Слава богу!

— Бог благодарить, да, — невозмутимо согласилась тетушка Моника, которая стояла на четвереньках и протирала пол тряпкой. — Надеюсь, теперь недолго.

— Я тоже надеюсь, — морщась, выдавила Лиззи. — А-А-А-Р-Г-Х!

Ее лицо покраснело и перекосилось от боли, раздавшееся тело выгнулось дугой. Казалось, Лиззи не готовится стать матерью, а страдает от острого приступа столбнячных судорог, но, к счастью, схватка оказалась недолгой, и женщина, тяжело дыша, мешком повалилась на постель.

— В прошлый раз было не так, — пожаловалась она, приоткрыв один глаз, пока я прощупывала ее живот.

— Каждый раз бывает по-разному, — рассеянно ответила я.

Один быстрый взгляд, и мое сердце подскочило: ребенок больше не лежал боком. Хотя… в головное предлежание он так и не повернулся. Он не шевелился — обычно во время родов дети не двигаются. Мне показалось, что я нащупала его головку вверху, под ребрами Лиззи, но вот как расположено все остальное?

— Дай-ка посмотрю вот здесь…

Под одеялом Лиззи была голой. Ее влажная сорочка висела на стуле перед огнем, от нее исходил пар. Кровать не промокла, и я догадалась, что Лиззи, почувствовав, как разрывается плодная оболочка, успела встать, пока не отошли воды.

Поначалу я боялась смотреть, но, взглянув, облегченно выдохнула. Самое страшное с ягодичным предлежанием плода то, что, что когда оболочка разрывается, часть пуповины может выпасть, и петля оказывается зажатой между тазовой костью роженицы и предлежащей частью плода. Но у Лиззи все было чисто, и быстрый осмотр показал, что шейка матки почти открылась.

Оставалось только сидеть и ждать, что покажется вначале. Я развязала свой сверток, поспешно затолкав моток проволоки с заостренным концом под груду тряпок, расправила навощенный холст и вместе с тетушкой Моникой перетащила на него Лиззи.

Когда та в очередной раз истошно завопила, Моника моргнула и посмотрела на низенькую кроватку, где посапывал малыш Родни. Моника взглянула на меня, словно показывая, что все в порядке, затем взяла Лиззи за руки и тихонько зашептала что-то по-немецки, пока та кряхтела и тяжело дышала.

Дверь тихонько скрипнула, я обернулась и увидела одного из братьев Бердсли: он заглядывал в хижину, и его лицо выражало страх вперемешку с надеждой.

— Уже родился? — хрипло прошептал он.

— НЕТ! — взревела Лиззи, резко сев на постели. — Убери свою физиономию с глаз моих долой, иначе я откручу вам яйца! Все четыре!

Дверь тут же закрылась, и Лиззи, пыхтя, обмякла.

— Ненавижу их! — выдавила она сквозь сжатые зубы. — Чтоб они сдохли!

Я сочувственно хмыкнула.

— Ну, я уверена, что они, по крайней мере, страдают.

— Вот и хорошо. — В считаные секунды ярость Лиззи сменилась сентиментальностью, глаза наполнились слезами. — Я умру?

— Конечно, нет! — сказала я, стараясь придать голосу уверенность.

Лиззи вновь издала пронзительный вопль.

— Gruss Gott! — воскликнула тетушка Моника и перекрестилась. — Ist gut?[32]

Я заверила ее, что все в порядке, и спросила, есть ли в хижине какие-нибудь ножницы.

— О, ja! — ответила она и достала из своей сумки пару крошечных, очень потертых, но когда-то позолоченных ножниц. — Фы это хотеть?

— Danke.

— Ч-Е-О-О-О-О-Р-Р-Р-Р-Т-Т!

Мы с Моникой вместе посмотрели на Лиззи.

— Не перестарайся, — сказала я. — Они, конечно, напуганы, но далеко не идиоты. А еще ты пугаешь своего отца. И Родни, — добавила я, бросив взгляд на маленький холмик постельного белья на кроватке.

Лиззи затихла, тяжело дыша, но сумела кивнуть и даже чуть-чуть улыбнуться.

Затем дела пошли быстрее: Лиззи и вправду была быстрой. Я проверила ее пульс, затем шейку, и мое сердце забилось в два раза быстрее, когда я нащупала то, что явно было крошечной ножкой на пути наружу. Может, я смогу достать вторую?

Я бросила взгляд на Монику, оценивая ее размер и силу. Жилистая, словно плеть, но совсем не крупная. А вот Лиззи сейчас размером с… ладно, возможно, Йен и не преувеличивал, когда решил, что у нее будет двойня.

От ужасающей мысли, что детей там действительно двое, у меня волосы стали дыбом, несмотря на влажную духоту хижины.

«Нет, — твердо сказала я сама себе. — Никаких близнецов, ты прекрасно это знаешь. И с одним придется нелегко».

— Похоже, нам понадобится кто-нибудь из мужчин, чтобы придержать ее за плечи, — сказала я Монике. — Приведите, пожалуйста, одного из близнецов.

— Обоих, — выдохнула Лиззи, когда Моника повернулась к двери.

— Одного вполне…

— Обоих! А-А-А-А-А-Х!

— Обоих, — велела я Монике, которая деловито кивнула.

Близнецы ворвались в хижину с порывом холодного воздуха, на их лицах застыли одинаковые маски тревоги и волнения. Я не успела ничего сказать, как они тут же бросились к Лиззи, словно пара железных стружек к магниту. Лиззи с трудом села, один из близнецов встал позади нее на колени и принялся ласково разминать ее плечи, когда прошла последняя схватка. Его брат сел рядом с Лиззи, заботливо обняв то, что когда-то было ее талией, а другой рукой убирая назад со лба взмокшие от пота волосы жены.

Я попыталась накрыть ее торчащий живот одеялом, но разгоряченная Лиззи сердито его оттолкнула. В хижине было влажно и жарко от кипящего котла, пота и наших усилий. Я подумала, что близнецы гораздо лучше меня знакомы с анатомией Лиззи, и отдала скомканное одеяло тетушке Монике. При родах нет места скромности.

Взяв ножнички, я опустилась на колени перед Лиззи и быстро надрезала промежность, почувствовав на руке крохотную струйку теплой крови. Довольно редкая процедура при обычных родах, но сейчас мне требовалось место для манипуляций. Я прижала к разрезу чистую тряпицу, но кровотечение почти прекратилось, а внутренняя поверхность бедер Лиззи уже и так была вся в крови.

Это и правда была ножка. Увидев длинные, как у лягушонка, пальчики, я машинально взглянула на босые ноги Лиззи, крепко упертые в пол по обе стороны от меня. Нет, у нее пальцы короткие и пухленькие, значит, это вклад близнецов.

Сырой, болотный запах околоплодных вод, пота и крови поднимался от тела Лиззи, словно туман, и по моим бокам тоже струился пот. Я просунула палец под крохотную пяточку, захватила ее и вытащила наружу ножку, чувствуя, как в плоти ребенка пульсирует жизнь, хотя сам он не шевелился, беспомощный, скованный процессом рождения.

Другая… мне нужна другая ножка. Наскоро прощупывая между схватками брюшную стенку, я просунула внутрь другую руку вдоль появившейся ножки и нашла крохотные выпуклости ягодиц. Торопливо поменяв руки и закрыв глаза, нащупала изгиб согнутого бедра. Черт, похоже, колено ребенка подтянуто к подбородку… Среди хлюпающей жидкости я нашла податливую жесткость похожих на хрящи косточек, эластичную плоть мышцы… нащупала один пальчик, второй, обхватила другую лодыжку и, прорычав: «Держите ее! Крепче!», вытащила вторую ножку, когда Лиззи выгнулась, а ее нижняя часть оказалась прямо передо мной.

Я отодвинулась и открыла глаза, тяжело дыша, хотя и не от физических усилий. Маленькие лягушачьи пяточки разок дернулись и повисли, когда со следующей схваткой обе ножки полностью вылезли наружу.

— Еще разок, милая, — прошептала я, положив руку на напрягшееся бедро Лиззи. — Давай еще так же.

Лиззи утробно зарычала, достигнув той точки, когда женщине уже все равно, выживет ли она, умрет или разорвется на части, и нижняя часть ребенка медленно выскользнула наружу. Петля пуповины вокруг животика пульсировала, словно жирный пурпурный червь. Я не могла отвести взгляд от этого зрелища и только мысленно благодарила Бога, когда поняла, что тетушка Моника пристально смотрит из-за моего плеча.

— Ist das яички? — озадаченно спросила она, показывая на гениталии младенца.

Меня больше беспокоила пуповина, и я не успела посмотреть, но теперь взглянула вниз и улыбнулась.

— Нет. Ist eine Madchen[33], — сказала я.

Половые органы малышки отекли и походили на снаряжение маленького мальчика, потому что клитор выступал из опухших половых губ, но все же это был не пенис.

— Что такое? Что там? — спросил один из Бердсли и наклонился посмотреть.

— У фас есть маленький дефочка, — улыбаясь, сказала тетушка Моника.

— Девочка? — ахнул другой Бердсли. — Лиззи, у нас дочка!

— Да заткнись ты на хрен! — рявкнула Лиззи. — А-Р-Р-Р!

Проснулся маленький Родни и сел, открыв рот и вытаращив глазки. Тетушка Моника тут же вскочила и выхватила его из кроватки, прежде чем он успел заплакать.

Сестренка Родни неохотно, дюйм за дюймом, выходила в этот мир с каждым толчком схватки. Я считала про себя: «Один гиппопотам, два гиппопотама…» После выхода пуповины до появления рта и первого вдоха должно пройти не больше четырех минут, иначе недостаток кислорода вызовет необратимое повреждение мозга. Но я не могла просто выдернуть малышку, боялась повредить шею и голову.

— Тужься, милая, — попросила я спокойным голосом, положив обе руки на колени Лиззи. — Давай, изо всех сил!

«Тридцать четыре гиппопотама, тридцать пять…»

Все, что нам было нужно, — это чтобы из-под тазовой кости показался подбородок. Когда схватка закончилась, я торопливо сунула пальцы внутрь, нащупала личико ребенка и нашла верхнюю челюсть. Началась новая схватка, и я стиснула зубы от боли, когда мою ладонь зажало между тазовой костью и черепом малышки, но не убрала руку, боясь выпустить с таким трудом нащупанную головку девочки.

«Шестьдесят два гиппопотама…»

Схватка ослабла, и я медленно потянула головку вниз, осторожно вытащила подбородок за кромку таза…

«Восемьдесят девять гиппопотамов, девяносто гиппопотамов…»

Синюшный, покрытый кровью младенец свисал из тела Лиззи, поблескивая в свете пламени. Он раскачивался меж ее бедер, словно язык колокола, или как висельник на… я сразу же отбросила эту мысль.

— Может, надо взять… — прошептала мне тетушка Моника, прижимая к груди маленького Родни.

«Сто гиппопотамов».

— Нет, не трогайте его… ее, — сказала я. — Пока не нужно.

Сила тяжести медленно помогала родам. Если потянуть, то можно повредить шею, а если головка застрянет…

«Сто десять гиппопотамов… много их было, этих гиппопотамов», — подумала я, рассеянно представляя, как все стадо строем марширует в лощину, где они будут барахтаться в грязи, восхити-и-ительно…

— Давай! — велела я, готовясь очистить ротик и носик, как только они появятся.

Но Лиззи не стала дожидаться понукания, она глубоко вдохнула, вся головка выскочила из нее с отчетливым хлопком, и ребенок упал в мои руки, словно спелый плод.

Я зачерпнула еще немного кипятка из дымящегося котелка и добавила холодной воды из ведра. От теплой жидкости руки защипало: кожа между пальцами потрескалась от долгой зимы и постоянной дезинфекции разбавленным спиртом. Я только что закончила зашивать и мыть Лиззи, и сейчас кровь с моих рук повисала в воде темными облачками.

Позади меня в кровати лежала Лиззи, бережно укрытая одеялом и одетая в рубашку одного из близнецов, потому что ее собственная сорочка еще не высохла. Лиззи смеялась в послеродовой эйфории и от радости, что выжила. Близнецы суетились по обе стороны от нее, что-то шептали с восхищением и облегчением. Один из них поправлял распущенные светлые волосы Лиззи, мокрые от пота, другой нежно целовал ее в шею.

— Тебя не лихорадит, любимая? — с ноткой беспокойства в голосе спросил кто-то из близнецов.

Я встревоженно оглянулась и посмотрела на Лиззи: она страдала от малярии, и, хотя приступов не было довольно давно, возможно, стресс при родах…

— Нет, — ответила Лиззи и поцеловала Джо или Кеззи в лоб. — Я просто раскраснелась от того, что счастлива.

Кеззи или Джо с обожанием улыбнулся ей, в то время как его брат с другой стороны в свою очередь принялся целовать Лиззи в шею.

Тетушка Моника кашлянула. Она обтерла новорожденную влажной тряпицей и мягкими, пропитанными ланолином клочками шерсти, которые я принесла с собой, а потом завернула малышку в одеяло. Родни уже давно наскучило происходящее, и он заснул на полу возле корзины с дровами, посасывая большой палец.

— Тфой отец, Лиззи, — с легкой ноткой неодобрения в голосе сказала тетушка Моника. — Он там софсем самерзнет. Und die Mädel он хотеть фидеть, с тобой, но не столько много с эти…

Она умудрилась кивнуть на кровать и в то же время скромно отвести взгляд от игривого трио. Мистер Уэмисс и его зятья потихоньку восстанавливали отношения после рождения Родни, но лучше было не торопить события.

От ее слов близнецы засуетились, вскочили на ноги. Один подхватил с пола Родни, обращаясь с ним с ласковой непринужденностью, другой поспешил к двери, чтобы привести мистера Уэмисса, которого в суматохе забыли на крыльце.

Он слегка посинел от холода и волнения, но его худое лицо просияло от радости, словно осветилось изнутри. Он весело и сердечно улыбнулся Монике, коротко взглянул на маленький сверток и нежно его погладил, но все внимание было отдано Лиззи, а она смотрела только на отца.

— Па, у тебя руки заледенели, — сказала она, хихикая, но сжала отцовские ладони еще крепче, когда он попытался отодвинуться. — Нет, останься, мне тепло. Давай, присядь рядом и поздоровайся со своей маленькой внучкой.

Голос Лиззи звенел от застенчивой гордости, когда она протянула руку к тетушке Монике. Моника осторожно положила малышку на руки Лиззи и встала, положив ладонь на плечо мистера Уэмисса. Ее немолодое суровое лицо смягчилось, и на нем читалась нежность и еще что-то, более глубокое, чем просто привязанность. Уже не в первый раз я удивилась тому, как сильно Моника любит этого скромного, худенького мужчину, и в очередной раз слегка смутилась — почему я должна удивляться?

— Ох, — тихо вздохнул мистер Уэмисс и погладил пальцем щечку малышки. Та еле слышно причмокивала. Пройдя через травму рождения, она сперва не заинтересовалась маминой грудью, но, похоже, теперь передумала.

— Она проголодалась.

С кровати донесся шорох одеял, когда Лиззи привычной рукой подносила малышку к груди.

— Как ты назовешь ее, a leannan?[34] — спросил мистер Уэмисс.

— Я как-то не думала об имени для девочки, — ответила Лиззи. — Она была такой огромной, что я не сомневалась… Ой!

Лиззи рассмеялась гортанным, ласковым смехом.

— А я и забыла, какими голодными бывают новорожденные. Ох! Вот так, a chuisle, да, теперь лучше…

Я потянулась к мешочку за мягким клочком шерсти, чтобы смазать маслом собственные истерзанные руки, и случайно наткнулась взглядом на близнецов, которые бок о бок стояли в сторонке, не сводя глаз с Лиззи и своей маленькой дочери, и на лицах обоих братьев было точно такое же выражение, как у тетушки Моники. Тот Бердсли, который держал маленького Родни, наклонил голову и, все еще глядя на Лиззи с малышкой, ласково поцеловал макушку сына.

Столько любви в таком маленьком месте! Мои глаза затуманились, и я отвернулась. Действительно, какая разница, традиционный или нетрадиционный брак лег в основу этой странной семьи? Для Хирама Кромби это очень важно, подумала я. Глава общины непоколебимых пресвитерианцев-иммигрантов из Терсо как минимум пожелал бы забросать Лиззи, Джо и Кеззи камнями, причем вместе с рожденными в грехе плодами их чресел.

Этого не произойдет, пока Джейми в Ридже, но что будет, когда мы уедем? Я медленно вычищала кровь из-под ногтей, надеясь, что Йен был прав и братьям Бердсли хватит хитрости и сообразительности.

Отвлекшись на свои размышления, я не заметила, как ко мне тихонько подошла тетушка Моника.

— Danke, — негромко произнесла она, положив узловатую руку на мою.

— Gern geschehen[35], — я накрыла ладонью ее ладонь и слегка сжала. — Вы мне очень помогли. Спасибо!

Она все еще улыбалась, но ее лоб прорезала морщина тревоги.

— Не так уж и сильно. Но я бояться, ja? — Она взглянула через плечо на кровать, затем снова на меня. — Что будет в следующий раз, а фы нет здесь? Фы же знать, они не остановиться.

Незаметно для остальных Моника сомкнула большой и указательный пальцы и несколько раз вставила в импровизированный круг средний палец другой руки, весьма нескромно иллюстрируя, что именно она имеет в виду.

Прыснув, я торопливо сделала вид, что закашлялась. К счастью, никто не обратил на нас внимания, только мистер Уэмисс озабоченно оглянулся через плечо.

— Вы будете здесь, — сказала я, приходя в себя.

Моника пришла в ужас.

— Я? Nein, — возразила она, качая головой. — Das reicht nicht. Я…

Видя, что я не понимаю, она ткнула себя в тощую грудь.

— Я… Меня недостаточно.

Я глубоко вздохнула, зная, что Моника права. И все же…

— Вам придется, — очень тихо произнесла я.

Она моргнула, пристально посмотрела на меня мудрыми карими глазами, а затем кивнула, соглашаясь.

— Mein Gott, hilf mir[36], — сказала она.

Джейми никак не мог вновь заснуть. Впрочем, в последние дни это стало привычным, он часто допоздна лежал без сна, наблюдая за угасающим мерцанием тлеющих в очаге углей, или искал ответы на вопросы в тенях стропил над головой. Даже если ему удавалось быстро заснуть, то спал он совсем недолго и неожиданно просыпался, весь мокрый от пота. Джейми понимал, почему так происходит, и знал, как с этим справиться.

Почти все способы провалиться в благословенное забытье включали в себя Клэр: поговорить с ней, заняться любовью. Или просто смотреть, как она спит, находить умиротворение в крепком длинном изгибе ее ключицы, в трогательно закрытых веках, при виде которых у Джейми сжималось сердце, наслаждаться ее мирным теплом, позволяя сну постепенно овладевать сознанием.

Но сейчас, конечно, Клэр не было рядом.

Джейми полчаса читал молитвы по четкам, пока не решил, что этого достаточно для блага Лиззи и ее будущего ребенка. Читать розарий в качестве наказания — да, в этом есть смысл, особенно если произносить молитвы, стоя на коленях. Чтобы успокоить разум, укрепить душу, найти вдохновение или постигнуть суть священных материй — да, тоже понятно. Но только не когда чего-нибудь просишь. На месте Бога или даже Пресвятой Девы, которая славится своим терпением, он, Джейми, подумал бы, что весьма утомительно выслушивать чью-либо просьбу по несколько десятков раз подряд. И, конечно, нет смысла надоедать тому, чьей помощи ты ищешь.

А вот гэльские молитвы куда больше подходят для этой цели, потому что они по сути своей сосредоточены на конкретной просьбе или благословении, и к тому же гораздо красивее и ритмом, и разнообразием. Конечно, это его, Джейми, личное мнение, и вряд ли оно кому-нибудь интересно.

Он шептал эти слова, когда поднимался в гору.

Джейми вышел из хижины, потому что уже не мог выносить удушливого заточения внутри, и задумчиво побрел через Ридж сквозь падающий снег, перебирая в мыслях все сделанное и еще не сделанное. Но на самом деле все приготовления уже закончились, оставалось только нагрузить лошадей и мулов. Не отдавая себе отчета, Джейми пошел вверх по тропе к хижине Бердсли. Снег уже перестал, но небо, серое и мягкое, нависало над головой, а холодная белая пелена лежала на деревьях, усмиряя порывы ветра.

«Прибежище», — подумал Джейми. Нет, конечно, сейчас Ридж им не был — в военное время не существовало безопасных мест, но ночь в горах напомнила ему то ощущение, которое испытываешь в церкви: умиротворение и ожидание.

Собор Нотр-Дам в Париже… собор Святого Эгидия в Эдинбурге. Маленькие каменные церквушки, куда он иногда заходил, когда скрывался в шотландских горах, — если не было опасности. Джейми перекрестился, вспомнив то время: простые каменные стены, внутри порой ничего, кроме деревянного алтаря, и все же какое блаженство войти, посидеть прямо на полу, если нет скамей. Просто посидеть, зная, что ты не один. Прибежище. Святилище.

Мысли то ли о церквях, то ли о Клэр пробудили у Джейми еще одно воспоминание: церковь, где они поженились. Джейми невольно улыбнулся. Нет, умиротворенного ожидания тогда не было. Джейми до сих пор ощущал громкий стук своего сердца в тот миг, когда вошел в церковь, и запах своего пота — от него воняло, как от похотливого козла, и Джейми надеялся, что Клэр не заметит. Еще он помнил, что не мог тогда дышать полной грудью, и чувствовал руку Клэр в своей: маленькие замерзшие пальчики, которые вцепились в его ладонь, ища поддержки.

Прибежище. Тогда они стали прибежищем друг для друга… Так было и сейчас. «Кровь от крови моей». Крошечный порез давно зажил, но Джейми потер подушечку большого пальца и улыбнулся, вспомнив, как просто Клэр произнесла эти слова.

Он вышел к хижине и увидел на крыльце Джозефа Уэмисса, который терпеливо ждал, ссутулившись и постукивая одной ногой о другую, чтобы не замерзнуть. Джейми уже хотел было окликнуть Джозефа, но дверь вдруг распахнулась, и один из близнецов Бердсли — Иисусе, а они-то что там делают? — схватил тестя за руку, чуть не столкнув того с крыльца от восторга.

Да, это был восторг, а не горе или тревога: Джейми разглядел лицо парня в отблесках огня, пылающего в очаге.

На душе сразу полегчало, Джейми прислонился к стволу дерева и коснулся четок на шее.

— Moran taing[38], — тихо поблагодарил он, коротко, но от всего сердца.

Кто-то в хижине подкинул дров в очаг: из трубы вырвался сноп искр, осветив снег красным и золотым и шипя черным там, где искры падали на снег.

«Но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх»[39]. В тюрьме Джейми много раз читал эту строку из книги Иова, но не совсем ее понимал. Улетающие вверх искры по большей части ничем не грозят. Ну, разве только если крыша покрыта очень сухой дранкой. Вот те, что вылетают из очага, вполне могут поджечь дом. Может, автор имел в виду, что человеку свойственно страдать, а так, похоже, и есть, если учитывать его, Джейми, опыт. Но тогда получается, что автор категорично утверждает: искры всегда летят вверх. Меж тем любой, кто хоть раз долго наблюдал за костром, может сказать, что это не так.

Впрочем, кто он такой, чтобы критиковать логику Библии, когда должен повторять хвалебные и благодарственные псалмы? Джейми попытался вспомнить хотя бы один, но ему было так хорошо, что он не мог вспомнить ничего, кроме бессвязных отрывков и фраз.

Слегка ошеломленный, Джейми вдруг понял, что абсолютно счастлив. Конечно, то, что ребенок благополучно родился, уже само по себе прекрасно. А еще это означает, что Клэр успешно справилась со своей задачей и теперь они свободны. Могут уехать из Риджа, зная, что сделали все возможное для тех, кто здесь остается.

Да, всегда грустно покидать дом, но в данном случае можно поспорить, ведь дом сам их оставил, когда сгорел. Впрочем, печаль уравновешивало нарастающее чувство предвкушения. Он будет в пути и свободен, рядом с Клэр, и никаких повседневных обязанностей, не надо улаживать мелкие дрязги, заботиться о вдовах и сиротах… Ладно, это недостойная мысль, и все же…

Любая война ужасна, и грядущая будет такой же… Зато его ждет нечто весьма захватывающее. Джейми почувствовал, как кровь закипела в жилах.

— Moran taing, — с искренней благодарностью повторил он вновь.

Немного погодя дверь хижины снова распахнулась, на крыльцо упал свет, и с корзинкой на сгибе руки вышла Клэр, натягивая капюшон плаща. Вслед ей что-то кричали, в дверях хижины столпились люди. Клэр повернулась, помахала им рукой на прощанье, и Джейми услышал ее смех, от которого по всему телу пробежала приятная дрожь.

Дверь закрылась, и Клэр пошла вниз по тропе в серой мерцающей темноте. Джейми заметил, что Клэр чуть пошатывается от изнеможения, но все же было в ней что-то такое… Возможно, чувство такого же радостного восторга, что переполняло его самого.

— Словно искры, что устремляются вверх, — тихонько пробормотал Джейми и вышел навстречу Клэр.

Она нисколько не удивилась, просто повернулась и пошла к нему. Казалось, что она плывет над снегом, не касаясь его ногами.

— Значит, все хорошо, — сказал Джейми.

Клэр, вздохнув, вошла в его объятия, такая крепкая и теплая внутри холодных складок плаща. Джейми залез под его полы обеими руками, притянул Клэр поближе к себе, под свой большой и теплый плащ.

— Пожалуйста, ты мне нужен, — прошептала она, прижавшись губами к его рту.

Джейми молча подхватил Клэр на руки — боже, она права, от ее плаща несет падалью, неужели тот тип, что его продал, таскал в нем из леса убитых оленей? — крепко поцеловал и вновь поставил на землю. Он повел ее вниз по склону, и, пока они шли, легкий снег таял под их ногами.

Казалось, путь до сарая занял считаные минуты. По дороге они говорили совсем мало, Джейми даже не мог бы сказать, о чем именно. Главное, они были вместе.

Нельзя сказать, что в сарае было тепло и уютно, но мороз там не чувствовался. Джейми уловил в темноте приятный теплый запах скотины, и на ум ему пришло слово «радушно». Внутрь просачивался странноватый серый свет небес, немного, но достаточно, чтобы разглядеть силуэты лошадей и мулов, дремлющих в стойлах. А еще там нашлась сухая солома, на которую можно было лечь, и не имело значения, что она старая и слегка отдает плесенью.

Было слишком холодно, чтобы раздеться, но Джейми застелил солому своим плащом, уложил на него Клэр, а сам лег на нее. Оба дрожали, и, когда начали целоваться, их зубы клацнули. Джейми и Клэр со смехом отодвинулись друг от друга.

— Дурацкая затея, — сказала Клэр. — Я вижу собственное дыхание, да и твое тоже. Так холодно, что можно пар выпускать кольцами. Мы замерзнем.

— Нет, не замерзнем. Знаешь, как индейцы добывают огонь?

— Ну, они трут сухую палочку о…

— Верно, трение. — Джейми задрал юбки Клэр, погладил гладкое и холодное бедро. — Хотя, как я понимаю, сухо не будет… Господи, саксоночка, чем это ты занималась?

Он просунул руку, крепко стиснул, чувствуя, какая Клэр теплая, мягкая и истекает соком, от холодного прикосновения она взвизгнула, напугав мула, который встревоженно захрапел. Она заерзала, чуть повернулась, Джейми убрал руку и быстро вставил между ног Клэр кое-что другое.

— Ты сейчас весь сарай перебудишь, — заметил он, задыхаясь.

От обволакивающего жара ее тела у него закружилась голова. Клэр запустила холодные руки под его рубашку, провела по телу и сильно ущипнула оба соска. Джейми вскрикнул, а потом рассмеялся.

— Сделай так еще раз, — сказал он, прильнул к жене и засунул язык в ее холодное ухо, исключительно ради удовольствия услышать, как она взвизгнет. Клэр извивалась и выгибала спину, но, как заметил Джейми, не пыталась отвернуться. Он прихватил мочку ее уха зубами и принялся нежно покусывать, медленно овладевая Клэр и радостно слушая звуки, которые она издавала.

Слишком долго они занимались любовью молча.

Руки Клэр ласкали его спину. Джейми только отстегнул клапан бриджей и раздвинул полы рубашки, чтобы не мешались, но теперь Клэр задрала его рубашку, обеими руками схватила его за ягодицы и, впившись ногтями в тело, прижала к себе. Джейми понял, чего она хочет. Он отпустил ухо Клэр, приподнялся на руках и начал двигаться с такой силой, что солома под ними затрещала, словно охваченная пламенем.

Джейми хотелось кончить, излиться и упасть на Клэр в теплой радостной истоме, прижимаясь к ее телу и вдыхая запах ее волос. Однако смутное чувство долга напомнило, что, если Клэр попросила, значит, ей это нужно. Он не мог кончить сам и оставить ее неудовлетворенной.

Он закрыл глаза и стал двигаться медленнее, опускаясь и входя в Клэр так, что она выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Одежда между ними скомкалась и шуршала. Джейми завел руку под Клэр, обхватил ее зад, проник пальцами в теплую складку между ягодиц и просунул один палец чуть глубже. Клэр ахнула, застонала и подняла бедра, пытаясь вырваться из его хватки, но Джейми держал крепко. Он гортанно рассмеялся и пошевелил пальцем.

— Давай еще разок, — прошептал он в ее ухо. — Повтори это для меня.

Клэр застонала еще громче — Джейми ни разу не слышал от нее таких звуков, — потом задергалась под ним, дрожа всем телом и поскуливая.

Он вытащил палец, быстро и легко провел рукой вдоль всех влажных и глубоких частей ее тела, чувствуя под пальцами собственный член, большой и скользкий, растягивающий ее…

Джейми и сам издал жуткий звук — словно издыхающая корова. Но ему было слишком хорошо, чтобы стыдиться.

— Не слишком-то ты тихая, саксоночка, — прошептал он чуть позже, вдыхая запах мускуса и новой жизни. — Что ж, мне нравится.

Я начала прощание с кладовой над ручьем. Постояла внутри, вслушиваясь в журчание воды в каменном русле, вдохнула холодный свежий запах с едва заметной примесью сладковатых ароматов молока и масла. Выйдя наружу, я повернула налево и пошла вдоль обшарпанного забора, на котором висели, шурша, высохшие остатки тыквенной лозы. Когда-то здесь был мой сад. Я в нерешительности остановилась: моя нога не ступала сюда с того дня, как в саду умерли Мальва и ее ребенок. Взявшись руками за деревянные колья, я наклонилась, чтобы посмотреть в щели.

Хорошо, что я не заглядывала сюда раньше, было бы невыносимо видеть сад в зимнем запустении: поломанные стебли высохли и почернели, земля покрыта ковром гниющих листьев. Сад до сих пор являл собой печальное зрелище для садовника, но, по крайней мере, не приводил в отчаяние. Повсюду пробивалась свежая зелень, украшенная маленькими цветочками, — добросердечная весна возлагала венки на кости зимы. Конечно, сад наполовину зарос травой и бурьяном, и я знала, что к лету лес предъявит права на этот участок и поглотит чахлые побеги капусты и лука. Эми разбила у старой хижины новый огород; она, как и остальные обитатели Риджа, обходила бывший сад стороной.

Трава зашевелилась, и небольшая сосновая змейка проползла мимо меня в поисках добычи. Я не очень люблю змей, но от вида живого существа на душе полегчало. Я подняла глаза и улыбнулась, когда увидела пчел, что с жужжанием сновали туда-сюда и кружили над старым ульем, который все еще стоял в нижнем конце сада.

Напоследок я взглянула на то место, где когда-то выращивала салат. Мальва умерла на этой грядке. Я навсегда запомнила растекающуюся лужу крови, казалось, она по-прежнему там, воображаемое темное пятно, пропитавшее землю среди разбросанных останков вырванного латука и увядших листьев. Но пятно исчезло, и ничто не отмечало то место, только ведьмино кольцо грибов, крошечные белые головки которых выглядывали из травы.

— «На остров Иннисфри хочу уйти, уйти скорей, — тихо произнесла я. — Там, над водою, хижину из прутьев я бы сплел, поставил улей, посадил бобы — и на своей поляне жил один, в гуденье пчел».

Я на миг замолчала, отвернулась и шепотом добавила:

— «Там мне спокойно будет: там с одежд рассвета тишина стекает каплями в траву»[40].

Попрощавшись с садом, я быстро спустилась по тропе; не было ни желания, ни особой необходимости глядеть на развалины дома, а тем более на белую свинью, чтобы сохранить их в памяти. Их-то я точно никогда не забуду. А что до амбара для зерна и курятника — если видел один, то видел их все.

Перед хижиной царил неторопливый хаос: лошади, мулы и люди переходили с места на место, готовясь к отъезду. Вот только я еще не была готова попрощаться и потому зашла в лес, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

По сторонам тропы росла высокая пушистая трава, которая мягко задевала потяжелевший подол моих юбок. Вдруг я почувствовала более ощутимое прикосновение, взглянула вниз и увидела Адсо. Что ж, показаться в самую последнюю минуту вполне в его духе.

— Вот ты где, — осуждающе сказала я.

Кот спокойно посмотрел на меня огромными серовато-зелеными глазами и принялся вылизывать лапу. Поддавшись чувству, я схватила его и прижала к себе, чувствуя под руками мягкий густой мех серебристого брюшка и рокочущее мурлыканье.

Я знала, что с котом все будет хорошо. Лес он считал своими личными охотничьими угодьями, Эми Хиггинс его любила и пообещала, что для Адсо всегда найдется молоко и теплый уголок у печки в плохую погоду. Я знала.

— Ладно, ступай, — сказала я, опуская кота на землю.

Он постоял, неторопливо подергивая хвостом и подняв голову, наверное, искал пищу или более интересные запахи, а потом нырнул в траву и исчез.

Заломив руки, я очень медленно согнулась и затряслась в беззвучном исступленном рыдании.

Я плакала, пока не заболело горло. Задыхаясь, я села на траву, сжалась в комок, как высохший лист. Слезы никак не прекращались, они все капали на мои колени, словно первые крупные капли надвигающейся грозы. О господи. И это еще только начало.

Я сильно потерла глаза, размазывая слезы, как будто пыталась соскрести печаль, и вдруг почувствовала, что к лицу прикоснулась мягкая ткань. Всхлипывая, я подняла взгляд и увидела Джейми, который с носовым платком в руке опустился рядом со мной на колени.

— Мне жаль, — тихо промолвил он.

— Это не… не волнуйся, я… Он же просто кот, — сказала я, и новый приступ маленького горя обручем сжал грудь.

— Да, я понимаю. — Джейми придвинулся ближе, обнял меня за плечи и прижал мою голову к груди, ласково промокая слезы своим платком. — Но ты не можешь плакать по детям. Или из-за дома и твоего маленького сада. Или из-за несчастной мертвой девушки и ее ребенка. А если ты плачешь по своему коту, то знаешь, что всегда можешь остановиться.

— Почему ты так думаешь?

Мой голос прозвучал глухо, но обруч уже не так туго сжимал грудь.

Джейми горестно вздохнул.

— Потому что я тоже не могу оплакивать все это, саксоночка. А кота у меня нет.

Всхлипнув, я в последний раз вытерла лицо, высморкалась и вернула ему платок, который Джейми, не моргнув глазом, тут же запихнул в спорран.

«Господи, — говорил он, — пусть меня будет достаточно». С тех пор как я услышала эту молитву, она застряла в моем сердце, словно стрела, но я думала, что Джейми просит помощи в предстоящем деле. Только он имел в виду совсем другое. И когда я поняла, о чем он просил, мое сердце раскололось на две части.

Я взяла его лицо в ладони и пожалела, что у меня нет его дара — способности высказать то, что лежит на сердце, да так, чтобы он понял. Но я не обладала этим даром.

— Джейми, — наконец сказала я. — Ох, Джейми. Ты… ты мое все. Навсегда.

Через час мы покинули Ридж.

Йен улегся, подложив под голову мешок с рисом. Жестковато, но Йену нравилось шуршание маленьких зернышек, когда он поворачивал голову, и легкий запах крахмала. Ролло с головой забрался под плед, ворча, подлез поближе к хозяину и уютно уткнул нос тому под мышку. Йен ласково потрепал пса за ушами, снова лег на спину и уставился на звезды.

Светил месяц, тонкий, как срезанный ноготь, в фиолетово-черном небе ярко сияли крупные звезды. Йен выискивал над головой созвездия. Интересно, увидит ли он эти звезды в Шотландии? Дома, в горах, он нечасто обращал на них внимание, а в Эдинбурге звезд почти не видно из-за чада тлеющего в печах и каминах угля.

По другую сторону догорающего костра лежали дядя с тетей, которые, чтобы сберечь тепло, так тесно прижались друг к другу, что выглядели единым целым. Йен заметил, как одеяла пошевелились, потом замерли, снова задвигались и опять замерли, как будто выжидая. Послышался шепот, такой тихий, что Йен не разобрал слова, но их смысл был вполне понятен.

Йен размеренно задышал, хотя и чуть громче обычного. Миг — и осторожные движения возобновились. Дядю Джейми трудно провести, но иногда мужчина бывает рад обмануться.

Йен ласково положил руку на голову собаки, Ролло вздохнул, огромное теплое тело расслабилось и отяжелело под боком хозяина. Йен подумал, что, если бы не пес, он бы никогда не смог спать в лесу. Вообще-то, он всегда спал мало и чутко, но сейчас, по крайней мере, можно было время от времени поддаться слабости организма, зная, что Ролло услышит любой шорох гораздо раньше его самого.

— Пока ты в безопасности, — сказал дядя Джейми в первую же ночь на их пути.

Йен сильно тревожился и не мог заснуть, даже когда Ролло положил ему голову на грудь. Пришлось встать, и Йен сел у костра, подкидывая в тлеющие угли хворост до тех пор, пока чистые и яркие языки пламени не взвились в ночи.

Он прекрасно знал, что хорошо виден любому, кто решил бы за ним проследить, но тут уж ничего не поделаешь. Раз на груди у него нарисована мишень, не имеет значения, с подсветкой она или нет.

Бдительный Ролло, лежавший у разгорающегося костра, вдруг поднял голову, но лишь повернул ее на слабый звук, донесшийся из темноты. Значит, это кто-то свой, подумал Йен и нисколько не удивился, когда из-за деревьев вышел дядя, который ходил туда по нужде, и уселся рядом с ним.

— Ты же знаешь, ему не нужна твоя смерть, — без предисловий сказал дядя Джейми. — Пока ты в безопасности.

— Я не знаю, хочу ли я быть в безопасности, — выпалил Йен, а дядя лишь кивнул, глядя на него.

Йен понимал, что имеет в виду дядя: Арч Баг не хочет его смерти, потому что тогда будет покончено с чувством вины и, соответственно, с его муками. Йен тогда заглянул в стариковские глаза с пожелтевшими белками и красными прожилками, слезящиеся от стужи и горя, и увидел там то, от чего похолодел до глубины души. Нет, Арч Баг не убьет его, во всяком случае пока.

Дядя пристально смотрел в огонь, теплый отсвет которого играл на его широких скулах, и Йен вдруг почувствовал, что немного успокоился, но в то же время у него появился новый страх.

«И как это не пришло мне в голову раньше? — с тоской думал Йен, но вслух ничего говорил. — Арч Баг пообещал забрать то, что мне дорого. И вот ты сидишь рядом со мной, и только слепой тебя не увидит».

Когда эта мысль появилась впервые, он отогнал ее: старый Арч обязан дяде Джейми за все добро, что тот сделал Багу и его жене. А старина Баг из тех людей, что признают долги, хотя, похоже, он скорее готов взимать их с других. В любом случае Арч уважает дядю как мужчину. На какое-то время Йен успокоился.

Но потом у него возникли другие мысли, они стали приползать, как кошмарные многоножки, бессонными ночами с тех пор, как он убил Мурдину Баг.

Арч Баг — старик. Крепкий, как закаленное в огне копье, и вдвое опаснее копья, но все же старик. Он сражался еще при Шерифмуре, должно быть, ему лет восемьдесят. На какое-то время жажда мести поддержит в нем жизнь, но всякая плоть в конце концов умирает. Арч вполне может решить, что у него нет времени ждать, пока Йен обретет что-либо по-настоящему ценное. Если Баг намерен осуществить свою угрозу, ему придется действовать, и очень скоро.

С другой стороны костра до Йена донеслись едва различимые шорохи, приглушенный шепот и шевеление, и у парня пересохло в горле. Йен сглотнул. Старина Арч может попытаться забрать его тетю, потому что он, Йен, конечно, любит и ее. А убить Клэр гораздо легче, чем дядю Джейми. Но нет… Арч, может, и ополоумел от горя и гнева, но он не сумасшедший: обидеть тетушку Клэр, не прикончив до того дядю Джейми, сродни самоубийству.

А может, старику уже все равно? Йену показалось, что от этой мысли по телу пробежали холодные мурашки.

Йен понимал, что должен уйти, оставить дядю и тетю. Он и хотел… И все еще не передумал. Он решил, что подождет, пока они не уснут, а потом встанет и незаметно ускользнет. Тогда они будут в безопасности.

Но сердце подвело его той, первой ночью. Тогда у костра он пытался собраться с силами и уйти, но дядя догадался, он вышел из леса и молча сидел с Йеном, пока тот не почувствовал, что может снова заснуть.

Завтра, подумал Йен. В конце концов, со дня похорон Мурдины от Арча Бага не было ни слуху ни духу. Как ни крути, он стар и одинок, может, он уже умер.

А еще Йен подозревал, что, если уйдет, не сказав ни слова, дядя Джейми отправится за ним. Он ясно дал понять, что Йен вернется в Шотландию, даже если придется запихнуть его в мешок. Несмотря на мрачные мысли, Йен невольно усмехнулся, и Ролло заворчал, почувствовав, как грудь хозяина под его телом вздрогнула от беззвучного смеха.

Йен почти не думал о Шотландии и о том, что ждет его там.

С другой стороны костра внезапно донесся сдавленный стон, а за ним два одновременных выдоха, настолько знакомых, что Йен мгновенно и очень живо представил, что могло вызвать подобные звуки. «А может, в Шотландии я найду себе жену?» — подумал он.

Нет, нельзя. Или можно? Способен ли Арч Баг последовать за ним так далеко? Возможно, старик уже умер, снова подумал Йен и пошевелился. Ролло заворчал, но, поняв намерения хозяина, сполз с него и свернулся калачиком неподалеку.

Там, в Шотландии, рядом с Йеном будет его семья. В окружении Мюрреев он и его жена наверняка будут в безопасности. Это здесь, в густых горных лесах, легко затаиться или незаметно подкрасться к добыче, но в горах Шотландии все по-другому. Там глаза остры у всех, и никто не пройдет незамеченным.

Йен не знал, что скажет мать, когда его увидит, но, когда попривыкнет, возможно, найдет девушку, которая не слишком его испугается.

Он услышал звук всасываемого воздуха и почти всхлип, который издал дядя, — он всегда так стонал, когда Клэр приникала к его соску. В тусклом свете тлеющих в очаге углей Йен пару раз видел, как она это делает: глаза закрыты, мимолетный влажный блеск зубов, волосы скользят по обнаженным плечам облаком света и тени.

Юноша поддался соблазну и положил руку на свой член. У Йена имелась личная коллекция образов, которые он бережно хранил для этой цели, и немалое их число так или иначе имело отношение к его кузине, хотя ему и было немножко стыдно. Ведь Брианна замужем за Роджером Маком! Впрочем, Йен одно время думал, что ему самому придется жениться на ней, и, хотя подобная перспектива приводила его в ужас (ему было всего семнадцать, а она значительно старше), мысль о том, что Брианна окажется в его постели, придавала ему храбрости.

Несколько дней он пристально за ней наблюдал и, когда она пошла купаться, разглядел под тонким муслином ее сорочки крепкую круглую задницу, темную тень рыжих волос внизу живота и представил себе, с каким восторгом увидит это ночью, когда Брианна ляжет и раздвинет перед ним ноги.

Черт, что он творит! Нельзя думать о Брианне в таком духе, ведь ее отец лежит в дюжине футов от него, Йена!

Он поморщился, зажмурил глаза и замедлил движения руки, пока подбирал другой образ из своей коллекции. Не ведьму, только не сегодня! Воспоминание о ней сильно возбуждало Йена, порой до боли, но к желанию примешивалась толика беспомощности. Мальва… Нет. Йен побаивался вызывать ее образ, поскольку считал, что ее дух все еще где-то неподалеку.

Малютка Мэри. Точно, она. Рука Йена ритмично задвигалась, и он вздохнул, с облегчением вызывая в памяти маленькие розовые грудки и ободряющую улыбку первой девушки, с которой переспал.

Чуть позже, уже паря на краю сна, в котором маленькая светловолосая девушка была его женой, Йен сонно подумал: «Да, может, он уже умер».

Ролло утробно заворчал, словно не соглашаясь, и перевернулся лапами кверху.

Лондон. Ноябрь, 1776 г.

«И у возраста есть свои преимущества», — думал лорд Джон. Мудрость, широкий кругозор, положение в обществе, чувство удовлетворения от достигнутого и от того, что время потрачено не зря, роскошь любви к друзьям и близким… А еще то, что не нужно вжиматься спиной в стену, когда беседуешь с лордом Джорджем Жерменом. Хотя и зеркало, и камердинер уверяли, что он по-прежнему великолепно выглядит, лорд Джон был, по меньшей мере, лет на двадцать старше, чем объекты пристрастий государственного секретаря по делам колоний, который предпочитал юношей с нежной кожей.

Секретарь, жестом пригласивший его войти, полностью подходил под это описание и к тому же обладал длинными темными ресницами и мягкими, капризно надутыми губками. Грей едва удостоил юношу взглядом: его собственные вкусы были более брутальными.

Было уже довольно поздно — хорошо зная привычки Жермена, Грей дождался часа пополудни, — но последствия бессонной ночи все еще сказывались на государственном секретаре. Под его глазами набрякли синюшные мешки, напоминающие яйца всмятку, и он смотрел на Грея без особого энтузиазма. Тем не менее Жермен попытался соблюсти правила приличия, предложив Грею присесть и послав секретаря с телячьими глазами за бренди и печеньем.

Грей почти никогда не пил крепкого спиртного до вечернего чаепития и сейчас хотел сохранить свежую голову, и потому только пригубил бренди, который оказался превосходным. Жермен погрузил в бокал свой знаменитый сэквиллский нос, длинный и острый, как нож для вскрытия конвертов, глубоко вдохнул и выпил до дна, а потом налил еще. Судя по всему, жидкость обладала восстанавливающим действием, ибо, когда Жермен оторвался от второго бокала, он выглядел несколько веселее и наконец спросил, как дела у Грея.

— Прекрасно, благодарю вас, — любезно ответил Джон. — Я недавно вернулся из Америки и привез вам несколько писем от общих знакомых.

— Неужели? — Жермен немного просветлел. — Очень любезно с вашей стороны, Грей. Как прошло путешествие? Удачно?

— Довольно сносно.

На самом деле плавание оказалось прескверным: на пути через Атлантику они попали в штормовой фронт, который несколько дней болтал корабль и швырял его из стороны в сторону, да так сильно, что Грею захотелось, чтобы судно затонуло и мученьям пришел конец. Но сейчас он не хотел тратить время на праздные разговоры.

— У меня произошла весьма интересная встреча, как раз перед отъездом из колонии Северная Каролина, — сказал Грей, решив, что Жермен уже готов его выслушать. — Позвольте мне рассказать о ней.

Жермен был тщеславен и мелочен, он в совершенстве овладел искусством политической неопределенности, но при желании мог помочь в решении определенных вопросов, особенно если ситуация сулила ему выгоду. Упоминание Северо-Западных территорий явно привлекло его внимание.

— Вы больше не говорили с этим Бичемом?

Третий бокал бренди стоял у локтя Жермена, уже полупустой.

— Нет, он передал сообщение, но я счел нецелесообразным вести с ним дальнейшие переговоры, так как выяснилось, что он не обладает свободой действий. Если бы Бичем намеревался разгласить имена своих хозяев, он бы это сделал.

Жермен поднял бокал, но пить не спешил, а крутил его в руке, как будто это помогало ему собраться с мыслями. Простой, не ограненный бокал, весь в смазанных отпечатках пальцев Жермена и его губ.

— Вы знакомы с этим человеком? Почему он искал именно вас?

«А он отнюдь не глупец», — подумал Грей.

— Я сталкивался с ним много лет назад, — ровно произнес он. — Когда работал с полковником Боулзом.

Ни за что на свете Грей не сказал бы Жермену, кто такой Перси на самом деле. Он был — вообще-то, и до сих пор остается — сводным братом ему и Хэлу, и только счастливая случайность вкупе с решимостью самого Грея предотвратила вселенский скандал во время предполагаемой смерти Перси. Некоторые скандалы со временем утихают, но этот бы не утих.

Услышав имя Боулза, который много лет возглавлял английский «Черный кабинет», Жермен приподнял выщипанные брови.

— Шпион?

В его голосе послышалось легкое пренебрежение: шпионы были вульгарной необходимостью, настоящий джентльмен никогда бы не стал с ними якшаться.

— Возможно, какое-то время. Очевидно, после этого он значительно преуспел в жизни.

Грей поднял свой бокал, сделал большой глоток — все-таки бренди был необыкновенно хорош! — поставил бокал на стол и встал, чтобы откланяться. Не стоит давить на Жермена. Пусть лучше дело останется в его ведении, а там личные интересы секретаря заставят его действовать.

Пока Жермен сидел, развалившись в кресле, и задумчиво рассматривал пустой бокал, Грей попрощался и взял свой плащ у секретаря с пухлыми губами, который как бы ненароком коснулся Грея рукой.

Заворачиваясь в плащ и натягивая поглубже шляпу, Грей размышлял. Нет, он не положился целиком и полностью на непредсказуемое чувство ответственности Жермена. Да, тот был государственным секретарем по делам американских колоний, но дело Грея касалось не только Америки. В Кабинете лорда Норта было еще два государственных секретаря, один отвечал за Северный департамент, включающий в себя всю Европу, другой — за Южный, который охватывал все остальные страны. Грей предпочел бы вообще не иметь никаких дел с лордом Жерменом, однако и требования протокола, и политические соображения не позволяли обратиться к лорду Норту напрямую, что было первым порывом Грея. Он решил, что даст Жермену день форы, а потом сообщит о возмутительном предложении Бичема государственному секретарю Южного департамента Томасу Тинну, виконту Уэймуту. В его служебные обязанности входило взаимодействие с европейскими католическими странами, следовательно, Франция тоже относилась к сфере его интересов.

Если они оба решат заняться этим делом, то оно непременно привлечет внимание лорда Норта, а уже Норт (или кто-то из его министров) обратится к Грею.

Вверх по Темзе двигался шторм. Грей видел клубящуюся черную тучу, казалось, что она вот-вот обрушит всю свою ярость прямо на здание парламента.

— Толика грома и молнии им бы не помешала, — злобно пробормотал Грей и окликнул кеб: первые тяжелые капли дождя уже падали на землю.

Дождь стоял стеной к тому времени, как он прибыл в клуб «Бифштекс», и Грей чуть не промок за те три шага, что отделяли входную дверь клуба от кромки тротуара.

Мистер Бодли, пожилой дворецкий, встретил Грея так, будто бы тот приходил сюда только вчера, а не около полутора лет назад.

— Сегодня у нас черепаховый суп с хересом, милорд, — сообщил он, знаком велев помощнику взять у Грея мокрую шляпу и плащ. — Хорошо согревает желудок. А потом подать вам превосходную баранью котлету с молодым картофелем?

— То, что нужно, мистер Бодли, — улыбнулся Грей.

Он занял свое место в столовой, несколько успокоившись при виде пылающего камина и прохладной белизны столового белья. Откинувшись на спинку стула, Грей позволил мистеру Бодли подоткнуть ему салфетку под подбородок и вдруг заметил нечто новое в убранстве зала.

— Кто это? — изумленно спросил Грей.

Напротив него на самом видном месте висела картина с изображением величественного индейца, украшенного страусовыми перьями и расшитыми тканями. Он выглядел довольно странно среди портретов выдающихся, но в основном уже покойных членов клуба.

— О, так это же мистер Брант[41], — сказал мистер Бодли с ноткой укора в голосе. — Мистер Джозеф Брант. В прошлом году, когда он приезжал в Лондон, мистер Питт приводил его сюда отобедать.

— Брант?

Мистер Бодли удивленно поднял брови. Как большинство лондонцев, он полагал, что каждый, кто хоть раз бывал в Америке, просто обязан всех там знать.

— Полагаю, он вождь племени могавков, — сказал он, тщательно выговаривая слово «могавк». — Представляете, он был с визитом у короля!

— Надо же, — пробормотал Грей. Интересно, подумал он, кого больше впечатлил этот визит, короля или индейца?

Мистер Бодли удалился, очевидно, чтобы принести суп, но через минуту вернулся и положил на скатерть перед Греем письмо.

— Это прислали для вас через секретаря, сэр.

— Да? Благодарю вас, мистер Бодли.

Грей взял письмо и сразу же узнал почерк сына. Сердце екнуло. Почему Вилли не захотел отправить письмо через бабушку или Хэла?

Разум услужливо подсказал логичный ответ: «Наверное, боялся, что они это письмо прочитают». Грей взял нож для рыбы и с некоторой тревогой вскрыл конверт.

Может, дело в Ричардсоне? Хэлу он не нравился, и не нравилось, что Вилли на него работает, хотя брат так и не объяснил, почему. Грей подумал, что, возможно, и не стоило направлять Уильяма по этому пути, тем более сам он знал грязный мир шпионажа не понаслышке.

Тем не менее тогда требовалось немедленно убрать Вилли из Северной Каролины, пока он не столкнулся лицом к лицу либо с Джейми Фрэзером, либо с так называемым Перси Бичемом.

И конечно, ты должен отпустить сына, позволить ему сделать собственный выбор в этом мире, и неважно, во что это тебе обойдется. Так говорил ему Хэл, и не раз. «Три, если быть точным, — с улыбкой подумал Грей, — каждый раз, когда один из сыновей Хэла получал патент на звание».

Он осторожно вскрыл письмо, как будто боялся, что оно взорвется. Увидел аккуратно исписанный листок и счел это дурным знаком: обычно Вилли писал довольно разборчиво, но с помарками.

Грей подумал, что у любого родителя кровь застынет в жилах от подобной фразы. Неужели Вилли нашел себе женщину с ребенком? Проиграл значительную сумму в азартные игры? Подхватил венерическую болезнь? Вызвал кого-то на дуэль? Или вызвали его? А может, он столкнулся с чем-то очень опасным, пока собирал разведданные для генерала Хау?.. Грей взял бокал с вином, сделал хороший глоток для подкрепления сил и только потом вернулся к чтению письма. Как выяснилось, ничто не смогло бы подготовить его к следующему предложению:

Грей поперхнулся, забрызгав вином руку, однако отмахнулся от дворецкого, который поспешил к нему с полотенцем, а просто вытер руку о штаны, торопливо пробегая страницу глазами.

— Господи Иисусе! — вырвалось у лорда Джона. — Ради бога, скажи, что ты не лишил ее девственности где-нибудь под кустом!

Заметив, что из-за соседнего стола на него бросают любопытные взгляды, он коротко кашлянул и вновь вернулся к чтению письма.

— Очень благоразумно, Дотти, — пробормотал Грей, слишком хорошо представляя реакцию брата на подобное откровение. Оставалось только надеяться, что Вилли заливается краской стыда не из-за по-настоящему серьезного проступка…

«Ты хочешь сказать, что Максвелл обнаружит, что она не девственница, и сразу же после первой брачной ночи поспешит рассказать об этом Хэлу», — мрачно подумал Грей. Он крепко потер рукой лицо и продолжил читать.

Грей откинулся назад и закрыл глаза. Первое потрясение прошло, и разум попытался найти правильное решение.

В принципе, это вполне осуществимо. Серьезных препятствий для женитьбы Уильяма на Дотти не существует. Хотя номинально они приходятся друг другу двоюродными братом и сестрой, кровного родства между ними нет. Уильям его сын во всех смыслах, но не по крови. И хотя Максвелл молод, богат и весьма подходящая партия, Уильям — граф, наследник титула баронета Дансени и к тому же далеко не беден.

Нет, с этим все в порядке. И Минни Уильям очень нравится. Хэл и мальчики… ну, если они не пронюхают о поступке Уильяма, то наверняка согласятся. С другой стороны, если кто-нибудь из них потом узнает правду, Уильяму очень повезет, если он отделается только тем, что его высекут хлыстом и переломают все кости. И Грею тоже.

Хэл, конечно, удивится: кузен с кузиной часто виделись, когда Вилли бывал в Лондоне, но Уильям никогда не говорил о Дотти так, чтобы можно было предположить…

Грей взял письмо и перечитал его снова. Потом еще раз. Положил письмо и, прищурившись, какое-то время пристально смотрел на него и думал.

— Будь я проклят, если поверю в это! — наконец сказал он вслух. — Что ты, черт подери, задумал, Вилли?

Он скомкал письмо, взял с ближайшего стола подсвечник, извинившись кивком, и поджег послание. Дворецкий заметил и тут же подал маленькое фарфоровое блюдечко, куда Грей уронил пылающий ком бумаги.

— Ваш суп, милорд, — произнес мистер Бодли и, аккуратно развеяв дым костерка салфеткой, поставил перед Греем тарелку с дымящимся супом.

Так как Уильям находился вне пределов досягаемости, Грей решил, что первым делом нужно встретиться с соучастницей его преступления, каким бы оно ни было. Чем больше Грей думал, тем больше убеждался: что бы ни связывало Уильяма, девятого графа Элсмира, и леди Доротею Жаклин Бенедикту Грей, это не имело отношения ни к любви, ни к греховной страсти.

Но как же поговорить с Дотти незаметно от ее родителей? Он же не может слоняться по улице, пока Хэл и Минни не уйдут куда-нибудь и не оставят Дотти одну. Впрочем, даже если удастся застать ее дома и поговорить с ней наедине, слуги обязательно обмолвятся о встрече, и Хэл, который трясется над своей дочуркой, как огромный мастиф над любимой косточкой, непременно захочет узнать причину разговора.

Грей отказался от предложения швейцара найти ему экипаж и пошел пешком к дому матери, размышляя над способами и средствами. Можно, конечно, пригласить Дотти на ужин, но было бы странно не пригласить одновременно и Минни. То же самое с приглашением в театр или оперу. Грей часто сопровождал женщин, потому что Хэлу не хватало терпения прослушать всю оперу целиком, а большинство пьес брат считал нудной болтовней.

Путь пролегал через Ковент-Гарден, где Грей ловко увернулся от брызг воды, которую выплеснули из ведра, чтобы смыть скользкие капустные листья и гнилые яблоки с булыжной мостовой у прилавка зеленщика. Летом тротуар покрывала увядшая зелень. На рассвете из окрестных сел на телегах привозили цветы, и они наполняли площадь ароматом и свежестью. Осенью здесь воцарялся запах подгнивших раздавленных фруктов, разлагающегося мяса и треснувших овощей — признак того, что в Ковент-Гардене сменился караул.

Весь день продавцы зазывали покупателей, торговались, устраивали между собой грандиозные побоища, отбивались от воров и карманников, а вечером отправлялись в таверны на улицах Тависток и Бриджес, чтобы прокутить половину заработка. С приближением ночи Гарден заполоняли шлюхи.

Заметив парочку девиц, которые пришли пораньше и теперь прохаживались в надежде найти клиентов среди собирающихся домой торговцев, Грей ненадолго отвлекся от семейных неурядиц и мысленно вернулся к более ранним событиям этого дня.

Прямо перед ним простиралась Бриджес-стрит. Почти в самом конце улицы он видел элегантный особняк, который с изящной скромностью расположился в стороне от проезжей части. А что, это мысль: шлюхи многое знают и могли бы узнать еще больше за соответствующее вознаграждение. У Грея возникло искушение прямо сейчас навестить Несси, хотя бы для того, чтобы просто насладиться ее обществом. Но нет, во всяком случае, пока.

Вначале нужно выяснить, что известно о Перси Бичеме в более официальных кругах, а только потом выпускать собственных гончих в погоню за этим кроликом. Или встречаться с Хэлом.

Было уже слишком поздно для официальных визитов. Тем не менее лорд Джон написал записку с просьбой о встрече и уже утром собирался посетить «Черный кабинет».

Интересно, что за романтичная душа придумала название «Черный кабинет», размышлял Грей. Или это отнюдь не романтичное определение? Возможно, в прежние времена шпионам приходилось довольствоваться темной каморкой без окон под лестницей ныне сгоревшего Уайтхолльского дворца, и название носило чисто описательный характер. Сейчас слова «Черный кабинет» обозначали скорее род занятий, нежели конкретное место.

Во всех европейских столицах (и многих городах поменьше) были свои «Черные кабинеты» — места, где корреспонденция либо перехватывалась шпионами на пути ее следования, либо ее просто изымали из пакетов с дипломатической почтой, досматривали, с переменным успехом расшифровывали, а затем отправляли тому конкретному лицу или ведомству, которое нуждалось в добытой информации. Когда Грей работал на английский «Черный кабинет», тот состоял из четырех джентльменов, не считая клерков и мальчишек-курьеров. Теперь людей там стало гораздо больше, они ютились в разных комнатушках и закутках на улице Пэлл-Мэлл, но главный центр всех операций по-прежнему находился в Букингемском дворце.

Не в тех красиво обставленных помещениях, что предназначались для королевской семьи, их секретарей, горничных, экономок, дворецких или другой старшей прислуги, но все же в самом дворце.

Проходя мимо караульного у задних ворот, Грей кивнул — он специально надел свой мундир подполковника, чтобы было проще войти, — и спустился по ободранному, плохо освещенному коридору, где запах старой мастики для пола, смешанный с легким душком вареной капусты и подгорелого пирога к чаю, вызвал у него приятное чувство ностальгии. Третья дверь слева была приоткрыта, и лорд Джон вошел, не постучав.

Его ждали. Артур Норрингтон поприветствовал его, не вставая, и показал на стул. Грей давно знал Норрингтона, хотя они не были близкими друзьями, и сейчас его несколько приободрило, что Артур, казалось, нисколько не изменился за все годы со дня их последней встречи: все такой же крупный и дородный, с большими, слегка навыкате глазами и толстыми губами, которые придавали ему вид палтуса на льду — величественный и чуточку укоризненный.

— Я ценю вашу помощь, Артур, — сказал Грей, затем сел, положил на угол стола маленький сверток и добавил, махнув рукой: — Небольшой знак признательности.

Норрингтон приподнял тонкую бровь и, взяв подарок, тут же развернул жадными пальцами.

— О! — воскликнул он с неподдельным восторгом. Бережно повертел в больших мягких руках крошечную фигурку из слоновьей кости, завороженно поднес к лицу, чтобы лучше рассмотреть детали. — Цудзи?

Грей пожал плечами, довольный произведенным эффектом. Сам он ничего не смыслил в нэцке, зато знал человека, который торговал китайскими и японскими резными фигурками из слоновой кости. Грея поразило изящество и мастерство исполнения крохотной вещицы, изображающей полуголую женщину, в весьма причудливой позе занимающуюся любовью с тучным обнаженным джентльменом, волосы которого были забраны в пучок.

— Боюсь, что историю ее происхождения установить невозможно, — сказал лорд Джон извиняющимся тоном, но Норрингтон лишь отмахнулся, не сводя глаз с новообретенного сокровища. Спустя мгновение он счастливо вздохнул и спрятал фигурку во внутренний карман сюртука.

— Благодарю вас, милорд, — произнес он. — А что касается субъекта, которым вы интересуетесь, то, боюсь, у нас очень мало сведений о таинственном мистере Бичеме.

Он кивнул на стол, где лежала потертая кожаная папка без ярлыка. Грей заметил, что внутри находится что-то объемное, но не бумаги. Папка была пробита, и через отверстие пропущена короткая веревка, удерживающая предмет внутри.

— Вы меня удивляете, мистер Норрингтон, — учтиво сказал Грей и потянулся к папке. — Все же дайте взглянуть, что там у вас, и, возможно…

Норрингтон прижал пальцами папку к столу и на миг нахмурился, пытаясь создать впечатление, что официальные секреты нельзя раскрывать первому встречному. Грей улыбнулся.

— Да ладно вам, Артур, — сказал он. — Если хотите узнать, что мне известно о нашем загадочном мистере Бичеме, — а я в этом не сомневаюсь! — то покажете все, что на него есть, до последней буквы!

Норрингтон чуточку расслабился, с неохотным видом убрал руку, скользнув пальцами по папке. Грей взял ее, приподняв бровь, и открыл. Объемный предмет оказался маленьким холщовым мешочком. Кроме него, внутри оказалось несколько листков бумаги, и все. Грей вздохнул.

— Плохо работаете, Артур, — с упреком произнес он. — Существуют целые завалы из бумаг, имеющих отношение к Бичему, а также множество ссылок на его имя. Конечно, в последние годы он исчез из виду, но кто-то должен был проверить!

— А мы так и сделали, — ответил Норрингтон с необычной ноткой в голосе, отчего Грей резко поднял голову. — Старина Крэббот вспомнил имя, и мы проверили. Все материалы исчезли.

Плечи Грея свело, словно по ним ударили плетью.

— Странно, — спокойно сказал он. — Ну, тогда…

Он склонился над папкой, хотя ему потребовалось какое-то время, чтобы успокоить скачущие мысли и понять, на что он смотрит. Едва Грей сосредоточился на странице, как взгляд выхватил из текста имя «Фрэзер», и сердце сжалось.

Уф, не Джейми Фрэзер. Грей медленно вдохнул, перевернул страницу, прочел следующую, вернулся назад. Всего четыре письма, только одно расшифровано полностью. Еще одно начато — на полях чьи-то предварительные заметки. Грей сжал губы: в свое время он был хорошим дешифровщиком, но уже давно отошел от дел и понятия не имел о современных идиомах, которые используются французами, не говоря уже о характерных для каждого конкретного шпиона выражениях. К тому же очевидно, что письма писали по меньшей мере два разных человека.

— Я их просмотрел, — заявил Норрингтон, и Грей, подняв взгляд, обнаружил, что Артур уставился на него выпученными светло-карими глазами, словно жаба на сочную муху. — Еще не расшифровал как положено, но имею представление, о чем там говорится.

Что ж, Грей уже принял решение и пришел сюда, готовый все рассказать Артуру, который умел хранить молчание лучше, чем кто-либо из его прежних коллег по «Черному кабинету».

— Бичем — это не кто иной, как Персиваль Уэйнрайт, — сказал Грей без обиняков, удивляясь, почему он хранил в секрете настоящее имя Персиваля. — Он британский подданный, армейский офицер, которого арестовали по обвинению в содомии, но не осудили. Считалось, что он умер в Ньюгейтской тюрьме, пока ждал суда, но…

Он разгладил письма, закрыл папку и добавил:

— Как видите, нет.

Пухлые губы Артура округлились в беззвучном «О».

Какое-то мгновение Грей думал, что, может, стоит на этом остановиться, но потом решил продолжить. Артур настойчив, как такса, раскапывающая барсучью нору, и если он узнает правду самостоятельно, то тут же заподозрит, что Грей многое скрывает.

— А еще он мой сводный брат. — Грей произнес это как бы между прочим и положил папку на стол Артура. — Я встретил его в Северной Каролине.

Артур слегка скривил рот, но тут же моргнул, и его лицо приняло обычное выражение.

— Ясно, — сказал он. — Ну, тогда… Понимаю.

— Да, вы прекрасно понимаете, почему мне нужно знать содержание этих писем, — сухо согласился Грей, кивком указав на папку. — И как можно скорее.

Поджав губы, Артур кивнул, устроился поудобнее и взял письма. Раз уж дело приняло такой оборот, он сразу стал серьезным.

— Похоже, большая часть из того, что я уже расшифровал, связана с торговым флотом, — сказал он. — Контакты в Вест-Индии, грузы, которые нужно доставить, — обычная контрабанда, хотя и с размахом. Одно упоминание банкира из Эдинбурга; с ним я пока еще не разобрался. Но в трех письмах встречается одно и то же имя, причем не зашифрованное. Вы, конечно, это заметили.

Грей не стал отрицать.

— Кому-то во Франции очень хочется разыскать некоего Клоделя Фрэзера, — продолжил Артур и приподнял одну бровь. — Как вы думаете, кто это?

— Понятия не имею, — ответил Грей, хотя, разумеется, у него возникли кое-какие мысли. — А вы как думаете, кто хочет его найти… или зачем?

Норрингтон покачал головой.

— Зачем его ищут, я не знаю, — откровенно сказал он. — А вот кто именно — полагаю, что, возможно, французский дворянин.

Он снова открыл папку и осторожно достал из закрепленного внутри мешочка две сургучные печати, одну наполовину сломанную, другую — почти целую. На обеих было изображение ласточки на фоне восходящего солнца.

— Я пока не нашел никого, кто бы знал, чье это, — сообщил Норрингтон, аккуратно поддев одну из печатей толстым коротким пальцем. — Вы случайно не знаете?

— Нет, — ответил Грей. В горле внезапно пересохло. — Но вы можете проверить некоего барона Амандина. Это имя назвал Уэйнрайт… кто-то из его хороших знакомых.

— Амандин? — Норрингтон выглядел озадаченным. — Никогда о нем не слышал.

— И никто не слышал. — Грей вздохнул и поднялся на ноги. — Я уже сомневаюсь, что он вообще существует.

По дороге к дому брата Грей продолжал размышлять, существует ли барон Амандин на самом деле или нет. Если да, то он вполне мог быть ширмой, скрывающей интересы куда более важной персоны. Если нет… Дело усложнялось и в то же время становилось проще: если нельзя узнать, кто за этим стоит, значит, единственный путь к разгадке — Перси Уэйнрайт.

Ни в одном из писем Норрингтона не упоминались Северо-Западные территории и не содержалось ни одного намека на предложение, которое озвучил Перси. Впрочем, неудивительно: было бы чрезвычайно опасно доверить такую информацию бумаге, хотя Грей, конечно, знавал шпионов, которые делали нечто подобное и раньше. Если Амандин существует и непосредственно заинтересован в решении вопроса Северо-Западных территорий, то, по всей видимости, он благоразумен и осторожен.

Ладно, в любом случае нужно рассказать о Перси Хэлу. Возможно, он что-нибудь знает об Амандине или сможет разузнать: у Хэла много друзей во Франции.

Размышления о предстоящем разговоре с Хэлом внезапно напомнили Грею о письме Вилли, про которое он почти забыл за утренними интригами. При мысли о письме Грей резко втянул воздух носом. Нет, об этом он точно не скажет брату, пока не поговорит с Дотти с глазу на глаз. Возможно, получится перекинуться с ней парой слов наедине и назначить встречу.

Однако, когда Грей прибыл в Аргус-хаус, Дотти не оказалось дома.

— Она на музыкальном вечере у мисс Брайрли, — сообщила ему невестка Минни, когда он учтиво поинтересовался, как поживает его племянница и крестница. — Дотти сейчас не удержишь. Но ей будет жаль, что вы разминулись.

Улыбаясь, она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Рада снова видеть тебя, Джон.

— И мне приятно тебя видеть, Минни, — искренне ответил он. — Хэл дома?

Минни выразительно закатила глаза к потолку.

— Всю неделю никуда не выходит из-за своей подагры. Еще несколько дней, и я подсыплю ему яду в суп.

Джон понимающе хмыкнул. Слова Минни подкрепили его решение не говорить с Хэлом о письме Уильяма. Брат и в добром здравии наводил ужас как на бывалых солдат, так и на опытных политиков, а уж Хэл захворавший… Теперь понятно, почему Дороти сочла нужным исчезнуть.

Вряд ли его новости улучшат настроение Хэла, подумал Грей. Он с должной осторожностью толкнул дверь в кабинет брата: тот имел обыкновение швыряться вещами, когда злился, и ничто не сердило его больше, чем недомогание.

Хэл спал, сгорбившись в кресле перед камином; забинтованная нога покоилась на табурете. В воздухе висела резкая вонь какого-то едкого лекарства, перекрывая запахи горящего дерева, топленого сала и черствого хлеба. Рядом с Хэлом стоял поднос с нетронутой тарелкой супа. «Похоже, Минни озвучила свою угрозу», — с улыбкой подумал Грей. За исключением его самого и их матери, Минни была, пожалуй, единственным человеком, который никогда не боялся Хэла.

Грей тихо сел, размышляя, стоит ли будить брата. Хэл выглядел больным и усталым, худощавее, чем обычно, а ведь он всегда был тощим. Даже сейчас, одетый в бриджи и поношенную льняную рубаху, босоногий и с потрепанной шалью на плечах, Хэл умудрялся сохранять элегантный вид, но морщины на его лице красноречиво свидетельствовали о жизни, полной сражений.

Сердце Грея сжалось от внезапной нежности, и он засомневался, стоит ли вообще тревожить Хэла дурными новостями. Однако существовала опасность, что известие о несвоевременном воскрешении Перси застанет брата врасплох, а этого Грей допустить не мог. Придется Хэла предупредить.

Прежде чем он принял окончательное решение, Хэл открыл глаза, ясные и настороженные, того же светло-синего цвета, как и у самого Грея. В них не было ни следа дремоты или рассеянности.

— Ты вернулся, — сказал Хэл и тепло улыбнулся. — Налей-ка мне бренди.

— Минни говорит, что у тебя подагра, — ответил Грей, взглянув на забинтованную ногу брата. — Неужели врачи не говорили тебе, что при подагре следует воздерживаться от употребления крепких спиртных напитков?

— Говорили, — подтвердил Хэл, выпрямляясь в кресле. Движение отозвалось болью в ноге, и брат поморщился. — Но, судя по твоему виду, ты хочешь рассказать мне нечто такое, отчего мне срочно потребуется выпивка. Лучше принеси графин.

Он покинул Аргус-хаус через несколько часов, отклонив предложение Минни остаться на ужин. Погода заметно испортилась. Уже чувствовалась осенняя прохлада, поднялся порывистый ветер, а в воздухе ощущался вкус соли — остатки морского тумана плыли в сторону берега. В такую ночь лучше всего сидеть дома и никуда не высовываться.

Минни извинилась, что не предложила свою карету: Дотти укатила в ней на музыкальный вечер. Грей заверил ее, что с радостью прогуляется пешком: ходьба помогает думать. Так оно и было, но порывы резкого ветра мешали Грею сосредоточиться, развевая полы мундира и норовя унести шляпу. Грей уже было пожалел о карете, как вдруг увидел тот самый экипаж, который стоял в проезде у одного из особняков неподалеку от Александра-Гейт. Лошади были укрыты от ветра попонами.

Грей повернул у ворот, услышав крик «Дядя Джон!», посмотрел в сторону дома и сразу же увидел свою племянницу Дотти, которая буквально летела к нему, как корабль на всех парусах. Ветер дул ей в спину и угрожающе раздувал пышное шелковое платье-мантуа сливового цвета и бледно-розовую накидку. Дотти неслась с такой скоростью, что Грею пришлось поймать ее в объятия, чтобы остановить.

— Ты девственница? — без обиняков спросил он.

Дотти расширила глаза, рывком высвободила руку и влепила ему пощечину.

— Что? — воскликнула она.

— Мои извинения. Несколько неожиданный вопрос, да?

Грей взглянул на ожидающий экипаж и кучера, который с каменным выражением лица смотрел прямо перед собой, велел тому подождать, затем взял Дотти за руку и повел к парку.

— Куда мы идем?

— Просто немного прогуляемся. У меня есть к тебе несколько вопросов такого свойства, что мне не хотелось бы, чтобы нас подслушали. Уверен, что и ты не захочешь.

Глаза Дотти расширились еще больше, но она не стала спорить, лишь поправила свою кокетливую маленькую шляпку и пошла с Греем; ее пышные юбки взбивал ветер.

Скверная погода и случайные прохожие не дали Грею возможности задать хотя бы один вопрос, пока они с Дотти не зашли в парк и не оказались на относительно безлюдной аллее, ведущей через небольшой садик с кустами и деревьями, подстриженными в виде затейливых фигур.

Ветер неожиданно стих, хотя небо потемнело. Дотти остановилась под сенью топиарного[42] льва и спросила:

— Дядя Джон, что за чушь вы несете?

Дотти, как и ее мать, походила на осень: волосы цвета спелой пшеницы и щеки с румянцем оттенка нежно-розового шиповника. Но если лицо Минни было просто миловидным и привлекательным, то у Дотти черты матери обрели изящные контуры, унаследованные от Хэла, и дополнились его же темными ресницами, что делало красоту племянницы чрезвычайно опасной.

Эта опасность больше всего чувствовалась во взгляде, который Дотти обратила на дядю, и он подумал: пожалуй, неудивительно, что Уильям ею очарован. Если, конечно, он очарован.

— Я получил письмо от Уильяма, в котором он намекает, что откровенно тебя домогался, или, по меньшей мере, повел себя неподобающим для джентльмена образом. Это правда?

Дотти открыла рот в неподдельном ужасе.

— Что-что он вам написал?

Так, похоже, одной проблемой меньше. Она, скорее всего, еще девственница, и ему не придется отправлять Уильяма в Китай, чтобы обезопасить от ее братьев.

— Как я и сказал, это был всего лишь намек. Уильям не сообщил мне подробности. Давай-ка пройдемся, пока мы совсем не замерзли.

Он взял Дотти под руку и повел по дорожке, которая вела к маленькой часовне. Там они укрылись в притворе, куда выходило единственное витражное окно с изображением святой Варвары, несущей на блюде свои отрезанные груди. Грей отвлекся на изучение сего возвышенного образа, что позволило Дотти привести в порядок растрепанную ветром одежду и решить, что она скажет дяде.

— Что ж, — начала она, вздернув подбородок. — Это правда, что мы… ну, что я позволила ему себя поцеловать.

— Да? И где же? Ох, я имею в виду… — торопливо добавил Грей, заметив по ее глазам, что она потрясена до глубины души.

А вот это уже интересно: откуда бы совершенно неопытной юной леди знать, что можно целовать не только губки или ручки?

— В каком месте географически, — пояснил он.

Румянец на щеках Дотти стал ярче: она не хуже Грея понимала, что сейчас выдала себя.

— В саду у леди Уиндермир. Мы оба пришли к ней на музыкальный вечер, и ужин еще не подали, поэтому Уильям пригласил меня немного прогуляться и… и я пошла. Был такой прекрасный вечер! — простодушно добавила она.

— Да, Уильям тоже это отметил. Раньше я не осознавал дурманящего воздействия хорошей погоды.

Дотти бросила на него неприязненный взгляд.

— Как бы то ни было, мы любим друг друга. Хоть это он вам сказал?

— Да, — ответил Грей. — Собственно, Уильям с этого и начал, прежде чем пуститься в скандальные откровения насчет твоей добродетели.

Глаза Дотти округлились.

— Он… что именно он вам сказал? — требовательно спросила она.

— Достаточно, как он надеялся, чтобы убедить меня немедленно пойти к твоему отцу и объяснить ему, почему он должен согласиться отдать тебя в жены Уильяму.

— Ох!

Дотти глубоко вздохнула, как будто с облегчением, и отвела взгляд.

— Значит, вы собираетесь это сделать? — спросила она, вновь посмотрев на Грея огромными голубыми глазами, а потом с надеждой добавила: — Или вы уже?

— Нет, я еще не говорил с твоим отцом о письме Уильяма. Решил, что для начала нужно поговорить с тобой и выяснить, разделяешь ли ты его чувства в той мере, как он думает.

Дотти моргнула и одарила дядю ослепительной улыбкой.

— Ох, дядя Джон, вы такой внимательный! Многих мужчин нисколько бы не заботило женское мнение в подобной ситуации. Вы же, как всегда, очень деликатны. Мама не устает превозносить вашу доброту и отзывчивость.

— Не перестарайся, Дотти, — сдержанно сказал Грей. — Значит, ты утверждаешь, что согласна выйти замуж за Уильяма?

— Согласна? — вскричала она. — Да я хочу этого больше всего на свете!

Он посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом.

— Неужели? — произнес Грей со всей иронией, на которую был способен. — И почему же?

Дотти дважды очень быстро моргнула.

— Почему?

— Почему? Я имею в виду, что особенного ты нашла в характере Уильяма, — терпеливо повторил он и уточнил, понимая, что юные девушки не слишком хорошо разбираются в людях: — Или, скорее, в его внешности, что хочешь выйти за него замуж, к тому же так скоропалительно?

Грей уже был готов поверить, что в одном из них или сразу в обоих развиваются нежные чувства, но зачем так спешить? Даже если Уильям боится, что Хэл согласится на предложение виконта Максвелла, сама-то Дотти наверняка знает, что заботливый отец никогда не выдаст ее замуж насильно.

— Ну, мы ведь любим друг друга! — произнесла она, хотя ее голос прозвучал несколько неуверенно для такого страстного признания. — А что касается его… его характера… как же, дядя, вы же его отец и, конечно, не можете не знать о его… его уме!

Дотти победоносно выдала это слово и торопливо продолжила, набирая обороты:

— Его доброте, его веселом нраве… его кротости…

Теперь настала очередь лорда Джона ошеломленно моргать. Несомненно, Уильям отличался умом, веселым нравом и разумной добротой, но вот определение «кроткий» к нему никак не подходило. Более того, дыру в обшивке столовой его матери, через которую Уильям нечаянно выбросил собеседника во время чаепития, еще не заделали, и этот образ был свеж в памяти Грея. Возможно, что в компании Дотти Вилли вел себя более сдержанно…

— Да он же само воплощение истинного джентльмена! — провозгласила Дотти, похоже, закусив удила. — А его внешность… конечно, все женщины, кого я знаю, от него в восторге! Такой высокий, стройный…

С холодным беспристрастием лорд Джон отметил, что, хотя Дотти и назвала несколько свойственных Вилли особенностей, она ни слова не сказала о его глазах. Ведь кроме роста, который, разумеется, трудно не заметить, самой примечательной чертой в образе Уильяма были его глаза: ярко-голубые и с необычным, кошачьим разрезом. Вообще-то, это были глаза Джейми Фрэзера, отчего у Джона сжималось сердце всякий раз, когда Вилли смотрел на него с определенным выражением.

Сам Вилли прекрасно знал, как действует его взгляд на женщин, и беззастенчиво этим пользовался. Посмотри он хоть раз с вожделением в глаза Дотти, она бы завороженно замерла на месте, и не имело бы значения, влюблена она или нет. А трогательный рассказ об очаровании сада… После музыкального вечера или на балу… у леди Бельведер или у леди Уиндермир…

Грей настолько погрузился в собственные размышления, что не сразу заметил молчание Дотти.

— Приношу свои извинения, — учтиво произнес он, — и благодарю за восхваление характера Уильяма, которое не могло не согреть отцовское сердце. И все же, к чему такая спешка с женитьбой? Через год или два Уильяма наверняка отправят домой.

— Его могут убить! — воскликнула Дотти, и в ее голосе прозвучал неподдельный страх, такой искренний, что Грей насторожился.

Она сглотнула и прижала руку к горлу.

— Я этого не вынесу, — проговорила Дотти внезапно ослабшим голосом. — Если его убьют и мы никогда… у нас никогда не будет шанса…

Она посмотрела на Грея заблестевшими от чувств глазами и с мольбой коснулась его руки.

— Я должна, — твердо сказала Дотти. — Правда, дядя Джон. Я должна это сделать и не могу больше ждать. Я хочу поехать в Америку и выйти замуж.

У него отвисла челюсть. Одно дело хотеть выйти замуж, но такое…

— Дотти, скажи, что ты шутишь, — произнес он. — Ты же не думаешь, что твои родители — а особенно твой отец! — когда-нибудь это одобрят.

— Он бы согласился, если бы вы изложили все должным образом, — возразила Дотти. — Ваше мнение он ценит выше, чем чье бы то ни было.

Она стиснула руку Грея и настойчиво продолжила:

— А вы, как никто другой, должны понимать, какой ужас я испытываю при мысли, что с Уильямом… может что-то случиться, прежде чем мы снова увидимся.

Действительно, подумал он, единственным доводом, что перевешивал в ее пользу, было чувство пустоты в его собственном сердце, которое возникало всякий раз при одном упоминании о возможной смерти Уильяма. Да, его могли убить. Как и любого другого во время войны, а особенно солдата. Это риск, на который идешь — а совесть не дала бы ему помешать Уильяму выбрать этот путь, — хотя, стоило ему представить Уильяма разорванным на куски пушечным ядром, или лежащим с простреленной головой, или умирающим в мучениях от дизентерии…

У лорда Джона пересохло во рту, он сглотнул и с некоторым трудом запихнул малодушные образы назад, в закрытый мысленный чулан, где они обычно и хранились под замком.

Грей глубоко вздохнул.

— Доротея, — твердо произнес он. — Я выясню, что ты задумала.

Она долго и задумчиво глядела на него, словно оценивая шансы. Уголок рта Дотти медленно приподнялся, глаза сузились, и он прочитал ответ на ее лице так же ясно, как если бы она произнесла его вслух: «Нет, вряд ли.

Впрочем, это выражение исчезло так же быстро, как появилось, и Дотти вновь посмотрела на него с негодованием, смешанным с мольбой.

— Дядя Джон, как вы смеете обвинять меня и Уильяма, своего собственного сына, в том… в том… а в чем, собственно, вы нас обвиняете?

— Понятия не имею, — признался он.

— Вот и отлично! Так вы поговорите с папой, ради нас? Ради меня? Пожалуйста? Сегодня?

Дотти была прирожденной кокеткой: говоря с ним, она придвинулась ближе, чтобы он почувствовал нежный аромат фиалок от ее волос, а пальчиками очаровательно теребила лацканы его мундира.

— Не могу, — ответил Грей, пытаясь высвободиться. — Только не сейчас. Он уже испытал из-за меня ужасное потрясение, еще одно наверняка его добьет.

— Тогда завтра, — уговаривала она.

— Дотти!

Он взял ее ладони в свои. Его удивило и тронуло, что ее руки похолодели и дрожали. Похоже, девочка говорит серьезно, что бы она ни пыталась сказать.

— Дотти, — повторил лорд Джон уже мягче. — Даже если твой отец согласится отправить тебя в Америку, чтобы ты вышла там замуж — а лично я считаю, что это может произойти только в том случае, если ты ждешь ребенка, — то все равно нет никакой возможности отплыть туда до апреля. И поэтому пока не нужно ничего рассказывать Хэлу и загонять его в могилу раньше времени. Пусть хотя бы оправится от нынешней болезни.

С недовольным видом Дотти признала, что его доводы вполне разумны.

— Кроме того, — добавил лорд Джон, выпуская ее руки, — ты знаешь, что в зимнее время кампания прекращается. Боевые действия скоро приостановят, и Уильям будет в относительной безопасности. Тебе незачем бояться, нет никаких поводов для беспокойства.

«Кроме несчастных случаев, дизентерии, лихорадки, заражения крови, несварения желудка, потасовок в питейных заведениях и более десятка других смертельно опасных угроз», — мысленно добавил он.

— Но… — начала было Дотти, потом замолчала и тяжело вздохнула. — Да, полагаю, вы правы. Все же… дядя Джон, вы поговорите с папой в ближайшее время, правда?

Он тоже вздохнул.

— Поговорю, если ты действительно этого хочешь.

Сильный порыв ветра сотряс часовню, и витраж с изображением святой Варвары задрожал в своей свинцовой раме. Внезапно начался ливень, забарабанил по кровле, и Грей плотнее закутался в плащ.

— Подожди здесь, — велел лорд Джон племяннице. — Я велю кучеру подъехать к дорожке.

Пока он шагал против ветра, одной рукой придерживая шляпу, чтобы та не улетела, ему на ум пришли его собственные слова, сказанные племяннице чуть раньше: «это может произойти только в том случае, если ты ждешь ребенка». На душе стало тревожно.

Дотти бы так не поступила. Или поступила бы? Нет, ни в коем случае, уговаривал себя Грей. Забеременеть от одного мужчины, чтобы убедить отца позволить ей выйти замуж за другого? Весьма сомнительно. Хэл выдал бы ее за виновника, она бы и рта не успела открыть. Хотя, возможно, она выбрала кого-то непригодного для женитьбы, например, уже женатого или… Но это же полная чушь! Что бы сказал Уильям, явись Дотти в Америку, беременная от другого мужчины?

Нет, даже Брианна Фрэзер Маккензи, самая прагматичная (до ужаса!) женщина из всех, кого он когда-либо знал, не сделала бы ничего подобного. Он слегка улыбнулся, вспомнив, как грозная миссис Маккензи пыталась шантажом женить его на себе, будучи беременной, но совершенно точно не от него. Грей постоянно задавался вопросом, а действительно ли этот ребенок от ее мужа? Вот она, возможно, смогла бы. Но не Дотти.

Наверняка нет.

Инвернесс, Шотландия. Октябрь, 1980 г.

Старейшая в Инвернессе церковь, так называемая «Старая Высокая церковь Святого Стефана», невозмутимо стояла на берегу реки Несс, выветренные камни ее погоста свидетельствовали о благочестивой безмятежности. Роджер знал об этом спокойствии, но сам его не чувствовал.

Кровь все еще пульсировала в висках, и, хотя день выдался довольно прохладный, воротник рубашки взмок от физических усилий. Роджер шел пешком от парковки на Хай-стрит, шагал торопливо и яростно, как будто пожирал расстояние с каждым шагом.

Господи, Брианна назвала его трусом! Она много еще чего наговорила, но уязвило именно слово «трус», и она это прекрасно знала.

Ссора началась вчера после ужина, когда Брианна поставила пригоревшую кастрюлю в старую каменную раковину, повернулась к нему и, сделав глубокий вдох, сообщила, что идет на собеседование, чтобы получить работу в Управлении гидроэлектростанциями Северной Шотландии.

— Работу? — тупо переспросил он.

— Работу, — повторила она, сощурив глаза.

У Роджера чуть было не вырвалось: «Но у тебя же есть работа», но он успел заменить это более мягким (как ему казалось). «Зачем?»

Брианна не обладала способностями к тихой дипломатии и потому вперила в него сердитый взгляд и сказала:

— Потому, что кому-то из нас нужно работать, и если ты не хочешь, то, значит, придется мне.

— Что ты понимаешь под «нужно работать»? — спросил Роджер.

Проклятье, Бри права, он — трус, ведь он чертовски хорошо знает, что она имеет в виду.

— Нам пока хватает денег, — добавил он.

— Пока да, — согласилась она. — На год или два, может, больше, если будем экономить. А ты считаешь, что мы должны просто сидеть на задницах, пока не кончатся деньги? И что тогда? Тогда ты наконец начнешь думать, чем бы тебе заняться?

— Я уже думал, — буркнул он сквозь зубы. Бри права, он уже давно почти ничем не занимался. Нет, конечно, была еще книга. Роджер записал все песни, которые запомнил в восемнадцатом веке, и снабдил их комментариями. Только это занятие вряд ли можно было назвать работой, да и больших денег оно не сулило. Но большую часть времени он все-таки думал.

— Да? И я тоже.

Бри повернулась к нему спиной и включила воду, словно хотела смыть все, что мог сказать в ответ Роджер. А может, просто улучила секунду, чтобы взять себя в руки. Вода перестала течь, и Бри повернулась к мужу.

— Послушай, — произнесла она, стараясь говорить взвешенно. — Я больше не могу ждать. Нельзя надолго выйти из игры, а потом в любую минуту вернуться. Прошел почти год с тех пор, когда я в последний раз работала консультантом, я не могу больше ждать.

— Ты никогда не говорила, что собираешься вернуться на постоянную работу.

В Бостоне, когда Мэнди выздоровела и ее выписали из больницы, Бри пару раз поработала консультантом на краткосрочных проектах, заказы ей нашел Джо Абернети.

«Послушай, парень, — доверительно сказал он тогда Роджеру, — она на месте сидеть не будет. Я знаю эту девочку, ей необходимо двигаться. С самого рождения малышки она отдавала ей все свое внимание, постоянные больницы, врачи, а сейчас она неделями приклеена к дому и детям. Ей надо отвлечься от своих мыслей».

«А мне не надо?» — подумал Роджер, но не сказал этого вслух.

Пожилой человек в плоской кепке выдирал сорняки вокруг одного из надгробий. Рядом с ним на земле лежала рыхлая кучка вырванной с корнями зелени. Старик посмотрел на Роджера, когда тот остановился у стены, приветливо кивнул, но ничего не сказал.

Роджер хотел сказать Брианне, что она же мать. Хотел сказать о близости между ней и детьми, что она нужна им, как воздух, вода и еда. Порой он даже завидовал Бри, ведь дети не нуждались в нем так сильно. Разве можно отвергать этот дар?

Нет, он попытался сказать нечто подобное. Результат был примерно такой, как если бы в заполненной газом шахте чиркнули спичкой.

Роджер резко повернулся и вышел с кладбища. Он не мог прямо сейчас говорить с пастором, если честно, он вообще не мог говорить. Сначала нужно было остыть, вернуть голос.

Он свернул налево и пошел вдоль Хантли-стрит, краем глаза поглядывая через реку на фасад церкви Святой Марии, единственного католического храма в Инвернессе.

Вначале, в один из более рациональных моментов ссоры, Бри попыталась узнать, не она ли виновата.

— Это все из-за меня? — серьезно спросила она. — Из-за того, что я католичка? Я знаю… Понимаю, это все усложняет.

Ее губы дернулись.

— Джем рассказал мне о миссис Огилви.

Сейчас Роджеру было не до смеха, но, вспомнив, он не смог удержаться от короткой улыбки. Он тогда работал за амбаром, кидал в тачку хорошо перепревший навоз, чтобы разбросать по огороду. Джем помогал со своей маленькой лопаткой.

— «Шестнадцать тонн выдал, а что досталось тебе?»[43] — пропел Роджер, если хриплое карканье, которое у него получилось, можно было назвать пением.

— На день стал старше и глубже в дерьме! — проорал Джем, стараясь как можно лучше скопировать голос и интонации «Теннесси» Эрни Форда.

Именно в этот неудачный миг Роджер повернулся и обнаружил, что у них гости: миссис Огилви и миссис Макнейл — столпы «Женского общества алтаря и чая» при Свободной Северной церкви Инвернесса. Роджер их знал, и что они здесь делают, тоже знал.

— Мы пришли навестить вашу добрую жену, мистер Маккензи, — сообщила миссис Макнейл, улыбаясь поджатыми губами.

Роджер не был уверен, что означает это выражение лица: либо внутреннюю сдержанность, либо миссис Макнейл просто боялась, что плохо подогнанные вставные челюсти выпадут, если она откроет рот шире чем на четверть дюйма.

— О, боюсь ее нет дома, она уехала в город. — Роджер вытер руки о джинсы, решая, стоит ли протянуть ее для рукопожатия, но, взглянув на ладонь, передумал и просто кивнул. — Пожалуйста, заходите. Попросить девушку приготовить чай?

Обе гостьи в унисон затрясли головами.

— Мы до сих пор не видели вашу жену в церкви, мистер Маккензи. — Миссис Огилви пригвоздила его тусклым взглядом.

Что ж, Роджер этого ждал. Конечно, можно было выиграть немного времени, сказав: «Ах, ребенок болел…», но какая разница, лучше покончить с этим одним махом.

— Разумеется, — любезно произнес он, хотя его плечи невольно напряглись. — Ведь она католичка. В воскресенье она пойдет на мессу в церковь Святой Марии.

Квадратное лицо миссис Огилви вытянулось от удивления, на миг превратившись в овал.

— Ваша жена папистка? — спросила она, давая ему возможность исправить очевидную нелепость, которую он только что произнес.

— Да, с рождения. — Роджер слегка пожал плечами.

Беседа после такого признания была относительно недолгой. Быстрое знакомство с Джемом и строгий вопрос, посещает ли он воскресную школу, резкий вдох после ответа и пристальный буравящий взгляд, брошенный на Роджера перед тем, как дамы ушли.

«Ты хочешь, чтобы я стала пресвитерианкой?» — требовательно спросила Бри во время ссоры. И это было отнюдь не предложение, скорее вызов.

Роджеру вдруг отчаянно захотелось попросить ее именно об этом, просто чтобы убедиться, что она его любит и сделает, как он хочет. Но совесть верующего человека никогда бы не допустила подобных просьб, не говоря уже о совести любящего человека. Ее мужа.

Хантли-стрит внезапно перешла в Бэнк-стрит, толпы пешеходов, наводнявших торговую зону, исчезли. Роджер прошел мимо маленького мемориального сквера, разбитого в память о службе медсестер во время Второй мировой войны, и, как всегда, подумал о Клэр. Правда, в этот раз с меньшим восхищением, чем обычно.

«А что бы ты сказала?» — мысленно спросил он, хотя и так чертовски хорошо знал, что сказала бы Клэр или чью сторону приняла бы в этой ссоре. Сама Клэр недолго оставалась в статусе неработающей матери, не так ли? Пошла учиться в медицинскую школу, когда Бри было семь. И отцу Брианны, Фрэнку Рэндоллу, пришлось подменить жену, хотел он этого или нет. Роджер ненадолго замедлил шаг, размышляя. Ну да, тогда понятно, почему Бри думает…

Он прошел мимо Свободной Северной церкви и слегка улыбнулся, вспомнив миссис Огилви и миссис Макнейл. Они обязательно вернутся, если он ничего не предпримет. Роджер был знаком с подобной непреклонной добротой. Господь всемогущий, а если они услышат, что Бри вышла на работу и, по их мнению, бросила его с двумя маленькими детьми, то начнут по очереди бегать к нему с пастушьими запеканками и горячим жарким по-шотландски. Может, это и неплохо, подумал он, мечтательно облизнувшись. Вот только они наверняка станут совать носы в ведение домашнего хозяйства, а пусти их на кухню Брианны — и это станет не просто игрой с динамитом, а прицельным броском бутылки с нитроглицерином прямо в сердце его брака.

«Католики не верят в развод, — однажды сообщила ему Бри. — Мы верим в убийство. Ведь, в конце концов, существует исповедь».

Вдали на берегу виднелся единственный англиканский храм Инвернесса — собор Святого Андрея. Одна католическая церковь, одна англиканская и не менее шести пресвитерианских, и все располагаются квадратом у реки, на расстоянии меньше чем четверть мили. И это все, что нужно знать о сути Инвернесса, подумал Роджер. Он говорил об этом Бри, хотя и не упоминал о собственном кризисе веры.

А Бри и не спросила. Надо отдать ей должное, она не донимала его расспросами. В Северной Каролине его почти рукоположили — и он с трудом пережил последствия трагических событий, прервавших обряд, — но после рождения Мэнди, с распадом общины Риджа, с решением рискнуть и пройти через камни… никто не упоминал об этом. А когда они вернулись, нужно было срочно позаботиться о сердечке Мэнди, а потом как-то обустроить жизнь… в общем, вопрос о его служении священником не поднимался.

Он думал, что Брианна не затрагивала эту тему потому, что не знала, как он собирается решать вопрос, и не хотела его подталкивать. То, что она католичка, усложняло для него исполнение обязанностей пресвитерианского пастора в Инвернессе, но Роджер не мог закрыть глаза на то, что его служение создало бы серьезные трудности и в ее жизни. И Бри это понимала.

В результате никто из них не касался этого вопроса, когда они обсуждали детали возвращения.

Они продумали каждую мелочь настолько хорошо, насколько смогли. Роджер не мог вернуться в Оксфорд, во всяком случае, без тщательно отработанной легенды.

— Нельзя так просто выпасть из научного сообщества и попасть обратно, — объяснил он Бри и Джо Абернети, доктору, который долгое время дружил с Клэр, пока та не вернулась в прошлое. — Правда, можно уйти в творческий или просто продолжительный отпуск, но тогда нужно заявить, что ты собираешься делать, а когда вернешься, показать результат, например публикацию.

— Ты же можешь написать убойную книгу, скажем, о зарождении революции на Юге, — заметил Джо Абернети.

— Могу, — согласился Роджер. — Но она не будет научным трудом.

Роджер криво усмехнулся, чувствуя, как слегка ноют суставы пальцев. Он мог бы написать книгу, да такую, какую никто другой не написал бы. Но только не как историк.

— Нет источников, — объяснил он, кивнув на полки в кабинете Джо, где они собрались на первый из нескольких военных советов. — Если я напишу книгу как ученый-историк, нужно будет перечислить все источники, которыми я пользовался, а о большинстве уникальных ситуаций, которые я могу описать, конечно, нигде не упоминается. Утверждение, что автор видел все собственными глазами, не сойдет за доказательство в университетской прессе, я тебя уверяю. Если уж браться за книгу, то нужно писать роман.

Эта мысль несколько привлекала Роджера, но он понимал, что художественная литература не впечатлит коллег из Оксфорда.

А вот в Шотландии…

Новые люди не появляются в Инвернессе незамеченными, впрочем, как и в любом другом месте Шотландского высокогорья. Но Роджер не был чужаком. Он вырос в доме пастора в Инвернессе, и в городе еще было немало людей, кто знал его и взрослым. А жена-американка и дети вполне объясняли его отсутствие…

— Видишь ли, местных не волнует, чем ты занимался, пока тебя не было, — объяснил он, — им важно только то, что ты делаешь здесь, рядом с ними.

Он уже дошел до островов на реке Несс. Маленький тихий парк расположился на островках всего лишь в нескольких футах от берега реки, настоящий парк с грунтовыми дорожками, высокими деревьями и почти безлюдный в это время дня. Роджер бродил по тропинкам, стараясь очистить разум и наполнить его лишь звуком журчащей воды да спокойствием хмурого неба.

Роджер добрел до конца острова и немного постоял, почти не замечая мусор, застрявший в кустах, растущих у кромки воды, — кучки опавших листьев, птичьи перья, рыбьи кости, несколько пустых сигаретных пачек, принесенных паводком.

Конечно, он думал только о себе. Чем он займется, что о нем подумают люди. Почему ему никогда не приходило в голову поинтересоваться, что будет делать Брианна, если они переедут в Шотландию?

Что ж, это было очевидным, — тогда, в прошлом. В Ридже Брианна делала… ну да, несколько больше, чем обычная женщина. Разве можно забыть, как Брианна выслеживала бизонов, стреляла индеек, словно сама богиня охоты, и даже убила пирата, но ведь она же занималась и тем же, что и остальные женщины! Заботилась о семье, кормила их, одевала, утешала, а иногда и наказывала. А из-за болезни Мэнди и печали Брианны от того, что ей пришлось расстаться с родителями, вопрос о работе был просто неуместным. Ничто не могло разлучить ее с дочерью.

Но сейчас Мэнди совершенно здорова, и это сразу видно по хаосу, который она за собой оставляет. Их семья полностью восстановила свою идентичность в двадцатом веке, Лаллиброх выкупили у банка, который владел поместьем, переезд в Шотландию удачно завершился, Джем более-менее привык к деревенской школе неподалеку, и еще они наняли милую девушку из той же деревни помогать по хозяйству и присматривать за Мэнди.

И теперь Брианна собирается работать…

А он, Роджер, идет ко всем чертям. Метафорически, если не буквально.

Брианна не могла сказать, что ее не предупреждали. Мир, куда она собиралась войти, был мужским.

Это всегда было работой на износ, тяжелым трудом — тяжелейшим! — прокладка туннелей, в которые укладывают мили кабеля от турбин гидроэлектростанций. «Туннельные тигры», так называли мужчин, выбравших это занятие, и многие из них были польскими и ирландскими иммигрантами, приехавшими на работу еще в пятидесятых годах.

Брианна читала о них, видела фотографии их перемазанных, как у шахтеров, лиц с белыми глазами. В конторе электростанции все стены были увешаны этими снимками, доказательствами важнейшего достижения Шотландии в наши дни. Интересно, что было бы важнейшим достижением Шотландии в древности? Килт? При мысли об этом Брианна едва сдержала смех, что явно придало ей очарования, потому что мистер Кэмпбелл, менеджер по персоналу, дружелюбно улыбнулся.

— Повезло вам, девушка! Мы открываем Питлохри — запуск уже через месяц, — сообщил он.

— Замечательно. — У нее на коленях лежала папка с портфолио, но мистер Кэмпбелл не попросил его показать, что весьма удивило Брианну. Она положила папку на стол, открыла. — Вот мое…

Он уставился на лежащее сверху резюме, и у него отвисла челюсть, да так сильно, что Брианна заметила металлические пломбы в его коренных зубах.

Захлопнув рот, он бросил на нее изумленный взгляд, затем снова посмотрел на папку и медленно вытащил резюме, словно боялся найти под ним что-нибудь еще более скандальное.

— Думаю, у меня достаточно квалификации, — сказала Брианна, сдерживая нервное желание вцепиться пальцами в ткань юбки. — Я имею в виду, чтобы стать инспектором электростанции.

Она чертовски хорошо знала, что чего-чего, а знаний и опыта у нее хватает. Да она могла бы построить долбаную электростанцию, не говоря уже о том, чтобы ее инспектировать!

— Инспектором… — слабым голосом пробормотал мистер Кэмпбелл, потом закашлялся и слегка покраснел.

Похоже, заядлый курильщик, подумала Брианна; она чувствовала запах табака, пропитавший его одежду.

— Моя дорогая, боюсь, произошло небольшое недоразумение, — сказал он. — Мы ищем секретаршу для работы в Питлохри.

— Возможно, — произнесла Брианна, поддавшись желанию сжать пальцами ткань. — Но я откликнулась на объявление о должности инспектора станции, и я претендую именно на нее.

— Но… моя дорогая! — менеджер затряс головой, явно ошарашенный. — Вы же женщина!

— Да. И что? — ответила она. Любой из сотни мужчин, кто знал ее отца, немедленно отступил бы, услышав в ее голосе отзвук стали. К несчастью, мистер Кэмпбелл не знал Джейми Фрэзера, но был близок к тому, чтобы узнать. — Не будете ли вы так любезны объяснить мне, когда именно во время инспекции электростанции нужен пенис?

Его глаза полезли на лоб, а лицо приобрело оттенок, который бывает у бородки индюка в брачный сезон.

— Так вы… То есть…

С видимым усилием менеджер взял себя в руки настолько, чтобы говорить вежливо, хотя на грубоватом лице все еще сохранялось ошеломленное выражение.

— Миссис Маккензи, я знаком с понятием «женское освобождение». У меня самого есть дочери.

«И ни одна из них не скажет мне ничего подобного», — словно говорила его приподнятая бровь.

— И не то чтобы я считал вас некомпетентной… — Он взглянул на открытую папку, вскинул обе брови и решительно ее захлопнул. — Дело… в рабочей среде. Она не совсем подходит для женщины.

— Почему?

К менеджеру вернулась уверенность.

— Зачастую условия тяжелые и сложные чисто физически, и, честно говоря, миссис Маккензи, мужчины, с которыми вам пришлось бы столкнуться, такие же. Скажу вам честно, компания заботится о своей репутации и не может рисковать вашей безопасностью.

— Вы нанимаете мужчин, которые могут напасть на женщину?

— Нет, что вы! Мы…

— На ваших станциях опасно работать? Тогда вам и правда нужен инспектор, вы согласны?

— Юридически…

— Я ознакомилась со всеми правилами, регулирующими деятельность электростанции, — твердо произнесла Брианна и достала из сумки замусоленный буклет с правилами, который взяла в Управлении по развитию Шотландского высокогорья и островов. — Я могу обнаружить проблемы и сказать, как решить их быстро и экономично.

Мистер Кэмпбелл выглядел глубоко несчастным.

— И, насколько я слышала, у вас не так много кандидатов на эту должность, — закончила она. — Ни одного, если быть точной.

— Мужчины…

— Мужчины? — переспросила Брианна, выделив это слово, чтобы слегка позабавиться. — Я работала с мужчинами раньше и умею с ними ладить.

Она молча посмотрела на него. «Я знаю, как убить человека, — подумала она. — И знаю, как это легко. А вот ты — нет». Наверное, у нее изменилось выражение лица, потому что Кэмпбелл слегка побледнел и отвел взгляд. Интересно, отведет ли взгляд Роджер, если прочитает это знание в ее глазах? Но сейчас не было времени думать о Роджере.

— Может, покажете мне какую-нибудь рабочую площадку? — мягко спросила она. — А потом еще поговорим.

В восемнадцатом веке церковь Святого Стефана использовали как временную тюрьму для пленных якобитов. По некоторым сведениям, двоих из них казнили прямо на кладбище. Не самое плохое из того, что видишь на Земле в последний раз, подумал Роджер. Широкая река и просторное небо сливаются с морем. Ветер, облака и вода несут неизменное ощущение покоя, несмотря на то, что беспрестанно движутся.

«Если ты когда-нибудь обнаружишь себя посреди парадокса, будь уверен, что стоишь на краю истины», — сказал ему как-то приемный отец. «Знаешь, ты можешь ее не увидеть, — с улыбкой добавил он, — но она там есть».

Пастор церкви Святого Стефана, доктор Уизерспун, тоже мог поделиться парочкой афоризмов.

«Когда Бог закрывает дверь, он открывает окно». Точно. Только вот это самое окно открывалось на десятом этаже, и Роджер сомневался, что Бог снабдит его парашютом.

— Или как? — обратился Роджер к плывущему над Инвернессом небу.

— Простите, что вы сказали?

Испуганный кладбищенский сторож выглянул из-за надгробия, у которого работал.

— Извините! — Роджер смущенно махнул рукой. — Я просто… просто разговариваю сам с собой.

Старик понимающе кивнул.

— Да, значит, все в порядке. Вот если вам начнут отвечать, тогда стоит встревожиться.

Хрипло посмеиваясь, он ушел и вскоре исчез из виду.

Роджер спустился с холма, где находилось кладбище, на улицу, медленно пошел к парковке. Что ж, первый шаг сделан. Намного позже, чем следовало бы — в чем-то Бри права, он действительно трус, — но все же он его сделал.

Конечно, трудности пока еще не преодолены, но как хорошо, что у него появилась возможность поделиться ими с кем-то, кто понимает и сочувствует! «Я буду молиться за вас», — сказал на прощание доктор Уизерспун, пожимая Роджеру руку. И это тоже утешало.

Роджер стал подниматься по влажным цементным ступеням парковки, нашаривая в кармане ключи. Нельзя сказать, что он полностью примирился с самим собой, но уже чувствовал себя гораздо спокойнее по отношению к Бри. Теперь можно вернуться домой и сказать ей…

Нет, черт возьми, нельзя! Нет, пока нет. Он должен удостовериться.

Вообще-то, проверять необязательно, он и так знает, что прав, но ему нужны доказательства, чтобы предъявить Бри.

Роджер резко повернулся, прошел мимо озадаченного сторожа парковки, который посеменил за ним, спустился, перешагивая по две ступеньки зараз, и поспешил вверх по Хантли-стрит с такой скоростью, как будто ступал по раскаленным углям. Он ненадолго остановился у магазинчика «Фокс», выудил из кармана несколько монеток и позвонил в Лаллиброх. Энни ответила в своей обычной грубоватой манере, произнеся «Дасс?» так резко, что это прозвучало как вопросительное шипение.

Роджер не стал ей выговаривать за невежливость.

— Это Роджер. Передайте хозяйке, что я еду в Оксфорд, нужно кое-что выяснить. Останусь там на ночь.

— Мммфм, — неразборчиво пробормотала она и повесила трубку.

Брианне хотелось ударить Роджера по голове каким-нибудь тяжелым предметом. Возможно, чем-то вроде бутылки шампанского.

— Куда-куда он поехал? — переспросила Бри, хотя прекрасно услышала Энни Макдональд.

Та высоко, до самых ушей, подняла узкие плечи, показывая, что понимает риторический характер вопроса.

— В Оксфорд, — повторила она. — В Англию!

Тон ее голоса подчеркивал чрезвычайную возмутительность поступка Роджера. Он не просто уехал, чтобы поискать что-то в старых книгах — одно это уже было бы странно (хотя ученые чего только себе не позволяют!), — а без предупреждения бросил жену и детей и укатил в другую страну.

— Сказал, что приедет завтра, — добавила Энни с большим сомнением.

Она достала из бумажного пакета бутылку шампанского очень осторожно, как будто та вот-вот взорвется.

— Как вы думаете, поставить это на лед?

— Поставить на… нет, только не в морозильную камеру. Поставьте в холодильник. Спасибо, Энни.

Энни скрылась на кухне, а Бри на какое-то время осталась в продуваемом насквозь холле, стараясь взять себя в руки перед тем, как найти Джема и Мэнди. Дети есть дети, они — самый чувствительный радар во всем, что касается родителей. Они уже знают, что между ней и Роджером пробежала кошка, и неожиданное исчезновение отца вряд ли поможет им чувствовать себя уютно и безопасно. Он хотя бы попрощался с ними? Сказал, что скоро вернется? Наверняка нет.

— Чертов эгоист, самодовольный… — пробормотала она.

Бри безуспешно попыталась найти подходящее определение, чтобы закончить фразу, но на ум пришло только «ублюдочный крысюк», и она невольно фыркнула от смеха. Не только из-за дурацкого оскорбления, но и от мрачного осознания, что она добилась чего хотела. В обоих случаях.

Конечно, Роджер не смог бы запретить ей выйти на работу, подумала Брианна, да и вообще, пройдет немного времени, неурядицы утрясутся, он все поймет и смирится с ее решением.

«Мужчины ненавидят перемены, — как-то между делом сказала ей мать. — Конечно, если не сами их затеяли. Но иногда можно заставить их поверить, что это их рук дело».

Возможно, нужно было быть не столь прямолинейной. Если уж не убеждать Роджера в том, что идея с выходом на работу принадлежит ему, то как минимум попытаться дать понять, что ее, Брианну, интересует его мнение. Это бы его подтолкнуло. Но Брианне не хотелось хитрить. Или применять дипломатию.

А что до того, как она поступила с Роджером… что ж, она слишком долго мирилась с его бездействием и только сейчас, устав терпеть, столкнула его со скалы. Сознательно.

— И мне ни капельки не стыдно! — сказала она вешалке.

Брианна медленно повесила пальто, еще немного потянула время, вытаскивая из карманов одежды использованные салфетки и смятые квитанции.

И все же, почему Роджер уехал? Назло ей, чтобы отомстить за то, что она решила выйти на работу? Или рассердился из-за того, что она назвала его трусом? Роджеру это очень не понравилось: глаза у него потемнели, и он едва не лишился голоса. Сильные эмоции душили Роджера в буквальном смысле — гортань немела, и он не мог говорить. Но Брианна обозвала его намеренно. Она знала его слабые места, а он знал о ее слабостях.

При мысли об этом Брианна невольно сжала губы, и тут же ее пальцы нащупали во внутреннем кармане жакета что-то твердое. Старая, потертая ракушка, выпуклая и гладкая, побелевшая от солнца и воды. Роджер подобрал ее на галечном берегу озера Лох-Несс и отдал Брианне.

— Чтобы ты в ней пряталась, — с улыбкой сказал он, но хриплый после травмы голос предательски дрогнул. — Когда тебе понадобится укромное место.

Брианна бережно сомкнула пальцы на раковине и вздохнула.

Роджер никогда не был мелочным. Он бы не уехал в Оксфорд — Брианна вспомнила, с каким возмущением Энни произнесла: «В Англию!» — и невольно улыбнулась, — только для того, чтобы ее позлить. Значит, у него была причина. Наверняка что-то произошло, когда они ссорились, и это немного беспокоило Брианну.

Ему пришлось преодолеть немало трудностей с тех пор, как они вернулись. Ей, конечно, тоже: болезнь Мэнди, решение о том, где жить, все детали перемещения семьи во времени и пространстве — этим они занимались вместе. Но кое с чем Роджеру пришлось бороться в одиночку.

Брианна росла единственным ребенком, так же как и Роджер, и прекрасно знала, каково это — замыкаться в себе. Но, черт возьми, что бы ни творилось у него в душе, оно буквально съедало его у нее на глазах. И если Роджер ничего ей не говорил, значит, он либо считал свои переживания слишком личными, чтобы поделиться (что раздражало Брианну, но она смирилась), либо думал о чем-то слишком тревожном и опасном, чтобы рассказать жене. А вот с этим, черт побери, она мириться не собиралась.

Пальцы стиснули ракушку, и Брианна заставила себя ослабить хватку, пытаясь успокоиться.

Она слышала голоса детей наверху, доносящиеся из комнаты Джема. Он что-то читал Мэнди… похоже, «Пряничного человечка». Брианна не слышала слов, но узнала сказку по ритму, в который врывались возбужденные возгласы Мэнди: «Убежав! Убежав!»

Не стоит им мешать. Она еще успеет сообщить, что папочка не придет ночевать. Может, если она невзначай скажет об этом, дети не расстроятся. Роджер никогда не покидал их с тех пор, как они вернулись, но пока они жили в Ридже, он часто уходил на охоту с Джейми или Йеном. Мэнди, конечно, не помнит, но Джем…

Брианна собиралась пойти в свой кабинет, но поймала себя на том, что шагает через коридор к открытой двери в кабинет Роджера. Это была старая «переговорная» комната: оттуда дядя Йен годами управлял делами поместья, а до него — отец, правда, очень недолго, а до отца — дед Брианны.

А теперь здесь был кабинет Роджера. Он спросил, хочет ли она занять эту комнату, но Брианна отказалась. Ей понравилась маленькая гостиная через коридор, с окном, полным солнца, и тенью от очень старой вьющейся желтой розы, которая украшала ту сторону дома цветами и ароматом. А еще Брианна просто чувствовала, что кабинет с чистым истертым деревянным полом и удобными, но обшарпанными полками должен принадлежать мужчине.

Роджеру удалось отыскать старинную, 1776 года, хозяйственную книгу; она лежала на верхней полке, и под потрепанным матерчатым переплетом хранились все, до последней мелочи, подробности жизни на шотландской ферме: одна четверть фунта пихтовых семян, племенной козел, шесть кроликов, тридцать мер семенного картофеля… Неужели это писал ее дядя? Брианна не знала, она никогда не видела его почерка.

Ей до дрожи хотелось узнать, вернулись ли ее родители в Шотландию — сюда, в Лаллиброх. Увидели ли они снова Йена и Дженни; сидел ли отец — будет ли сидеть? — вот в этом кабинете, вновь у себя дома, обсуждая дела поместья с Йеном? А мама? Из оброненных Клэр слов следовало, что они с Дженни были не в лучших отношениях, когда расстались, и Брианна знала, что мать сильно переживала из-за этого, ведь когда-то они крепко дружили. Возможно, все было поправимо, и, может, им и вправду удалось все наладить.

Брианна взглянула на деревянную шкатулку, которая стояла на верхней полке рядом с той самой хозяйственной книгой, и свернувшуюся рядом маленькую змейку из вишневого дерева. Поддавшись порыву, Брианна взяла змейку, находя какое-то утешение в гладких изгибах ее тельца и забавном выражении мордочки, оглядывающейся через несуществующее плечо, и невольно улыбнулась.

— Спасибо, дядя Вилли, — негромко произнесла она и почувствовала, как по телу пробежала легкая дрожь. Не от страха или холода, а от чего-то вроде сдержанного восторга.

Она часто видела эту змейку — в Ридже, а теперь и здесь, где вырезали фигурку, — но никогда не думала о ее создателе, старшем брате отца, умершем в одиннадцать лет. Он тоже был здесь, в вещах, созданных его руками, в комнатах, которые его знали. Когда Брианна попала в Лаллиброх в восемнадцатом веке, на верхней лестничной площадке висел его портрет — невысокий крепыш с рыжими волосами стоял, положив руку на плечо младшего брата, голубоглазого и серьезного.

Интересно, где сейчас эта картина? И другие картины, написанные бабушкой? Сохранился один автопортрет, который каким-то образом попал в Национальную портретную галерею, — не забыть бы отвезти детей в Лондон посмотреть на него, когда они подрастут! — но куда делись остальные? Была еще одна картина с изображением совсем юной Дженни Мюррей, кормившей ручного фазана с добрыми карими глазами, совсем как у дяди Йена. Бри улыбнулась воспоминанию.

Они поступили правильно. Приехали сюда, привезли детей… домой. И неважно, если им с Роджером придется приложить усилия, чтобы найти свое место. Бри подумала, что, возможно, ей не следует говорить за Роджера, и поморщилась.

Она еще раз посмотрела на шкатулку. Как жаль, что рядом нет родителей — хоть кого-то из них! Она бы рассказала о Роджере, спросила бы, что они думают по этому поводу. Не то чтобы ей нужен совет… Если честно, она просто хочет, чтобы ей сказали, что она поступила правильно.

С заливающимися краской щеками Брианна обеими руками взяла шкатулку и стащила вниз, чувствуя себя виноватой из-за того, что не дождалась Роджера, хотя они договаривались читать письма вместе. Но… ей так нужна мама, прямо сейчас. Брианна взяла верхнее письмо, конверт которого был надписан рукой матери.

Эта тропа почти ничем не отличалась от остальных оленьих троп, которые им попадались, по крайней мере, начиналась она так же. Но все же было в ней нечто особенное, то, что подсказывало — здесь есть люди, а Йен уже давно привык к подобным предостережениям и редко обращал на них внимание сознательно. Не сделал он этого и сейчас, лишь дернул поводья Кларенса, заставив свою лошадь повернуть голову.

— Чего это мы остановились? — подозрительно спросил Герман. — Здесь же ничего нет!

— Там наверху кто-то живет. — Йен указал подбородком на поросший лесом склон. — Тропа слишком узкая для лошадей. Мы привяжем их здесь и пойдем пешком.

Герман и Эрман молча обменялись скептическими взглядами, но слезли с мула и потащились за Йеном вверх по тропе.

Его начали одолевать сомнения: никто из тех, с кем он разговаривал на последней неделе, и слыхом не слыхивал о каких-либо Кьюкендаллах, а тратить время на дальнейшие поиски он уже не мог. Вообще-то, можно было взять маленьких дикарей с собой в Нью-Берн, но Йен понятия не имел, как они отнесутся к такому предложению.

Если на то пошло, Йен не имел ни малейшего представления, что у них на уме. Они были не застенчивыми, а скорее скрытными, все время перешептывались за его спиной, а когда он поворачивался, сразу замолкали, замыкались, как ракушки, и лишь молча смотрели на него с деланой кротостью, но Йен видел по их лицам, что они усиленно думают. Что же они замышляют?

Если пострелята надумают сбежать, решил Йен, он не станет догонять их слишком усердно. Но если они собираются украсть Кларенса и лошадь, пока он, Йен, спит, то это совсем другое дело.

Наверху они обнаружили хижину; из трубы вился дымок. У Германа был весьма удивленный вид, и Йен улыбнулся мальчугану.

— Я же говорил! — сказал Йен и окликнул хозяев.

Дверь со скрипом приоткрылась, и из щели высунулось дуло ружья. В глухомани нередко привечают незнакомцев подобным образом, и Йена это нисколько не смутило. Он повысил голос и объяснил, в чем дело, выдвинув перед собой Германа и Эрмана как доказательство своих добрых намерений.

Дуло не убрали, но подняли с вполне определенной целью. Повинуясь инстинкту, Йен бросился на землю, дернув мальчишек за собой, и в тот самый миг над их головами прогрохотал выстрел. Скрипучий женский голос что-то выкрикнул на иностранном языке. Слов Йен не разобрал, но смысл понял, и потому, подняв мальчишек на ноги, торопливо повел их вниз по тропе.

— Я с ней жить не буду, — сообщил Эрман, прищурившись и бросая через плечо неприязненные взгляды. — Точно тебе говорю…

— Конечно, не будешь, — согласился Йен. — Поехали дальше, ладно?

Но Эрман встал как вкопанный.

— Мне надо посрать.

— Что? Давай тогда побыстрее.

Йен отвернулся, он еще раньше заметил, что мальчишки всегда тщательно прячутся, когда справляют нужду.

Меж тем Герман ушел вперед: спутанная копна грязных белокурых волос уже едва виднелась ярдах в двадцати вниз по склону. Йен однажды предложил мальчишкам подстричься, раз уж они не расчесываются, или хотя бы умыться в знак уважения к родне, которой, возможно, придется забрать их к себе, но оба предложения были встречены яростным отказом. Йен подумал, что, к счастью, ему не нужно следить за тем, чтобы маленькие паршивцы мылись. Да и, честно говоря, умывание не помогло бы им избавиться от вони, учитывая состояние одежды, которую они, видимо, не снимали несколько месяцев. По ночам Йен укладывал сорванцов спать с другой стороны костра, надеясь, что вши, которые у них так и кишели, не доберутся до него и Ролло.

Он задался вопросом, почему младшему мальчишке родители дали такое странное имя. Неужели только из-за того, что оно рифмовалось с именем старшего?

Оглушительный рев Кларенса вырвал Йена из раздумий. Он зашагал быстрее, коря себя за то, что оставил ружье притороченным к седлу. Ему просто не хотелось идти к дому вооруженным, вот и…

Снизу раздался пронзительный вопль, и Йен нырнул в заросли у тропы. Крик внезапно оборвался, и Йен стал спускаться так быстро, как только мог, не поднимая при этом шума. Пантера? Медведь? Нет, Кларенс тогда бы ревел словно бешеный, а сейчас он храпит и взвизгивает, как будто видит…

Кого-то знакомого.

Йен замер, притаившись за куртиной тополей. У него похолодело сердце.

Арч Баг повернул голову на едва слышный шорох.

— Выходи, парень, — велел он. — Я тебя вижу.

Он не лгал: старческие глаза уставились прямо на Йена, и тот медленно вышел из-за деревьев.

Арч забрал ружье Йена — оно висело у него через плечо. Одной рукой он сжимал горло Германа; лицо мальчишки налилось кровью от удушья, а ноги дергались в нескольких дюймах от земли, как у издыхающего кролика.

— Где золото? — напрямую спросил Арч.

Белые волосы старика были аккуратно завязаны, и, судя по всему, он вполне благополучно пережил зиму. Наверное, нашел, с кем перезимовать. Интересно, где? Может, в Браунсвилле? Чертовски плохо, если он рассказал Браунам о золоте, впрочем, старина Арч — стреляный воробей и не станет распускать язык с кем попало.

— Там, где ты его никогда не найдешь! — резко ответил Йен.

Он лихорадочно соображал, что делать: за поясом есть нож, но расстояние слишком велико, чтобы его метнуть, а если не долетит…

— Что тебе нужно от ребенка? — спросил Йен, пододвигаясь чуть ближе. — Он ничего тебе не сделал.

— Нет, зато, похоже, он кое-что значит для тебя.

Герман хрипло попискивал, ноги еще дергались, но уже медленнее.

— Да нет, он мне никто, — с деланой небрежностью произнес Йен. — Я лишь помогаю ему найти родню. Собираешься перерезать ему глотку, если я не скажу, где золото? Валяй, все равно ты от меня ничего не узнаешь.

Он не заметил, как Арч вытащил нож, но в правой руке старика появился клинок, который Арч держал неловко из-за недостающих пальцев, но, безусловно, сумел бы им воспользоваться.

— Ладно, — спокойно произнес Арч и приставил острие ножа к шее Германа.

Из-за спины Йена раздался пронзительный вопль, и Эрман наполовину пробежал, наполовину кубарем пролетел последние футы тропы. Арч озадаченно замер и поднял голову, Йен пригнулся, чтобы броситься на него, но Эрман его опередил.

Мальчишка налетел на Арча Бага и изо всех сил пнул его в голень, выкрикивая:

— Ах ты, старый мерзавец! Отпусти ее немедленно!

Старика, похоже, ошеломил не только увесистый пинок, но и смысл сказанного, однако он не выпустил Германа.

— Ее? — переспросил Арч, взглянув на свою жертву, а она — она? — улучив момент, повернула голову и яростно укусила старика за запястье.

Йен бросился вперед, но его снова опередил Эрман, который мертвой хваткой вцепился в ногу Арча и пытался ударить его кулачком по яйцам.

Свирепо зарычав, Арч встряхнул едва стоявшую на ногах девочку — если это действительно была девочка — и отшвырнул к Йену, а затем обрушил тяжелый кулак на голову Эрмана, оглушив его. Арч стряхнул мальчишку со своей ноги, пнул с такой силой, что тот отлетел в сторону, повернулся и побежал прочь.

— Труди, Труди! — Герман бросился — нет, бросилась! — к брату, который лежал на прелой листве, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег форель.

Йен разрывался: ему хотелось броситься в погоню за Арчем, но в то же время он боялся, что Эрман сильно пострадал. К тому же и Баг уже исчез, скрылся в лесу. Сжав зубы, Йен присел и наскоро ощупал Эрмана. Крови не было, и мальчишка уже пытался дышать, сглатывая и хрипя, как дырявые кузнечные мехи.

— Труди? — спросил Йен у «Германа», который крепко обнимал Эрмана за шею.

Не дожидаясь ответа, Йен задрал рваную рубаху Эрмана, оттянул пояс слишком больших штанов, заглянул внутрь и тут же отпустил ребенка.

«Герман», выпучив глаза и прижав руки к промежности, вскочила — да-да, вскочила! — на ноги.

— Нет! — завопила она. — Я не позволю тебе совать в меня свой мерзкий член!

— Тебе не нужно со мной расплачиваться, — успокоил ее Йен. — Если это Труди… — он кивнул на Эрмана, который (нет, которая!) стояла на четвереньках и блевала в траву, — то как, черт подери, зовут тебя?

— Гермиона, — хмуро буркнула девочка. — А ее — Эрминтруда.

Йен провел рукой по лицу, пытаясь переварить услышанное. Сейчас он видел… нет, они по-прежнему походили на двух грязнущих чертенят, а не на маленьких девочек; прищуренные глазенки сверкали из-под сальных, свалявшихся волос. Скорее всего, девчушек придется обрить наголо, подумал он и понадеялся, что во время процесса его не будет рядом.

— Понятно, — сказал он, не придумав ничего лучше.

— У тебя есть золото? — спросила Эрминтруда, уняв рвоту. Девочка села, вытерла ладошкой рот и умело сплюнула. — Где?

— Если я не сказал ему, то с какой стати расскажу тебе? И вообще, лучше забудь об этом прямо сейчас, — строго сказал Йен, заметив, как взгляд девочки метнулся к ножу на его поясе.

Проклятье. И что теперь делать? Он отогнал от себя мысли о появлении Арча Бага — об этом можно подумать и позже — и медленно взъерошил волосы пятерней, размышляя. То, что они девчонки, ничего не меняет, но вот то, что они узнали о золоте… Йен подумал, что теперь побоится оставить их с кем бы то ни было, потому что, если он это сделает…

— Если ты нас бросишь, мы расскажем о золоте! — объявила Гермиона. — Мы не хотим жить в вонючей хижине. Мы хотим поехать в Лондон.

— Что? — Йен изумленно уставился на девочку. — Во имя всего святого, что ты знаешь о Лондоне?

— Наша мама оттуда родом.

Герман, нет, Гермиона закусила губу, дрогнувшую при упоминании о матери. Йен с интересом отметил, что раньше девочка никогда не говорила о матери, а уж тем более не проявляла открыто свою уязвимость.

— Она нам рассказывала, — продолжила Гермиона.

Йен фыркнул.

— А почему бы мне не прикончить вас собственными руками? — сердито спросил он.

К его удивлению, девочка улыбнулась, и он впервые увидел на ее лице хоть слегка приятную гримаску.

— Пес тебя любит, — ответила Гермиона. — Он бы тебя не любил, если бы ты убивал людей.

— Ты ошибаешься, — буркнул Йен и встал.

Ролло, который отлучался по своим делам, выбрался из кустов, деловито принюхиваясь.

— И где тебя носило, когда ты был мне нужен? — требовательно осведомился Йен.

Ролло тщательно обнюхал место, где стоял Арч Баг, задрал лапу и помочился на куст.

— Думаешь, этот старый мерзавец убил бы Герми? — внезапно спросила младшая из девочек, когда Йен усаживал ее на мула позади сестры.

— Нет, — уверенно ответил Йен.

Однако, вскочив в седло, он задумался. У него возникло весьма неприятное чувство, что Арч Баг слишком хорошо понимает природу вины. Достаточно ли убить невинное дитя, чтобы он, Йен, почувствовал себя виноватым в его смерти? А Йен бы почувствовал, и Арч Баг это прекрасно знал.

— Нет, — твердо повторил Йен.

У Арча Бага хватало и мстительности, и злопамятности — и он имел на то полное право, напомнил себе Йен, однако монстром, как ни крути, старик не был.

И все же Йен заставил девчушек ехать впереди себя до тех пор, пока они не остановились на ночь.

Арч Баг исчез бесследно, но, пока они устраивались на ночлег, у Йена то и дело возникало ощущение, что за ним следят. Неужели старик все это время его преследовал? Похоже, так оно и было, не случайно же он на них натолкнулся.

Значит, Арч Баг вернулся к развалинам Большого дома, намереваясь забрать золото после отъезда дяди Джейми, только вот сокровище исчезло. На миг Йен задался вопросом, удалось ли Арчу прикончить белую свинью, но сразу же отмел это предположение: дядя говорил, что та тварь — исчадие ада, ее просто так не уничтожишь, и Йен охотно ему верил.

Он бросил взгляд на Ролло, который мирно дремал у его ног и ничем не показывал, что рядом кто-то чужой. Уши пса были настороженно приподняты. Йен немного расслабился, хотя и не расставался с ножом даже во время сна.

Конечно, не только из-за Арча Бага, ведь еще существовали и мародеры, и дикие звери. Йен взглянул на Труди и Гермиону, которые лежали рядышком по другую сторону костра, закутавшись в его одеяло. Вот только девчушек там не оказалось. Одеяло взбили, чтобы создать видимость, будто под ним кто-то лежит, но внезапный порыв ветра откинул угол, и Йен убедился, что там никого нет.

Он в отчаянии закрыл глаза, потом открыл и посмотрел на пса.

— Почему ты ничего не сказал? — спросил он у Ролло. — Ты-то наверняка видел, как они сбежали!

— А мы не сбежали, — сообщил хрипловатый голосок за его спиной.

Йен обернулся и увидел девчушек. Они обе сидели на корточках возле его седельной сумки и сосредоточенно копались в ней в поисках еды.

— Мы просто проголодались, — сказала Труди, деловито набивая рот остатками лепешки.

— Я же вас накормил!

Он подстрелил несколько куропаток и запек их в глине. Не самое роскошное пиршество, но…

— А мы не наелись, — честно заявила Гермиона.

Она облизала пальцы и рыгнула.

— Вы что, выпили все пиво? — возмутился Йен, поднимая пустую керамическую бутыль, которая перекатывалась у ног девочки.

— Ммм-хмм, — сонно сказала она и неожиданно села.

— Нельзя воровать еду! — сурово произнес Йен, забирая у Труди опустевшую седельную сумку. — Если вы съедите все сейчас, то нам придется голодать, пока я не… не доставлю вас туда, куда бы мы ни ехали, — почти неслышно закончил он.

— А если мы не поедим, то будем голодать сейчас, — резонно заметила Труди. — Лучше голодать потом.

— А куда мы направляемся?

Гермиона слегка покачивалась из стороны в сторону, словно маленький грязный цветок на ветру.

— В Кросс-Крик, — ответил Йен. — Это первый большой город на нашем пути, и я там кое-кого знаю.

А вот есть ли у него знакомые, которые могли бы помочь в сложившихся обстоятельствах… жаль, что нельзя обратиться к двоюродной бабушке, Иокасте. Живи она по-прежнему в поместье «Горная река», можно было бы оставить девчонок там, но Иокаста и ее муж Дункан перебрались в Новую Шотландию. Была еще служанка Иокасты, Федра… Кажется, она работает в пивной в Уилмингтоне. Но нет, она не сможет…

— Такой же большой, как Лондон?

Гермиона легко опрокинулась на спину и легла, широко раскинув руки. Ролло поднялся, подошел к ней и обнюхал. Она захихикала — первый невинный звук, который услышал от нее Йен.

— Что с тобой, Герми?

Встревоженная Труди бросилась к сестре и присела рядом с ней на корточки. Ролло, который тщательно обнюхал Гермиону, переключил свое внимание на Труди, но та лишь оттолкнула любопытную морду пса. Меж тем Гермиона начала что-то фальшиво напевать себе под нос.

— С ней все в порядке, — заверил Йен, бегло взглянув на девочку. — Она просто немного опьянела. Это пройдет.

— А-а. — Успокоенная Труди села рядом с сестрой, обхватив колени. — Папа часто напивался. А еще орал и ломал все подряд.

— Правда?

— Угу. Однажды он сломал маме нос.

— О, — произнес Йен, не зная, что на это ответить. — Плохо.

— Думаешь, он умер?

— Надеюсь.

— И я тоже, — удовлетворенно сказала девочка.

Она зевнула так широко, что Йен почувствовал запах гнилых зубов с того места, где сидел, а Труди свернулась калачиком на земле, крепко обняв Гермиону.

Йен вздохнул, сходил за одеялом и накрыл их обеих, бережно подоткнув его под обмякшие тельца.

Он думал, что теперь делать. Недавний обмен словами почти походил на нормальный разговор, раньше они так не говорили, но Йен не обольщался, прекрасно понимая, что краткая попытка проявить дружелюбие не дотянет и до утра. Где бы найти кого-нибудь, кто захочет и сумеет с ними справиться?

Из-под одеяла послышалось негромкое сопение, словно пчела зажужжала крылышками, и юноша невольно улыбнулся. Маленькая Мэнди, дочка Бри, издавала точно такой же звук, когда спала.

Ему приходилось держать на руках спящую Мэнди, как-то раз даже больше часа, и он смотрел на бьющуюся на шейке жилку и не хотел отпускать крошечное теплое тельце. Представлял с тоской и болью, сглаженными временем, свою собственную дочь. Она родилась мертвой, он никогда не видел ее лица. Йекса — назвали ее могавки. «Малютка» — слишком маленькая, чтобы иметь имя. И все же имя у нее было — Ишебел. Так он ее назвал.

Йен завернулся в потрепанный плед, который дал ему дядя Джейми, когда он, Йен, решил стать могавком, и лег у костра.

Молись! Вот что посоветовали бы ему родители и дядя. Но Йен не знал, кому именно молиться или что говорить. Должен ли он обращаться к Иисусу Христу, или к Богородице, а может, к какому-нибудь святому? К духу красного кедра, что стоит за костром, как часовой, или к жизни, которая движется в лесу и шепчет что-то под ночным ветерком?

— A Dhia, cuidich mi[45], — наконец прошептал Йен в открытое небо и заснул.

Был ли это Бог или Йену ответила сама ночь, но на рассвете он проснулся с идеей.

Йен ожидал увидеть косоглазую горничную, но дверь открыла сама миссис Сильви. Она вспомнила его: в ее глазах мелькнула искорка узнавания и, как ему показалось, радости, но, конечно, все ограничилось улыбкой.

— Мистер Мюррей, — холодно и спокойно произнесла она, затем бросила взгляд вниз, и ее невозмутимость дала сбой.

Миссис Сильви поправила на носу очки в проволочной оправе, желая получше разглядеть тех, кто сопровождал Йена, потом подняла голову и с подозрением уставилась на юношу.

— Что это?

Йен ожидал подобной встречи и был к ней готов. Он молча поднял небольшой, плотно набитый мешочек, который приготовил заранее, и потряс, чтобы она услышала металлический звон.

От этого звука выражение лица миссис Сильви изменилось, она отошла в сторону, пропуская нежданных гостей в дом, но смотрела по-прежнему настороженно.

Впрочем, не так настороженно, как две маленькие дикарки — Йен все еще с трудом воспринимал их как девочек, — которые упирались до тех пор, пока он не взял обеих за тонкие шейки и не втолкнул прямо в гостиную миссис Сильви. Они сели (вернее, их заставили сесть), но выглядели так, будто что-то замышляли, и Йен не сводил с них глаз, даже когда разговаривал с хозяйкой заведения.

— Горничные? — в полнейшем недоумении переспросила она, глядя на девочек.

Йен вымыл их прямо в одежде, насильно, за что был покусан. К счастью, ни один укус пока не воспалился. Правда, с волосами сделать ничего было нельзя, разве что обрезать, а Йен не собирался даже близко подходить к девчонкам с ножом — опасался поранить себя или их в процессе последующей борьбы. Они сидели и бросали свирепые взгляды сквозь спутанные патлы, совсем как горгульи — злобные и красноглазые.

— Ну, они не хотят быть шлюхами, — мягко сказал Йен. — Да и мне бы этого не хотелось. Конечно, нельзя сказать, что я лично не одобряю это занятие, — из вежливости добавил он.

Уголок рта миссис Сильви дернулся, она пристально и чуть весело взглянула на Йена сквозь очки.

— Рада это слышать, — сухо произнесла она и, опустив глаза, начала медленно, почти оценивающе, оглядывать его тело с ног до головы так, что Йену вдруг показалось, будто его окунули в кипяток. Глаза миссис Сильви вновь задержались на его лице и повеселели еще больше.

Йен закашлялся, представив со смесью смущения и вожделения несколько занимательных образов, которые хранились в его памяти со времени их прошлой встречи пару лет назад. С виду миссис Сильви была самой обычной женщиной за тридцать, ее лицо и манеры скорее подошли бы властной монахине, а не шлюхе. Однако под скромным коленкоровым платьем и муслиновым фартуком… она стоила всех потраченных денег, настоящая госпожа Сильви.

— Я ведь не прошу об услуге, — сказал Йен и кивнул на увесистый мешочек, который положил на столик возле своего стула. — Я подумал, что, может, вы возьмете их в подмастерья?

— Девочки-подмастерья. В борделе. — Слова миссис Сильви прозвучали не как вопрос, но уголок рта снова слегка дернулся.

— Для начала они могли бы стать прислугой. Вам же нужно, чтобы здесь убирали? Опорожняли ночные горшки и все такое? А если окажется, что они достаточно смышленые… — Йен, прищурившись, взглянул на девочек, и Гермиона показала ему язык. — Можно выучить их на кухарок. Или на швей. Да у вас тут, наверное, полно штопки. Рваные простыни и все такое?

— Скорее, рваные сорочки, — очень сухо сказала она, бросив взгляд на потолок, откуда доносился ритмичный скрип, свидетельствующий о присутствии клиента.

Девочки слезли с табуретов и рыскали по гостиной, как дикие кошки, настороженно изучая все подряд. Внезапно до Йена дошло, что они никогда не видели города, не говоря уже о приличном человеческом жилище.

Миссис Сильви подалась вперед, взяла мешочек и удивленно округлила глаза, почувствовав его тяжесть. Она развязала его, высыпала на ладонь горстку черной, покрытой жиром дроби и подняла взгляд на Йена. Тот молча улыбнулся, взял один шарик, с силой царапнул по нему ногтем большого пальца и бросил обратно в руку миссис Сильви. Процарапанная полоска сверкнула золотом на темном фоне.

Поджав губы, она снова взвесила мешочек.

— Все полностью?

По приблизительной оценке Йена, там было золота фунтов на пятьдесят, если не больше, половина того, что он вез с собой.

Он протянул руку и забрал у Гермионы фарфоровую статуэтку.

— Работенка будет не из легких, — сказал он. — Думаю, это справедливая плата.

— Я тоже так думаю, — согласилась миссис Сильви, наблюдая за Труди, которая без всякого стеснения сняла штаны и села облегчиться в углу возле очага. С тех пор как секрет их половой принадлежности раскрылся, девочки перестали прятаться, справляя нужду.

Миссис Сильви позвонила в серебряный колокольчик, и обе девочки удивленно повернулись на звук.

— Почему я? — спросила она.

— Я больше не знаю никого, кто мог бы с ними справиться, — честно ответил Йен.

— Я весьма польщена.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся он. — Значит, по рукам?

Миссис Сильви тяжело вздохнула, разглядывая девочек, которые, сдвинув головы, о чем-то шептались, бросая в ее сторону взгляды, исполненные глубочайшей подозрительности. Вздохнув еще раз, женщина покачала головой.

— Похоже, я продешевила, но сейчас тяжелые времена.

— Неужели? В вашем-то бизнесе? Мне думается, что у вас всегда есть спрос.

Йен хотел пошутить, но миссис Сильви вдруг вызверилась.

— О, чего-чего, а клиентов у меня предостаточно, — сказала она, сузив глаза. — Только денег ни у кого нет, все на мели. Я-то возьму и курицу, и свиной бок, но у половины посетителей и этого нет. Они платят «прокламационными» деньгами, либо континентальными долларами, либо временными облигациями ополчения — хотите угадать, сколько стоят на рынке эти бумажки?

— Да я…

Но она уже закипела, как чайник, и, шипя, напустилась на Йена:

— Или вообще ничего не платят. Когда времена честные, то и люди в основном тоже. Но прижми их чуть-чуть, и они перестают понимать, почему нужно платить за собственные удовольствия. В конце концов, мне же это ничего не стоит? И я не смею отказать, иначе они все равно возьмут то, что хотят, а потом сожгут мой дом или навредят нам из-за моей несговорчивости. Полагаю, это вам ясно?

Горечь в ее голосе жалила, как крапива, и Йен сразу же отказался от почти созревшей мысли предложить ей скрепить сделку частным образом.

— Ясно, — ответил он как можно спокойнее. — Но ведь это и есть издержки вашей профессии, разве нет? И вы до сих пор процветаете.

Она на миг поджала губы.

— У меня был… покровитель. Джентльмен, который меня защищал.

— В обмен на…

На впалых щеках женщины вспыхнул яркий румянец.

— Не ваше дело, сэр!

— Неужели? — Он кивнул на мешочек в ее руке. — Раз уж я оставляю здесь своих… этих… ну, их… — Йен показал на девчушек, которые теребили шторы, мусоля пальцами ткань, — то, несомненно, имею право знать, не подвергаю ли я их опасности.

— Они девочки, — коротко ответила миссис Сильви. — Родились в опасности и проживут в ней всю свою жизнь, независимо от обстоятельств.

Ее рука крепче сжала мешочек, костяшки пальцев побелели. Йена впечатлила ее честность, учитывая, что, судя по всему, миссис Сильви отчаянно нуждалась в деньгах. Несмотря на ее злобу, он получал удовольствие от стычки.

— Значит, вы считаете, что жизнь мужчин не опасна? — поинтересовался он и тут же добавил: — Что случилось с вашим сутенером?

Кровь отхлынула от ее лица, и она побледнела, словно выбеленная кость. Глаза миссис Сильви пылали.

— Он был моим братом. — Ее голос упал до яростного шепота. — Сыны Свободы[46] облили его дегтем, вываляли в перьях и бросили умирать на моем пороге. А теперь, сэр, есть ли у вас еще вопросы касательно моих дел или мы договорились?

Прежде чем Йен придумал, что сказать в ответ, дверь открылась и вошла молодая женщина. Его словно обухом по голове ударили, земля ушла из-под ног, и в глазах побелело. Затем комната перестала качаться, и Йен понял, что снова может дышать.

Это была не Эмили. Молодая женщина с любопытством переводила взгляд с него на маленьких дикарок, завернувшихся в шторы. Она была наполовину индианкой, невысокой и грациозной; длинные, как у Эмили, густые волосы цвета воронового крыла свободно ниспадали на спину. Широкие, как у Эмили, скулы. Мягкий округлый подбородок. Но это была не Эмили.

«Слава богу!» — подумал Йен, но в то же время почувствовал внутри жуткую пустоту. Появление девушки пушечным ядром ударило его и прошло сквозь тело, оставив зияющую дыру.

Миссис Сильви что-то коротко велела девушке-индианке, указав на Гермиону и Труди. Черные брови на миг поднялись, но она кивнула, улыбнулась девчушкам и позвала их на кухню перекусить.

Девочки мигом выпутались из штор: завтрак был уже довольно давно, да и тот состоял из овсяного толокна, разведенного водой, и нескольких кусочков вяленой медвежатины, жесткой как подошва.

Сестры пошли за индианкой к двери, не удостоив его взглядом. Уже на пороге Гермиона оглянулась, подтянула мешковатые штаны и, вперив в Йена испепеляющий взгляд, обличительно подняла длинный тощий указательный палец.

— Ты, мудак, если в конечном итоге мы станем шлюхами, я тебя найду, отрежу твои яйца и затолкаю их тебе в задницу.

Собрав остатки достоинства, Йен откланялся и ушел, а в его ушах все звенели раскаты смеха миссис Сильви.

Нью-Берн, колония Северная Каролина. Апрель, 1777 г.

Ненавижу удалять зубы. Фигура речи, которая сравнивает нечто чрезвычайно трудное с вырыванием зубов, — отнюдь не гипербола. Даже в самой благоприятной ситуации — когда перед тобой взрослый человек с большим ртом и спокойным нравом, а больной зуб находится в верхней челюсти и спереди (то есть у него слабые корни и к нему легко подобраться), — дело это грязное, кровавое и в буквальном смысле зубодробительное. А чисто физическую непривлекательность занятия обычно сопровождает неизбежное чувство депрессии от возможного исхода.

Удалять пораженный абсцессом зуб необходимо, поскольку нарыв весьма болезнен, и из-за него бактерии могут попасть в кровоток и вызвать сепсис или даже смерть. Но вырвать зуб, не имея возможности его заменить, означает не только ухудшить внешность пациента, но и нарушить строение и работу ротовой полости. Отсутствие одного-единственного зуба приводит к смещению всех остальных, расположенных рядом, и изменяет прикус, что мешает как следует пережевывать пищу. А это, в свою очередь, сказывается на пищеварении пациента, его здоровье и перспективах на долгую счастливую жизнь.

«Впрочем, удаление даже нескольких зубов не сильно ухудшит состояние бедной девочки», — мрачно размышляла я, в очередной раз меняя положение в надежде получше рассмотреть зуб, которым сейчас занималась.

Она была не старше восьми-девяти лет, с узкой челюстью и выраженным неправильным прикусом — верхние зубы сильно выдавались вперед. Молочные клыки девочки вовремя не выпали, а за ними выросли постоянные, и две пары клыков придавали ей зловещий вид. Ко всему прочему у нее была необычайно узкая верхняя челюсть, из-за чего два растущих передних резца искривились так сильно, что их передние поверхности почти соприкасались.

Я дотронулась до нарывающего верхнего коренного зуба, и привязанная ремнями к стулу девочка дернулась, испустив пронзительный вопль, от которого возникло ощущение, будто мне под ногти загнали бамбуковые щепки.

— Йен, дай, пожалуйста, ей еще немного.

Я выпрямилась. Поясница ныла, словно ее зажали тисками. Уже несколько часов я работала в передней комнате типографии Фергуса, и маленькая мисочка у моего локтя до краев наполнилась окровавленными зубами, а толпа зевак за окном увлеченно наблюдала за действом.

Йен, как истинный шотландец, скептически фыркнул, но взял бутылку и, бормоча что-то ободряющее, двинулся к девочке, которая снова закричала при виде его татуированного лица и крепко сжала губы. Потеряв терпение, ее мать шлепнула малышку и, вырвав у Йена бутылку, вставила горлышко в рот дочери, а другой рукой зажала ей нос.

Глаза малышки округлились, как монетки, из уголков рта фонтаном брызнул виски, но худенькая шейка несколько раз дернулась, и девчушка начала глотать.

— Думаю, уже достаточно, — заметила я, несколько встревоженная количеством алкоголя, которое выпил ребенок.

Качество виски, который мы приобрели уже здесь, оставляло желать лучшего, и, хотя Джейми с Йеном его попробовали и пришли к выводу, что от него никто не ослепнет, я решила использовать этот виски исключительно в малых дозах.

Мать девочки хмыкнула, критически осматривая дочь, но бутылку не убрала.

— А вот теперь, полагаю, хватит.

Глаза ребенка закатились, напряженное маленькое тельце внезапно обмякло, откинувшись на спинку стула.

Мать убрала бутылку, аккуратно вытерла горлышко своим фартуком и, кивнув, вернула виски Йену.

Я торопливо проверила пульс и дыхание девочки, но, похоже, все было в порядке, по крайней мере пока.

— Capre diem[47], — пробормотала я, хватая зубные щипцы. — Или следует сказать «capre vinorum»? Йен, следи, чтобы она дышала.

Йен рассмеялся и, наклонив бутылку, смочил виски клочок чистой ткани, чтобы вытирать кровь и гной.

— Думаю, у тебя хватит времени не только на один зуб, тетушка. Ты можешь вырвать у бедной девчушки все зубы, и она ничего не почувствует.

— А это мысль! — сказала я, поворачивая голову ребенка. — Йен, принеси, пожалуйста, зеркало.

У меня было крошечное квадратное зеркальце, чтобы, если повезет, направлять в рот пациента солнечный свет. Сейчас свет, теплый и яркий, в изобилии лился через окно, но, к сожалению, его загораживали головы зевак, они прижимались к стеклу и мешали Йену направить солнечный зайчик туда, куда мне нужно.

— Марсали! — позвала я, на всякий случай держа палец на пульсе девочки.

— Да? — Вытирая тряпкой перемазанные чернилами руки, она вышла из задней комнаты, где очищала или, скорее, пачкала типографский шрифт. — Тебе снова нужен Анри-Кристиан?

— Если ты… или он… не против.

— Только не он! — уверила меня Марсали. — Он это обожает, маленький тщеславный поросенок! Джоан! Фелисите! Сходите за малышом, ладно? Он нужен на улице, у витрины.

Фелисите и Джоан, или, как называл их Джейми, адские кошечки, с радостью побежали за Анри-Кристианом: они любили его представления почти так же сильно, как он сам.

— Пошли, Пузырик! — позвала Джоан, придерживая дверь на кухню.

Анри-Кристиан поспешил наружу, переваливаясь с боку на бок на коротеньких кривых ножках. Румяное лицо сияло от удовольствия.

— Опля, опля, опля! — восклицал он, направляясь к двери.

— Наденьте на него шапочку! — крикнула Марсали. — А то ветер в уши надует!

День стоял солнечный, но ветреный, а у Анри-Кристиана легко простужались уши. У него была вязаная шерстяная шапочка в белую и голубую полоску, украшенная красными помпонами, которая завязывалась под подбородком. Брианна связала эту шапочку, и когда я ее увидела, то почувствовала, как сердце слегка сжалось от нежности и боли.

Девочки взяли Анри-Кристиана за руки — в последний миг Фелисите успела сдернуть с вешалки старую фетровую шляпу своего отца, чтобы собирать монетки, — и все трое вышли на улицу под радостные возгласы и свист толпы. Через окно я видела, как Джоан убрала с уличного стола выставленные книги, а Фелисите поставила на их место Анри-Кристиана. Улыбаясь во весь рот, он раскинул коротенькие сильные руки и изысканно поклонился сперва в одну сторону, потом в другую. Затем наклонился, уперся ладонями в столешницу и со сдержанной грацией встал на голову.

Я не стала смотреть все представление — большей частью оно состояло из танцев и брыканий вперемешку с кувырками и стойками на голове, но яркая личность Анри-Кристиана и его гномья фигурка придавали зрелищу милое очарование. Он моментально отвлек толпу от окна, как мне и хотелось.

— Давай, Йен, — велела я, возвращаясь к работе.

Под бликующим светом зеркальца дела пошли лучше, и я почти сразу ухватила зуб щипцами. Предстояло самое сложное: зуб был сильно разрушен, и я боялась, что, когда начну его выворачивать, он не выйдет целиком, а сломается. А уж если это произойдет…

К счастью, все обошлось. Раздался приглушенный треск, когда корни зуба выскочили из челюсти, и я уже держала крошечный белый предмет — не сломанный.

Мать девочки, которая напряженно следила за происходящим, вздохнула и немного расслабилась. Девочка тоже вздохнула и раскинулась на стуле. Я еще раз проверила ее состояние: пульс ровный, разве что дыхание стало поверхностным. Наверняка она проспит до…

И тут меня осенило.

— Знаете, — нерешительно обратилась я к матери малышки, — я могу вырвать еще один или два зуба, и ей не будет больно. Вот, взгляните… — Я отодвинулась, жестом приглашая женщину посмотреть. — Вот эти… — Я коснулась невыпавших молочных клыков. — Их нужно срочно удалить, чтобы зубы за ними встали на свое место. И вы же видите передние резцы… Я удалила верхний передний коренной слева, а если удалю такой же справа, то, возможно, ее зубы слегка сместятся, чтобы заполнить пустое пространство. А если вам удастся убедить девочку нажимать языком на передние зубы всякий раз, когда она об этом вспомнит…

Разумеется, это было трудно назвать ортодонтией, к тому же опасность заражения слегка увеличивалась, но мне безумно хотелось это сделать: бедный ребенок выглядел как летучая мышь-людоед.

— Х-м-м, — протянула мать девочки, хмуро вглядываясь в ее рот. — Сколько вы мне за них заплатите?

— Сколько?.. Вы хотите, чтобы я вам заплатила?

— Это прекрасные, крепкие зубы, — тут же ответила мать. — Зубодер в порту наверняка даст по шиллингу за штуку. А Глории нужны деньги для приданого.

— Приданого? — удивленно повторила я.

Мать пожала плечами.

— Ну, за красоту-то бедняжку вряд ли кто возьмет.

Мне пришлось признать, что это правда: даже не беря в расчет ужасное состояние зубов девчушки, назвать ее внешность заурядной уже было бы комплиментом.

— Марсали! — позвала я. — У тебя есть четыре шиллинга?

Золото, вшитое в подол юбки, тяжело качнулось у моих ног, но сейчас я не могла его использовать.

Марсали удивленно отвернулась от окна, через которое приглядывала за Анри-Кристианом и девочками.

— У меня нет наличных.

— Все в порядке, тетушка, у меня есть немного денег.

Йен положил зеркальце, полез в спорран и вытащил оттуда пригоршню монет.

— И учтите, — сказал он, устремив на женщину тяжелый взгляд, — за здоровый зуб вы больше трех пенсов не получите… и не больше пенни за молочный, точно вам говорю.

Женщина высокомерно посмотрела на него, нисколько не смущаясь.

— Вот ведь сквалыга шотландец! — сказала она. — Пусть и татуированный, что твой дикарь. Тогда по шестипенсовику за зуб, ты, крохобор!

Йен широко улыбнулся, показывая собственные зубы, которые хоть и были чуточку неровными, все же находились в превосходном состоянии.

— Хотите отнести малышку к набережной, чтобы тамошний живодер разодрал ей рот в клочья? — любезно спросил он. — Она как раз к тому времени проснется, вы же понимаете. Крику-то будет… Три.

— Йен! — сказала я.

— Нет, тетушка, я не позволю ей тебя обмануть. Мало того что она хочет, чтобы ты выдернула девочке зубы задаром, так еще требует денег за оказанную честь!

Мое вмешательство приободрило женщину, она выставила вперед подбородок и повторила:

— Шесть пенсов!

Подошла Марсали, привлеченная перепалкой, и заглянула в рот девочки.

— Меньше чем за десять фунтов вы ей мужа не найдете! — напрямик сказала она женщине. — С такой-то внешностью. Мужчина испугается, что она его покусает, когда он будет ее целовать. Йен прав. На самом деле это вы должны заплатить двойную цену!

— Вы же согласились заплатить, когда пришли сюда, так ведь? — нажимал Йен. — Два пенса за то, чтобы выдернуть зуб, и моя тетя уступила только из жалости к ребенку!

— Кровопийцы! — воскликнула женщина. — Точно говорят, вы, шотландцы, медяки с глаз покойника заберете!

Я поняла, что все это надолго: и Йен, и Марсали явно настроились приятно провести время, торгуясь с женщиной. Вздохнув, я забрала у Йена зеркальце. Клыки я выдерну и без подсветки, а к тому времени, когда займусь верхним коренным справа, Йен, возможно, снова сосредоточится на работе.

Честно говоря, клыки особой трудности не представляли: молочные зубы, почти без корней, да еще готовые в любую минуту выпасть… наверняка я смогла бы их вытащить пальцами. Быстрый поворот на каждый зуб, и они выскочили, десны почти не кровоточили. Довольная, я промокнула ранки тампоном, смоченным виски, и стала думать, как подступиться к коренному.

Он находился с другой стороны рта; если я наклоню голову ребенка назад, то у меня будет достаточно света и без зеркала. Я взяла руку Йена — он был так занят спором, что ничего не заметил, — положила на лоб девочки, чтобы удерживать голову, и осторожно наложила щипцы.

На миг перед светом мелькнула какая-то тень, потом исчезла… и вновь появилась, полностью загородив свет. Я сердито оглянулась и увидела весьма элегантного джентльмена, который с любопытством заглядывал в окно.

Я бросила на него недовольный взгляд и жестом велела отойти. Он моргнул, кивнул, извиняясь, и шагнул в сторону. Я не стала дожидаться дальнейших помех, наклонилась, крепко взялась за зуб и удачно выкрутила его одним движением.

Довольно напевая себе под нос, я капнула виски на кровоточащую ранку, затем наклонила голову девочки в другую сторону, осторожно прижала тампон к десне и выдавила гной из нарыва. Вдруг я почувствовала, что безвольно качающаяся шейка ребенка как-то странно обмякла, и замерла.

Йен тоже это почувствовал и, замолчав на полуслове, бросил на меня озадаченный взгляд.

— Развяжи ее, — велела я. — Быстро!

Он тут же высвободил девочку из ремней, а я подхватила ее под мышки и уложила на пол. Голова малышки болталась, как у тряпичной куклы. Не обращая внимания на встревоженные восклицания Марсали и матери девочки, я отклонила голову девочки назад, вытащила изо рта тампон, зажала пальцами ее нос, прижалась ртом к ее губам и начала делать искусственное дыхание.

Как будто надуваешь маленький тугой воздушный шарик: неподатливость, сопротивление и, наконец, грудь поднимается. Только вот ребра не растягиваются, как резина, и вдувать воздух не становится легче.

Пальцы другой руки я держала на шейке девочки, отчаянно пытаясь нащупать пульс на сонной артерии. Вот… Нет? Да, вот он! Ее сердечко все еще билось, хотя и очень слабо.

Вдох. Пауза. Вдох. Пауза… Я почувствовала едва заметный выдох, потом худенькая грудь немного поднялась. Я ждала, слыша, как в ушах колотится кровь, но грудь больше не двигалась. Вдох. Пауза. Вдох…

Грудь снова шевельнулась и теперь уже продолжила подниматься и опускаться самостоятельно. Я села на пятки, тяжело дыша; на лице выступил холодный пот.

Мать девочки уставилась на меня, открыв рот. Словно в тумане, я невольно отметила, что ее зубы в довольно хорошем состоянии. Один бог знает, как выглядел ее муж.

— С ней… она… — неуверенно сказала женщина, моргая и переводя взгляд с меня на свою дочь.

— С ней все в порядке, — решительно сказала я и медленно встала, чувствуя, что у меня кружится голова. — Только она не сможет идти, пока не выветрится виски. Думаю, все будет хорошо, но у нее опять может случиться остановка дыхания. Кто-то должен присмотреть за ней, пока она не очнется. Марсали?

— Да, я положу ее на выдвижную кровать, — ответила Марсали, подходя ближе, чтобы взглянуть. — А, вот и вы… Джоани, присмотришь за бедной девочкой? Ей нужно немного полежать в твоей кроватке.

Раскрасневшиеся дети зашли домой, хихикая и неся полную шляпу мелких монет и пуговиц, но, когда увидели на полу девочку, тут же подбежали посмотреть.

— Опля! — сказал пораженный Анри-Кристиан.

— Она умерла? — деловито спросила Фелисите.

— Если бы она умерла, маман не просила бы меня за ней присмотреть, — резонно заметила Джоани. — Она же не заблюет мою постель, да?

— Я подложу полотенце, — пообещала Марсали, наклоняясь, чтобы поднять маленькую девочку. Йен ее опередил и бережно поднял ребенка.

— Тогда мы возьмем с вас два пенса, — сказал он матери. — Зато отдадим все зубы бесплатно, идет?

Женщина ошарашенно кивнула и вслед за толпой направилась в заднюю часть дома. Я услышала топот множества ног, которые поднимались по лестнице, но сама никуда не пошла: мои собственные ноги стали как ватные, и я неожиданно села.

— С вами все хорошо, мадам?

Я подняла голову и увидела элегантного незнакомца, который вошел в типографию и с любопытством глядел на меня.

Взяв полупустую бутылку виски, я сделала большой глоток. Жидкость со вкусом горелых костей обожгла горло. Я несколько раз хрипло выдохнула, хотя и не закашлялась; на глаза навернулись слезы.

— Все хорошо, — просипела я. — Просто великолепно. — Я рукавом вытерла слезы. — Что вам угодно?

Незнакомец едва уловимо улыбнулся. Похоже, его забавляло происходящее.

— Зуб мне вырывать не нужно, и это, возможно, к лучшему для нас обоих. Однако… вы позволите? — Он вытащил из кармана плоскую серебряную фляжку, протянул мне и сел. — Полагаю, этот напиток чуть лучше подкрепит ваши силы, чем… тот.

Я открыла фляжку, и оттуда, подобно джинну, выплыл насыщенный аромат превосходного бренди.

— Спасибо, — коротко поблагодарила я и, закрыв глаза, выпила. — В самом деле, огромное спасибо, — добавила я секундой позже, когда открыла глаза.

И правда, подкрепляющий напиток. Тепло собралось в центре моего тела и оттуда, словно дым, заструилось по конечностям.

— Всегда к вашим услугам, мадам, — сказал незнакомец и улыбнулся.

Он определенно был франтом, да еще далеко не бедным: его костюм щедро украшали роскошные кружева, на жилете блестели позолоченные пуговицы, и все это дополнял напудренный парик и две черные шелковые мушки на лице — звездочка у левой брови и вздыбленный конь на правой щеке. «Мда, такой наряд нечасто встретишь в Северной Каролине, особенно в эти дни», — подумала я.

Несмотря на все украшательства, он был красивым мужчиной. Лет сорока или около того, с мягкими темными глазами, в которых светился юмор, и утонченным, чувственным лицом. По-английски незнакомец говорил очень хорошо, хотя и с явным парижским акцентом.

— Имею ли я честь обращаться к миссис Фрэзер?

Судя по взгляду, он заметил мою возмутительно непокрытую голову, но из вежливости ничего не сказал.

— Ну да, — неуверенно произнесла я. — Возможно, я не та, кого вы ищете. Мою невестку тоже зовут миссис Фрэзер, они с мужем — владельцы этой типографии. Если вам нужно что-нибудь напечатать…

— Миссис Джеймс Фрэзер?

Я инстинктивно замолчала, но выбора не было, пришлось ответить.

— Да, это я. Вы ищете моего мужа? — осторожно спросила я.

Люди искали Джейми по разным причинам, и далеко не всегда было желательно, чтобы они его нашли.

Незнакомец улыбнулся, возле глаз появились симпатичные морщинки.

— Совершенно верно, миссис Фрэзер. Капитан моего корабля сказал, что мистер Фрэзер приходил к нему сегодня утром, спрашивал, не берет ли он пассажиров.

У меня подпрыгнуло сердце.

— О, так у вас есть корабль, мистер…

— Бошан, — сказал он, взял мою руку и с изяществом поцеловал. — Персиваль Бошан, к вашим услугам, мадам. Да, у меня есть корабль… он носит имя «Охотница».

Мне показалось, что мое сердце остановилось, но нет, оно забилось с громким стуком.

— Бошан, — повторила я. — Бичем?

Незнакомец произносил свою фамилию на французский манер, но, услышав «Бичем», кивнул и улыбнулся еще шире.

— Да, так эту фамилию произносят англичане. Вы сказали, ваша невестка… значит, мистер Фрэзер, хозяин типографии, приходится вашему мужу сыном?

— Да, — машинально ответила я.

«Не будь дурочкой, — выругала я себя. — Это имя не такое уж и редкое. Скорее всего, он не имеет никакого отношения к твоей семье!» И все же… Англо-французские связи. Я знала, что семья моего отца перебралась в Англию из Франции в восемнадцатом веке, но больше ничего мне не было известно. Я завороженно уставилась на мистера Бичема: есть ли в его лице что-либо знакомое? Хоть какая-то черточка, которую можно было бы сравнить с моими смутными воспоминаниями о родителях и с более яркими — о дяде.

Кожа белая, как у меня, но, с другой стороны, почти все аристократы могут похвастаться бледностью, потому что усиленно прячут лица от солнца. Глаза у него гораздо темнее моих и очень красивые, но другой формы: круглее. Брови… Были ли у дяди Лэмба брови такой же формы? Густые и тяжелые у переносицы, разлетающиеся от нее изящными арками?

Меня настолько поглотила эта головоломка, что я не услышала, что он сказал.

— Простите, не расслышала.

— Маленький мальчик, — повторил Бичем, кивнув на дверь, за которой скрылись дети. — Он кричал «Опля!», как французские бродячие артисты. У вашей семьи есть родственники или друзья во Франции?

Я ощутила запоздалую тревогу, волосы на руках встали дыбом от смутного беспокойства.

— Нет, — сказала я, пытаясь удержать на лице вежливо-недоуменное выражение. — Скорее всего, он просто от кого-то услышал это слово. В прошлом году небольшая труппа французских акробатов колесила по обеим Каролинам.

— А, наверное, так оно и есть. — Он подвинулся ближе, не сводя с меня темных сосредоточенных глаз. — А вы сами их видели?

— Нет. Мы с мужем… здесь не живем, — торопливо закончила я и чуть было не сказала, где мы жили, но не знала, что ему известно — если вообще известно! — об обстоятельствах Фергуса.

Бичем снова сел, поджав губы с легким разочарованием.

— Как жаль! Я подумал, что джентльмен, которого я ищу, мог бы входить в эту труппу. Хотя, скорее всего, вы вряд ли узнали бы имена артистов, даже если бы их видели, — подумав, добавил он.

— Вы кого-то ищете? Француза?

Я взяла миску с окровавленными зубами и стала их перебирать с деланым безразличием.

— Да, человека по имени Клодель. Он родился в Париже… в борделе, — уточнил Бичем слегка извиняющимся тоном — он ведь использовал при мне такое неприличное слово. — Сейчас ему, должно быть, чуть за сорок, возможно, сорок один или сорок два.

— Париж, — повторила я, прислушиваясь, не спускается ли по лестнице Марсали. — А с чего вы взяли, что сейчас он в Северной Каролине?

Бичем изящно пожал плечом.

— Вполне возможно, что его здесь нет. Я точно знаю лишь то, что лет тридцать назад его забрал из борделя шотландец, которого все описывали как мужчину весьма впечатляющей внешности: очень высокий, с роскошными рыжими волосами. А вот дальше мнения расходятся… — Он криво улыбнулся. — Чего только не говорили мне про Фрэзера! Он-де и виноторговец, и якобит, и лоялист, и предатель, и шпион, и аристократ, и фермер, и импортер… или контрабандист, что почти одно и то же. И что у него обширные связи, от монастыря до королевского двора.

Я подумала, что это исключительно точное описание Джейми, и стало ясно, почему Джейми так трудно по нему найти. Хотя, с другой стороны… Вот же он, Бичем, сидит передо мной…

— Я нашел виноторговца Майкла Мюррея, который, услышав это описание, сказал, что оно напоминает его дядю, некоего Джеймса Фрэзера, переехавшего в Америку более десяти лет назад. — Темные глаза стали серьезными и пристально уставились на меня. — Однако, когда я поинтересовался ребенком по имени Клодель, месье Мюррей самым решительным образом заверил меня, что ничего о нем не знает.

— Неужели?

Я взяла большой коренной зуб, пораженный кариесом, и, прищурившись, начала его рассматривать.

Иисус твою Рузвельт Христос. Я знала Майка только по имени: он был одним из старших братьев Йена-младшего и родился после моего отъезда, а к тому времени, когда я вернулась в Лаллиброх, он уже перебрался во Францию, чтобы получить там образование и заняться виноторговлей вместе с Джаредом Фрэзером, старшим и бездетным кузеном Джейми. Само собой, Майкл, который вырос в Лаллиброхе вместе с Фергусом, чертовски хорошо знал его настоящее имя. Он явно что-то заподозрил или почуял неладное в манере поведения незнакомца и встревожился.

— Вы хотите сказать, что проделали весь долгий путь в Америку, зная только имя человека и то, что у него рыжие волосы? — спросила я, стараясь изобразить легкую недоверчивость. — Бог мой… вы, должно быть, очень хотите найти этого Клоделя!

— Так и есть, мадам. — Он посмотрел на меня с легкой улыбкой и слегка наклонил голову. — А скажите, миссис Фрэзер, у вашего мужа рыжие волосы?

— Да, — ответила я. Нет смысла отрицать очевидное, тем более что любой в Нью-Берне мог бы сказать об этом Бичему. И, скорее всего, уже сказали, подумала я. — Впрочем, как и у большинства его родственников, да и у половины населения Шотландского высокогорья.

Серьезное преувеличение, но я была уверена, что сам мистер Бичем ту местность не прочесывал.

Сверху донеслись голоса; Марсали могла в любую минуту спуститься вниз, а мне не хотелось, чтобы она вошла посреди именно этого разговора.

— Что ж, — произнесла я и решительно встала. — Думаю, вы хотите поговорить с моим мужем, как и он с вами. Но сейчас он уехал по делам и не вернется до завтра. Вы где остановились?

— В «Королевской гостинице», — ответил он, тоже поднимаясь со стула. — Мадам, передайте, пожалуйста, своему мужу, чтобы он меня там нашел. Благодарю вас.

Он низко поклонился и снова поцеловал мою руку, затем улыбнулся и вышел из типографии, оставив за собой аромат иссопа и бергамота, смешанный с запахом превосходного бренди.

Многие торговцы и деловые люди покинули Нью-Берн из-за полной неразберихи в политической ситуации: гражданские власти бездействовали, и общественная жизнь, за исключением самых простых торговых операций, остановилась. Люди — как сторонники короля, так и сочувствующие мятежникам, — уезжали из Нью-Берна, опасаясь насилия. В городе осталось лишь две приличные гостиницы, одной из них была «Королевская гостиница», а другой — «Уилзи-Армз». К счастью, мы с Джейми сняли комнату в последней.

— Ты пойдешь к нему?

Я только что закончила рассказывать Джейми о визите мсье Бичема, и между бровями мужа залегла глубокая морщина тревоги.

— Господи, откуда он все это узнал?

— Он знал, что Фергус жил в борделе, вот с него и начал расспросы. Полагаю, ему не составило особого труда найти тех, кто тебя видел или слышал о том происшествии. В конце концов, тебя нелегко забыть. — Несмотря на тревогу, я улыбнулась, вспомнив, как двадцатипятилетний Джейми, вооруженный (совершенно случайно!) огромной колбасой, нашел временное пристанище в борделе, а потом сбежал оттуда, прихватив с собой десятилетнего карманника Клоделя, который время от времени приторговывал телом.

Слегка смутившись, Джейми пожал плечами.

— Ну да, наверное. Но он слишком много знает… — Джейми в раздумье почесал голову. — Что же до разговора с ним… сперва я потолкую с Фергусом. Думаю, нам захочется узнать чуть больше об этом месье Бичеме, прежде чем мы ему представимся.

— Я бы тоже хотела узнать о нем побольше, — сказала я. — Меня вот что интересует, может… Хотя вряд ли, имя довольно распространенное… Но все равно любопытно, вдруг он приходится мне дальним родственником. Насколько я знаю, в восемнадцатом веке мои предки действительно жили во Франции, но это все, что мне известно.

Джейми улыбнулся.

— А что бы ты сделала, саксоночка, если бы он и вправду оказался твоим предком?

— Я…

Не договорив, я замолчала, потому что понятия не имела, как бы поступила в этом случае.

— Скорее всего, ничего, — признала я. — Да и в любом случае, вряд ли нам удастся это выяснить, ведь я не помню, как звали моих прапрадедов, даже если когда-то и знала. Просто… просто было бы интересно узнать побольше, вот и все, — смущенно, будто защищаясь, закончила я.

— Само собой, тебе бы хотелось узнать побольше, — согласился он. — Но только если мои расспросы не подвергнут Фергуса опасности, так ведь?

— Что ты, конечно! Но как ты…

В дверь тихо постучали, и я замолчала. Подняв брови, бросила взгляд на Джейми, который, немного помешкав, пожал плечами и открыл дверь.

Комнатка была такой маленькой, что со своего места я без труда увидела, кто пришел. К моему удивлению, в дверях была целая компания женщин, а коридор превратился в море белых чепцов, которые подрагивали в полумраке, словно медузы.

— Мистер Фрэзер? — Один из чепцов коротко качнулся. — Я… меня зовут Эбигейл Белл. Мои дочери. — Она повернулась, и я мельком увидела застывшее бледное лицо. — Лиллиан и Мириам. — Другие два чепца (да, их оказалось всего три) тоже качнулись. — Можно с вами поговорить?

Джейми кивнул, пригласил их в комнату и зашел за ними, подняв брови и глядя на меня.

— Моя жена, — сказал он, кивнув в мою сторону, пока я вставала, бормоча приветствия.

В комнате были только кровать и стул, так что нам всем пришлось стоять, неловко улыбаясь и кивая друг другу.

Невысокая и довольно плотная миссис Белл, похоже, когда-то была такой же хорошенькой, как ее дочери. Но сейчас некогда пухлые щечки обвисли, словно она внезапно похудела, а кожа от волнений покрылась морщинками. У дочерей тоже был встревоженный вид: одна из них теребила свой передник, а другая искоса поглядывала на Джейми из-под опущенных ресниц, будто боялась, что он рассвирепеет, если смотреть на него прямо.

— Прошу прощения, сэр, что мы заявились без приглашения. — Губы миссис Белл дрожали, ей пришлось на миг их сжать и только потом продолжить: — Я слышала, вы ищете корабль, который направляется в Шотландию.

Джейми настороженно кивнул, явно прикидывая, откуда женщина об этом узнала. Похоже, он оказался прав, когда сказал, что через пару дней это станет известно всему городу.

— Вы знаете кого-то, кто туда собирается? — вежливо спросил он.

— Нет, не совсем. Я… то есть… возможно… дело в моем муже, — проговорила она.

Тут голос женщины дрогнул, и она прикрыла рот подолом фартука. Одна из дочерей, темноволосая, ласково взяла мать под локоть и отвела в сторону, чтобы самой встретиться лицом к лицу с ужасающим мистером Фрэзером.

— Мой отец в Шотландии, мистер Фрэзер, — сообщила она, — и мама надеется, что, возможно, вы его там найдете и поможете ему вернуться к нам.

— А кто ваш отец? — спросил Джейми.

— О, мистер Ричард Белл из Уилмингтона, сэр. — Девушка торопливо сделала книксен, как будто дополнительная вежливость могла помочь в ее деле. — Он… он был…

— Он и сейчас есть! — вполголоса, но категорично прошипела ее сестра, и первая, темненькая, бросила на нее сердитый взгляд.

— Отец занимался торговлей в Уилмингтоне, мистер Фрэзер. У него были обширные деловые связи, и в интересах бизнеса он поддерживал связь со многими британскими офицерами, которые покупали у него разное снаряжение и припасы. Это были исключительно деловые контакты! — заверила его девушка.

— Но в такие ужасные времена бизнес перестает быть просто бизнесом. — Миссис Белл взяла себя в руки и встала рядом с дочерью. — Они сказали… враги моего мужа… они пустили слух, что мой муж — лоялист.

— Так оно и было! — вставила вторая сестра. Эта девушка, светловолосая и голубоглазая, не дрожала. Подняв подбородок и сверкая глазами, она смотрела в лицо Джейми. — Мой отец был верен своему королю! И я, во-первых, не думаю, что за это нужно оправдываться или извиняться! А во-вторых, считаю неправильным делать вид, что отец не был лоялистом, только для того, чтобы получить помощь человека, который нарушил все возможные клятвы…

— Ох, Мириам! — сердито перебила ее сестра. — Неужели ты не могла помолчать хотя бы секунду? Теперь ты все испортила!

— Ничего подобного! — огрызнулась Мириам. — А даже если и так, то все равно из этого бы ничего не вышло! С какой стати он бы нам…

— Да все бы получилось! Мистер Форбс сказал…

— Зануда он, твой мистер Форбс! Ему-то откуда знать!

Миссис Белл тихонько застонала в свой фартук.

— Почему ваш отец уехал в Шотландию? — спросил Джейми, чтобы прекратить неразбериху.

Вопрос захватил Мириам врасплох, и она ответила:

— Он не уехал. Его похитили на улице и бросили на корабль, который направлялся в Саутгемптон.

— Кто? — удивилась я, пробираясь к двери через непроходимое море юбок. — И зачем?

Высунув голову в коридор, я увидела мальчишку, который чистил обувь на верхней площадке, и жестами велела ему спуститься в таверну и принести кувшин вина. Судя по тому, в каком состоянии сейчас Беллы, подумала я, самое время вернуться к принятым в обществе любезностям.

Я вернулась обратно в комнату, когда миссис Лиллиан Белл говорила, что они не знают похитителей отца.

— По крайней мере, их имена, — сказала она, и ее лицо вспыхнуло от ярости. — Злодеи натянули на лица капюшоны, но это были Сыны Свободы, я точно знаю!

— Да, это они, — решительно заявила мисс Мириам. — Они и раньше ему угрожали: прикрепляли к двери записки, подбросили на крыльцо дохлую рыбу, завернутую в красную тряпку… И все в таком роде.

В прошлом августе недруги от угроз перешли к делу. Мистер Белл направлялся к своему складу, когда из переулка выбежали несколько человек в капюшонах, схватили его и оттащили в порт, где швырнули на корабль, который тут же снялся с якоря и медленно отчалил, ловя парусами ветер.

Я слышала, что неугодных лоялистов «депортируют» таким манером, но никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным.

— Если корабль направлялся в Англию, — поинтересовалась я, — то как ваш отец попал в Шотландию?

Возникла небольшая сумятица, когда все три леди одновременно попытались объяснить, что произошло, но вновь победила Мириам.

— Разумеется, отец прибыл в Англию без гроша в кармане, из всего имущества только то, что было на нем, да еще и задолжал за проезд на корабле и еду. Но в пути он подружился с капитаном, который взял его из Саутгемптона в Лондон, где у отца нашлись знакомые: он с ними водил дела в прошлом. Один из них дал отцу взаймы денег, чтобы вернуть долг капитану, и пообещал оплатить дорогу в Джорджию, если папа присмотрит за грузом, который должны были отправить в Америку через Вест-Индию. Корабль отплывал из Эдинбурга, и потому отец отправился туда при содействии своего покровителя, но в Эдинбурге выяснилось, что груз, который нужно забрать в Вест-Индии, — это полный трюм негров.

— Мой муж — аболиционист, — с застенчивой гордостью вставила миссис Белл. — Он говорил, что не поощряет рабство и тем более никогда не будет помогать его распространению, чего бы это ни стоило ему самому.

— А мистер Форбс рассказал, что вы сделали для той женщины, служанки миссис Кэмерон, — обеспокоенно добавила Лиллиан. — Вот мы и подумали… даже если вы…

Она смущенно замолчала.

— Ну да, предатель и мятежник, — сухо произнес Джейми. — Понимаю. Мистер Форбс… Должно быть, это Нил Форбс, адвокат?

В его голосе прозвучал легкий сарказм, и, надо сказать, не без оснований.

Несколько лет назад Форбс сватался к Брианне, а Иокаста Кэмерон, тетя Джейми, его поощряла. Бри не слишком вежливо отвергла нежеланного ухажера, и спустя некоторое время он отомстил, организовав ее похищение печально известным пиратом. Дело приняло весьма скверный и неприятный оборот: в отместку Джейми похитил престарелую мать Форбса (хотя пожилой леди приключение понравилось), а Йен-младший отрезал Форбсу ухо. Может, время излечило телесные раны, но трудно представить человека, кто меньше Форбса хотел бы возносить хвалу Джейми.

— Он самый, — сказала Мириам, но я заметила неуверенные взгляды, которыми обменялись миссис Белл и Лиллиан.

— Что именно сказал обо мне мистер Форбс? — спросил Джейми. Все три леди побледнели, и он поднял брови. — Так что же? — с нажимом повторил он, обращаясь к миссис Белл, поскольку безошибочно определил, что она и есть самое слабое звено в семейной цепи.

— Он сказал: как хорошо, что вы погибли, — слабым голосом ответила леди, после чего ее глаза закатились и она рухнула на пол, как мешок с зерном.

К счастью, я приобрела у доктора Фентимена флакончик нюхательных солей. От них миссис Белл тут же пришла в себя и начала чихать. Она задыхалась и хватала ртом воздух, и дочери уложили ее на кровать. Именно в этот момент принесли вино, и я щедро налила его всем присутствующим, не забыв оставить большую кружку и для себя.

— Ладно, — сказал Джейми, медленно обводя дам пронзительным взглядом, от которого даже у закоренелого злодея подкосились бы ноги и он признался бы во всех грехах. — А теперь расскажите мне, где вы слышали, как мистер Форбс говорил о том, что я погиб.

Миссис Лиллиан устроилась поудобнее на кровати и положила руку на плечо матери, словно хотела ее защитить.

— Я это слышала. В таверне Саймондса. Мы тогда еще жили в Уилмингтоне, до того как перебрались сюда к тете Бертон. Я пошла за кувшином горячего сидра, — дело было в феврале, и еще стояли холода. Ну вот, и та женщина — ее зовут Федри, она там работает — отправилась налить и разогреть мне сидр. Пока я ждала, пришел мистер Форбс и заговорил со мной. Он знал, что случилось с отцом, и посочувствовал, все спрашивал, как мы справляемся. Потом Федри принесла кувшин, и он ее увидел.

Само собой, Форбс узнал Федри, ведь он много раз видел ее в поместье «Горная река», у Иокасты. Он весьма удивился, увидев ее в таверне, и потребовал объяснений, на что и получил несколько модифицированную версию правды, в которой Федри, конечно же, превозносила доброту и заслуги Джейми в ее освобождении.

Я тихо фыркнула в кружку. Федри прекрасно знала, что случилось с ухом Нила Форбса. Спокойная и мягкая, она не упускала возможности подколоть тех, кто пришелся ей не по душе. А я точно знала, что Нила Форбса Федри не любила.

— Мистер Форбс весь покраснел, наверное, от холода, — тактично сказала Лиллиан, — и заявил, что да, он слышал, как хорошо мистер Фрэзер относится к неграм… Боюсь, он сказал это в очень неприятных выражениях, — добавила она, бросив извиняющийся взгляд на Джейми. — А потом мистер Форбс рассмеялся, хотя и притворился, что кашляет, и сказал, дескать, какая жалость, что вы со всей семьей сгорели дотла и что, несомненно, рабы в бараках будут сильно горевать по этому поводу.

Джейми поперхнулся вином.

— А с чего мистер Форбс это взял? — требовательно спросила я. — Он сказал?

Лиллиан горячо закивала.

— Да, мэм. Федри тоже спросила… Думаю, она решила, что он просто хочет ее огорчить, а мистер Форбс сказал, что прочитал о пожаре в газете.

— В «Уилмингтонском вестнике», — вмешалась Мириам, явно недовольная тем, что все внимание приковано к сестре. — Мы, конечно, газет не читаем, а с тех пор, как папа… ну, к нам теперь редко кто заходит.

Она невольно опустила глаза, машинально разгладила передник, чтобы скрыть большую заплатку на юбке. У сестер и их матери был чистый и ухоженный вид, а одежда — дорогая и хорошего качества, но уже пообтрепавшаяся на рукавах и по подолу. Похоже, дела мистера Белла сильно пошатнулись, как из-за его отсутствия, так и по причине войны.

— Дочь рассказала мне о встрече, — сказала миссис Белл. Она уже пришла в себя и сидела, обхватив чашку с вином ладонями. — И потому, когда вчера вечером сосед сказал, что встретил вас в доках… Я даже не знала, что подумать, но предположила, что, должно быть, произошла какая-то дурацкая ошибка… В самом деле, сейчас нельзя верить всему, что пишут, газеты совсем одичали. А мой сосед упомянул, что вы ищете корабль в Шотландию. Вот мы и подумали…

Женщина умолкла и смущенно спрятала лицо в чашке с вином.

Джейми задумчиво потер пальцем нос и медленно проговорил:

— Да, я собираюсь отправиться в Шотландию. И, конечно, я буду рад поспрашивать о вашем муже и помочь ему, если смогу. Но, к сожалению, я никак не могу найти корабль. Эта блокада…

— Так у нас есть для вас корабль! — с воодушевлением перебила Лиллиан. — В том-то и дело!

— Мы думаем, что сумеем помочь вам сесть на корабль, — поправила Мириам.

Она задумчиво посмотрела на Джейми, чуть прищурившись, словно оценивала его характер. Джейми слегка улыбнулся, показывая, что вполне понимает ее недоверие, и спустя миг девушка неохотно улыбнулась в ответ.

— Вы мне кого-то напоминаете, — призналась она.

Кем бы ни был этот человек, он определенно нравился Мириам, потому что она кивнула матери, выражая согласие. Миссис Белл облегченно вздохнула, ее плечи немного расслабились.

— У меня еще остались друзья, — сказала она чуточку вызывающе. — Несмотря… ни на что.

Среди этих друзей оказался некий Дилэнси Холл, который владел двухмачтовым рыболовецким судном и, как половина города, время от времени промышлял контрабандой.

Холл сказал миссис Белл, что ждет корабль из Англии, который должен прийти в Уилмингтон на следующей неделе или чуть позже, — конечно, если по пути его не захватят или он не потонет. Корабль со всем грузом принадлежит одному из местных Сынов Свободы, и потому он вряд ли рискнет зайти в уилмингтонский порт, где до сих пор стоят два английских военных фрегата. Скорее всего, он встанет на якорь неподалеку от гавани, где его встретят разномастные суденышки, выгрузят товар и незаметно переправят на берег. После чего корабль отправится на север, в Нью-Хейвен, и там снова загрузится.

— И поплывет в Эдинбург! — вставила Лиллиан, ее лицо осветила надежда.

— Родственника моего отца в Эдинбурге зовут Эндрю Белл, — перебила сестру Мириам, слегка вздернув подбородок.

— Малыш Энди Белл? — оживился Джейми. — Тот, кто напечатал Большую энциклопедию?

— Да, это он, — с удивлением произнесла миссис Белл. — Вы хотите сказать, что знаете его, мистер Фрэзер?

Джейми громко расхохотался, приведя дам в замешательство.

— Эх, сколько же вечеров я провел в таверне с Энди Беллом! — сообщил он. — Вообще-то, Энди Белл — тот самый человек, к которому я собирался заехать в Шотландии, у него в мастерской хранится мой печатный станок. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь, — добавил он, но веселья у него не убавилось.

Такая новость вкупе с еще одним кувшином вина чрезвычайно воодушевила наших гостий, и когда они, разрумянившиеся от возбуждения, наконец ушли, то щебетали, словно стайка радостных сорок. Я выглянула в окно и увидела, как они, слегка пошатываясь от вина и избытка чувств, идут по улице, прильнув друг к дружке, оживленные и полные надежд.

— «Мы не только поем, но еще и танцуем, так же хорошо, как и ходим»[48], — пробормотала я, глядя им вслед.

Джейми бросил на меня озадаченный взгляд.

— Арч Белл со своей группой, — объяснила я. — Ладно, не бери в голову. Думаешь, безопасно будет сесть на тот корабль?

— Господи, конечно, нет! — Он содрогнулся и поцеловал меня в макушку. — Если не принимать во внимание штормы, короедов, плохо проконопаченные швы, перекошенную обшивку и так далее, есть еще английские военные корабли в гавани и каперы за ее пределами…

— Я не о том, — перебила я. — Ко всему такому мы были готовы с самого начала, правда? Я имею в виду владельца корабля и этого Дилэнси Холла. Миссис Белл думает, что знает их политические взгляды, но…

От одной мысли, что придется доверить наши жизни (и наше золото) совершенно незнакомым людям, мне стало не по себе.

— Ладно, — согласился Джейми, — я собираюсь завтра утром пойти поговорить с мистером Холлом. И, возможно, с мистером Бичемом тоже. А пока… — Он погладил меня по спине, сжал рукой ягодицу. — Йен с псом вернутся через час, не раньше. Хочешь еще вина?

«С виду вылитый француз», — думал Джейми. И, надо сказать, в Нью-Берне такой вид был совсем не к месту. Бичем только что вышел из склада Фороугуда Нортропа и остановился, разговаривая с владельцем. Ветер с моря развевал шелковую ленточку, которая стягивала темные волосы Бичема сзади. Как Клэр его и описывала: щеголеватый, но не расфуфыренный, одет со вкусом и дорого. Очень дорого.

— Он похож на француза, — заметил Фергус, вторя мыслям Джейми.

Они сидели у окна в таверне «Уинбуш», заведении средней руки, где завсегдатаями были рыбаки и грузчики со складов. Внутри воняло пивом, потом, табаком, дегтем и протухшими рыбьими внутренностями.

— Его корабль? — спросил Фергус, наморщив лоб и кивая на элегантную черно-желтую одномачтовую яхту, которая тихо покачивалась на волнах, стоя в некотором отдалении на якоре.

— Это корабль, на котором он плавает, но не могу сказать, принадлежит ему судно или нет. Ты узнаешь лицо?

Фергус придвинулся ближе к окну, почти прижав нос к волнистому стеклу, чтобы лучше разглядеть месье Бичема. А Джейми, в свою очередь, изучал лицо Фергуса, и ему вдруг пришло в голову, что, хотя Фергус с десяти лет жил в Шотландии, а последние десять или больше лет провел в Америке, он по-прежнему похож на француза. И дело не только в чертах лица, а, возможно, в самом строении костей.

Фергуса отличало костистое лицо: подбородок настолько острый, что казалось, он мог разрезать бумагу, выдающийся клювообразный нос, глубокие глазницы под высоким лбом. В откинутых с этого лба густых темных волосах серебрилась седина, и Джейми вдруг ощутил какое-то странное чувство. В его душе образ Фергуса не менялся: десятилетний сирота-карманник, которого он спас из парижского борделя, и этот образ никак не соотносился с красивым худощавым лицом мужчины перед ним.

— Нет, — покачал головой Фергус, снова усаживаясь на лавку. — Я его никогда не видел.

В глубоко посаженных темных глазах Фергуса вспыхнуло любопытство и подозрение.

— И в городе его никто не знает. Хотя я слышал, что он спрашивал о Клоделе Фрэзере в Галифаксе и Эдентоне.

Ноздри Фергуса возбужденно раздулись: Клоделем его назвали при рождении, другого имени у него не было, хотя Джейми сомневался, что кто-нибудь называл его так вне Парижа или в последние тридцать лет.

Джейми хотел было спросить, не выдал ли себя Фергус, когда расспрашивал людей о Бичеме, но передумал и просто допил пиво. Фергус не стал бы удачливым печатником в это тяжелое время, не будь он осторожным.

— Он тебе никого не напоминает? — спросил Джейми.

Фергус бросил на него удивленный взгляд, но снова вытянул шею, потом покачал головой и сел на место.

— Нет, а должен?

— Не думаю, — ответил Джейми.

Он и правда так не думал, но был рад, что Фергус подтвердил его мысли.

Клэр предположила, что Бичем мог оказаться в родстве с ней, возможно, ее прямым предком. Она старалась говорить как бы между прочим, сама отвергла эту идею, даже не высказав до конца, но Джейми заметил в ее глазах воодушевление, тронувшее его. В свое время у Клэр не осталось близких родственников, что казалось Джейми ужасным, хотя он и понимал, что, будь по-другому, возможно, она бы не была так сильно привязана к нему.

С этой мыслью Джейми пристально вглядывался в лицо Бичема, но не заметил ничего, что напоминало бы Клэр, не говоря уже о Фергусе. Джейми подумал, что самому Фергусу вряд ли придет в голову мысль о возможном родстве с Бичемом. Он был абсолютно уверен: Фергус относится к Фрэзерам из Лаллиброха как к своей единственной семье, не считая Марсали и детей, которых любит всем пылким сердцем.

Теперь Бичем прощался: он поклонился Нортропу с истинно парижским шиком и изящно помахал шелковым платочком. Как удачно, подумал Джейми, что этот тип вышел из склада прямо перед ними. Они с Фергусом собирались отыскать Бичема позже и как следует к нему приглядеться, но его своевременное появление избавило их от дальнейших забот.

— Хороший корабль, — заметил Фергус, переключая внимание на яхту «Охотница». Он задумчиво посмотрел на Джейми. — Ты уверен, что не хочешь напроситься пассажиром к мистеру Бичему?

— Уверен, — сухо ответил Джейми. — Отдать себя и жену во власть совершенно постороннего человека, чьи мотивы весьма подозрительны, да к тому же на крошечной лодчонке посреди бескрайнего моря? Даже человека, который не страдает от морской болезни, подобная перспектива приведет в ужас.

Фергус широко улыбнулся.

— Миледи снова собирается воткнуть в тебя добрый десяток иголок?

— Да, — довольно сердито буркнул Джейми.

Он ненавидел, когда в него втыкали иголки, ему претило появляться в таком виде на людях — ощетинившись иголками, словно заморский дикобраз, — пусть даже и в ограниченном пространстве корабля. Но Джейми прекрасно понимал, что в противном случае его всю дорогу будет выворачивать наизнанку, и потому терпел.

Фергус не заметил его недовольства и снова приник к стеклу.

— Nom d’nom… — тихо чертыхнулся он по-французски. В его голосе прозвучала тревога, и Джейми тут же повернулся к окну.

Бичем ушел довольно далеко, но еще не скрылся из виду. Похоже, его что-то остановило, и теперь казалось, что он отплясывает нелепую джигу. Одно это выглядело довольно странно, но еще большую тревогу вызывал Жермен, сын Фергуса, который прыгал на корточках перед Бичемом, похожий на взволнованного лягушонка.

Непонятная суета продолжалась еще несколько секунд, затем прекратилась. Теперь Бичем стоял на одном месте, но возмущенно размахивал руками, пока Жермен, как казалось, ползал перед ним на коленях. Мальчик встал и засунул что-то под рубашку. После недолгого разговора Бичем рассмеялся и протянул Жермену руку. Они обменялись рукопожатиями, коротко поклонились друг другу и разошлись. Жермен зашагал в сторону таверны «Уинбуш», а Бичем продолжил свой путь.

Жермен вошел в таверну, увидел Джейми и Фергуса и с довольным видом уселся на скамью рядом с отцом.

— Я встретил того человека, — без лишних слов сообщил мальчик. — Того, кто ищет папу.

— Да, мы видели, — кивнул Джейми, подняв брови. — Что, черт возьми, ты там делал?

— Ну, я увидел, что он идет, но понял, что он не станет со мной говорить, если я его просто окликну. Вот я и бросил ему под ноги Саймона и Питера.

— Кто… — начал было Джейми, но Жермен уже полез за пазуху.

Не успел Джейми договорить, как мальчуган извлек двух огромных лягушек, одну зеленую, а другую мерзкого желтоватого оттенка. Испуганно выпучив глаза, они прижались друг к дружке на голых досках столешницы.

Фергус влепил сыну оплеуху.

— Убери этих треклятых тварей со стола, пока нас отсюда не вышвырнули! Неудивительно, что ты весь покрыт бородавками, раз возишься с les grenouilles![49]

— Grandmère мне велела, — возразил Жермен, но тем не менее сгреб своих питомцев и снова сунул за пазуху.

— Бабушка велела?

Джейми уже не удивлялся способам лечения, которые предлагала его жена, но этот казался слишком странным, даже по ее меркам.

— Ну да, она сказала, что с бородавкой у меня на локте уже ничего не сделать, разве что натереть дохлой лягушкой и похоронить ее — я имею в виду лягушку! — на перекрестке в полночь.

— Хм, думаю, она, скорее всего, пошутила. Ладно, а что тебе сказал тот француз?

Жермен поднял голову, посмотрел с любопытством, широко раскрыв глаза.

— Да никакой он не француз, Grandpère.

Джейми удивился.

— Не француз? Ты уверен?

— О да. Когда Саймон шлепнулся ему на туфлю, он сильно ругался, но совсем не так, как папа. — Жермен кротко посмотрел на Фергуса, который, похоже, собирался отвесить сыну еще одну оплеуху, но Джейми его удержал. — Он англичанин, даже не сомневайтесь.

— Он ругался по-английски? — спросил Джейми.

Что верно, то верно: французы, когда сквернословят, частенько обращаются к овощам, зачастую смешивая их с упоминанием религиозных святынь. Англичанин же, ругаясь, не затронет святых, таинства или огурцы, но помянет Бога, шлюх и экскременты.

— Да, но я не могу повторить его слова, иначе папа рассердится. У папы очень деликатные уши, — добавил Жермен, хитро поглядывая на Фергуса.

— Прекрати дразнить отца и скажи, что еще говорил тот человек.

— Хорошо, — с готовностью отозвался Жермен. — Когда он увидел, что это всего лишь пара лягушечек, то рассмеялся и спросил, не несу ли я их домой, чтобы съесть на обед. Я сказал: нет, это мои питомцы, и спросил, не ему ли принадлежит вон тот корабль, потому что все так говорят, и это очень красивое судно. Я прикинулся простаком, понимаешь? — объяснил он на случай, если дед не оценил его уловку.

Джейми подавил улыбку.

— Очень умно, — сухо сказал он. — Что еще?

— Он сказал, что нет, корабль не его, им владеет французский вельможа. Конечно, я спросил: «Какой?» А он ответил, что барон Амандин.

Джейми обменялся взглядом с Фергусом, который лишь удивленно пожал плечом.

— Потом я спросил, долго ли он еще здесь пробудет, потому что я хочу привести братишку посмотреть на корабль. Он сказал, что отплывает завтра, с вечерним отливом, и спросил — думаю, что в шутку, — не хочу ли я присоединиться к ним и стать юнгой. Я отказался, сказал, что у моих лягушек морская болезнь, совсем как у моего деда.

Жермен, ухмыльнувшись, посмотрел на деда, а тот смерил его суровым взглядом.

— Твой отец никогда не говорил тебе: «Ne petez pas plus haute que votre cul’»?[50]

— Мама вымоет тебе рот с мылом, если будешь произносить такие слова, — благовоспитанно сообщил ему Жермен. — Хочешь, я обчищу его карманы? Я видел, как он входил в гостиницу на Черри-стрит. Я бы мог…

— Нет, не мог бы, — поспешно вмешался Фергус. — И никогда не говори ничего подобного там, где тебя могут услышать. Твоя мать убьет нас обоих.

Холодок пробежал по шее и спине Джейми. Он торопливо огляделся, чтобы убедиться: никто ничего не слышал.

— Ты что, учил его, как…

Лицо Фергуса приняло слегка плутоватое выражение.

— Я подумал, что жаль терять такие навыки. Это же, можно сказать, семейное достояние! Конечно, я не позволяю ему красть по-настоящему. Мы все возвращаем.

— Так, мы еще поговорим с глазу на глаз, — сказал Джейми, сурово глядя на обоих.

Господи, да если Жермена поймают за воровством… Уж лучше он сам нагонит на них страху, пока они оба не закончили у позорного столба, а то и в петле.

— А как насчет того человека, которого тебе велели найти? — спросил Фергус сына, уводя разговор в сторону, чтобы предотвратить гнев Джейми.

— Я его нашел, — ответил Жермен, кивая на дверь. — Вот он.

Дилэнси Холл оказался маленьким опрятным человечком с осторожными повадками церковной мыши, подергивающей носиком. Его наружность никак не вязалась с привычным образом контрабандиста, и Джейми подумал, что это, должно быть, весьма ценное качество для данной профессии.

— Поставщик галантерейных товаров, — так осторожно Холл описал свой род занятий. — Я содействую в поиске кораблей для определенных грузов, что, как вы, наверное, догадываетесь, далеко не легкое дело в наши дни.

— Понимаю. — Джейми улыбнулся человечку. — У меня нет груза для отправки, но я надеюсь, что вы, возможно, знаете, как мне помочь. Мы с женой и племянником ищем корабль до Эдинбурга.

Он сунул руку под стол, в спорран. Джейми заранее расплющил молотком несколько золотых шариков и теперь вытащил три неровных диска. Незаметным движением он положил их на колени контрабандисту.

Ни один мускул не дрогнул на лице Холла, но Джейми почувствовал, как он схватил диски, мгновенно взвесил в руке и спрятал в карман.

— Думаю, это можно устроить, — любезно произнес Холл. — Я знаю капитана, который через пару недель покидает Уилмингтон. Полагаю, его можно убедить взять с собой пассажиров, разумеется, за вознаграждение.

Спустя какое-то время Джейми с Фергусом шли к типографии и говорили о том, сможет ли Холл раздобыть корабль. Жермен мечтательно брел впереди и вилял из стороны в сторону, повинуясь причудам своего необычайно изобретательного мозга.

Мозг Джейми тоже напряженно работал. Барон Амандин. Знакомое имя, но Джейми никак не мог вспомнить лицо, которое бы с ним ассоциировалось, или откуда он его знает. Только то, что имя связано с Парижем. Но когда он его слышал? В университетские годы… или позже, когда они с Клэр… да! Джейми вспомнил, что слышал это имя при дворе, но как ни напрягал мозг, тот больше ничего не выдал.

— Хочешь, я поговорю с Бичемом? — вдруг спросил Джейми. — Возможно, мне удастся выяснить, что ему от тебя нужно.

Фергус на миг сжал губы, потом покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я говорил тебе, что, по слухам, он расспрашивал обо мне в Эдентоне?

— Ты уверен, что именно о тебе? Не то чтобы Северная Каролина кишела Клоделями, но все же…

— Думаю, да, — еле слышно произнес Фергус, краем глаза наблюдая за Жерменом: тот принялся тихонько квакать, явно разговаривая с лягушками за пазухой. — Человек, который рассказал мне об этом, сообщил, что француз знает не только имя, у него есть еще кое-какие сведения. Говорит, что того Клоделя Фрэзера увез из Парижа высокий рыжеволосый шотландец по имени Джеймс Фрэзер. В общем, не нужно тебе с ним встречаться, вот что я думаю.

— Согласен, он непременно обратит внимание, — согласился Джейми. — Только… мы ведь не знаем, какую цель он преследует, дело может оказаться для тебя весьма выгодным. Зачем кому-то во Франции тратить уйму сил и денег, посылая типа вроде Бичема, чтобы тебе навредить, когда вполне достаточно того, что ты живешь за тридевять земель, в Америке? — Он замялся. — Может, барон Амандин какой-нибудь твой родственник?

Сама идея казалась романтической выдумкой, более того, чистейшим вздором, но Джейми не мог придумать ни одной более-менее разумной причины, по которой французский дворянин отправился бы через два континента, чтобы отыскать рожденного в борделе бастарда.

Фергус кивнул, но ответил не сразу. Вместо набитой отрубями перчатки, которую носил по торжественным случаям, он сегодня прицепил крюк и сейчас осторожно почесал им кончик носа, прежде чем заговорить.

— Когда я был маленьким, — наконец сказал Фергус, — то представлял себе, что я незаконнорожденный сын какого-нибудь великого человека. Думаю, все сироты так делают, — бесстрастно добавил он. — Легче выжить, когда веришь, что жизнь не всегда будет такой тяжелой и однажды появится человек, который вернет тебя на твое законное место.

Он пожал плечами.

— А потом я подрос и понял, что это все чушь. Никто меня не спасет. Но потом… — Он повернул голову и ласково улыбнулся Джейми. — Потом я повзрослел и обнаружил, что, в конце концов, все оказалось правдой. Я сын великого человека.

Жесткий и ловкий крюк коснулся руки Джейми.

— А большего мне и не нужно.

Уилмингтон, колония Северная Каролина. 18 апреля 1776 г.

Контора «Уилмингтонского вестника» отыскалась без особого труда. Угли уже остыли, но в воздухе все еще стоял сильный запах гари, такой до боли знакомый. Небрежно одетый джентльмен в фетровой шляпе зачем-то ворошил обугленные доски, но остановился, когда Джейми его позвал, и выбрался с пепелища, высоко поднимая ноги и стараясь не запачкаться.

— Вы владелец газеты, сэр? — спросил Джейми, протягивая руку, чтобы помочь ему перешагнуть через кучу обгоревших книг на пороге. — Сочувствую, если так.

— О нет! — ответил незнакомец, стирая сажу с пальцев большим грязным носовым платком, который он потом передал Джейми. — Газетой заправлял Амос Крупп, печатник. Он исчез, когда подожгли контору. А я — Герберт Лонгфилд, хозяин земли и настоящий владелец этой типографии, — добавил он, горестно глядя на руины. — А вы случайно не приобретаете старье и обломки? У меня есть хорошая груда железа, вон там.

Было ясно, что печатный станок Фергуса и Марсали теперь стал единственным работающим печатным прессом между Чарльстоном и Ньюпортом. Станок «Вестника», искореженный и почерневший, стоял среди развалин. Еще узнаваемый, он годился только в утиль.

— Когда это случилось? — поинтересовалась я.

— Позапрошлой ночью, сразу после полуночи. Все сгорело еще до того, как люди подоспели с ведрами и выстроились в цепочку.

— За печью недосмотрели? — спросил Джейми.

Он наклонился и поднял одну из разбросанных брошюрок. Лонгфилд цинично рассмеялся.

— Да вы, похоже, нездешний! Вы сказали, что ищете Амоса?

Он переводил настороженный взгляд с меня на Джейми и явно не собирался откровенничать с незнакомцами непонятно каких политических взглядов.

— Джеймс Фрэзер, — сказал Джейми и крепко пожал руку Лонгфилду. — Моя жена, Клэр. Так кто это сделал? Сыны Свободы?

Брови Лонгфилда удивленно взлетели.

— Вы точно не местный. — Он невесело улыбнулся. — Амос поддерживал Сыновей. Может, и не был одним из них, но разделял их взгляды. Я просил его соблюдать осторожность и следить за тем, что он пишет или печатает в газете, и в основном он старался. Но сейчас многого не требуется — слушок об измене, и человека изобьют до полусмерти на улице, вываляют в смоле и перьях, сожгут имущество или вообще убьют.

Он в раздумье посмотрел на Джейми.

— Итак, вы незнакомы с Амосом. Могу ли я поинтересоваться, какое у вас к нему дело?

— Я хотел задать вопрос по поводу небольшой заметки, которая была опубликована в «Вестнике». Вы сказали, что Крупп исчез. А вы не знаете, где его найти? Я не причиню ему зла, — добавил Джейми.

Мистер Лонгфилд бросил на меня задумчивый взгляд, судя по всему, прикидывая, может ли человек, склонный к расправам над политическими противниками, привести с собой жену. Я улыбнулась, изо всех сил пытаясь выглядеть мило и респектабельно. Он ответил мне нерешительной улыбкой. Длинная верхняя губа придавала ему сходство с весьма встревоженным верблюдом, а необычное расположение зубов это сходство усиливало.

— Нет, не знаю. — Он повернулся к Джейми с видом человека, который принял решение. — Но у него был деловой партнер, а еще помощник. Может, кто-то из них в курсе того, что вас интересует?

Теперь настала очередь Джейми смерить Лонгфилда оценивающим взглядом. Мгновенно приняв решение, он вручил мне брошюру.

— Вполне возможно. В прошлом году опубликовали маленькую заметку о сгоревшем в горах доме. Я хотел бы знать, кто сообщил о пожаре в газету.

Лонгфилд озадаченно нахмурился и потер длинную верхнюю губу, оставив на ней пятно сажи.

— Сам я этого не помню. Впрочем… Ладно, я скажу вам, сэр. Я собирался встретиться с Джорджем Хамфрисом, партнером Амоса, после того, как посмотрю, что осталось от помещения… — Он оглянулся через плечо, и его лицо скривилось. — Почему бы вам не пойти со мной и не задать свой вопрос?

— Весьма любезно с вашей стороны, сэр.

Джейми поднял бровь, давая мне понять, что мое присутствие для отвода глаз больше не требуется и я могу идти по своим делам. Я пожелала мистеру Лонгфилду доброго дня и отправилась пополнять запасы в местных заведениях.

Дела здесь шли несколько лучше, чем в Нью-Берне. Уилмингтон обладал глубоководной гаванью, и, хотя английская блокада неизбежно влияла на импорт и экспорт, местные суденышки и каботажные пакетботы пока еще заходили в порт. Кроме того, Уилмингтон был гораздо больше и по-прежнему мог похвастаться оживленным рынком на городской площади, где я приятно провела час, приобретая нужные травы и выслушивая местные сплетни. Потом я купила булочку с сыром и спустилась к гавани, чтобы спокойно перекусить.

Я неторопливо прошлась по набережной в надежде увидеть корабль, который отвезет нас в Шотландию, но ни одно из стоявших на якоре суденышек не выглядело достаточно большим и надежным для подобного путешествия. И неудивительно, ведь Дилэнси Холл сказал, что вначале нам придется сесть на небольшое судно, возможно, на его собственный рыболовный кеч, и выйти из гавани, а уже в море встретиться с большим судном.

Я присела на швартовою тумбу, чтобы поесть, и сразу же собрала маленькую стайку заинтересовавшихся моим завтраком чаек, которые слетались ко мне, как растолстевшие снежинки.

— Подумай еще раз, подруга! — сказала я, предостерегающе направив палец на одну особенно упорную особь, которая подбиралась к моим ногам, не сводя глаз с корзинки. — Это мой завтрак!

Я все еще держала полуобгоревшую брошюру, которую мне дал Джейми. Я свирепо махнула книжицей на чаек, которые закружились с тревожными криками, но снова уселись вокруг меня, правда, на более почтительном расстоянии. Их глаза-бусинки сосредоточенно смотрели на булку в моей руке.

— Ха! — сказала я им, на всякий случай спрятала корзину за ноги и откусила хороший кусок от булки, одним глазом следя за чайками. Другим глазом я обозревала гавань. Чуть в стороне на якоре стоял британский военный корабль, и при виде реющего на его носу флага я испытала смешанное чувство гордости и неловкости.

Гордость была подсознательной. Всю свою жизнь я была англичанкой, служила Великобритании в госпиталях и на полях сражений, честно исполняя свой долг, и видела многих своих соотечественников, которые делали то же самое. Флаг передо мной несколько отличался от того, что существовал в мое время, но, определенно, это был тот самый флаг, и, глядя на него, я испытывала то же воодушевление, что и тогда.

Тем не менее я слишком хорошо понимала, какую угрозу теперь несет этот флаг для меня и моих близких. Верхние орудийные порты корабля были открыты, видимо, на нем проходили учения, потому что я увидела катавшиеся взад-вперед пушки, которые одна за другой то высовывали, то втягивали обратно тупые рыла, похожие на головы воинственных сусликов. Накануне в гавани стояло два военных корабля; один ушел… Куда? Выполнял задание или просто кружил у входа в гавань, готовый захватить, расстрелять или потопить любое судно, которое покажется подозрительным?

И по-моему, не было судна более подозрительного, чем то, что принадлежало занимающемуся контрабандой другу мистера Холла.

Я снова вспомнила о таинственном мистере Бичеме. Франция по-прежнему сохраняла нейтралитет; мы были бы в большей безопасности на корабле под французским флагом. По крайней мере, он уберег бы нас от бесчинств британского военного флота. А что касается мотивов самого мистера Бичема… Я неохотно согласилась с желанием Фергуса не иметь ничего общего с этим человеком, но все-таки почему Бичем так сильно интересовался Фергусом?

Еще мне хотелось узнать, не имеет ли он отношение к моим родственникам Бичемам, что вряд ли было возможно. Я помнила, что дядя Лэмб составил примитивную родословную нашей семьи, главным образом для меня, но тогда я не обратила на нее должного внимания. Интересно, куда она делась? Дядя Лэмб вручил картонную папку с аккуратно напечатанной родословной нам с Фрэнком в день свадьбы.

Возможно, я упомяну мистера Бичема в следующем письме к Брианне. У нее остались все наши старые семейные записи: коробки древних налоговых квитанций, коллекция ее собственных школьных работ и художественных проектов… Я улыбнулась, вспомнив глиняного динозавра, которого она слепила в восемь лет: зубастое чудовище, пьяно перекосившееся на один бок. Из его пасти торчало что-то цилиндрическое.

— Это он поедает млекопитающее, — сообщила Брианна.

— А что случилось с ногами млекопитающего? — поинтересовалась я.

— Отвалились, когда динозавр на них наступил.

Воспоминание отвлекло меня, и тут же наглая чайка спикировала вниз и клюнула меня в руку, выбив оставшийся кусок булки на землю, где его мгновенно подхватили галдящие сородичи птицы.

Я чертыхнулась — клюв чайки оставил кровоточащую царапину на тыльной стороне моей ладони, — схватила брошюру и швырнула ее в самую гущу суетящихся птиц. Книжица попала одной из них в голову, и птица перевернулась в сумасшедшем вихре крыльев и страниц, разогнавшем сборище. Выкрикивая чаячьи ругательства, стая разлетелась, не оставив за собой ни крошки.

— Ха! — повторила я с мрачным удовлетворением.

Повинуясь смутному предубеждению против мусора на улице, явно вынесенному из двадцатого века — здесь, конечно, ничего подобного не существовало, — я подобрала брошюрку, которая распалась на несколько частей, и сложила листы неаккуратной стопкой.

Книжица называлась «Исследование милосердия», а подзаголовок гласил: «Размышления о природе Божественного сострадания и его проявлениях в человеческой натуре, а также наставление о его приобретении для совершенствования отдельного индивидуума и всего человечества». Я подумала, что подобные названия вряд ли пользуются большим спросом, и запихнула брошюрку на самое дно корзинки.

У меня вдруг возникла другая мысль. Интересно, найдет ли когда-нибудь Роджер эту брошюрку в архивах? Вполне возможно.

Означает ли это, что мы — или я — должны делать нечто особенное, чтобы удостоиться упоминаний, которые попадут в пресловутые архивы? Учитывая, что в любые времена пресса уделяет больше всего внимания войнам, преступлениям, трагедиям и другим бедствиям, я решила, что лучше не нужно. Несколько раз меня задевала скандальная известность, и каждый раз это было довольно неприятно. Меньше всего мне хотелось, чтобы Роджер нашел сообщение о том, что меня повесили за ограбление банка, казнили за колдовство или заклевали до смерти мстительные чайки.

Нет уж, лучше я просто расскажу Бри о мистере Бичеме и нашей семейной родословной, а если Роджер захочет узнать об этом поподробнее, что ж, ему и карты в руки. Конечно, я никогда не узнаю, нашел ли он мистера Персиваля на том листке, но если так, то Джем и Мэнди будут немного больше знать о своем генеалогическом древе.

И все-таки, где же эта папка? В последний раз я видела ее в кабинете Франка, она лежала на его шкафу для хранения документов. Я отчетливо ее помнила, потому что дядя Лэмб нарисовал на ней нечто причудливое, скорее всего, фамильный герб семьи…

— Прошу прощения, мадам, — учтиво произнес глубокий голос позади меня. — Я увидел, что вы…

Внезапно вырванная из своих воспоминаний, я недоуменно оглянулась, смутно узнавая…

— Иисус твою Рузвельт Христос! — воскликнула я, вскакивая на ноги. — Это вы!

Отпрянув назад, я зацепила ногой корзинку и упала бы в гавань, если бы Том Кристи инстинктивно не схватил меня за руку. Он оттащил меня от края пристани, и я упала ему на грудь. Том отшатнулся, словно я была из раскаленного металла, затем схватил меня в объятия, крепко прижал к груди и поцеловал страстно и самозабвенно. Потом отстранился, вглядываясь в мое лицо, и выдохнул:

— Вы же мертвы!

— Как видите, нет, — сказала я, ошарашенно оправдываясь.

— Прошу… Прошу прощения, — выдавил он, отпуская мои руки. — Я… я… я…

Он побелел, словно призрак, и я даже испугалась, что он сейчас свалится в воду. Вряд ли я сама выглядела намного лучше, но, по крайней мере, твердо держалась на ногах.

— Вам лучше присесть, — сказала я.

— Я… Нет, только не здесь, — резко бросил Том.

Что верно, то верно. На набережной толпились люди, и наше небольшое столкновение уже привлекло внимание. Пара зевак уставились в открытую, подталкивая друг друга локтями, а спешащие по своим делам торговцы, моряки и докеры бросали на нас чуть менее откровенные взгляды. Я понемногу пришла в себя и снова смогла соображать.

— У вас есть комната? Ох нет… туда нельзя, да?

Я слишком хорошо представляла, какие истории разнесутся по городу буквально через минуту после того, как мы покинем доки. А уж если мы направимся в комнату к мистеру Кристи… Сейчас я могла думать о нем только как о «мистере Кристи».

— Таверна, — решительно произнесла я. — Идемте.

Таверна Саймондса находилась в нескольких минутах ходьбы, и мы дошли до нее в полном молчании. Время от времени я украдкой посматривала на Тома, чтобы убедиться, что он не призрак, и чтобы понять, как у него теперь идут дела.

А дела, похоже, шли неплохо. Он был одет в приличный темно-серый костюм и чистую рубашку — может, не слишком модно (я прикусила губу, представив модного Тома Кристи), но, по крайней мере, не в обноски.

Он выглядел почти так же, как в нашу последнюю встречу. Хотя нет, подумала я. Сейчас он выглядел гораздо лучше. В последний раз, когда я его видела, он был измучен горем, совершенно разбит после трагической гибели дочери и возникших сложностей. А видела я его почти два года назад, на «Крузере», военном британском корабле, где нашел пристанище губернатор Мартин, изгнанный из колонии.

Тогда мистер Кристи заявил, что, во-первых, собирается признаться в убийстве своей дочери, в котором обвинили меня. Во-вторых, он любит меня и, в-третьих, хочет, чтобы его казнили вместо меня. Все это вместе делало его внезапное воскрешение не только удивительным, но и в значительной мере неловким.

К имеющейся неловкости добавлялся вопрос, что Том знал — если вообще знал! — о судьбе своего сына Алана, который и был виновен в смерти Мальвы Кристи. Сопутствующие обстоятельства были не из тех, что хотел бы услышать отец, и меня охватила паника при мысли, что придется все ему рассказать.

Я снова посмотрела на Тома Кристи. Лицо покрыто морщинами, но не изможденное и не встревоженное. Парика нет, жесткие волосы цвета соли с перцем коротко подстрижены, так же как и аккуратная ухоженная борода. Мое лицо горело, и я едва сдержалась, чтобы не потереть ладонью губы, соскабливая это ощущение. Том явно был в замешательстве (впрочем, как и я), но взял себя в руки и с безупречной вежливостью открыл передо мной дверь в таверну. Его выдавало лишь легкое подергивание мышцы под левым глазом.

Мне казалось, что все мое тело тоже подергивается, но Федра, которая работала в таверне, только взглянула на нас с легким интересом и дружелюбно кивнула. И неудивительно, она никогда не встречала Тома Кристи, и хотя, несомненно, слышала о последовавшем за моим арестом скандале, никак не соотнесла с ним сопровождающего меня джентльмена.

Мы нашли столик у окна в обеденном зале и сели.

— Я думала, вы мертвы, — резко сказала я. — Вы говорите, что считали мертвой меня. С чего вы это взяли?

Он открыл было рот, чтобы ответить, но ему помешала Федра, которая, приятно улыбаясь, подошла к нам.

— Вам что-нибудь принести, мэм? Хотите перекусить? У нас сегодня превосходная ветчина с жареной картошкой, а к ним — специальный горчично-изюмный соус миссис Саймондс.

— Нет, — ответил мистер Кристи. — Я… просто кружку сидра, пожалуйста.

— Виски, — велела я. — И много.

Судя по виду мистера Кристи, его несколько шокировал мой заказ, но Федра только рассмеялась и упорхнула, изяществом движений вызывая сдержанное восхищение большинства посетителей мужского пола.

— Вы не изменились, — заметил он, жадно разглядывая все детали моей внешности. — Я должен был сразу узнать вас по волосам.

В его голосе звучало неодобрение, смешанное с невольным радостным удивлением. Он всегда громко высказывался по поводу моего отказа носить чепец или как-то по-другому укрощать свои волосы. «Буйные», так он их называл.

— Да, должны были, — согласилась я и пригладила эти самые волосы, которые выглядели хуже, чем во время наших прежних встреч. — Вы ведь не узнали меня, пока я не повернулась, да? А почему вы со мной заговорили?

Он поколебался, затем кивнул на мою корзинку, которую я поставила на пол возле стула.

— Я увидел у вас в руках один из моих памфлетов.

— Что? — не поняла я, но, проследив за его взглядом, увидела обугленную по краям брошюру о Божественном сострадании, которая торчала из-под капусты. Я вытащила книжицу и только теперь заметила имя автора: мистер Т. У. Кристи, магистр гуманитарных наук, Университет Эдинбурга.

— А что означает «У»? — поинтересовалась я, положив буклет на стол.

Том моргнул.

— Уоррен, — угрюмо сказал он. — Откуда, во имя всего святого, вы появились?

— Отец всегда утверждал, что нашел меня в огороде под листом капусты, — легкомысленно ответила я. — Или вы спрашивали про сегодня? Тогда из гостиницы «Королевские руки».

Том понемногу приходил в себя после потрясения, и привычное недовольство тем, что я веду себя не так, как подобает женщине, вернуло на его лицо суровое выражение.

— Прекратите дурачиться. Мне сказали, что вы умерли, — произнес он обвиняющим тоном. — Со всей семьей сгорели при пожаре.

Федра, которая принесла напитки, взглянула на меня, удивленно вскинув брови.

— Она не выглядит так, будто ее поджарили, сэр, прошу прощения за то, что вмешиваюсь.

— Благодарю за ценное наблюдение, — сквозь зубы процедил он.

Мы с Федрой обменялись веселыми взглядами, и она вновь ушла, качая головой.

— Кто вам об этом сказал?

— Человек по имени Маккрири.

Должно быть, у меня был озадаченный вид, потому что Том добавил:

— Он из Браунсвилля. Я встретил его здесь — то есть в Уилмингтоне, — в конце января. Он сказал, что недавно спустился с гор, и сообщил о пожаре. Так был пожар или нет?

— Да, был, — медленно произнесла я, прикидывая, рассказать ли ему о пожаре, и если да, то что именно и в каком объеме. Я решила, что расскажу совсем немного, поскольку место слишком людное. — Может, этот мистер Маккрири и дал объявление о пожаре… Хотя нет, он не мог.

По словам Роджера, объявление появилось в 1776 году, почти за год до самого пожара.

— Это я поместил объявление, — сказал Кристи.

Теперь пришла моя очередь недоуменно моргать.

— Что вы сделали? Когда? — Я сделала большой глоток виски, чувствуя, что нуждаюсь в нем больше, чем когда-либо.

— Как только об этом услышал. Или… нет, позже, — поправился он. — Через несколько дней. Я… очень горевал, когда мне сказали, — опустив глаза, добавил Том и отвел от меня взгляд впервые с той минуты, как мы сели за стол.

— Ну, простите, — сказала я, понизив голос и чувствуя себя виноватой, хотя, собственно, почему я должна извиняться за то, что не сгорела…

Том откашлялся.

— Да, хм. Просто, э-э, мне показалось, что нужно хоть что-то сделать. Нечто вроде официального признания вашего… вашей кончины. — Он поднял на меня взгляд серых глаз. — Я не мог смириться с мыслью, что вы… Все вы, — запоздало добавил он, — просто исчезнете с лица земли, и никто официально не отразит… сам факт.

Том глубоко вздохнул и осторожно отпил сидр.

— Даже если бы устроили настоящие похороны, как полагается, мне не стоило возвращаться во Фрэзер Ридж, в любом случае… В общем, я не мог. Вот и подумал, что надо хотя бы оставить запись об этом трагическом происшествии. В конце концов, — добавил он еще тише и снова отводя взгляд, — я не мог положить цветы на вашу могилу.

Виски немного меня подкрепило, но обожгло горло, и я не могла говорить, хотя меня переполняли эмоции. Я протянула руку и коснулась ладони Тома, затем откашлялась, моментально отыскав нейтральную тему.

— Ваша рука, — произнесла я, — как она?

Он удивленно посмотрел на меня, но суровые черты его лица немного смягчились.

— Очень хорошо, благодарю вас. Видите? — Том повернул правую руку, показывая большой зигзагообразный шрам на ладони, вполне заживший, но еще розовый.

— Дайте-ка посмотрю.

Его рука была холодной. Я, как ни в чем не бывало, взяла его ладонь, повернула, сгибая пальцы, чтобы проверить, как они двигаются. Том не солгал, рука зажила и действовала почти нормально.

— Я… я делал упражнения, которые вы посоветовали, — выпалил он. — Я делаю их каждый день.

Я подняла голову и увидела, что Том разглядывает меня со страдальческой серьезностью; его щеки над бородой пылали. До меня вдруг дошло, что тема не такая уж и нейтральная, как я думала. Прежде чем я успела отпустить его руку, он повернул ее, накрыл ладонью мои пальцы и сжал, не очень сильно, но достаточно, чтобы высвободиться сразу не получилось.

— Ваш муж… — Он замолчал. Похоже, до этой минуты мысль о Джейми не приходила ему в голову. — Он тоже жив?

— Э-э, да.

К чести Тома, он не поморщился, а только выдохнул и кивнул головой.

— Я… рад слышать.

Какое-то время он сидел молча, разглядывал недопитый сидр и по-прежнему держал мою руку, а потом, не глядя на меня, тихо произнес:

— Он… знает? Что я… Как я… Я не сказал ему, почему взял на себя вину. А вы?

— Вы имеете в виду ваши… — я попыталась подобрать подходящее выражение. — Ваши галантные чувства ко мне? Ну да, он знает и весьма вам сочувствует. Я имею в виду, что он по собственному опыту знает, каково это — любить меня, — добавила я с сарказмом.

Том почти рассмеялся, и мне удалось высвободить пальцы. Я отметила, что он не сказал, что больше меня не любит. О господи!

— Ладно, как бы то ни было, мы не погибли, — сообщила я, еще раз прочистив горло. — А вы-то как? В последний раз, когда я вас видела…

Том вздохнул. Выглядел он довольно несчастным, но потом взял себя в руки и кивнул.

— Ваше более чем поспешное отбытие с «Крузера» оставило губернатора Мартина без секретаря. Узнав, что я в некотором смысле образован… — Том чуть скривился и продолжил: — И благодаря вашей помощи могу разборчиво писать, он велел забрать меня из корабельного карцера.

Меня это нисколько не удивило. Навсегда изгнанный из колонии, губернатор Мартин был вынужден вести дела из крошечной каюты британского корабля, на котором нашел пристанище. А дела эти в основном состояли из писем, каждое из которых нужно было не только составить, набросать черновик и переписать начисто, но и несколько раз скопировать. Одна копия оставалась в личном архиве губернатора, всем людям или организациям, заинтересованным в содержании письма, тоже требовалось по копии, и, наконец, нужно было сделать несколько добавочных копий любых документов, которые отправляли в Англию или Европу. Дело в том, что их посылали с разными кораблями, надеясь, что хотя бы одна из них достигнет цели, даже если остальные потонут, попадут в руки пиратов или просто затеряются в пути.

От одного только воспоминания у меня заболела рука. Запросы бюрократии того времени, когда не существовало магии ксерокса, не дали мне сгнить в тюрьме; неудивительно, что и Тому Кристи они помогли выйти из заточения.

— Вот видите, — довольно сказала я, — если бы я не вылечила вашу руку, губернатор, скорее всего, велел бы вас казнить или, по меньшей мере, отправил бы на берег и замуровал в каком-нибудь подземелье.

— Весьма вам признателен, — чрезвычайно сухо произнес он. — Правда, тогда не был.

Как оказалось, Кристи провел несколько месяцев, исполняя обязанности секретаря губернатора, но в конце ноября из Англии пришел корабль, который привез губернатору приказы, требующие, чтобы он вновь подчинил себе колонию, но не содержащие ни советов, как это сделать, ни предложений об отправке дополнительных войск и вооружения. С этим же кораблем прибыл официальный секретарь губернатора.

— Тогда перед губернатором встала необходимость избавиться от меня. Мы с ним… хорошо узнали друг друга, пока работали вместе…

— И поскольку вы уже не были незнакомым убийцей, он не мог выдернуть из вашей руки перо и повесить вас на рее, — закончила я за него. — Поистине очень добрый человек.

— Так оно и есть, — задумчиво сказал Кристи. — Бедняга, нелегко ему пришлось.

Я кивнула.

— Он рассказывал вам о своих малышах?

— Да.

Том сжал губы, но не от злости, а пытаясь сдержать эмоции. Мартин с женой потеряли одного за другим троих маленьких сыновей из-за вспышек лихорадки в колонии. Неудивительно, что, когда Том услышал о горе губернатора, его собственные раны вновь открылись. Том слегка покачал головой и вернулся к теме своего освобождения.

— Я… немного рассказал ему о… о своей дочери. — Он поднял почти нетронутую кружку сидра и одним глотком выпил половину, словно умирал от жажды. — В личной беседе я признался Мартину, что оговорил себя… Но еще я сказал, что абсолютно уверен в вашей невиновности, — заверил он меня. — Если вас когда-нибудь арестуют, мое признание останется в силе.

— Спасибо вам за это.

Мне вдруг захотелось узнать, известно ли ему, кто убил Мальву, и чувство неловкости усилилось. Наверное, ему приходило на ум… Но одно дело предполагать, и совсем другое — знать наверняка, а если еще и знаешь, почему это случилось… Кроме того, никто, кроме меня, Джейми и Йена-младшего, даже не догадывался, что стало с Аланом.

Губернатор принял откровения секретаря с некоторым облегчением и решил, что единственный выход в сложившихся обстоятельствах — отправить Кристи на берег, и пусть там с ним разбираются гражданские власти.

— Но ведь гражданских властей больше нет, — удивилась я. — Или я ошибаюсь?

Том покачал головой.

— Таких, чтобы могли разобраться с подобным делом, — нет. Еще существуют тюрьмы и шерифы, но нет ни судов, ни магистратов. — Он почти улыбнулся, хотя его лицо оставалось мрачным. — Вот я и подумал, что только зря потеряю время, пока буду искать, кому сдаться.

— Но вы сказали, что отправили копию своего признания в газету, — сказала я. — Наверняка люди в Нью-Берне приняли вас… э-э… холодно.

— Милостью Божественного провидения газета перестала выходить до того, как там получили мое признание, — печатник оказался лоялистом. Думаю, мистер Эш и его друзья нанесли ему визит, и он благоразумно решил сменить занятие.

— Весьма резонно, — сухо сказала я.

Джон Эш, приятель Джейми, был вожаком местных Сыновей Свободы, и именно он подбил людей на поджог форта Джонстон и выпроводил губернатора Мартина в море.

— Одно время ходили слухи, — сообщил Том, снова отводя взгляд, — но тогда столько всего произошло… Никто точно не знал, что случилось в Фрэзер-Ридж, и постепенно у всех в умах засело, что я пережил какую-то личную трагедию. Люди стали относиться ко мне с некоторым… сочувствием.

Губы Тома скривились: он явно был не из тех, кто благодарно принимает сочувствие.

— Вы, похоже, процветаете. — Я кивнула на его костюм. — Или, по крайней мере, не ночуете в подворотне и не подбираете в порту выброшенные рыбьи головы. Я даже не подозревала, что писать памфлеты так прибыльно.

Пока мы разговаривали, лицо Тома приобрело свой привычный цвет, но теперь снова залилось краской, на этот раз от досады.

— Вовсе нет! — огрызнулся он. — У меня есть ученики. И я… я проповедую по воскресеньям.

— Не представляю, кто бы справился лучше, — весело произнесла я. — У вас всегда был талант в библейских выражениях говорить людям, что с ними не так. Значит, вы стали священником?

Том еще сильнее покраснел, но сдержал гнев и ответил спокойно:

— Я приехал сюда почти нищим. Рыбьи головы, как вы сказали… да изредка кусок хлеба или миска супа, который раздавала церковь Нового Света. Я пришел поесть, но из вежливости остался послушать службу и услышал проповедь преподобного Петерсона. И она проникла мне в душу. Я попросил священника выйти, и мы… поговорили. Сначала одно, потом другое… — Он поднял на меня горящий взор. — Знаете, Господь отвечает на молитвы.

— О чем вы молились? — поинтересовалась я.

Том слегка смутился, хотя вопрос был вполне невинный, и я задала его из чистого любопытства.

— Я… я… — он замолчал и сердито уставился на меня, хмуря брови. — Вы невозможная женщина!

— Вы далеко не первый, кто так считает, — уверила его я. — И я не собиралась лезть не в свое дело. Мне просто… интересно.

Я видела, что его раздирают противоречивые чувства: желание встать и уйти борется с неудержимой тягой рассказать, что с ним произошло. Но Том всегда был упрямцем и никуда не пошел.

— Я спросил: «За что?» — наконец произнес он очень ровным голосом. — И все.

— Что ж, у Иова это сработало, — заметила я.

Похоже, Том сильно удивился, и я чуть не рассмеялась: Тома всегда поражало, если выяснялось, что кто-то кроме него читал Библию. Впрочем, он овладел собой и уставился на меня в более свойственной ему манере.

— И вот вы здесь, — сказал он, и его слова прозвучали как обвинение. — Полагаю, ваш муж собирает ополчение… или присоединился к нему. А с меня хватит войны. Удивляюсь, как она не надоела вашему мужу.

— Ну, я не думаю, что он питает особое пристрастие к войне, — довольно резко ответила я, но что-то заставило меня добавить: — Просто чувствует, что рожден для этого.

Что-то промелькнуло в самой глубине глаз Тома. Удивление? Понимание и принятие?

— Так и есть, — тихо сказал он. — Но неужели… — Не закончив, он вдруг спросил: — Что вы здесь делаете? В Уилмингтоне?

— Ищем корабль, — призналась я. — Хотим уехать в Шотландию.

Мне всегда удавалось его ошарашить, но в этот раз я превзошла саму себя. Он как раз поднял кружку, чтобы отхлебнуть сидра, но после моих слов поперхнулся и, выплюнув сидр на стол, захрипел и закашлялся, привлекая внимание других посетителей. Я отодвинулась, стараясь казаться как можно незаметнее.

— Э-э… мы едем в Эдинбург за печатным станком моего мужа, — сказала я. — Может, хотите, чтобы я кого-нибудь там навестила? Я имею в виду, передала письмо. У вас, кажется, там брат?

Том резко поднял голову, его глаза слезились. Я вдруг вспомнила, что случилось с его братом, на миг пришла в ужас, и мне захотелось откусить себе язык. Этот самый брат завел интрижку с женой Тома, пока тот сидел в шотландской тюрьме после восстания якобитов, а потом жена отравила брата, и впоследствии ее казнили за колдовство.

— Ох, простите, пожалуйста, я не хотела, — тихо произнесла я. — Мне так жаль…

Внезапно Том обеими руками стиснул мои ладони, да так сильно, что я ахнула, и несколько голов с любопытством повернулись в нашу сторону. Не обращая внимания, Том перегнулся через стол ко мне.

— Послушайте меня, — тихо и яростно сказал он. — Я любил трех женщин. Одна оказалась ведьмой и шлюхой, вторая — только шлюхой. Вы вполне можете быть ведьмой, но это не имеет никакого значения. Любовь к вам привела к моему спасению и к тому, что я считал покоем, пока думал, что вы мертвы.

Он посмотрел мне в глаза и покачал головой, губы под бородой на миг сжались.

— И вот вы здесь.

— Эм-м… да. — У меня снова возникло ощущение, что я должна извиниться за то, что жива, но извиняться я не стала.

Том сделал глубокий вдох и сокрушенно выдохнул.

— Мне не будет покоя, пока ты жива, женщина.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал, затем встал и пошел к выходу. У самой двери он обернулся и взглянул на меня через плечо.

— Заметьте, я не говорю, что жалею об этом.

Я взяла стакан с виски и выпила залпом.

Остальными делами я занималась как в тумане, и не только из-за виски. Я не знала, что и думать о воскрешении Тома Кристи, но оно выбило меня из колеи. Впрочем, я не могла ничего с ним поделать и потому отправилась в лавку Стивена Морэя, серебряных дел мастера из Файфа, чтобы заказать пару хирургических ножниц. К счастью, ювелир оказался человеком умным и, похоже, понял все мои указания насчет инструмента, а также зачем он мне нужен. Морэй пообещал, что ножницы будут готовы через три дня. Воодушевленная его обещанием, я приступила к более проблемному заказу.

— Иголки? — Морэй озадаченно свел седые брови. — Вам нужен серебряник, чтобы…

— Иголки не для шитья. Мне нужны более длинные и без ушка. Для медицинских целей. И я бы хотела, чтобы вы сделали их вот из этого.

Морэй вытаращил глаза, когда я положила перед ним на прилавок золотой самородок размером с грецкий орех. На самом деле это был обрубок французского слитка, который сплющили молотком в бесформенный кусок и для маскировки натерли грязью.

— Муж выиграл в карты, — пояснила я с гордостью, но как будто оправдываясь, что вполне подходило для подобного признания.

Мне не хотелось создавать впечатление, что во Фрэзер Ридж есть золото — в любой форме, — и я решила, что Джейми не повредит, если я преумножу его репутацию карточного игрока, тем более что он уже и так был хорошо известен, если не знаменит, своими талантами в этой области.

Морэй слегка нахмурился, увидев изложенные на бумаге характеристики игл для акупунктуры, но согласился их сделать. К счастью, он, похоже, никогда не слышал о куклах вуду, иначе у меня бы возникли сложности.

Выйдя из ювелирной мастерской, я прошлась по рынку, чтобы купить зеленый лук, сыр, мяту и любые травы, которые могли бы мне пригодиться. В «Королевские руки» я вернулась далеко за полдень.

Джейми в пивной играл в карты, а Йен-младший следил за игрой из-за его плеча. Увидев меня, Джейми передал свои карты Йену, забрал мою корзину и поднялся за мной по лестнице в нашу комнату.

Мы вошли, и я повернулась к нему, но не успела произнести ни слова, когда он сказал:

— Я знаю, Том Кристи жив. Встретил его на улице.

— Он поцеловал меня! — выпалила я.

— Да, я слышал, — кивнул Джейми, разглядывая меня с веселым любопытством.

Почему-то я сильно разозлилась, а когда он это заметил, то развеселился еще больше.

— Понравилось, да?

— Не смешно!

Веселость никуда не делась, но слегка поубавилась.

— Так тебе понравилось? — повторил он, и теперь в его голосе скорее слышалось любопытство, а не поддразнивание.

— Нет! — Я резко отвернулась. — Хотя… у меня не было времени, чтобы… чтобы подумать об этом.

Внезапно Джейми схватил меня сзади за шею и коротко поцеловал. Я рефлекторно ударила его по щеке. Несильно — одновременно я пыталась отстраниться, — и вряд ли причинила ему боль. Тем не менее меня это так поразило и смутило, словно я сбила его с ног.

— Недолго думала, а? — бросил он небрежно и, шагнув назад, с интересом окинул меня взглядом.

— Прости, — сказала я, чувствуя себя одновременно униженной и злой. Я не понимала причину своей злости и оттого злилась еще сильнее. — Я не хотела. Мне очень жаль…

Он склонил голову набок, разглядывая меня.

— Может, мне пойти и убить его?

— Ой, не говори глупости!

Я суетливо принялась развязывать карман, не желая встречаться с Джейми взглядом. Чувствовала себя взвинченной, растерянной, раздосадованной, а хуже всего было то, что я не понимала причину этих эмоций.

— Я задал тебе честный вопрос, саксоночка, — тихо произнес он. — Не слишком серьезный, но честный. Думаю, что ты должна дать такой же честный ответ.

— Конечно, я не хочу, чтобы ты его убивал!

— Хочешь, я скажу, почему ты меня ударила?

— Почему… — На миг я застыла с открытым ртом, потом закрыла его. — Давай, говори.

— Я коснулся тебя против твоей воли, — сказал он, не сводя с меня глаз. — Так ведь?

— Да. — Мне стало легче дышать. — Так же, как и Том Кристи. И да, мне это не понравилось.

— И дело не в том, что Кристи жив, — закончил он мою мысль. — Бедолага.

— Он бы не желал твоего сочувствия, — ехидно заметила я, а Джейми улыбнулся.

— Конечно. Тем не менее я ему сочувствую. Однако я рад, — добавил он.

— Чему рад? Что он жив? Уж точно не его заявлению, что он меня любит. Или я ошибаюсь? — недоверчиво произнесла я.

— Не умаляй его чувств, саксоночка, — еще тише сказал Джейми. — Однажды он уже отдал за тебя свою жизнь. И отдаст еще раз, если понадобится.

— А я и в первый раз этого не хотела!

— Тебя это беспокоит, — заметил он с чисто клиническим интересом.

— Да, чертовски беспокоит! — рявкнула я. — И… — Меня вдруг осенило, и я пристально посмотрела на Джейми: — Тебя тоже, да?

Я вдруг вспомнила, как Джейми сказал, что встретил Тома Кристи на улице. Что ему сказал Том?

Джейми наклонил голову, словно сомневался, но отрицать не стал.

— Не скажу, что мне нравится Том Кристи, — взвешенно сказал он, — но я его уважаю. И очень рад, что он жив. Не было ничего плохого в том, что ты его оплакивала, саксоночка, — мягко произнес он. — Я тоже скорбел.

— Я даже и не подумала об этом. — Я была настолько потрясена встречей с Томом, что совершенно забыла, как оплакивала его и его детей. — И я не жалею, что горевала.

— Хорошо. Беда Тома в том, что он хочет тебя, — продолжил Джейми. — Очень сильно. Но он ничего о тебе не знает.

— А ты знаешь, — полувопросительно и с некоторым вызовом сказала я.

Джейми улыбнулся. Повернувшись, он запер дверь на задвижку, затем прошел через комнату к единственному окошку и задернул ситцевую занавеску, погрузив комнату в приятный голубоватый полумрак.

— О, я тебя тоже очень хочу, и ты мне нужна… но у меня есть и знание. — Он стоял так близко, что мне пришлось поднять голову, чтобы видеть его лицо. — Я никогда не целовал тебя, не зная, кто ты… а бедняга Том этого никогда не узнает.

Господи, что Том ему наговорил?

Мой пульс, который до этого то ускорялся, то замедлялся, превратился в быстрые легкие удары, отдающиеся в кончики пальцев.

— Ты ничего не знал обо мне, когда мы поженились.

Его ладонь легонько стиснула мой зад.

— Да?

— Я имею в виду, помимо этого!

Джейми издал какое-то шотландское восклицание, тихий гортанный звук, почти смех.

— Да, мудр тот человек, который знает, что ничего не знает… Но я быстро учусь, a nighean.

Он бережно привлек меня к себе и поцеловал, задумчиво и нежно, зная, что делает… и с моего согласия. Поцелуй не стер в памяти пылкое и неловкое объятие Тома Кристи, и я подумала, что Джейми и не хотел этого делать, он просто хотел показать мне разницу.

— Не может быть, что ты ревнуешь, — сказала я спустя минуту.

— Ревную, — серьезно сказал он.

— Ты же не думаешь, что…

— Нет, не думаю…

— Ну что ж…

— Ну что ж. — Его глаза потемнели, как морская вода в сумерки, но их выражение было вполне понятным, и мое сердце забилось быстрее. — Я знаю, что ты чувствуешь к Тому Кристи, а он честно признался в своих чувствах к тебе. Но ты же понимаешь, что любовь не имеет ничего общего с логикой, саксоночка?

Я прекрасно знаю, что такое риторический вопрос, и потому не стала ничего отвечать, а просто аккуратно расстегнула рубашку Джейми. Мне было нечего сказать по поводу чувств Тома Кристи, зато я могла выразить свои собственные. Сердце Джейми быстро билось, я ощущала его так отчетливо, словно держала в руках. Мое тоже отчаянно колотилось, но я глубоко вздохнула и нашла успокоение в привычной теплоте его тела, в мягкости упругих волос коричного цвета на его груди и в мурашках, которые появились от моих прикосновений. Пока я ласкала его грудь, он запустил пальцы в мои волосы, отделил прядь и оценивающе на нее взглянул.

— Еще не побелели. Думаю, у меня есть еще немного времени, прежде чем ты станешь для меня в постели слишком опасной.

— Конечно, стану, кто бы сомневался, — подтвердила я, принимаясь расстегивать его бриджи и жалея, что он не в килте. — А что именно, по твоему мнению, я могу сделать с тобой в постели?

Он задумчиво почесал грудь и рассеянно потер небольшой выпуклый рубец на том месте, где когда-то было клеймо Джека Рэндолла, которое Джейми вырезал из своего тела.

— Ну, до сих пор ты царапала меня, кусала, колола — и не один раз! — и…

— Я тебя не колола!

— А вот и колола, — сообщил он, — втыкала мне в задницу свои ужасные острые шипы — пятнадцать раз! Я считал… А еще раз десять или больше тыкала мне в ногу клыком гремучей змеи.

— Я спасала твою чертову жизнь!

— Так я и не отрицаю. Только не говори, что не получала от этого удовольствия!

— Ну… только не с клыком змеи. А что касается подкожных инъекций… — Мои губы против воли дернулись. — Ты их заслужил.

Он окинул меня скептическим взглядом.

— Как там говорят? Не навреди?

— Вообще-то, ты подсчитывал, что я сделала тебе в постели, — сказала я, ловко возвращаясь к теме разговора. — Уколы не считаются.

— Я был в постели!

— Зато я нет!

— Да, ты воспользовалась несправедливым преимуществом, — кивнул он. — Но я не держу на тебя зла.

Он снял с меня жакет и, сосредоточенно наклонив голову, принялся деловито распускать шнуровку.

— А тебе бы понравилось, если бы я ревновала? — спросила я в его макушку.

— О, конечно! — ответил он, обдавая теплым дыханием мое тело. — Ты и ревновала, к Лири. — Джейми, ухмыляясь, посмотрел на меня и поднял брови. — Может, ты до сих пор ревнуешь?

Я снова хлестнула его по лицу, на этот раз намеренно. Он мог бы меня остановить, но не стал.

— Да, я так и думал, — сказал он, вытирая слезящийся глаз. — Теперь ты пойдешь со мной в постель? И мы там будем только вдвоем, — добавил Джейми.

Я проснулась уже поздно вечером. В комнате было темно, хотя над занавеской виднелась полоска гаснущего неба. Камин еще не зажигали, в комнате было прохладно, но я тепло и уютно устроилась под одеялами, прижавшись к Джейми. Он лежал на боку, а я, как ложечка, прижалась к нему сзади, обняла, чувствуя, как его спина легко поднимается и опускается.

Нас действительно было только двое. Вначале я боялась, что образ Тома Кристи и его неудобной страсти окажется между нами, но, видно, Джейми тоже об этом подумал и, решив избегать всего, что могло бы напомнить мне об объятии Тома, начал с другого конца, целуя пальцы моих ног.

Комната была маленькой и тесной, а кровать плотно втиснута между стенами, и потому Джейми пришлось оседлать меня, чтобы дотянуться до моих ног. Он легко покусывал мои пальцы, и это ощущение вместе с видом обнаженного шотландца, на которого я смотрела сзади и снизу, вытеснило из моей головы все лишнее.

Успокоенная и согретая, я чувствовала себя в безопасности и могла думать о недавней встрече без мысли о том, что мне угрожают. А у меня была такая мысль, и Джейми это понял. «Хочешь, я скажу, почему ты меня ударила? Я коснулся тебя против твоей воли».

Он прав, это одно из последствий того, что произошло со мной, когда меня похитили. Я беспокоюсь, когда вокруг много людей, и сразу отшатываюсь и начинаю отбиваться, если меня неожиданно хватают. Почему я сама этого не поняла?

Потому, что не хотела размышлять на подобные темы, вот почему. И сейчас не хочу. Ну что хорошего дадут мне такие мысли? Пусть все пройдет само по себе, если получится.

Впрочем, раны затягиваются, но после них остаются шрамы. Доказательства этого в буквальном смысле были у меня под носом, вернее, я прижималась к ним лицом.

Шрамы на спине Джейми посветлели, стали похожи на блеклую паутину, и только кое-где едва прощупывались, словно колючая проволока под кожей, когда мы занимались любовью. Я вспомнила, как когда-то Том Кристи язвительно о них отзывался, и сжала челюсти.

Я ласково коснулась спины Джейми, провела большим пальцем по бледной кривой полоске. Джейми дернулся во сне, я замерла, прижав ладонь к его спине.

«Что будет дальше?» — вдруг подумала я. С ним? Со мной? В ушах звучал язвительный голос Тома: «А с меня хватит войны. Удивляюсь, как она не надоела вашему мужу».

— С тебя точно хватит, — вполголоса пробормотала я. — Трус!

Том Кристи попал в тюрьму как якобит. Он действительно был якобитом, но не солдатом. Он поставлял продовольствие армии Чарльза Стюарта, рисковал своим здоровьем и положением — и все потерял, — но не жизнью или телом.

Тем не менее Джейми его уважал, а это что-то значило, ведь он прекрасно разбирался в людях. И я достаточно долго наблюдала за Роджером, чтобы понять, что путь священнослужителя совсем не легок, даже если кто-то думает иначе. Роджер тоже не был трусом. Интересно, как он найдет свой путь в будущем?

Я беспокойно повернулась в постели. Внизу на кухне готовили ужин: до меня доносился густой, насыщенный морем аромат жареных устриц, сдобренный запахом печеного картофеля и древесного дыма.

Джейми заворочался и перекатился на спину, но не проснулся. Время еще есть. Джейми что-то снилось; я видела, как его глаза двигаются под закрытыми веками, а губы сжимаются.

Тело тоже напряглось, внезапно словно окаменело рядом со мной, и я ошеломленно отодвинулась. Джейми негромко и гортанно застонал, и его тело с усилием выгнулось. Он издавал полузадушенные звуки, то ли стонал, то ли кричал во сне, я так и не поняла, но не стала ждать, чтобы выяснить.

— Джейми, проснись! — резко сказала я, но не прикоснулась к нему, зная, что Джейми лучше не трогать, когда ему снится дурной сон: пару раз он едва не сломал мне нос. — Проснись!

Джейми охнул, восстановил дыхание и открыл затуманенные глаза. Он явно не понимал, где он, и я заговорила с ним ласковее, повторяла его имя и уверяла, что все в порядке. Джейми заморгал, с трудом сглотнул, затем повернул голову и увидел меня.

— Клэр, — подсказала я, видя, что он пытается вспомнить мое имя.

— Хорошо, — хрипло произнес он, закрыл глаза, потряс головой, потом снова их открыл. — Ты в порядке, саксоночка?

— Да. А ты?

Джейми кивнул и вновь ненадолго закрыл глаза.

— Да, все нормально. Мне приснился пожар. И еще я сражался. — Джейми чихнул. — Что-то горит?

— Наверное, ужин. — И правда, аппетитные запахи снизу сменились едкой вонью подгоревшей пищи и дыма. — Думаю, рагу убежало на плиту.

— Может, поужинаем сегодня в другом месте?

— Федра днем сказала, что у миссис Саймондс сегодня запеченная ветчина с горчично-изюмным соусом. Возможно, еще что-нибудь осталось. Ты точно в порядке? — снова спросила я.

В комнате стоял холод, но на груди и лице Джейми блестел пот.

— О да, — ответил Джейми, сел и с силой пригладил волосы руками. — С такими снами я справлюсь. — Он откинул с лица волосы и улыбнулся. — Ты растрепанная, как молочай, саксоночка. Ты тоже спала беспокойно?

— Нет, — ответила я, вставая и надевая сорочку, потом взяла щетку для волос. — Беспокойно было до того, как мы заснули. Или этой части ты не помнишь?

Он рассмеялся, вытер лицо, встал, чтобы воспользоваться ночным горшком, и начал натягивать рубашку.

— А как насчет других снов? — внезапно спросила я.

— Что? — Он с недоуменным видом вынырнул из рубашки.

— Ты сказал, что с такими снами ты справишься. А с какими нет?

Лицо Джейми дрогнуло, словно поверхность воды, когда бросаешь в нее камень, и я, повинуясь порыву, протянула руку и сжала его запястье.

— Не прячься, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза и не давая скрыться под маской. — Доверься мне.

Джейми все же отвел взгляд, но только для того, чтобы взять себя в руки. Он не прятался. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде был ответ на вопрос: там смешались смущение, униженность, замешательство и остатки давно сдерживаемой боли.

— Иногда… мне снится… — запинаясь, произнес Джейми, — то, что со мной делали против моей воли. — Он глубоко и сердито дышал носом. — И я просыпаюсь со стояком и набухшими яйцами, и мне хочется пойти и убить кого-нибудь, а в первую очередь себя, — торопливо закончил он и скривился. — Но это случается нечасто, — добавил он, коротко и прямо взглянув на меня. — И я никогда… никогда бы не полез к тебе после такого сна. Ты должна это знать.

Я сильнее сжала его запястье. Мне хотелось сказать: «Ты мог бы… Я бы не возражала». Это было правдой, и раньше я бы не колеблясь произнесла эти слова. Только сейчас я знала куда больше, и если бы мне когда-нибудь приснился Харли Бобл или тот тяжелый мужчина с мягким телом и я проснулась бы возбужденной, — слава богу, такого никогда не случалось! — нет, я ни за что бы не стала приставать к Джейми или использовать его тело, чтобы удовлетворить похоть.

— Спасибо, — тихо проговорила я, — за то, что рассказал. И за нож тоже.

Джейми кивнул и повернулся, чтобы взять бриджи.

— Я люблю ветчину, — сказал он.

Лонг-Айленд, колония Нью-Йорк. Сентябрь, 1776 г.

Уильям жалел, что не может поговорить с отцом. И вовсе не потому, что лорд Джон пустил бы в ход какие-то рычаги, нет. Ему просто хотелось услышать парочку полезных советов. Но, к сожалению, лорд Джон вернулся в Англию, и Уильям остался наедине со своими печалями.

Если быть точным, то не совсем наедине. Сейчас Уильям командовал отрядом солдат, которые охраняли таможенный пропускной пункт на краю Лонг-Айленда. Уильям злобно прихлопнул комара, севшего на его запястье. Жаль, что нельзя сделать то же самое с Клэрвеллом.

Лейтенант Эдвард Маркхэм, маркиз Клэрвелл. Известный Уильяму и паре его самых близких друзей еще как Нед-без-подбородка или Понс[52]. Почувствовав комариный укус, Уильям хлопнул по собственному выдающемуся подбородку и вдруг заметил, что двое его людей куда-то исчезли. Громко зовя их по имени, Уильям направился к фургону, который они проверяли.

Рядовой Уэлч выскочил из-за фургона, словно чертик из табакерки, испуганно тараща глаза и вытирая рот. Уильям подался вперед, принюхался и коротко обронил:

— Виновен. Где Лонфол?

Тот был в фургоне: торопливо заключал сделку с его владельцем за три бутылки контрабандного бренди, который вышеуказанный джентльмен собирался незаконно провезти. Угрюмо отмахиваясь от полчищ комаров-людоедов, налетевших с болот неподалеку, Уильям арестовал владельца фургона, подозвал трех солдат из своего подразделения и велел отвести контрабандиста, Уэлча и Лонфола к сержанту. Затем поправил ружье и встал посреди дороги, одинокий и безжалостный, всем своим видом угрожая любому, кто попытается пройти или проехать.

Словно в насмешку, дорога, на которой все утро не прекращалось движение, ненадолго опустела, что дало Уильяму возможность вернуться к злобным мыслям о Клэрвелле.

Наследник из очень влиятельной семьи, находящийся в интимной связи с лордом Нортом, прибыл в Нью-Йорк неделей раньше Уильяма, и его тоже отправили в штаб Хау. Там он уютно устроился, всячески угождая генералу Хау, который, к его чести, имел обыкновение моргать и таращиться на Понса, словно пытаясь вспомнить, кто он такой и какого черта делает в штабе. Кроме того, Клэрвелл обхаживал и капитана Пикеринга, главного генеральского адъютанта, человека тщеславного и куда более восприимчивого к безудержному подхалимству Неда.

В результате Неду постоянно перепадали самые интересные задания: короткие разведывательные экспедиции с генералом, сопровождение его на встречах с индейскими вождями и тому подобное, в то время как Уильям и несколько других младших офицеров перебирали бумаги и умирали от скуки. Прискорбное положение, особенно после упоительной и свободной жизни разведчика.

Уильяма не тяготили трудности казарменного быта и армейская бюрократия. Отец научил его сохранять самообладание в сложных ситуациях и противостоять скуке, умело обращаться с болванами и использовать в качестве оружия ледяную вежливость. Но в один прекрасный день кто-то, не обладающий силой воли Уильяма, сорвался и, не устояв перед выразительностью профиля Неда, нарисовал карикатуру на капитана Пикеринга, изобразив того со спущенными до лодыжек бриджами. Капитан что-то выговаривал младшему составу и, очевидно, совершенно не замечал Понса, который, нагло ухмыляясь, выглядывал из его задницы.

Сам Уильям не участвовал в создании этого возмутительного образа — хотя и был бы не против, — но Нед увидел, как он смеется над рисунком, и в редком для себя проявлении мужественности ударил Уильяма кулаком в нос. Последовала потасовка, в ходе которой младшие офицеры очистили помещение, а кое-какая мебель оказалась поломанной. В результате Уильям с капающей на рубашку кровью предстал перед холодным взором капитана Пикеринга, а оскорбительная карикатура лежала на столе в качестве доказательства.

Уильям, конечно, отрицал свое авторство, но наотрез отказался сказать, кому оно принадлежит. Он использовал ледяную вежливость, которая сработала так хорошо, что Пикеринг не отправил Уильяма на гауптвахту. Всего лишь на Лонг-Айленд.

— Чертов жополиз! — пробормотал Уильям, глядя на приближающуюся торговку молоком с такой яростью, что женщина вначале замерла как вкопанная, а потом боязливо прошла мимо, не сводя с него выпученных глаз, словно боялась, что он вот-вот взорвется.

Уильям оскалился, отчего она испуганно пискнула и припустила с такой скоростью, что расплескала молоко из ведер, которые несла на коромысле.

Уильяму стало стыдно, захотелось догнать женщину и извиниться, но он не мог: двое погонщиков гнали вниз по дороге стадо свиней прямо ему навстречу. Бросив взгляд на приближающуюся массу шевелящейся визжащей плоти в пятнистых, перемазанных грязью шкурах и с разодранными ушами, Уильям проворно запрыгнул на перевернутое ведро, которое служило ему командным пунктом. Погонщики весело замахали руками, выкрикивая то ли приветствия, то ли ругательства. Уильям не был уверен, что они говорили на английском, и не собирался это выяснять.

Свиньи прошли, оставив его посреди моря взбитой копытами грязи, обильно усеянной свежим пометом. Уильям хлопнул, разгоняя тучу надоедливых комаров, вьющихся над головой, и подумал, что с него хватит. Он торчит на Лонг-Айленде уже две недели, тринадцать с половиной бесконечных дней. Впрочем, недостаточно долгих, чтобы заставить его извиниться перед Недом-без-подбородка или капитаном Пикерингом.

— Подхалим! — пробормотал Уильям.

Вообще-то, альтернатива у него была. И чем дольше Уильям торчал здесь с комарами, тем привлекательнее она казалась.

Путь от штаба до таможенного поста был довольно долгим, особенно если проделывать его дважды в день, поэтому Уильяма определили на постой к некоему Калперу и его двум сестрам. Калперу это совсем не нравилось, и у него начинал дергаться левый глаз всякий раз, когда он видел Уильяма, но обе пожилые дамы души в нем не чаяли, и Вилли по мере возможности благодарил их за заботу, принося то конфискованную ветчину, то отрез батиста. Прошлым вечером он пришел с куском хорошего копченого бекона, когда мисс Эбигейл Калпер сообщила шепотом, что у него гость.

— Курит во дворе, — сказала она, наклонив голову в чепце в сторону дома. — Боюсь, сестра против того, чтобы в доме курили.

Уильям подумал, что кто-то из его друзей приехал составить ему компанию или, возможно, привез известие об официальном прощении, которое вернуло бы его из ссылки на Лонг-Айленде, но вместо этого увидел капитана Ричардсона. Тот с трубкой в руке медитативно наблюдал, как петух Калперов топчет курицу.

— Радости буколической жизни, — заметил капитан, когда растрепанный петух свалился наземь, вскочил, пошатываясь, и победно прокукарекал, в то время как курица отряхнулась, приводя в порядок перья, и продолжила клевать как ни в чем не бывало. — Тихо здесь, не правда ли?

— О да, — ответил Уильям. — К вашим услугам, сэр.

На самом деле тихо там не было: мисс Бьюла Калпер держала полдюжины коз, которые день и ночь блеяли. Она утверждала, что они не дают ворам залезть в амбар. Внезапно одна из этих тварей заблеяла так громко и пронзительно, что капитан Ричардсон уронил кисет. Еще несколько коз присоединились к товарке и начали громко мекать, словно издеваясь.

Уильям наклонился и поднял кисет, сохраняя невозмутимое выражение лица, хотя сердце бешено колотилось. Вряд ли Ричардсон проделал весь долгий путь до Лонг-Айленда только для того, чтобы убить время.

— Иисусе, — пробормотал Ричардсон, бросив взгляд на коз, затем покачал головой и махнул рукой в сторону дороги: — Не прогуляетесь со мной, лейтенант?

Уильям охотно согласился.

— Я кое-что слышал о вашем нынешнем положении. — Ричардсон улыбнулся. — Если хотите, я поговорю с капитаном Пикерингом.

— Весьма любезно с вашей стороны, сэр, — ответил Уильям, — но, боюсь, я не смогу извиниться за то, чего не делал.

Ричардсон пренебрежительно махнул трубкой.

— Пикеринг вспыльчив, но отходчив. Я позабочусь, чтобы он не держал на вас обиды.

— Благодарю вас, сэр.

«И что же тебе нужно взамен?» — подумал Уильям.

— Есть некий капитан Рэндолл-Айзекс, — как бы между прочим произнес Ричардсон. — Через месяц он отправляется в Канаду, где займется кое-какими военными делами. И вполне вероятно, что, находясь там, он встретится с… одним человеком, который может передать армии ценную информацию. У меня есть основания полагать, что этот человек почти не владеет английским, а капитан Рэндолл-Айзекс, увы, не знает французского. Попутчик, который свободно говорит на французском, мог бы… оказаться весьма полезным.

Уильям кивнул, но не стал задавать вопросов. Будет еще уйма времени, если он согласится выполнить поручение Ричардсона.

На обратном пути они обменивались банальностями, а потом Ричардсон вежливо отклонил приглашение мисс Бьюлы отужинать с ними и ушел, еще раз пообещав поговорить с капитаном Пикерингом.

«Стоит ли давать согласие?» — раздумывал Уильям под доносящийся снизу свистящий храп Абеля Калпера. Луна была полной, и, хотя на чердаке не было окон, Уильям чувствовал ее притяжение — он всегда плохо спал в полнолуние.

Должен ли он торчать в Нью-Йорке, надеясь, что его положение улучшится или что он наконец увидит хоть какие-то военные действия? Или разом со всем покончить и принять предложение Ричардсона?

Отец наверняка бы посоветовал первый вариант: чтобы продвинуться по службе и покрыть себя славой, офицеру лучше отличиться в бою, нежели ступать на скользкую и несколько дискредитирующую тропу шпионажа. И все же… Уильяма раздражали ограничения и рутина армейской жизни, особенно после долгих недель свободы. И он знал, что был тогда полезен.

Но чего может добиться один лейтенант, погребенный под внушительным весом вышестоящих чинов? Ну, дадут ему командовать собственными подразделениями, но все равно придется выполнять приказы, а не действовать по своему усмотрению… Уильям ухмыльнулся стропилам, смутно маячившим в футе от лица, представив, что сказал бы дядя Хэл о собственном усмотрении младших офицеров.

Только вот дядя Хэл был не просто обычным профессиональным военным. Он всегда радел о благополучии и чести своего полка, о людях, которыми командовал. А Уильям рассматривал военную карьеру только как занятие на ближайшее будущее. Американская кампания скоро закончится, и что дальше?

Он богат — или станет богатым, когда достигнет совершеннолетия, а оно уже близко, — хотя порой ожидание напоминало одну из любимых отцом картин, где перспектива исчезала, открывая взгляду невероятную бесконечность. Но когда у него все-таки появятся деньги, подумал Уильям, он сможет купить офицерскую должность, где захочет — возможно, чин капитана в уланском полку… И будет уже неважно, отличился он в Нью-Йорке или нет.

Отец — Уильям словно услышал его наяву и потому зарылся под подушку, чтобы заглушить голос, — сказал бы, что зачастую репутация зависит от самых незначительных поступков, каждодневных решений, принятых с честью и ответственностью, а вовсе не от героических сражений, исполненных драматизма. Уильяма не интересовала ежедневная ответственность.

Под подушкой оказалось слишком жарко, и Уильям сбросил ее на пол, сердито ворча.

— Нет, — сказал он лорду Джону вслух. — Я поеду в Канаду!

И с размаху вновь улегся на скомканную и влажную от пота постель, закрыв глаза и уши от дальнейших мудрых советов.

Через неделю ночи стали такими прохладными, что Уильям радовался теплу очага мисс Бьюлы и ее рагу из устриц — и, слава богу, достаточно холодными, чтобы чертовы комары исчезли. Дни по-прежнему стояли теплые, и Уильям почти обрадовался, получив приказ прочесать вместе со своими людьми берег, чтобы найти тайник контрабандистов, о котором пронюхал капитан Хэнкс.

— Тайник с чем? — спросил Перкинс, рот которого был, как всегда, полуоткрыт.

— С лобстерами, — легкомысленно ответил Уильям, но смягчился от растерянного вида Перкинса. — Не знаю, но, думаю, вы поймете, когда найдете. Только не пейте это, отправьте кого-нибудь за мной.

Суденышки контрабандистов доставляли на Лонг-Айленд почти все, но в этот раз шансы отыскать тайник с постельным бельем или ящиками голландских тарелок были невелики. Может, бренди или эль, но почти наверняка что-то из выпивки — контрабанда спиртного была самой выгодной. Уильям разбил людей по двое и отправил выполнять задание, а сам наблюдал, пока они не отошли на приличное расстояние. Тогда он глубоко вздохнул и прислонился к дереву.

Эти деревья, низкорослые кривые сосны, росли возле берега, и морской ветер игриво шевелил их иглы и успокаивающе шелестел в ушах. Уильям снова вздохнул, теперь от удовольствия, вспоминая, как сильно он любит одиночество, на которое не мог рассчитывать уже целый месяц. А вот если согласиться на предложение Ричардсона… Нет, конечно, там будет Рэндолл-Айзекс, но все равно… Несколько недель в пути, свобода от оков армейского долга и рутины. Тишина, в которой можно спокойно подумать. И никакого Перкинса!

Он лениво размышлял, удастся ли ему проникнуть в казарму для младших офицеров и избить Неда до полусмерти, прежде чем скрыться в глуши, подобно краснокожему индейцу. Понадобится ли маскировка? Он решил, что нет, если дождаться наступления темноты. Конечно, Нед сразу его заподозрит, но не сможет ничего доказать, если не увидит лицо Уильяма. А не подло ли нападать на Неда, когда тот спит? Впрочем, это поправимо, Уильям вылил бы на него содержимое ночного горшка, чтобы разбудить, а только потом приступил бы к делу.

В паре дюймов от головы Уильяма пролетела крачка и отвлекла от приятных размышлений. Его невольное движение, в свою очередь, испугало птицу, которая, выяснив, что он не годится в пищу, возмущенно закричала и взмыла над водой. Уильям швырнул в птицу сосновой шишкой, промазал, но не расстроился. Он решил, что сегодня же вечером пошлет капитану Ричардсону записку с согласием. От этой мысли сердце забилось сильнее, и Уильяма охватило радостное предчувствие, такое же парящее, как полет чайки.

Он вытер песок с пальцев о штаны и замер, заметив на воде какое-то движение: неподалеку от берега туда-сюда сновал шлюп. Всмотревшись, Уильям расслабился: всего лишь этот негодяй Роджерс.

«Интересно, а тебе что здесь понадобилось?» — пробормотал Уильям. Он вышел на песчаную кромку берега и, уперев руки в бока, встал в зарослях тростника так, чтобы было видно красный мундир, — на случай, если Роджерс не заметил солдат, которые рассыпались по всему берегу: красноватые точки ползали по песчаным дюнам, словно клопы. Если Роджерсу известно о тайнике контрабандистов, то пусть знает, что все права на него принадлежат его, Уильяма, людям.

Роберт Роджерс был темной личностью. Несколько месяцев назад он пробрался в Нью-Йорк и как-то ухитрился получить от генерала Хау чин майора, а от его брата, адмирала, — шлюп. Поговаривали, что Роджерс охотился на индейцев, да он и сам любил наряжаться как индеец. Впрочем, действовал он вполне успешно и завербовал достаточно людей, чтобы сформировать десяток отрядов рейнджеров, одетых в аккуратную форму. Однако Роджерс по-прежнему рыскал на шлюпе вдоль побережья в небольшой компании дружков такого же непотребного вида, как и он сам: видимо, искал рекрутов, шпионов, контрабандистов и, как думал Уильям, все, чем можно поживиться.

Шлюп подошел поближе, и Уильям увидел на палубе Роджерса: разменявшего пятый десяток смуглого человека с порочным лицом, покрытого шрамами и изрядно потрепанного жизнью. Он увидел Уильяма и приветливо помахал. В ответ Уильям вежливо поднял руку: если его люди что-нибудь найдут, Роджерс может понадобиться, чтобы доставить груз в Нью-Йорк, — разумеется, под охраной, чтобы ничего не пропало в пути.

Про Роджерса ходило немало слухов, и некоторые он, похоже, пустил сам. Но, насколько знал Уильям, лучше всего характеризовал Роджерса тот факт, что однажды он попытался засвидетельствовать свое почтение генералу Вашингтону, который не только отказался его принять, но и бесцеремонно вышвырнул из лагеря Континентальной армии, запретив появляться впредь. Уильям считал это происшествие бесспорным доказательством здравомыслия вирджинца.

Так, что теперь? На шлюпе убрали паруса и спустили на воду небольшую лодку. В ней был Роджерс, и он греб сам. Уильям насторожился, но все же вошел в воду и схватился за планширь, помогая Роджерсу вытащить лодку на песок.

— Какая приятная встреча, лейтенант! — Роджерс ухмыльнулся, щербатый, но самоуверенный. Уильям поприветствовал его коротко и официально:

— Здравствуйте, майор.

— Ваши ребята, случайно, не тайник с французским вином ищут?

«Проклятье, он его уже нашел!»

— До нас дошел слух, что в этом районе действуют контрабандисты, — сухо ответил Уильям. — Мы проводим расследование.

— Разумеется, — любезно согласился Роджерс. — Сэкономить вам немного времени? Попробуйте с другой стороны… — он обернулся и мотнул подбородком в сторону нескольких покосившихся рыбачьих лачуг примерно в четверти мили от них с Уильямом. — Оно…

— Мы там уже искали, — перебил Уильям.

— Оно зарыто в песок за лачугами, — закончил Роджерс, не обращая внимания на то, что его прервали.

— Весьма вам признателен, — сказал Уильям со всей сердечностью, какую только мог изобразить.

— Вчера вечером видел, как двое ребят его закапывали, — объяснил Роджерс. — Не думаю, что они успели вернуться.

— Я смотрю, вы наблюдаете за этим участком берега, — заметил Уильям. — Что-нибудь ищете? Сэр, — добавил он.

Роджерс улыбнулся.

— Раз уж вы об этом заговорили, сэр, то да. Бродит тут один тип, чертовски любопытный, все выспрашивает, вот мне и хочется с ним поговорить. Может, если вы или ваши люди обнаружат его…

— Конечно, сэр. Вы знаете его имя или как он выглядит?

— И то и другое, — торопливо ответил Роджерс. — Высокий, со шрамами от порохового взрыва на лице. Как увидите, сразу узнаете. Мятежник, и вся семья у него такая, родом из Коннектикута. Зовут его Хейл.

Уильяма будто ударили под дых.

— О, так вы его видели?

Роджерс говорил мягко, но взгляд его темных глаз стал настороженным. Уильям ощутил укол досады из-за того, что выражение его лица настолько легко прочитать, но кивнул.

— Он прошел через таможенный пункт вчера. Весьма болтливый малый, — добавил он, пытаясь вспомнить, как тот выглядел. Уильям заметил шрамы: щеки и лоб парня испещряли побледневшие рубцы. — Сильно нервничал: потел, и голос у него дрожал. Рядовой, который его остановил, думал, у него табак припрятан или еще какая контрабанда, и заставил вывернуть карманы, только ничего не нашли. — Уильям закрыл глаза и нахмурился, пытаясь вспомнить. — У него были документы… Я их видел.

Он действительно их видел, но лично не просматривал, поскольку был занят торговцем, который вез целую телегу сыров, по его словам, для британского армейского магазина. К тому времени, как Уильям закончил с торговцем, парень уже исчез.

— Человек, который с ним говорил… — Роджерс вглядывался в беспорядочно суетившихся на берегу солдат. — Который из них?

— Рядовой по фамилии Хадсон. Я позову его, если хотите, — предложил Уильям, — только вряд ли он расскажет что-нибудь путное о документах того молодчика — он не умеет читать.

Роджерс, явно раздосадованный, кивнул Уильяму, чтобы тот все же позвал Хадсона. Хадсон подтвердил слова Уильяма, но не смог вспомнить ничего, касающегося документов, кроме того, что на одной странице были какие-то цифры.

— И еще, как мне кажется, рисунок, — добавил рядовой. — Только я не заметил, что это было, сэр.

— Значит, цифры? Очень хорошо, — произнес Роджерс, потирая руки. — А он сказал вам, куда направляется?

— Навестить друга, сэр, который живет подле Флашинга. — Хадсон говорил учтиво, но с любопытством разглядывал рейнджера: Роджерс был босиком, одетый в потрепанные льняные бриджи и короткую жилетку из ондатрового меха. — Я не спросил имя друга, сэр. Не знал, что это может быть важно.

— О, сомневаюсь, что это важно, рядовой. Вряд ли друг вообще существует, — усмехнулся Роджерс. Похоже, новости его обрадовали. Прищурив глаза, он уставился куда-то вдаль, как будто мог разглядеть среди дюн шпиона, и медленно кивнул.

— Очень хорошо, — как бы про себя пробормотал он и уже собрался уходить, когда его остановил Уильям:

— Благодарю вас за информацию о контрабандистском складе, сэр.

Пока Уильям и Роджерс расспрашивали Хадсона, Перкинс следил за раскопками и теперь подгонял группку солдат, которые катили вниз по дюнам облепленные песком бочонки. Один из них ударился о засыпанный песком камень, подскочил, тяжело упал и покатился под странным углом, а солдаты что-то громко кричали вслед.

При виде этого Уильям слегка вздрогнул. Если вино и переживет спасательную операцию, то еще две недели будет непригодно для питья. Хотя вряд ли это кого-нибудь остановит, все равно выпьют.

— Я бы хотел попросить разрешения погрузить конфискованную контрабанду на борт вашего шлюпа для дальнейшей перевозки, — официальным тоном обратился он к Роджерсу. — Разумеется, я буду сопровождать груз и сам его доставлю.

— О, конечно! — Роджерса, похоже позабавила просьба, но он согласно кивнул, а потом в раздумье почесал нос. — До завтра мы все равно не отчалим, может, присоединитесь к нам сегодня вечером? Поможете нам, вы ведь видели того человека, которого мы ищем.

Сердце Уильяма восторженно забилось. Рагу мисс Бьюлы померкло в сравнении с возможностью поохотиться на опасного шпиона. К тому же участие в поимке преступника наверняка пойдет на пользу его, Уильяма, репутации, даже если почти все лавры достанутся Роджерсу.

— Буду рад вам помочь, сэр!

Роджерс усмехнулся и оглядел Уильяма с ног до головы.

— Вот и хорошо. Но, лейтенант, нельзя отправляться на охоту за шпионом в таком виде. Поднимайтесь на борт, мы вас переоденем.

Он оказался на шесть дюймов выше самого высокого из экипажа Роджерса. В конце концов Уильяма нарядили в грубую льняную рубаху навыпуск — ее полы прикрывали расстегнутые верхние пуговицы холщовых бриджей, таких тесных, что при каждом резком движении они угрожали его кастрировать. Согнуться в них тоже было практически невозможно, и потому он решил, подражая Роджерсу, ходить босиком, а не мучиться из-за слишком коротких полосатых чулок, которые оставляли на виду коленки и дюйма четыре волосатых голеней ниже бриджей.

Шлюп подошел к Флашингу, где Уильям, Роджерс и четверо его людей сошли на берег. В задней комнате одной из лавок, стоявших у большой проселочной дороги, Роджерс держал неофициальный пункт по найму рекрутов, куда теперь и заглянул на пару минут. Вышел он с хорошей новостью: во Флашинге Хейла не видели, и скорее всего, он остановился в одной из двух таверн в Элмсфорде, в двух-трех милях от деревни.

Компания двинулась в указанном направлении, из осторожности разбившись на группы. Таким образом, Уильям оказался рядом с Роджерсом, шагал, прячась от вечерней прохлады под накинутой на плечи рваной шалью. Конечно, он не побрился, и воображал, что выглядит почти так же, как рейнджер, который дополнил свой наряд фетровой шляпой с прилипшей к полям высохшей летучей рыбой.

— Наверное, нам нужно изображать ловцов устриц или возчиков? — спросил Уильям.

Роджерс насмешливо хмыкнул и покачал головой.

— Ты не сойдешь ни за одного из них, особенно если заговоришь. Да и вообще, парень, держи рот на замке и открывай, только если захочешь туда что-нибудь положить. Мы с ребятами сами управимся. Твое дело — кивнуть, если заметишь Хейла.

На берег налетел ветер, обдав их запахом холодных болот со слабой примесью печного дыма. Жилья вокруг не было, и блекнущий к ночи пейзаж казался необитаемым. Но песчаная грязь проселка приятно холодила ноги, и Уильяма нисколько не угнетало унылое зрелище: он с нетерпением ждал, что будет дальше.

Роджерс в основном молчал и шагал навстречу холодному ветру, опустив голову, но через какое-то время небрежно заметил:

— Я вез капитана Ричардсона сюда из Нью-Йорка. И обратно тоже.

Уильям хотел было переспросить с холодной вежливостью: «Капитана Ричардсона?» — но вовремя сообразил, что делать этого не стоит.

— Неужели? — спросил он и замолчал.

Роджерс рассмеялся.

— А ты не из болтливых, да? Тогда он, возможно, и прав, что выбрал тебя.

— Он сказал вам, что выбрал меня для… чего-то?

— Молодец, парень. Никогда не говори ничего забесплатно, но иногда полезно чуть-чуть подмазать колеса. Ричардсон — стреляный воробей, он о тебе вообще не упоминал, но мне-то известно, кто он и чем занимается. И я знаю, где его высадил. Готов поспорить, он там не Калперов искал.

Уильям неопределенно хмыкнул. Роджерс явно хотел сказать что-то еще. Пусть говорит.

— Сколько тебе лет, парень?

— Девятнадцать, — сердито ответил Уильям. — А что?

Роджерс пожал плечами. В густеющих сумерках его силуэт почти не выделялся среди теней.

— Тогда ты достаточно взрослый, чтобы сознательно рисковать своей шеей. Но, возможно, тебе захочется еще раз подумать, прежде чем согласиться на предложение Ричардсона, что бы он ни предлагал.

— Допустим, он действительно кое-что предложил, — опять-таки, а что?

Роджерс слегка подтолкнул его в спину, поторапливая.

— Скоро сам увидишь, парень. Пойдем.

Теплый дымный свет таверны и запахи еды объяли Уильяма. До этой минуты он не ощущал холода, тьмы или голода, его разум сосредоточился на предстоящем приключении. Но сейчас Уильям сделал медленный и долгий вдох, наполняя ноздри ароматами свежего хлеба и жареного цыпленка, и почувствовал себя трупом, который в день Воскресения восстал из могилы и вернулся к жизни.

Однако следующий вдох застрял у него в горле, сердце резко сжалось, и кровь быстрее побежала по жилам. Роджерс рядом что-то предупреждающе буркнул и пошел к столу, как бы невзначай оглядывая зал.

Тот человек сидел у огня, ел курицу и болтал с парочкой фермеров. Большинство людей в таверне оглянулись на дверь, когда вошли новые посетители, кое-кто удивленно моргнул при виде Уильяма, но шпион был настолько занят едой и разговором, что даже не поднял головы.

Хотя Уильям не обратил особого внимания на этого человека при первой встрече, но сразу бы его узнал. Он был не таким высоким, как сам Уильям, но все же на несколько дюймов выше среднего роста, а его необычная внешность сразу бросалась в глаза: светлые льняные волосы, высокий лоб, покрытый шрамами от порохового взрыва, о котором упомянул Роджерс. На столе, рядом с тарелкой шпиона, лежала круглая широкополая шляпа, а одет он был в скромный неприметный костюм коричневого цвета.

Не в мундире… Уильям тяжело сглотнул, не только от голода и запаха еды.

Роджерс уселся за соседний стол, показал Уильяму на табурет напротив и вопросительно поднял брови. Уильям молча кивнул, не глядя в сторону Хейла.

Хозяин принес им еду и пиво, и Уильям увлеченно занялся едой, радуясь, что не должен участвовать в разговоре. Хейл же чувствовал себя совершенно свободно и много болтал, рассказывая собеседникам, что он голландец, школьный учитель из Нью-Йорка.

— Однако сейчас там не до ученья, — сказал он, качая головой, — большинство моих учеников уехали — сбежали вместе с семьями к родственникам в Коннектикут или Нью-Джерси. Здесь, наверное, творится то же самое. Или еще хуже?

Один из сидящих за его столом лишь хмыкнул, но другой глумливо присвистнул.

— Можно и так сказать. Проклятые красные мундиры хватают всех кого ни попадя! Тори, виги, мятежники — для этих жадных ублюдков ни черта нет разницы. Скажешь слово против, сразу настучат по башке или бросят в чертову тюрьму, лишь бы долго не возиться. Да вот, на прошлой неделе один здоровенный олух остановил меня на таможенном пункте и забрал весь мой груз яблочного сидра и проклятый фургон в придачу! Он…

Уильям подавился куском хлеба, но не посмел откашляться. Господи Иисусе, он не узнал человека, который сидел спиной к нему, но прекрасно помнил яблочный сидр. Здоровенный олух?

Он глотнул пива, надеясь протолкнуть кусок дальше, но это не помогло. Уильям негромко кашлянул, чувствуя, как багровеет лицо. Роджерс нахмурился и взглянул на него с испугом. Уильям слабо махнул рукой в сторону бывшего владельца сидра, ткнул себя в грудь и как можно незаметнее вышел из зала. Великолепная маскировка Уильяма не скрывала ни его роста, ни стати, и если бы фермер признал в нем британского солдата, все пошло бы прахом.

Он сдерживал дыхание до тех пор, пока не оказался на улице, а уже там зашелся кашлем, да так, что желудок едва не вывернулся наизнанку. Когда кашель утих, Уильям прислонился к стене таверны, хватая ртом воздух и тяжело дыша. Вставая из-за стола, он прихватил с собой куриную ножку и теперь жалел, что не взял вместо нее пива.

К таверне приблизились последние из людей Роджерса и, недоуменно взглянув на Уильяма, зашли внутрь. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выпрямился и осторожно пошел вдоль стены, пока не добрался до окна.

Новые посетители рассаживались неподалеку от стола Хейла. Затаившись у окна, Уильям увидел, что Роджерс уже вовсю разговаривает с Хейлом и двумя фермерами и, похоже, рассказывает им что-то смешное. Когда он закончил, поставщик сидра громко захохотал и стукнул кулаком по столу. Хейл попытался улыбнуться, но вид у него был ошарашенный, должно быть, шутка оказалась чересчур забористой.

Роджерс откинулся назад, небрежным жестом привлек внимание всего стола, что-то сказал, и остальные закивали, заговорили наперебой, соглашаясь. Роджерс подался вперед, явно обращаясь к Хейлу.

Из-за шума в таверне и свиста холодного ветра в ушах до Уильяма доносились только обрывки разговора. Судя по всему, Роджерс признался, что он тоже из мятежников. Его люди согласно кивали из-за своего стола, потом стали подсаживаться ближе, присоединяясь к крамольной беседе вокруг Хейла. Тот же говорил увлеченно, взволнованно и очень искренне. Уильям подумал, что он вполне мог бы быть учителем, хотя Роджерс утверждал, что Хейл — капитан Континентальной армии. Уильям покачал головой: надо же, Хейл совсем не похож на солдата.

Впрочем, шпионом он тоже не выглядел: слишком приметный. Довольно привлекательный блондин с покрытым шрамами лицом, высокий…

Уильям почувствовал в желудке ледяной ком. Господи Иисусе. Уж не об этом ли предупреждал его Роджерс? Намекнув, что Уильяму следует остерегаться заданий капитана Ричардсона и что сегодня ночью он сам увидит, почему?

Уильям давно привык и к своему росту, и к тому, какое впечатление он производит на людей. Ему даже нравилось, что на него смотрят снизу вверх. Однако, когда Уильям выполнял первое поручение капитана Ричардсона, ему и в голову не приходило, что люди запомнят его из-за роста и без особого труда дадут описание его внешности. Здоровенный олух — характеристика исчерпывающая.

Не веря своим ушам, Уильям услышал, как Хейл не только назвал свое имя и сообщил о симпатиях к мятежникам, но и признался, что наблюдает за британской армией, а потом серьезно спросил: может, присутствующие видели поблизости красные мундиры?

Подобное безрассудство так сильно потрясло Уильяма, что он выглянул из-за края оконной рамы и увидел, как Роджерс с нарочитой осторожностью оглядел зал, доверительно наклонился к Хейлу и, взяв того за предплечье, сказал:

— Да, сэр, я видел их, точно вам говорю, видел, но вам не мешало бы быть поосторожнее, когда разговариваете в общественном месте. Мало ли кто вас услышит!

— Ерунда, — рассмеялся Хейл. — Я здесь среди друзей. Разве мы только что не пили за генерала Вашингтона и поражение короля?

Слегка протрезвев, Хейл оттолкнул свою шляпу и махнул хозяину таверны, чтобы тот принес еще пива.

— Давайте, выпейте еще, сэр, и расскажите, что вы видели!

Уильяму вдруг захотелось крикнуть: «Да замолчи ты, дурень!» или бросить что-нибудь в Хейла через окно. К сожалению, даже если бы он решился на это, было уже слишком поздно. Уильям вдруг понял, что все еще держит в руке полуобглоданную куриную ножку, и отшвырнул ее прочь. Желудок крутило, в горле ощущался привкус рвоты, хотя кровь все еще кипела от возбуждения.

Хейл продолжал делать еще более сокрушительные признания под одобрительные возгласы и патриотические выкрики людей Роджерса, которые, нужно признать, превосходно играли свои роли. Уильям задавался вопросом, как долго Роджерс будет ломать комедию. Возьмут ли Хейла прямо здесь, в таверне? Вряд ли — некоторые посетители наверняка сочувствовали бунтовщикам и могли вступиться за Хейла, если Роджерс решится арестовать того при всех.

Роджерс, похоже, не спешил. После получаса скучного обмена шутками он вроде кое в чем признался, на что Хейл ответил куда более серьезными откровениями; его впалые щеки разрумянились от пива и волнения, видимо, он считал, что получил очень важные сведения. Ноги Уильяма, ступни, руки, лицо — все онемело, плечи ныли от напряжения. Неподалеку раздался хруст, который и отвлек Уильяма от наблюдений. Он глянул вниз, почувствовав въедливый запах, который незаметно распространился вокруг.

— Господи Иисусе!

Уильям отпрянул, едва не угодив локтем в окно, и шумно ударился о стену таверны. Скунс, которого потревожили как раз в тот момент, когда он наслаждался выброшенной куриной ножкой, мгновенно поднял хвост; белая полоса позволила разглядеть это движение. Уильям застыл.

— Что это было? — спросил кто-то в таверне, и послышался скрип отодвигаемых скамеек.

Не дыша, Уильям осторожно отвел одну ногу в сторону и снова остановился, заметив слабое постукивание и подрагивающую белую полосу. Проклятье — чертова тварь топала передними лапами. Судя по рассказам, это означало, что зверь вот-вот нападет, и так утверждали люди, чье плачевное состояние не оставляло сомнений в том, что их слова основаны на личном опыте.

К двери приближался звук шагов, кто-то шел посмотреть, что происходит. Господи, если обнаружат, что он подслушивает… Уильям стиснул зубы, готовясь самоотверженно скрыться из виду, как велит долг. Только вот что потом? Он не сможет появиться перед Роджерсом и остальными, провоняв скунсом. Но если…

Дверь таверны открылась, прервав его размышления. Уильям инстинктивно рванул за угол. Скунс тоже повиновался инстинкту, однако в последний миг поменял цель, испугавшись открытой двери. Уильям споткнулся о ветку, растянулся во весь рост на куче мусора и услышал позади себя истошный вопль. Ночь превратилась в кошмар.

Уильям захлебнулся от кашля и попытался задержать дыхание, чтобы убраться подальше, но пришлось вдохнуть, и легкие заполнились некоей субстанцией, настолько далекой от понятия «запах», что требовалось совершенно новое описание ощущений. Уильям давился и отплевывался, в слезящихся глазах жгло. Спотыкаясь, он доковылял в темноте до противоположной стороны дороги и оттуда увидел, как рассерженный скунс удирает восвояси, а его жертва рухнула на порог таверны и страдальчески стонет.

Уильям надеялся, что это не Хейл. Даже если не принимать во внимание трудности при аресте и перевозке человека, на которого напал скунс, простая человечность наводила на мысль, что повешенье жертвы станет дополнительным оскорблением.

Это оказался не Хейл. Уильям увидел, как льняная шевелюра сияет в свете факелов среди голов, которые с любопытством высовывались наружу только затем, чтобы поспешно убраться назад.

До него долетели голоса, обсуждающие, как лучше поступить. Все согласились, что нужен уксус, причем в большом количестве. Пострадавший уже достаточно оправился, чтобы отползти в заросли бурьяна, и теперь, судя по доносящимся оттуда звукам, отчаянно блевал. Это, да еще висящая в воздухе вонь привели к тому, что у нескольких джентльменов тоже началась рвота. Уильям и сам почувствовал, как тошнота подступает к горлу, но сдержал позыв, больно ущипнув себя за нос.

Он ужасно замерз, хотя, к счастью, слегка проветрился к тому времени, как друзья несчастного увели его прочь, сопровождая по дороге, словно корову, и стараясь к нему не прикасаться. Таверна опустела — в такой обстановке никому уже не хотелось ни есть, ни пить. Уильям услышал, как тихо выругался хозяин, когда снял горящий у вывески факел и с шипением опустил его в бочку с дождевой водой.

Хейл пожелал всем спокойной ночи — его голос образованного человека отчетливо прозвучал в темноте — и зашагал по дороге к Флашингу, где, похоже, собирался заночевать. Роджерс, которого Уильям узнал по меховой жилетке, выделяющейся даже при свете звезд, задержался у дороги и, пока толпа расходилась, молча собрал своих людей. Уильям рискнул к ним присоединиться, только когда все остальные скрылись из виду.

— Ага, — сказал, увидев его, Роджерс, — теперь все в сборе. Идем.

И они пошли: молчаливая стая, направляющаяся вниз по дороге, преследуя по пятам ни о чем не подозревающую жертву.

Они заметили пожар еще с моря. Город горел; в основном полыхали районы рядом с проливом Ист-Ривер, но поднялся ветер, и огонь стремительно распространялся. Люди Роджерса взволнованно обсуждали: а не сторонники ли мятежников подожгли город?

— Это вполне могли сделать и пьяные солдаты, — мрачно заметил Роджерс бесстрастным голосом.

Уильяма затошнило, когда он увидел в небе красное зарево. Пленник молчал.

В конце концов они нашли генерала Хау в его загородной штаб-квартире в Бикмэн-хаусе. Глаза генерала покраснели от дыма, недосыпа и скрытой ярости, которую он до поры до времени сдерживал. Хау вызвал Роджерса и пленника в библиотеку, которая служила ему кабинетом, бросил короткий удивленный взгляд на одежду Уильяма и отправил его спать.

В мансарде Фортнэм смотрел из окна на горящий город. Уже ничего нельзя было сделать. Уильям подошел и встал рядом. Он чувствовал себя странно опустошенным и как будто ненастоящим. А еще его знобило, хотя пол под босыми ногами был теплым.

То и дело в небо взмывали фонтаны искр, когда пламя охватывало что-нибудь легковоспламеняющееся, но пожар бушевал слишком далеко, и молодые люди видели только кроваво-красные отблески.

— Знаешь, а ведь обвинят нас, — через некоторое время произнес Фортнэм.

Густой дым по-прежнему висел в воздухе, хотя время перевалило за полдень.

Уильям не мог отвести взгляд от рук Хейла. Они непроизвольно сжались, когда рядовой их связывал, хотя Хейл, не сопротивляясь, сам завел руки за спину. Сейчас его пальцы переплелись так крепко, что костяшки побелели.

Несомненно, плоть протестует, даже если разум смирился, подумал Уильям. Его собственная плоть противилась даже тому, что он находится здесь: кожа подергивалась, как у лошади, которую замучили мухи, кишки то сводило, то отпускало от ужасного сострадания — рассказывали, что кишечник повешенного опорожняется. Произойдет ли такое с Хейлом? От этой мысли кровь прилила к лицу, и Уильям уставился в землю.

Он услышал голоса и поднял голову. Чуть раньше капитан Мур спросил, не желает ли Хейл сделать какие-либо распоряжения. Хейл кивнул, видимо, он был готов к этому.

Уильям почувствовал, что ему самому надо было подготовиться. Последние два часа Хейл провел в палатке капитана Мура — писал письма родным и близким, в то время как люди, которым велели присутствовать при поспешной казни, нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Но Уильям не был готов.

Почему он чувствует себя так странно? Он ведь и раньше видел, как умирают люди, порой ужасной смертью. Но эта предваряющая казнь любезность, эта официальность, эта… непристойная цивилизованность — и полная уверенность, что за всем последует неизбежная и позорная смерть. Преднамеренность. Да, жуткая преднамеренность, вот в чем дело.

— Наконец-то! — пробормотал ему в ухо Клэрвелл. — Пора, черт возьми, заканчивать. Я умираю от голода.

Темнокожему парню по имени Билли Ричмонд, рядовому, которого Уильям немного знал, велели подняться на лестницу, чтобы привязать к дереву веревку. Сейчас он спустился и кивнул офицеру.

Теперь по лестнице поднимался Хейл, его поддерживал старшина. На шее у Хейла была петля из толстой веревки, на вид совсем новой. А разве не говорят, что новые веревки растягиваются? Но лестница вроде высокая…

Хотя день был нежарким, Уильям сильно вспотел и стоял мокрый, как мышь. Нельзя закрывать глаза или отворачиваться, подумал он. Только не перед Клэрвеллом.

Уильям напряг мышцы горла и снова сосредоточился на руках Хейла. Лицо его оставалось спокойным, но пальцы беспомощно дергались, оставляя едва заметные влажные следы на одежде.

Надсадное кряхтение, скрежет металла: лестницу выдернули, и Хейл успел лишь издать ошеломленное «вууф», когда падал. Была ли тому виной новая веревка или что-то еще, но его шея сразу не сломалась.

Хейл отказался от капюшона, и зрителям пришлось минут пятнадцать смотреть на его лицо, пока он не умер. Уильям с трудом подавил ужасное желание нервно рассмеяться при виде вылезших из орбит бледно-голубых глаз и вывалившегося языка. Хейл выглядел удивленным. Каким же удивленным он выглядел!

На казни присутствовала лишь небольшая группа людей. Немного поодаль Уильям увидел капитана Ричардсона, который отрешенно наблюдал за происходящим. Будто почувствовав взгляд, Ричардсон пристально посмотрел на Уильяма. Тот отвел глаза.

Лаллиброх, Октябрь, 1980

Брианна встала рано, задолго до того, как проснулись дети, хотя и знала, что это глупо: с какой бы целью Роджер ни уехал в Оксфорд, добираться туда он будет часа четыре или пять и столько же потратит на обратный путь. Даже если Роджер выехал на рассвете — что вряд ли, так он не успеет сделать то, ради чего туда отправился, — то раньше полудня домой не вернется. Но Брианна спала очень беспокойно: ей снился монотонный и безысходно неприятный сон, в котором она видела прилив, слышала его рокот, волна за волной, волна за волной… Бри проснулась с первым лучом солнца, чувствуя, что ее подташнивает и у нее кружится голова.

На какую-то кошмарную долю секунды ей пришло в голову, что, возможно, она забеременела, но стоило сесть в кровати, как все сразу пришло в норму. Ни намека на то ужасное ощущение, которое Бри всегда испытывала на раннем сроке беременности, — словно попадаешь в зазеркалье. Бри осторожно поставила на пол одну ногу, и мир — и желудок тоже! — не дрогнули. Что ж, прекрасно.

Тем не менее чувство смутной тревоги не покидало ее все утро — то ли из-за неприятного сна, то ли из-за того, что Роджер уехал, то ли из-за призрака беременности, — и потому повседневными делами Брианна занималась рассеянно.

Уже ближе к полудню она разбирала носки, когда вдруг поняла, что стало слишком тихо. Настолько тихо, что на затылке зашевелились волосы.

— Джем! — позвала она. — Мэнди!

Абсолютная тишина. Брианна вышла из прачечной, надеясь услышать наверху привычные вопли, стук и бряцанье, но оттуда не доносилось ни топота маленьких ножек, ни грохота опрокинутых кубиков, ни пронзительных криков — непременного сопровождения братско-сестринских войн.

— Джем! — крикнула Бри. — Ты где?

Молчание в ответ. В последний раз нечто в этом роде случилось пару дней назад, когда она обнаружила на дне ванны свой будильник, аккуратно разобранный на составные части, а оба ребенка с неестественно невинным видом играли в дальнем углу сада.

— Я этого не делал, — благонравно сообщил Джем, когда его приволокли в дом и предъявили улики. — А Мэнди слишком маленькая!

— Исем аинькая, — согласилась Мэнди, так яростно кивая копной черных кудрей, что они закрывали ее мордашку.

— Не думаю, что это сделал папа, — сказала Бри, строго поднимая бровь. — И я уверена, Энни Мак тоже ни при чем. Как видишь, осталось не слишком много подозреваемых.

— Падазиваемых, падазиваемых, — радостно повторила Мэнди, завороженная новым словом.

Джем сокрушенно покачал головой, глядя на рассыпанные шестеренки и отломанные стрелки.

— Наверное, у нас завелись пискис[53], мама.

— Писькись, писькись, — защебетала Мэнди, задирая юбочку выше головы и стягивая отделанные рюшами трусики. — Надо идти писькись, мама!

В разгар возникших после этого заявления неотложных дел Джем мастерски исчез и не показывался до самого ужина, а к этому времени «дело о будильнике» забылось за обычным бурным течением повседневных событий. О нем вспомнили, только когда уже ложились спать и Роджер обнаружил, что будильника нет.

— Джем обычно никогда не врет, — задумчиво сказал Роджер, глядя на маленькую керамическую чашку, где лежали останки часов.

Брианна, которая расчесывала перед сном волосы, бросила на мужа скептический взгляд.

— Ты тоже считаешь, что у нас завелись пикси?

— Пискис, — рассеянно поправил Роджер, пальцем перемешивая горстку шестеренок в чашке.

— Что? Ты хочешь сказать, что здесь их вправду называют «пискис»? Я думала, Джем просто оговорился.

— Вообще-то, нет: «пискис» — корнуоллское слово; но в западных графствах их называют пикси.

— А как их называют в Шотландии?

— Ну, у нас пискис не водятся. В Шотландии полно своих волшебных народцев, — сказал Роджер, набирая горсть деталей будильника и ссыпая их с мелодичным позвякиванием обратно в чашку. — Но шотландцы склонны к более мрачным проявлениям сверхъестественного: водяные лошади — келпи, банши, Синяя ведьма и Нукелави. Пикси несколько легкомысленны для Шотландии. Впрочем, у нас есть брауни, — добавил Роджер, забирая у Бри щетку для волос. — Только они больше по хозяйству помогают, а не озорничают, как пикси. Ты сможешь заново собрать будильник?

— Конечно… если только пискис не потеряли какие-нибудь детали. А что это за чудо такое, Нукелави?

— Существо с Оркнейских островов. Но, поверь, лучше не слушать о нем на ночь глядя, — уверил он и ласково подул ей в шею, чуть ниже мочки уха.

От воспоминания о том, что произошло дальше, у Брианны приятно заныло внутри, и все подозрения об очередной шалости детей на миг исчезли, но ощущение прошло, сменившись нарастающей тревогой.

Ни Джема, ни Мэнди в доме не было. Энни Макдональд по субботам не приходила, а кухня… На первый взгляд она казалась нетронутой, но Бри хорошо знала, на что способен Джем.

Так и есть — из верхнего шкафчика пропали пачка шоколадного печенья и бутылка лимонада, хотя все остальное было в идеальном порядке. Сам же шкафчик висел футах в шести над полом. Похоже, у Джема есть все навыки, чтобы стать вором-домушником, подумала Бри. Ладно, по крайней мере, без занятия он не останется, если в один прекрасный день его выгонят из школы после того, как он расскажет одноклассникам что-нибудь особенно пикантное из случившегося в восемнадцатом веке.

Пропавшая еда немного рассеяла тревогу Бри. Если дети решили устроить пикник, значит, они на улице и, хотя могут быть где угодно в пределах полумили от дома — дальше Мэнди уйти не сможет, — скорее всего, просто сидят неподалеку и едят печенье.

Стоял прекрасный осенний день, и Бри обрадовалась возможности выйти на свежий воздух, навстречу солнцу и ветру, даже несмотря на то, что нужно было отыскать маленьких разбойников. Носки подождут. И перекопка грядок тоже. И разговор с водопроводчиком о водонагревательной колонке в верхней ванной. И…

«Не имеет значения, сколько ты работаешь на ферме. Дел всегда больше, чем ты успеваешь выполнить. Удивляюсь, как еще само место не взвилось над моей головой и не поглотило меня, как кит Иону».

Она словно услышала полный сердитого смирения голос отца, столкнувшегося с очередной неожиданно возникшей работой по хозяйству. Улыбнувшись, Бри повернулась к нему и тут же застыла, осознав, что его здесь нет. Ее захлестнула тоска.

— Ох, па, — тихо сказала Бри и пошла дальше, замедлив шаг.

Она вдруг увидела в большом полуразрушенном доме не тяжкое бремя постоянных хлопот, а живой организм, Лаллиброх, частью которого были и до сих пор оставались те, с кем ее связывали кровные узы.

Фрэзеры и Мюрреи поливали потом, кровью и слезами эту землю и постройки, вплетая в них свои жизни. Дядя Йен, тетя Дженни… целый рой кузенов и кузин, которых она знала так недолго. Йен-младший. Все они давно умерли… Но, как ни странно, не исчезли.

— Нет, не исчезли, — произнесла вслух Бри, и на душе стало легче.

Бри дошла до задней калитки огорода, остановилась и посмотрела на холм, где стояла старинная башня, брох, которая и дала название поместью. На том же склоне расположилось кладбище; большинство надгробий так сильно обветшали, что надписи и даты почти стерлись и их было невозможно прочитать, да и сами камни почти скрылись под ползучим дроком и душистым ракитником. И посреди мазков серого, черно-зеленого и ярко-желтого виднелись два маленьких пятнышка — красное и синее.

Тропинка сильно заросла; плети ежевики цеплялись за джинсы Брианны. Подойдя ближе, она увидела, что дети на четвереньках следуют за цепочкой муравьев, которые, в свою очередь, ползут по дорожке из крошек печенья, выложенных так, чтобы провести муравьев через полосу препятствий из прутиков и камешков.

— Мама, смотри!

Джем едва взглянул на нее, увлеченный зрелищем. Он показал вниз, на вкопанную в грязь старую чайную чашку с водой. В ней барахтался черный комок из муравьев, которые соблазнились крошками.

— Джем! Это жестоко! Нельзя топить муравьев… если только они не в доме, — добавила Брианна, живо вспомнив недавнее нашествие насекомых в кладовке.

— Они не тонут, мам. Смотри… Видишь, что они делают?

Брианна присела рядом, всмотрелась и действительно увидела, что насекомые не тонут. Отдельные, оторвавшиеся от массы муравьи изо всех сил старались подобраться к центру, где множество их собратьев сцепились вместе, образовав шарик, который плыл, почти не тревожа поверхность воды. Муравьи в шаре медленно шевелились, постоянно меняясь местами. Хотя несколько насекомых по краям и не двигались — возможно умерли, — большей части, которую поддерживали тела товарищей, смерть определенно не грозила. А сама масса медленно, но верно приближалась к краю чашки, подталкиваемая движениями составляющих ее муравьев.

— Вот это да! — потрясенно произнесла Брианна и еще некоторое время сидела рядом с сыном, наблюдая за муравьями, после чего велела их помиловать.

Джемми при помощи листочка вытащил из воды муравьиную массу, и, как только они очутились на земле, шар сразу же распался, а насекомые поспешили по своим делам.

— Как ты думаешь, они специально так делают? — спросила она Джема. — Я имею в виду, собираются в комок? Или просто ищут, за что ухватиться?

— Не знаю, — ответил он, пожав плечами. — Посмотрю в своей книжке про муравьев, может, там написано.

Брианна собрала остатки пикника, отложив пару кусочков печенья для муравьев: она считала, что те заслужили угощение. Пока Бри и Джем наблюдали за муравьями в чашке, Мэнди поднялась по склону и теперь сидела на корточках под кустом неподалеку и оживленно разговаривала с невидимым собеседником.

— Мэнди хотела поговорить с дедушкой, — сказал Джем обыденным тоном. — Поэтому-то мы и поднялись сюда.

— О? — медленно произнесла Брианна. — А с чего вы взяли, что это место подходит для разговора с дедом?

Джем удивленно взглянул на выветренные, покосившиеся камни кладбища.

— А он разве не здесь?

Брианна вздрогнула. Это была не просто дрожь, которая порой пробегает по спине, а другое, куда более сильное ощущение. Дыхание перехватило, и не только от будничности тона Джема. А вдруг отец и вправду здесь?

— Я… я не знаю, — сказала она. — Думаю, что вполне возможно.

Брианна старалась не думать о том, что родители давно мертвы, но иногда у нее появлялось смутное ощущение, что они похоронены в Северной Каролине или, если война вынудила их покинуть Ридж, где-нибудь в Колониях.

Внезапно она вспомнила о письмах. Отец писал, что собирается вернуться в Шотландию. Джейми Фрэзер — человек упрямый, вполне возможно, что он так и сделал. Неужели он потом не уехал обратно в Америку? И если нет… Значит, мама тоже здесь?

Почти неосознанно Бри пошла наверх, мимо подножия старой башни, между кладбищенских камней. Однажды она приходила сюда с тетей Дженни. Это было на исходе дня, в траве шептался ветерок, а склон холма дышал покоем. Дженни показала Брианне могилу дедушки и бабушки: Брайан и Эллен покоились вместе под одним надгробием. Брианна и сейчас видела его очертания, хотя камень совсем зарос и покрылся мхом, а имена на нем почти полностью стерлись. Рядом с Эллен лежал ее третий сын, умерший вместе с ней. «Роберт», — сказала тогда Дженни. Он умер при родах, но ее отец, Брайан, настоял, чтобы его окрестили, и маленького мертвого братика назвали Робертом.

Теперь Брианна стояла посреди могильных камней — как же их много! На некоторых, более поздних, еще сохранились надписи. Эти надгробия появились в конце девятнадцатого столетия: большей частью Мюрреи, Маклахлены и Маклины.

Более ранние же были слишком изглоданы ветром, и надписи на них уже не читались: сквозь черные пятна лишайника и мягкий мох проглядывали только призраки букв. Рядом с могилой Эллен было маленькое квадратное надгробие Кейтлин Мейзри Мюррей — шестого ребенка Дженни и Йена, который прожил чуть больше одного дня. Дженни тогда показала Брианне камень, а потом ласково погладила буквы и положила возле них желтую розу, сорванную по пути на кладбище. Когда-то здесь стояла небольшая пирамидка из камешков, оставленных теми, кто приходил сюда. Она давным-давно развалилась, но Бри подобрала камешек и положила рядом с маленьким надгробием.

Сбоку стояло еще одно, тоже крошечное, словно для ребенка. Камень не сильно выветрился, но выглядел таким же старым, как соседние. Бри увидела на нем всего два слова и, закрыв глаза, медленно провела пальцами по буквам, ощущая неглубокие изломанные линии. В первой строчке была «Э». Во второй она нащупала «Й» и, может быть, «К».

Интересно, какая шотландская фамилия начинается с «Й»? Есть, конечно, Маккей, но буква не на том месте…

— Ты… э-э… не знаешь, какая из могил может быть дедушкина? — нерешительно спросила Брианна у Джема, почти боясь услышать ответ.

— Нет.

С удивленным видом Джем бросил взгляд туда, куда смотрела Брианна, — на скопление камней. Очевидно, он никак не связывал их с дедом.

— Он просто говорил, что ему бы хотелось, чтобы его похоронили здесь, и если я приду сюда, то должен оставить для него камень. Я так и сделал.

Джейми произнес слово «камень» с отчетливым шотландским акцентом, и Брианне вновь показалось, что она слышит голос отца. На этот раз она слегка улыбнулась.

— Где?

— Там, наверху. Ты же знаешь, ему нравится быть высоко наверху, откуда все видно, — буднично сказал Джем, показывая на вершину холма.

Там, рядом с тенью от башни, виднелось что-то похожее на прерывистую тропку среди зарослей дрока, вереска и обломков скалы. На гребне холма из густых кустов выглядывал огромный валун, на уступе которого возвышалась едва различимая пирамидка из камешков.

— Ты все их принес сегодня?

— Нет, я кладу по одному камню каждый раз, когда прихожу. Ведь так надо делать, да?

В горле встал ком, но Брианна проглотила его и улыбнулась.

— Да, правильно. Я поднимусь и тоже положу камешек.

Мэнди теперь сидела на поваленном могильном камне, раскладывая листья лопуха, исполняющие роль тарелок, вокруг грязной чашки, которую она вытащила из земли и поставила посредине. Увидев, что дочка вежливо и оживленно болтает с гостями на воображаемом чаепитии, Брианна решила пока ее не беспокоить и пошла за Джемом вверх по каменистой тропке, такой крутой, что последнюю часть пути пришлось преодолевать на четвереньках.

Здесь, почти у самой вершины холма, дул сильный ветер, зато не беспокоила мошкара. Взмокшая от пота Бри церемонно положила камешек на пирамидку и ненадолго присела, чтобы полюбоваться видом. Отсюда хорошо просматривался почти весь Лаллиброх и ведущий к шоссе проселок. Брианна взглянула в ту сторону, но там не было никаких признаков ярко-оранжевого «морриса-мини» Роджера. Она вздохнула и отвернулась.

Наверху было хорошо. Тишина, только дыхание прохладного ветра да жужжание пчел, которые усердно трудились в желтых соцветиях дрока. Неудивительно, что отец любил…

— Джем?

Он удобно прислонился к скале и разглядывал холмы вокруг.

— Да?

Бри помедлила.

— Ты… ты же не видишь дедушку, так?

Он бросил на нее озадаченный взгляд голубых глаз.

— Нет. Он умер.

— О, — произнесла Брианна с облегчением, но чуть разочарованно. — Я знаю… Просто любопытно.

— Думаю, может, Мэнди его видит, — сообщил Джем, глядя на сестру — яркое красное пятнышко на фоне пейзажа внизу. — Точно сказать нельзя, ведь маленькие дети болтают с уймой невидимых людей, — снисходительно добавил он. — Бабушка так говорит.

Брианна не понимала, хочет ли она, чтобы Джем говорил о бабушке с дедушкой в настоящем времени или нет. Это выбивало ее из колеи, но ведь Джем сказал, что не видит Джейми. Она не стала спрашивать, видит ли он Клэр. — Бри полагала, что нет, — но сама ощущала присутствие родителей всякий раз, когда Джем или Мэнди о них упоминали. И, конечно, ей хотелось, чтобы дети тоже чувствовали, что Джейми и Клэр рядом.

Брианна с Роджером постарались все им объяснить, если подобное вообще можно объяснить. И, похоже, ее отец поговорил с Джемом с глазу на глаз. Что ж, хорошо, подумала Брианна. Наверняка смешавшиеся в Джейми истовый католицизм и свойственное шотландским горцам обыденное принятие жизни, смерти и всяких невидимых сущностей куда лучше подходили для того, чтобы растолковать, как по одну сторону камней ты можешь быть мертвым, но…

— Он сказал, что присмотрит за нами. Дедушка, — уточнил Джем и повернулся, чтобы взглянуть на нее.

Брианна прикусила язык. Нет, он не читает ее мысли, твердо сказала она себе. В конце концов, они говорили о Джейми, а Джем выбрал именно это место, чтобы чтить его память. Вполне естественно, что он все еще думает о дедушке.

— Конечно, присмотрит, — подтвердила Бри, положила руку на угловатое плечо сына и большим пальцем помассировала выступающие ключицы. Джем захихикал и, вынырнув из-под ее руки, вдруг рванул вниз по тропе, проехав часть пути на попе, что явно не пошло на пользу его джинсам.

Брианна не сразу пошла за сыном, а немного задержалась, чтобы в последний раз оглядеться вокруг. Примерно в четверти мили от того места, где она стояла, на вершине холма виднелась куча камней. Нечто подобное довольно часто встречается в шотландских горах, но это нагромождение отличалось от других. Брианна прищурилась, прикрыв глаза ладонью. Может, она и ошибалась, но чутье инженера подсказывало, что перед ней дело рук человека.

«Может, какое-нибудь укрепление времен железного века?» — подумала она, заинтригованная. Она могла бы поклясться, что в основании груды камни уложены рядами. Похоже на фундамент. В ближайшие дни надо будет подняться туда, чтобы разглядеть получше. Может, завтра, если Роджер… Брианна снова взглянула на дорогу, которая и на этот раз оказалась пустой.

Мэнди уже наскучило играть в чаепитие, и она была готова идти домой. Сжимая одной рукой ладошку дочери, а другой — чашку, Брианна пошла вниз по холму к большому белокаменному дому, свежевымытые окна которого приветливо блестели.

Интересно, кто их помыл, может, Энни? Надо же, а она, Бри, и не заметила, а ведь чтобы вымыть так много окон, наверняка требуется много времени и хлопот. Хотя она столько думала о новой работе — предвкушала и одновременно побаивалась, — что ей определенно было не до уборки. Сердце Бри слегка екнуло при мысли, что в понедельник она вернет на место еще один кусочек той личности, которой когда-то была. Положит еще один камень в фундамент себя нынешней.

— Может, это сделали пискис, — сказала она вслух и рассмеялась.

— Деали писькис, — радостно подхватила Мэнди.

Джем уже почти спустился вниз и теперь нетерпеливо оглядывался, ожидая их.

— Джем, — сказала Брианна, поравнявшись с ним: ей в голову пришла одна идея. — Ты знаешь, кто такой Нукелави?

Глаза Джема стали огромными, он зажал ладонями уши Мэнди. Брианне показалось, что по ее спине пробежало что-то с сотней крошечных ножек.

— Да, — сдавленно выдавил Джем.

— Кто тебе о нем рассказал? — спросила Бри, стараясь говорить спокойно, а сама подумала, что убьет Энни Макдональд.

— Он рассказал, — прошептал Джем.

— Он? — резко перепросила она и схватила Мэнди за руку, когда девочка высвободилась и сердито набросилась на Джема. — Не пинай брата, Мэнди! Кого ты имеешь в виду, Джемми?

Джем зажал губу нижними зубами.

— Его! — выпалил он. — Нукелави!

«Дом этой твари был в море, но чудище отваживалось выходить на сушу, чтобы пожирать людей. По земле Нукелави передвигался на коне, и был этот конь порой неотличим от его собственного тела. По размерам голова чудища в десять раз превышала человеческую, а морда выдвигалась вперед, как свиное рыло, и зияла огромной разверстой пастью. Вместо кожи тело твари покрывала красная слизистая пленка, под которой виднелись желтые вены, мышцы и сухожилия. Чудище обладало ядовитым дыханием и великой силой, но имелась у него одна слабость — оно не выносило пресную воду. Коня, на котором ездил Нукелави, описывали как существо с одним красным глазом, ртом размером с пасть кита и наростами вроде плавников на передних ногах».

Уилмингтон, колония Северная Каролина. 3 мая 1777 г.

Я сразу поняла, что Джейми опять что-то снилось, — он сидел с рассеянным видом человека, погруженного в свои мысли, словно видел не жареную кровяную колбасу на тарелке, а нечто другое.

Я смотрела на мужа, и меня одолевало желание узнать, что же он увидел, но пришлось сдержаться: если спросить сразу, подробности сна могут ускользнуть из памяти. Честно говоря, я завидовала Джейми. Я бы что угодно отдала за возможность видеть то, что видел он, и неважно, реально оно или нет. Какая разница, ведь это была связь с моими близкими, и всякий раз, когда я замечала на лице Джейми такое рассеянное выражение, разорванные нервные окончания, соединявшие меня с исчезнувшей семьей, искрили и пылали, как закороченные провода.

Я не могла устоять перед искушением узнать, что ему снится, хотя, подобно всем снам, его видения редко бывали четкими и ясными.

— Тебе приснились они, да? — спросила я, когда ушла служанка, которая принесла еду.

Мы встали поздно, потому что устали от вчерашней долгой дороги в Уилмингтон, и сейчас были единственными, кто обедал в маленьком зале гостиницы.

Джейми посмотрел на меня и медленно кивнул, но между бровями у него залегла складка. Мне стало не по себе: обычно после редких снов о Бри или детях он просыпался счастливым и умиротворенным.

— Что? — требовательно спросила я. — Что случилось?

Он пожал плечами, по-прежнему хмурясь.

— Ничего, саксоночка. Я видел Джема и малышку. — На лице Джейми мелькнула улыбка. — Господи, какая же она дерзкая маленькая драчунья! Похожа на тебя, саксоночка.

Весьма сомнительный комплимент, но на душе стало теплее от воспоминаний.

Я часами наблюдала за Мэнди и Джемом, запоминая каждую черточку, каждый жест, пытаясь мысленно перенестись в будущее, представить, какими они будут, взрослея, — и почти не сомневалась, что у Мэнди мои губы. Я знала совершенно точно, что у нее моя форма глаз и мои волосы — бедное дитя! — хотя они и были черными как смоль.

— Что они делали?

Джейми потер пальцем между бровями, как будто у него зачесался лоб.

— Они гуляли, — медленно произнес Джейми. — Джем сказал Мэнди найти себе занятие, а она пнула его в голень и побежала прочь, он погнался за ней. По-моему, была весна. — Он улыбнулся, сосредоточившись на том, что увидел во сне. — Помню, в волосах Мэнди запутались маленькие цветочки, их еще много росло между камнями.

— Какими камнями? — резко спросила я.

— Надгробными, — тут же ответил Джейми. — Точно! Они играли среди камней на холме за Лаллиброхом.

Я счастливо вздохнула. Ему уже в третий раз снилось, что они в Лаллиброхе. Возможно, мы лишь принимали желаемое за действительное, но я знала: Джейми, как и меня, радует мысль о том, что они обрели там дом.

— Вполне возможно, — сказала я, — Роджер ездил туда, когда мы искали тебя. Он говорил, что дом пустовал и его выставили на продажу. У Бри должны быть деньги, так что они могли купить Лаллиброх. Они могут жить там!

Я и раньше говорила об этом Джейми, но он довольно кивнул.

— Могут.

Его глаза все еще туманились от мысли о детях, которые бегали друг за дружкой по склону холма среди высокой травы и выветренных серых камней, отмечающих семейное кладбище.

— С ними была бабочка, — внезапно произнес Джейми. — А я и забыл. Синяя такая.

— Синяя? Разве в Шотландии водятся синие бабочки?

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. По-моему, все бабочки, которых я там видела, были в основном белыми или желтыми.

Джейми посмотрел на меня с легким недовольством.

— Это же сон, саксоночка! Мне могли бы присниться бабочки с крыльями в тартановую клетку, и я бы не возражал.

Я рассмеялась, но решила не отвлекаться.

— Точно. И все же, что тебя беспокоит?

Он посмотрел на меня с любопытством.

— Откуда ты знаешь, что я встревожен?

Я взглянула на него свысока, ну, или настолько свысока, насколько смогла, учитывая разницу в росте.

— Может, лицо у тебя и не зеркало, но я замужем за тобой тридцать с лишним лет.

Джейми не стал уточнять, что меня не было с ним лет двадцать из этого времени, и просто улыбнулся.

— Да. На самом деле ничего страшного. Единственное — они вошли в башню.

— В башню? — нерешительно переспросила я.

Древняя башня, брох, давшая имя Лаллиброху, стояла на холме за домом. Ежедневно ее тень, как от гномона гигантских солнечных часов, размеренным шагом пересекала кладбище. Мы с Джейми частенько поднимались туда по вечерам в начале нашей жизни в Лаллиброхе, чтобы посидеть на скамейке, стоявшей у стены башни, побыть вдали от домашней суеты, насладиться мирным видом поместья и его угодий, которые расстилались перед нами бело-зеленым ковром, расплывчатым в сумерках.

Между бровями Джейми вновь появилась складочка.

— В башню, — повторил он и беспомощно посмотрел на меня. — Не знаю, в чем там дело. Только мне не хотелось, чтобы они туда заходили. Было… ощущение, будто внутри кто-то есть. Поджидает. И мне это совсем не понравилось.

Конец октября 1776 г.

Квебек

Уильям не знал, что и думать о капитане Дэннисе Рэндолле-Айзексе. С виду тот был добродушным, ничем не примечательным малым, какой найдется в любом полку: около тридцати, неплохо играет в карты, всегда готов пошутить, смугловатый, но хорош собой, с открытым лицом и благонадежный. К тому же он оказался очень приятным попутчиком: хорошим рассказчиком с большим запасом увлекательных историй, чтобы скоротать путь, и великолепным знатоком похабных песенок и непристойных стишков.

А вот чего капитан не делал, так это не распространялся о себе. Уильям по собственному опыту знал, что большинство таких балагуров охотно и часто вдаются в подробности своей биографии.

Вилли пытался немного разговорить попутчика, рассказав довольно драматичную историю собственного рождения, а в ответ получил несколько скудных фактов: отец Рэндолла-Айзекса — офицер драгунского полка, — погиб в ходе кампании в Шотландском высокогорье еще до рождения Дэнниса, а его мать через год повторно вышла замуж.

— Мой отчим — еврей, — сказал Рэндолл-Айзекс. — Из богатых, — добавил он с кривой усмешкой.

Уильям дружески кивнул.

— Лучше, чем бедняк, — сказал он тогда и дальше продолжать расспросы не стал.

Не так уж много информации, но она отчасти объясняла, почему Рэндолл-Айзекс работает на Ричардсона, а не гонится за славой и великолепием уланов или уэльских фузилеров[62]. За деньги можно купить звание, но это не обеспечило бы ни теплого приема в полку, ни определенных возможностей, которые могли бы дать семейные связи и влияние, деликатно именуемые «интересом».

Уильям мимолетно удивился тому, что сам он отказался от собственных влиятельных связей и возможностей ради того, чтобы заниматься темными делишками капитана Ричардсона, но решил подумать об этом в другой раз.

— Потрясающе, — пробормотал Дэннис, глядя вверх.

Они придержали своих лошадей на дороге, что вела от берега реки Святого Лаврентия к Квебекской крепости. Отсюда хорошо просматривалась крутая отвесная скала, на которую семнадцать лет назад поднялись войска генерала Вольфа, чтобы отбить крепость и Квебек у Франции.

— Мой отец тоже участвовал в том восхождении, — произнес Уильям с деланой небрежностью.

Рэндолл-Айзекс изумленно повернулся к нему:

— Правда? Лорд Джон… ты хочешь сказать, что он воевал на Авраамовых полях с Вольфом?

— Да.

Уильям с почтением осмотрел скалу. Она вся поросла молоденькими деревцами, но порода под ними состояла из сланца и осыпалась: сквозь листву виднелись неровные темные трещины и прямоугольные провалы. Можно только представить, как было трудно оценить масштабы этой высоты в темноте, и не только взобраться туда, но и затащить по скале наверх всю артиллерию!

— Отец рассказывал, что битва закончилась, не успев начаться: хватило одного мощного залпа. Но восхождение к месту сражения было самым ужасным из всего, что ему приходилось когда-либо делать.

Рэндолл-Айзекс почтительно хмыкнул и на мгновение замер, прежде чем натянуть поводья.

— Ты вроде говорил, что твой отец знаком с сэром Гаем? — спросил капитан. — Несомненно, он с удовольствием послушает эту историю.

Уильям взглянул на попутчика. Вообще-то, он не упоминал, что лорд Джон знает сэра Гая Карлтона, главнокомандующего британскими войсками в Северной Америке. Отец знал всех. И эта простая мысль вдруг помогла Уильяму осознать, почему его отправили в Канаду: он стал визитной карточкой Рэндолла-Айзекса.

Да, он действительно очень хорошо говорил по-французски — языки давались ему легко, а вот французский Рэндолла-Айзекса оставлял желать много лучшего. Скорее всего, здесь Ричардсон не лукавил — куда как хорошо иметь переводчика, которому доверяешь. Но, хотя Рэндолл-Айзекс и проявлял к своему спутнику интерес, льстивший его самолюбию, Уильям запоздало понял, что гораздо больше капитана интересует именно лорд Джон: основные этапы его военной карьеры, места назначений, под чьим командованием и вместе с кем служил, кого знал.

Такое произошло уже дважды. Они обратились к начальству форта Сен-Жан и форта Шамбли, и в обоих случаях Рэндолл-Айзекс, сообщая о своих полномочиях, невзначай упоминал, что Уильям — сын лорда Джона Грея. После чего официальные приемы тут же становились радушнее и плавно перетекали в долгие вечера воспоминаний и задушевных бесед, подогретые хорошим коньяком. Во время которых — Уильям только сейчас понял! — разговаривал лишь он, да еще командиры, а Рэндолл-Айзекс молча слушал: его красивое румяное лицо светилось неподдельным интересом.

Уильям задумчиво хмыкнул. Он разгадал подоплеку своего задания, но не знал, как к этому относиться. С одной стороны, приятно, что он смог разгадать хитрость. С другой — куда менее радостно осознавать, что его в основном ценят за связи, а не за личные достоинства.

Что ж, полезное знание, хотя и унизительное. Но одно оставалось невыясненным: какова истинная роль Рэндолла-Айзекса? Только сбор информации для Ричардсона? Или у него есть другое задание, негласное? Довольно часто Рэндолл-Айзекс предоставлял Уильяма самому себе, небрежно упомянув, что отправляется по личному делу, для которого вполне сгодится и его собственный французский.

В соответствии с весьма ограниченными инструкциями, которые дал ему капитан Ричардсон, в Квебеке они оценивали настроения жителей французского происхождения и поселенцев-англичан с целью выяснить, окажут ли те поддержку британским войскам в случае наступления американских повстанцев и как себя поведут, если Континентальный Конгресс попытается им угрожать или соблазнять обещаниями.

До настоящего момента настроения казались очевидными, хотя и несколько неожиданными. Местные французские поселенцы симпатизировали сэру Гаю, который, как генерал-губернатор Северной Америки, принял «Квебекский акт», легализовавший католицизм и защитивший торговую деятельность французских католиков. Англичане же по понятным причинам остались недовольны этим законом и прошлой зимой, во время нападения американцев на город, в массовом порядке проигнорировали призывы сэра Гая помочь ополчению.

— Они, должно быть, рехнулись, — заметил Уильям, пересекая с Рэндоллом-Айзексом открытую равнину перед крепостью. — Я имею в виду американцев, которые предприняли попытку штурма здесь, в прошлом году.

Теперь они достигли вершины скалы, и крепость, спокойная и мощная, — очень мощная! — возвышалась на равнине в лучах осеннего солнца. Стоял погожий теплый день, и воздух наполняли пряные землистые запахи реки и леса. Уильям никогда не видел такого леса. Деревья, которые окаймляли равнину и росли вдоль берегов реки Святого Лаврентия, теснились непроходимыми зарослями, пылающими золотом и багрянцем. Они резко выделялись на фоне темной воды и ослепительно-голубого бескрайнего октябрьского неба. Все вместе создавало волшебное ощущение, что он, Уильям, скачет внутри средневекового полотна, сияющего позолотой и пылающего потусторонним жаром.

Но за внешней красотой чувствовалась дикость этого места, Уильям ощущал ее настолько явственно, что его кости словно оголились. Днем еще было тепло, но с наступлением сумерек зимний холодок острыми зубами кусал все сильнее и сильнее, и не требовалось особой яркости воображения, чтобы представить, что произойдет через несколько недель: вся равнина покроется негостеприимной белизной твердого льда. Уильям подумал о двухстах милях, которые остались позади, вспомнил, как нелегко снабдить всем необходимым двух всадников, держащих путь на север (и это в хорошую погоду!), прикинул, что ему известно о трудностях с обеспечением армии в непогоду…

— Если бы они не рехнулись, то не пошли бы на такое, — прервал его размышления Рэндолл-Айзекс. Он тоже воспользовался моментом, чтобы изучить панораму взглядом солдата. — Хотя это полковник Арнольд привел их сюда. Вот он точно сумасшедший. Но чертовски хороший солдат!

В его голосе послышалось восхищение, и Уильям с любопытством взглянул на капитана.

— Вы его знаете? — небрежно спросил Уильям, и Рэндолл-Айзекс рассмеялся.

— Совсем чуть-чуть, — ответил Дэнис. — Ну же, давай!

Он пришпорил лошадь, и всадники повернули к воротам крепости.

Впрочем, на лице капитана появилось насмешливое и чуть презрительное выражение, словно на него нахлынули воспоминания. Через некоторое время он снова заговорил.

— Он мог бы это сделать. Я имею в виду Арнольда. Взять город. У сэра Гая почти не было солдат, и попади сюда Арнольд вовремя, да со всеми необходимыми боеприпасами… что ж, история повернулась бы совсем по-другому. Но он выбрал не того человека, чтобы спросить дорогу.

— Что вы имеете в виду?

Рэндолл-Айзекс, похоже, насторожился, но затем как будто мысленно пожал плечами, словно говоря: «Какая разница?» Он пребывал в хорошем настроении и после нескольких недель ночевок в темных лесах уже предвкушал горячий ужин, мягкую кровать и чистое постельное белье.

— Пройти по суше Арнольд не мог, — начал Рэндолл-Айзекс, — и тогда решил переместить армию и все необходимое на север по воде. Он принялся искать того, кто уже совершал этот рискованный переход и знал реки и переправы. И действительно нашел — некоего Самуэля Гудвина. Но полковнику даже в голову не пришло, что Гудвин может оказаться лоялистом. — Рэндолл-Айзекс покачал головой, осуждая подобную беспечность. — Гудвин пришел ко мне и спросил, что нужно сделать. Я все объяснил, и он дал Арнольду свои карты, тщательно переделанные для этой цели.

И цель была достигнута. Благодаря неверно указанным расстояниям, стертым ориентирам, несуществующим дорогам и полностью выдуманным фрагментам карты мистер Гудвин заманил войска Арнольда далеко в глухомань, вынудив их много дней тащить по суше свои корабли и все снаряжение. В конце концов они настолько задержались, что зима застала их отнюдь не в окрестностях Квебека.

Рэндолл-Айзекс засмеялся, но в его смехе Уильяму послышались нотки сожаления.

— Я удивился, когда мне сообщили, что он таки добрался до Квебека. Вдобавок ко всему его еще и плотники обманули — те, кто строил ему корабли, — уверен, здесь виной была полная некомпетентность, никакой политики. Хотя трудно сказать в наши дни. Суда изготовили из сырого, плохо подогнанного бруса. Больше половины их развалились и затонули через несколько дней после отплытия. Наверное, там был ад кромешный, — сказал Рэндолл-Айзекс как бы сам себе, а затем покачал головой и выпрямился. — Но они следовали за ним. Все его люди. Только одна рота повернула обратно. Голодные, полуголые, замерзшие… Они шли за ним, — повторил он в изумлении.

Улыбаясь, он покосился на Уильяма:

— Думаете, ваши люди последуют за вами, лейтенант? В таких условиях?

— Надеюсь, что буду более благоразумным и не приведу их в такие условия, — сухо ответил Уильям. — А что стало с Арнольдом? Его схватили?

— Нет, — задумчиво произнес Рэндолл-Айзекс, подняв руку, чтобы помахать охране у ворот крепости. — Нет, не схватили. Одному лишь Богу известно, что с ним случилось. Или Богу и сэру Гаю. Надеюсь, последний нам и расскажет.

Лондон. 24 декабря, 1776 г.

Лорд Джон давно пришел к выводу, что самые преуспевающие мадам обычно женщины дородные. То ли из-за хорошего аппетита, который не могли удовлетворить в молодости, то ли из-за страха вернуться на более низкую ступень в профессии, все они облачались в солидные доспехи из плоти.

Только не Несси. Он видел, как сквозь муслин сорочки просвечивает тело (лорд Джон нечаянно разбудил ее своим приходом), когда Несси, стоя перед огнем, натягивала пеньюар. На худеньком тельце не прибавилось ни одной лишней унции с тех пор, как он впервые ее встретил. Несси, по ее словам, тогда было четырнадцать, хотя Грей подозревал, что не больше одиннадцати. Значит, теперь ей чуть за тридцать. Но она по-прежнему выглядела на четырнадцать.

Лорд Джон улыбнулся этой мысли, и Несси, завязывая халат, улыбнулась ему в ответ. Улыбка немного ее старила, потому что не все зубы сохранились, да и оставшиеся почернели у корней. Если она и не растолстела, то только потому, что не обладала склонностью к полноте: Несси обожала сладкое и могла за считаные минуты съесть целую коробку засахаренных фиалок или рахат-лукума, возмещая голодную юность в шотландских горах. Лорд Джон принес ей фунт засахаренных слив.

— Думаете, я так дешево стою? — подняв бровь, спросила она, беря у него красиво обернутую коробку.

— Ни в коем случае, — уверил он. — Просто в качестве извинения за то, что потревожил твой отдых.

Лорд Джон сымпровизировал, потому что в одиннадцатом часу вечера ожидал увидеть ее за работой.

— Ну да. Но ведь сегодня канун Рождества, — сказала Несси, отвечая на незаданный вопрос. — Все, у кого есть дом, сейчас дома.

Она зевнула, стянула ночной чепец и взбила пальцами буйную шевелюру темных курчавых волос.

— Однако у тебя, похоже, есть посетители, — заметил лорд Джон.

Снизу через два этажа доносилось пение, а гостиная, мимо которой он проходил, когда шел сюда, выглядела весьма многолюдной.

— Ох, это совсем отчаявшиеся. Я оставила их на Мейбел, она справится. Сама я не люблю на них смотреть — бедолаги. Жалкие. Тем, кто приходит в канун Рождества, на самом деле женщина не нужна — только компания, чтобы не быть одному, да местечко возле огня. — Она махнула рукой и уселась, с жадностью срывая обертку с подарка.

— Тогда позволь мне пожелать тебе счастливого Рождества, — сказал Грей, глядя на нее с веселой симпатией.

Засунув в рот один лакомый кусочек, Несси закрыла глаза и в экстазе вздохнула.

— М-м-п, — произнесла она и, не проглотив предыдущую сливу, сразу же засунула в рот и начала жевать следующую. По дружескому тону отклика Грей понял, что его поздравили в ответ.

Конечно, Грей знал, что сегодня канун Рождества, но эта информация как-то совершенно выпала у него из головы. День был длинный и холодный, и лило как из ведра. Разящие иголки ледяного дождя время от времени дополнялись мерзкими зарядами града, и лорд Джон продрог насквозь еще с раннего утра, когда перед рассветом его разбудил посыльный от Минни и срочно вызвал в Аргус-хаус.

В небольшой, но элегантной комнате Несси уютно пахло сном. Гигантская кровать занавешивалась шерстяными шторами, сшитыми по последней моде из ткани в розово-черную клетку в стиле «Королевы Шарлотты». Усталого, продрогшего и голодного Грея тянуло в тепло манящей пещеры с горами набитых гусиными перьями подушек, одеял и чистых мягких простыней. Ему стало любопытно, что подумает Несси, если он попросит ее разделить с ним постель на ночь?

«Компания, чтобы не быть одному, да местечко возле огня». Что ж, у него это есть, по крайней мере сейчас.

Грей понял, что поблизости раздается слабый жужжащий звук, как будто в стекло закрытого окна бьется большая навозная муха. Взглянув туда, откуда доносился шум, он понял: то, что казалось грудой скомканного постельного белья, на самом деле укрывало тело — поперек подушки лежала искусно расшитая бисером кисточка ночного колпака.

— Это всего лишь Рэб, — произнес с шотландским акцентом довольный голос, и когда лорд Джон повернулся, то увидел, что Несси с улыбкой смотрит на него. — Хочешь быть третьим, да?

Краснея, он понял, что Несси нравится ему не только сама по себе или как умелый агент разведки, но и потому, что обладает непревзойденной способностью его смущать. Грей считал, что Несси не знает точно, к кому его влечет, но, с детства будучи шлюхой, она, скорее всего, остро чувствует желания практически любого человека — осознанные или нет.

— О, думаю, не стоит, — любезно сказал он. — Не хочу беспокоить твоего мужа.

Грей старался не думать о сильных руках и крепких бедрах Рэба Макнаба, который был носильщиком портшеза до того, как женился на Несси и стал совладельцем процветающего борделя. Неужели он занимался еще и…

— Этого балбеса и пушечный выстрел не разбудит, — с любовью взглянув на кровать, произнесла Несси, но все же поднялась и задернула шторы, чтобы приглушить храп.

— Кстати, о пушках, — добавила она, когда, вернувшись на свое место, наклонилась, чтобы рассмотреть Грея. — Вы сами выглядите так, будто только что с войны. Вот, выпейте-ка глоточек, а я велю подать горячий ужин.

Она кивнула на графин и бокалы на угловом столике и потянулась к шнуру колокольчика.

— Нет, благодарю. У меня мало времени. Но глоточек выпью, чтобы согреться, спасибо.

Виски — а Несси не пила ничего другого, презирая джин как пойло для нищих и считая вино хорошим, но не соответствующим своему предназначению напитком, — согрело Грея. В камине пылал огонь, и от промокшего мундира начал подниматься пар.

— Мало времени, — повторила Несси. — С чего бы это?

— Я уезжаю во Францию, — ответил Грей. — Утром.

Вскинув брови, она отправила в рот еще одну конфетку.

— О-о, вы не стричаите Ражсво с семей?

— Не разговаривай с набитым ртом, дорогая, — сказал Грей — тем не менее улыбаясь. — У моего брата прошлой ночью был сильный приступ. Сердце подвело, как сказал тот шарлатан, но я сомневаюсь, что он в чем-либо разбирается. Так что обычный рождественский обед, скорее всего, будет не очень праздничным.

— Печально слышать, — произнесла Несси более отчетливо. Она вытерла сахар с уголка губ и тревожно нахмурилась. — Его светлость — прекрасный человек.

— Да, он… — начал было Грей, но умолк, уставившись на нее. — Ты знакома с моим братом?

На щеках Несси появились ямочки, и она с наигранной скромностью посмотрела на Грея.

— Конфиденциальность — самое це-е-е-нное качество мадам, — нараспев проговорила она, явно повторяя свою бывшую работодательницу.

— Говорит женщина, которая шпионит для меня.

Грей попытался представить Хэла… Или лучше не представлять Хэла… Потому что, разумеется, он бы не стал… Может, не хотел оскорбить Минни своими нуждами? Но Грей считал…

— Ну да, шпионить — далеко не то же самое, что просто сплетничать, так ведь? Я хочу чаю, даже если вы не хотите. От разговоров во рту пересыхает. — Несси позвонила в колокольчик и вызвала лакея, затем снова повернулась к Грею, подняв бровь. — Ваш брат умирает, а вы уезжаете во Францию? Должно быть, что-то срочное.

— Хэл не умирает, — резко сказал Грей. При мысли об этом ему показалось, что в ковре перед ним разверзлась ухмыляющаяся пропасть, которая только и ждала, чтобы его поглотить. Он решительно отвернулся. — У него… было потрясение. Пришла весть, что его младшего сына ранило и он попал в плен в Америке.

Глаза Несси расширились, и она крепче прижала пеньюар к плоской груди.

— Младший. Это… Генри, так?

— Да. И откуда, черт побери, ты это знаешь? — резким от волнения голосом потребовал ответа Грей.

На лице Несси промелькнула щербатая улыбка, но тут же исчезла, когда она увидела, как сильно он расстроен.

— Один из лакеев его светлости наш постоянный клиент, — просто ответила она. — По четвергам у него выходной на всю ночь.

— О, — произнес Грей. Он сидел неподвижно, положив руки на колени и пытаясь взять свои мысли и чувства под хоть какой-то контроль. — Да… Понимаю.

— Поздновато, чтобы получать послания из Америки, не так ли? — Несси взглянула в сторону окна, занавешенного несколькими слоями красного бархата и кружева, которые не заглушали звуки проливного дождя. — Приплыл запоздалый корабль?

— Да. Он сбился с курса и с поврежденной грот-мачтой едва добрался до Бреста. А сообщение доставили по суше.

— Так вы в Брест едете?

— Нет.

Прежде чем она успела спросить что-нибудь еще, у двери кто-то тихо поскребся, и Несси пошла впустить лакея, который принес — безо всякого напоминания со стороны хозяйки, как заметил Грей, — поднос со всем необходимым для чаепития, включая покрытый толстым слоем глазури кекс.

Грей все думал: можно ли ей рассказать? Но она не шутила насчет конфиденциальности, Грей это знал. На свой манер Несси хранила секреты так же долго — и так же хорошо! — как и он сам.

— Дело касается Уильяма, — произнес Грей, когда Несси закрыла дверь и вернулась к нему.

По тому, как заныли кости, и по тихому звону своих карманных часов Грей понял, что рассвет уже близко, хотя на небе не виднелось ни единого признака зари. Облака цвета каминной сажи касались лондонских крыш, и улицы были черней, чем в полночь, потому что все фонари давным-давно погасили, а огни в очагах едва теплились.

Лорд Джон всю ночь бодрствовал — были дела. Теперь надо пойти домой и поспать хоть несколько часов перед тем, как сесть в почтовую карету до Дувра, подумал он. Но лорд Джон не мог уехать, не повидав еще раз Хэла. Просто чтобы удостовериться.

В окнах Аргус-хауса все еще горел свет: даже сквозь задернутые шторы на влажные булыжники мостовой пробивалось слабое мерцание. Валил густой снег, который еще не укутывал землю, но все шло к тому, что карета задержится — наверняка будет еле тащиться по грязным, топким дорогам.

Кстати о каретах: сердце у лорда Джона болезненно ёкнуло, когда он увидел у ворот под домом потрепанный экипаж, скорее всего, принадлежавший доктору.

Лорд Джон постучал, и ему тотчас открыл дверь полуодетый лакей, спешно заправлявший ночную рубашку в бриджи. Его встревоженное лицо немного просветлело, когда он узнал Грея.

— Герцог…

— Ночью было очень плохо, милорд, но сейчас стало легче, — перебил лакей — его звали Артуром, — и отступил, впуская Грея в дом. Затем отряхнул снег с плеч лорда Джона и снял с него плащ.

Не дожидаясь, пока его проводят, Грей кивнул и направился к лестнице, где встретил спускавшегося худого седовласого мужчину — доктора, которого узнал по сумке в руке и черному, плохо пахнущему сюртуку.

— Как он? — требовательно спросил Грей, схватив за рукав доктора, когда тот достиг лестничной площадки. Доктор с возмущением отшатнулся, но потом, разглядев в тусклом свете канделябра лицо Грея и увидев его сходство с Хэлом, перестал хорохориться.

— Немного лучше, милорд. Я пустил ему кровь, три унции, и ему стало гораздо легче дышать.

Грей отпустил рукав и, чувствуя, как стеснило грудь, побежал вверх по лестнице. Дверь в покои Хэла была открыта, и Грей тут же вошел, испугав горничную. Та выносила закрытый крышкой ночной горшок, поверх которого была изящно накинута салфетка, красиво вышитая большими блестящими цветами. Грей протиснулся мимо горничной, извинился кивком и вошел в спальню брата.

Хэл сидел, опершись на валик из подложенных под спину подушек, и выглядел почти мертвым. Рядом с ним сидела Минни, ее милое круглое лицо осунулось от тревоги и бессонницы.

— Я смотрю, вы даже испражняетесь с шиком, ваша светлость, — заметил Грей, присаживаясь на кровать с другой стороны.

Хэл приподнял одно серое веко и взглянул на него. Лицо брата, может, и напоминало череп, но светлый пронзительный взгляд принадлежал живому Хэлу, и Грей почувствовал, как по груди волной разлилось облегчение.

— О, ты про салфетку? — слабо, но отчетливо произнес Хэл. — Это все Дотти. Она отказывается выходить в свет, даже несмотря на мои заверения, что если я пойму, что умираю, то обязательно дождусь ее возвращения. — Он замолчал, чтобы вздохнуть со слабым свистящим хрипом, затем кашлянул и продолжил: — Слава богу, она не из тех, кто ударяется в набожность, да и музыкальных талантов у нее нет, зато нрав такой, что кухонная прислуга боится ее как огня. Вот Минни и усадила ее за рукоделие, чтобы дать выход неуемной энергии. Ты же знаешь, Дотти вся в нашу мать.

— Прости, Джон, — извиняясь, сказала Минни. — Я отправила ее спать, но видела, что свечка у нее еще горит. Думаю, она сейчас работает над парой домашних тапочек для тебя.

Грей подумал, что домашние тапочки — вполне безобидный подарок, какой бы рисунок ни выбрала племянница, и тут же сказал об этом.

— До тех пор, пока она не начнет вышивать для меня пару кальсон. Ну, знаете, узелки…

Хэл рассмеялся и тут же сильно закашлялся, но зато его лицо немного порозовело.

— Значит, ты не умираешь? — спросил Грей.

— Нет, — коротко ответил Хэл.

— Хорошо, — сказал Грей, улыбаясь брату. — И не надо.

Хэл моргнул и, видимо, вспомнив случай, когда сказал Грею то же самое, улыбнулся в ответ.

— Буду стараться, — сухо сказал он, затем повернулся к жене и ласково положил ладонь на ее руку. — Дорогая…

— Я прикажу подать чаю, — сказала Минни, вставая. — И хороший горячий завтрак, — добавила она, бросив испытующий взгляд на Грея, потом вышла и тихо закрыла за собой дверь.

— Что случилось? — Хэл немного приподнялся на своих подушках, не обращая внимания на обмотанную вокруг предплечья окровавленную ткань. — Есть новости?

— Очень немного. Зато уйма тревожных вопросов.

Записка для Хэла о том, что Генри попал в плен, была вложена в письмо, которое написал лорду Джону один из его знакомых по миру шпионажа. В письме содержался ответ на вопрос относительно связей некоего Персиваля Бошана во Франции. Но Грею не хотелось обсуждать это с Хэлом до встречи с Несси, да и в любом случае Хэл сейчас не в том состоянии, чтобы говорить о чем-то важном.

— Ничего не известно о связях Бичема с министром иностранных дел Верженном, но зато его часто видели в компании Бомарше.

Это известие вызвало еще один приступ кашля.

— И неудивительно, черт возьми! — хрипло заметил Хэл, перестав кашлять. — Видимо, взаимный интерес к охоте, не иначе.

Последняя фраза весьма саркастично намекала как на нелюбовь Бичема к кровавым видам спорта, так и на титул Бомарше — «Генерал-лейтенант королевской охоты», пожалованный тому несколько лет назад еще предыдущим королем.

— И, — продолжил Грей, не обращая внимания на реплику брата, — с неким Сайласом Дином.

Хэл нахмурился.

— Это еще кто?

— Американский торговец. Находится в Париже по поручению американского конгресса. В основном околачивается вокруг Бомарше. Видели, как он разговаривал с Верженном.

— А, этот. — Хэл хлопнул рукой. — Слышал о нем. Кое-что.

— А слышал ли ты о фирме под названием «Родриго Горталес эт Сиэ»?

— Нет. Вроде звучит по-испански, да?

— Или по-португальски. Мой осведомитель не знает ничего, кроме этого названия и слухов о том, что Бомарше имеет к ней какое-то отношение.

Хэл хмыкнул и откинулся на подушки.

— Бомарше чем только не занимается. Господи, он даже часы делает, словно писать пьесы ему недостаточно! А Бичем имеет какое-нибудь отношение к этой фирме?

— Неизвестно. Тут только неопределенные ассоциации, больше ничего. Я просил выяснить абсолютно все, что имеет хоть какое-то отношение к Бичему или к американцам, — я имею в виду не общеизвестную информацию. И вот что пришло в ответ.

Тонкие пальцы Хэла выстукивали на покрывале беспокойные гаммы.

— А твой осведомитель знает, чем занимается эта испанская компания?

— Торговлей, чем еще? — иронически ответил Грей, и Хэл фыркнул.

— Если бы они еще были банкирами, я бы сказал, что ты, возможно, кое-что нашел.

— Да, возможно. Но, думаю, единственный способ узнать наверняка — это поехать и потыкать там острой палочкой. У меня карета до Дувра через… — Грей прищурился на едва различимые в полутьме бронзовые дорожные часы, стоявшие на каминной полке, — три часа.

— Понятно.

Голос звучал почти равнодушно, но Грей очень хорошо знал своего брата.

— Я вернусь из Франции самое позднее к концу марта, — сказал он и мягко добавил: — И сяду на первый же корабль, который в новом году отправится в Колонии, Хэл. И я привезу Генри.

«Живым или мертвым». Никто из них этих слов не произнес: и так все было понятно.

— Я буду здесь, когда ты вернешься, — наконец тихо сказал Хэл.

Грей положил ладонь поверх руки брата, которая тут же повернулась, и их пальцы соединились. Рука Хэла, может, и выглядела слабой, но у Грея полегчало на душе от решительной силы ее хватки. Так они и сидели, взявшись за руки и не говоря ни слова, пока в открывшуюся дверь боком не вошел Артур, уже полностью одетый. Он принес огромный, размером с карточный столик, поднос, нагруженный беконом, колбасками, почками, копчеными селедками, яйцами в сливочном масле, жареными грибами и помидорами. Еще там были тосты, джем, мармелад, огромный чайник ароматного дымящегося чая, сахарница, молочник и накрытая крышкой тарелка, которую лакей церемонно поставил перед Хэлом. В ней оказалась противная жидкая каша.

Артур поклонился и вышел, оставив Грея гадать: был ли он тем самым лакеем, который ходит к Несси по четвергам. Грей вновь повернулся к брату и увидел, что Хэл накладывает себе щедрую порцию почек с его тарелки.

— Разве ты не должен есть свою размазню? — поинтересовался Грей.

— Вот только не говори, что и ты намерен поскорее свести меня в могилу, — ответил жующий Хэл, на миг закрыв глаза от удовольствия. — Неужели они, черт возьми, думают, что я поправлюсь, если буду есть всякую дребедень вроде сухариков и кашки… — Он выдохнул и подцепил следующий кусок.

— Как думаешь, с сердцем нелады? — спросил Грей.

Хэл покачал головой.

— Вряд ли, — отстраненно ответил он. — Я прислушивался к нему, понимаешь, после первого приступа. Бьется, как обычно. — Хэл замолчал и потыкал себя в грудь кулаком, повернув зажатую в руке вилку зубцами к Грею. — Здесь не болит. А ведь должно бы, так ведь?

Грей пожал плечами.

— Тогда что это был за приступ?

Хэл проглотил последний кусочек почки и потянулся за намазанным маслом кусочком поджаренного хлеба, взяв в другую руку нож для мармелада.

— Не мог дышать, — небрежно сказал брат. — Посинел, ну и тому подобное.

— О, теперь все понятно.

— А сейчас я чувствую себя вполне сносно, — немного удивленно произнес Хэл.

— Да? — улыбнулся Грей.

На миг лорд Джон засомневался, но, в конце концов… Он уезжает за границу, а всякие неожиданности не только могут приключиться, но часто и происходят. Лучше не оставлять дело в подвешенном состоянии — просто на случай, если с одним из них что-нибудь произойдет.

— Ладно, тогда… Если ты уверен, что твои бренные останки не рассыплются от небольшого потрясения, позволь мне кое-что тебе рассказать.

Услышав о существующих между Дотти и Уильямом нежных чувствах, Хэл моргнул и застыл с куском за щекой, но после недолгого размышления кивнул и снова принялся жевать.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо? — переспросил Грей. — Ты не против?

— Вряд ли тебе бы понравилось, если бы я возражал, да?

— Если ты ждешь, что я хоть на миг поверю в твою заботу о моих чувствах, значит, болезнь повредила тебе сильнее, чем я думал.

Коротко улыбнувшись, Хэл допил чай.

— Нет, — сказал он, отставляя пустую чашку. — Не то. Просто… — Хэл откинулся на подушки, сложив руки поверх чуть-чуть выступающего живота, и посмотрел Грею в глаза. — Я могу умереть. Не собираюсь, даже и не думай. Но могу. И я умру спокойнее, если буду знать, что жизнь Дотти устроена с кем-то, кто защитит ее и как следует о ней позаботится.

— Я польщен тем, что ты так уверен в Уильяме, — сухо произнес Грей, хотя на самом деле ему было чрезвычайно приятно.

— Конечно, уверен, — искренне сказал Хэл. — Он ведь твой сын, разве нет?

Откуда-то издалека донесся звон церковного колокола, и Грей вспомнил о празднике.

— О, счастливого Рождества!

Хэл тоже удивился, а потом улыбнулся.

— И тебе тоже!

Когда Грей отправился в Дувр, его все еще переполняло рождественское настроение, причем в буквальном смысле: карманы пальто Грея были набиты сладостями и маленькими подарочками, а под мышкой он нес сверток с пресловутыми домашними тапочками, щедро украшенными вышитыми кувшинками и зелеными лягушками. Лорд Джон обнял Дотти, когда та вручала ему свой подарок, и успел шепнуть на ухо, что ее поручение выполнено. Племянница поцеловала его с таким пылом, что Грей все еще ощущал место поцелуя и рассеянно потер щеку.

Надо сразу же написать Уильяму… Впрочем, на самом деле, особой спешки нет, поскольку письмо в Америку доставят не раньше, чем сам лорд Джон туда доберется. Он действительно намеревался выполнить данное брату обещание: как только весной первый корабль сможет пуститься в плаванье, он, Грей, поднимется на его борт. Лишь бы успеть вовремя.

И не только ради Генри.

Как он и ожидал, дороги были ужасными, а паром до Кале — еще хуже, но Грей не замечал холода и неудобств путешествия. И раз уж беспокойство о брате немного улеглось, он решил подумать о том, что рассказала ему Несси. Частью этой информации он хотел поделиться с Хэлом, но не стал, не желая загружать голову брата: побоялся, что это может помешать выздоровлению.

— Ваш француз сюда не приходил, — сказала ему Несси, слизывая с пальцев сахар. — Но он частенько бывает у Джексона, когда приезжает в город. А сейчас он уехал; говорят, обратно во Францию.

— Значит, у Джексона, — задумчиво проговорил лорд Джон.

Сам Грей не опекал публичные дома — за исключением заведения Несси, — но знал особняк Джексона и пару раз бывал там с друзьями. Бордель, предлагавший музыку на первом этаже, игры — на втором и более интимные развлечения — еще выше. Весьма популярное заведение среди армейских офицеров среднего эшелона. Но не из тех, в которых угождали специфическим пристрастиям Перси Бичема, в этом Грей был абсолютно уверен.

— Понятно, — сказал он, спокойно отпивая чай и чувствуя, как в ушах колотится пульс. — А ты когда-нибудь сталкивалась с офицером по имени Рэндолл-Айзекс?

Именно об этой части письма Грей не рассказал Хэлу. Осведомитель сообщал, что армейского офицера Дэнниса Рэндолла-Айзекса часто видели в компании с Бичемом как во Франции, так и в Лондоне. И имя вонзилось в сердце Грея, словно ледяная иголка.

Конечно, то, что известный связью с Перси Бичемом человек взял Уильяма в экспедицию в Квебек, могло быть не более чем простым совпадением, но будь он проклят, если поверит в подобное.

При упоминании имени Рэндолл-Айзекс Несси резко подняла голову, словно собака, которая услышала в кустах шорох.

— Да, сталкивалась, — медленно сказала она.

К ее нижней губе прилипла крупинка мелкого сахара. Грею хотелось стереть ее с губ Несси — и при других обстоятельствах он бы так и сделал.

— Или слышала о нем. Говорят, он еврей.

— Еврей? — поразился Грей. — Да ну, нет.

Еврею никогда бы не позволили получить звание в армии или на флоте, равно как и католику.

Несси изогнула темную бровь.

— Вероятно, он не хочет, чтобы кто-нибудь знал, — произнесла она и, словно кошка, слизнула с губы сахарную крупинку. — Но если нет, он должен держаться подальше от домов терпимости — вот все, что я могу сказать!

Несси искренне расхохоталась, затем, посерьезнев, поправила на плечах пеньюар и уставилась на Грея темными в свете огня глазами.

— Он тоже как-то связан с твоим парнишкой, тем французиком, — сказала она. — Потому что одна из девочек Джексона рассказала мне об одном еврейском молодце и о том, как она просто обалдела, когда тот снял свои бриджи. Девица сказала, что отказалась, но там был его дружок, француз, который хотел наблюдать. И когда он — французик, я имею в виду, — понял, что она не хочет, то удвоил цену, и девочка согласилась. Она говорила, что когда дошло прямо до… — и тут Несси похотливо улыбнулась, зажав кончик языка передними зубами — теми, которые у нее все еще оставались. — Это было приятнее, чем с другими.

— Приятнее, чем с другими, — рассеянно пробормотал Грей себе под нос, почти не заметив настороженного взгляда, который бросил на него единственный, кроме самого Грея, пассажир, кому хватило стойкости, чтобы находиться на палубе парома. — Черт подери!

Над Ла-Маншем валил густой снег, летевший почти горизонтально сейчас, когда завывающий ветер сменил направление, и корабль тошнотворно накренился. Другой человек, отряхиваясь, спустился вниз, оставив Грея вытаскивать из маленькой баночки в кармане персики в бренди, поедать их и мрачно смотреть на приближающийся французский берег, который время от времени проглядывал за низко нависающими облаками.

Джейми остановился, чтобы обмакнуть перо, взглянул на удаляющиеся берега Северной Каролины, тревожно наблюдая, как они покачиваются вверх-вниз, и тут же устремил свой взгляд на лист бумаги, который пришпилил к переносному столику: дул сильный ветер, наполняющий паруса над головой, и Джейми не хотел, чтобы он унес письмо.

«Мы в добром здравии», — медленно написал он, не упоминая морскую болезнь, о которой не собирался подробно рассказывать. «Надо ли писать о Фергусе?» — подумал Джейми.

— Ты в порядке?

Он поднял глаза и увидел Клэр, склонившуюся к нему с таким выражением пристального, но осторожного любопытства, которое она приберегала для людей, которых в любой момент может вывернуть наизнанку, или они начнут истекать кровью, или вот-вот умрут. Джейми уже выполнил и первое, и второе, когда Клэр случайно воткнула иглу в небольшой кровеносный сосуд на голове, но надеялся, что она не разглядит еще каких-нибудь признаков его скорой кончины.

— Вполне, — Джейми не хотел даже думать о своем желудке, чтобы не вызвать очередной приступ рвоты, и сменил тему, дабы избежать дальнейшего обсуждения. — Думаешь, стоит написать Брианне и Роджеру Маку о Фергусе?

— У тебя много чернил? — спросила она с кривой улыбкой. — Да, конечно, напиши. Им будет очень интересно. И это отвлечет тебя, — добавила Клэр, окинув его прищуренным взглядом. — Ты все еще зеленоватый.

— Да, спасибо за комплимент.

Она рассмеялась с веселой черствостью бывалого матроса, поцеловала Джейми в макушку, остерегаясь четырех иголок, торчащих из его лба, и подошла к поручням, чтобы понаблюдать, как качающаяся земля теряется из виду.

Джейми отвел взгляд от удручающей картины и вернулся к письму.

Роджер задумчиво подул в горлышко пустой пивной бутылки, издав глухое гортанное гудение, похожее на стон. Близко. Может, чуть ниже, хотя… и, конечно, не хватает того алчного звука, рычащей интонации. Но высота… Он встал и, пошарив в холодильнике, нашел то, что искал, — за остатками сыра и шестью банками из-под маргарина, наполненными бог знает чем. Роджер мог бы поклясться, что не маргарином.

На дне бутылки плескалось немного шампанского — всё, что осталось после праздничного ужина в честь новой работы Бри. С тех пор прошла неделя. Кто-то заботливо обмотал горлышко фольгой, но, разумеется, шампанское уже давным-давно выдохлось. Роджер пошел к раковине, чтобы вылить остатки, но не тут-то было: пожизненная шотландская привычка экономить дала о себе знать. Поколебавшись секунду, он опрокинул шампанское в рот и, уже опуская бутылку, увидел Энни Макдональд, которая стояла, вытаращив глаза, и держала за руку Аманду.

— Хорошо, что хоть хлопья этим не поливаете, — проворчала она, проходя мимо. — Так, детка, давай сюда.

Посадив Мэнди на высокий детский стульчик, она вышла, качая головой и явно не одобряя безнравственное поведение своего работодателя.

— Папа, дай! — Мэнди потянулась к бутылке, привлеченная блестящей этикеткой.

Как и полагается ответственному родителю, Роджер с минуту подумал, прокручивая в голове все возможные сценарии развития событий, оценивая возможный ущерб, и протянул дочери свой стакан с молоком. Приложив к губам рифленый край бутылки, он извлек из нее глубокий, мелодичный звук. Да, вот оно — почти чистая «фа» малой октавы.

— Еще, еще, папа! — восхищенно залопотала Мэнди. Немного смутившись, он загудел снова, вызвав заливистый смех дочери. Взяв бутылку от портера, Роджер подул в нее, потом еще раз в бутылку от шампанского, наигрывая двухнотную вариацию детской песенки «У Мэри был барашек».

Весь этот шум и восторженные возгласы Мэнди привлекли внимание Брианны. Она появилась в дверях, держа в руках ярко-синюю пластиковую каску.

— Готовишься создать свой шумовой оркестр? — спросила Бри.

— Уже создал, — ответил Роджер и передал бутылку Мэнди, решив, что та не сможет сделать с ней ничего ужаснее, чем уронить на ковер.

Роджер вышел в коридор к Брианне, привлек ее к себе и страстно поцеловал. Обитая сукном дверь, покачнувшись, захлопнулась с глухим стуком.

— Шампанское на завтрак? — на миг оторвавшись от поцелуя, спросила Бри и тут же продолжила, пробуя его губы на вкус.

— Бутылка нужна была, — пробормотал он, делая то же самое.

На завтрак Бри ела кашу с маслом и медом, и Роджер ощущал, как от сладости ее губ шампанское горьким привкусом тает на кончике его языка. В коридоре веяло прохладой, но под своим флисовым джемпером Бри была теплая, словно тост. Рука Роджера задержалась на ее пояснице, поглаживая обнаженную мягкую кожу.

— Хорошего тебе дня, — прошептал Роджер. Его одолевало желание скользнуть пальцами ниже, под кромку ее джинсов, хотя не очень-то почтительно лапать зад новоиспеченного инспектора Управления гидроэлектростанциями Северной Шотландии. — Захватишь потом каску домой?

— Конечно. А зачем?

— Ты могла бы лечь в ней в постель. — Роджер взял у нее каску и осторожно надел ей на голову, отчего голубизна глаз Бри приобрела оттенок морской синевы. — Прихвати ее, и я расскажу, для чего мне понадобилась бутылка от шампанского.

— О, от этого предложения я просто не могу отка… — Взгляд темно-синих глаз внезапно скользнул в сторону, и, проследив за ними, Роджер увидел Энни, которая стояла в конце коридора. В руках она держала метлу и совок, а на узком лице застыло выражение живейшего интереса.

— Ага. А… хорошего дня, — сказал Роджер, торопливо отпуская Брианну.

— Тебе тоже.

С подергивающимся от смеха лицом Брианна схватила его за плечи и поцеловала, а потом пробежала по коридору мимо таращившейся Энни, которой мимоходом пожелала на гэльском хорошего дня.

Вдруг из кухни раздался оглушительный грохот. Роджер автоматически повернулся к двери, думая не столько о той катастрофе, которую ему предстояло увидеть, сколько о том, что его жена, похоже, отправилась на работу без исподнего.

Один бог знает как, но Мэнди ухитрилась выбросить бутылку от шампанского в окно. Когда Роджер ворвался в кухню, дочь стояла на столе, пытаясь дотянуться до края разбитого стекла.

— Мэнди!

Он схватил ее, сдернул со стола и шлепнул по попке. Дочь пронзительно заверещала, а Роджер, взяв ее под мышку, отнес к Энни Мак, которая стояла в дверях, округлив глаза и рот, похожие теперь на букву «о».

— Уберете стекло, ладно? — попросил Роджер.

Он чувствовал себя чертовски виноватым: и о чем он только думал, когда давал Мэнди бутылку? Не говоря уже о том, что оставил ее без присмотра!

Вместе с тем Роджер немного злился и на Энни Мак: в конце концов, ее наняли, чтобы следить за детьми! Однако чувство справедливости взяло верх, и он признал, что следовало бы дождаться, пока она вернется, а не оставлять Мэнди одну. Раздражение коснулось и Бри, которая с важным видом унеслась на свою новую работу, оставив на него все хозяйство.

Роджер вдруг осознал, что, злясь на всех вокруг, лишь пытается снять с себя вину. Он изо всех сил отгонял эти чувства прочь, пока успокаивал Мэнди и читал ей коротенькие нотации вроде того, что нельзя залезать на стол, бросать вещи в доме, трогать острые предметы, и когда ей требуется помощь, надо всегда звать взрослых. «Дохлый номер!» — подумал он, криво улыбаясь про себя. Мэнди была самым независимым трехлетним ребенком из всех, кого он когда-либо видел. А это о чем-то да говорило, ведь Джема в таком возрасте он тоже помнил.

Но что было хорошо в Аманде: она никогда не держала зла. Уже через пять минут после того, как ее отшлепали и отчитали, она смеялась и упрашивала его поиграть с ней в куклы.

— Папе сегодня надо на работу, — сказал Роджер, наклоняясь, чтобы дочка могла взобраться к нему на плечи. — Пойдем-ка, найдем Энни Мак, может, вы с куклами поможете ей навести порядок в кладовой.

Оставив Мэнди вместе с Энни Мак весело возиться в кладовой под наблюдением целой оравы затасканных кукол и потрепанных плюшевых игрушек, он вернулся к себе в кабинет и достал тетрадь, куда переписывал песни, которые когда-то с таким трудом заучивал. На этой неделе у него была назначена встреча с Зигфридом Маклаудом, хормейстером в церкви Святого Стефана, и Роджер собирался скопировать для него несколько самых редких песен, чтобы завоевать его расположение.

Возможно, оно ему понадобится. Доктор Уизерспун обнадежил его, сказав, что Маклауд будет рад помощи, особенно с детским хором, но Роджер достаточно времени провел в академических кругах, масонских ложах и тавернах восемнадцатого века, чтобы понять, какие законы правят местной политической жизнью. Маклауд мог возмутиться тем, что ему без предупреждения навязали чужака.

Да и кому нужен хормейстер, который не может петь. Он коснулся бугристого шрама на горле.

Роджер ходил к двум специалистам — в Бостоне и Лондоне. Оба сказали одно и то же: операция может улучшить его голос, если удалить нескольких рубцов на гортани. Но с тем же успехом она может еще сильнее навредить связкам, а то и вовсе лишить Роджера голоса.

— Операция на голосовых связках — дело тонкое, — сообщил ему один из врачей, качая головой. — Обычно мы идем на риск только в самом крайнем случае: когда есть, к примеру, раковая опухоль или врожденные пороки развития, мешающие нормальной членораздельной речи, или профессиональная необходимость. Скажем, известный певец с узелковым утолщением. В этом случае желание восстановить голос может стать достаточной мотивацией для того, чтобы пойти на рискованную операцию, хотя тогда риск оставить человека немым на всю жизнь практически отсутствует. В вашем же случае…

Нажав двумя пальцами на горло, Роджер стал издавать гортанный звук, чувствуя обнадеживающую вибрацию. Нет. Он слишком хорошо знает, что такое быть немым. Тогда он был уверен, что больше не заговорит, не говоря уже о том, чтобы запеть. От этого воспоминания его бросило в пот. Никогда не поговорить с детьми, с Бри? Нет, он не станет так рисковать.

Доктор Уизерспун скользнул любопытным взглядом по его горлу, но ничего не сказал. Маклауд, возможно, не будет настолько тактичен.

«Ибо Господь, кого любит, того наказывает»[64]. Уизерспун, надо отдать ему должное, не упомянул об этом во время их беседы. Тем не менее это была цитата недели у группы, изучающей Библию. Напечатанная на их листовке, она красовалась у пастора на столе. А в состоянии чрезвычайно обостренной восприимчивости, в котором пребывал тогда Роджер, все расценивалось как намек.

— Что ж, если это то, что у Тебя на уме, я ценю комплимент, — сказал он вслух. — И все же не стану возражать, если хотя бы на этой неделе не попаду в ряды твоих любимчиков.

Последние слова были сказаны не всерьез, но в них, без сомнения, чувствовался гнев. Неужели придется еще раз что-то доказывать самому себе? При мысли об этом внутри все переворачивалось. В последний раз ему пришлось пожертвовать ради этого своим телом. И как сделать это снова? Теперь духовно и в современном скользком, не столь прямолинейном мире? Ведь он хотел этого, правда?

— Ты сам спросил. С каких это пор слово «да» перестало быть для тебя ответом? Неужели я что-то упустила?

Бри так и думала. Сейчас он вспомнил, до какого накала разгорелась их ссора, и покраснел от стыда.

— У тебя ведь было призвание… То есть, я так думала, — поправилась она. — Может, протестанты называют его как-то по-другому, но ведь это оно, так ведь? Ты сказал, что Господь говорил с тобой.

Ее глаза с решимостью впивались в него, непреклонные и такие проницательные, что он хотел отвернуться, но не сделал этого.

— Думаешь, Господь может передумать? — более спокойно спросила Бри и, коснувшись его руки, сжала ее, будто тисками. — Или ты думаешь, что ошибался?

— Нет, — не раздумывая, ответил Роджер. — Нет. Когда происходит что-либо подобное… То есть когда это на самом деле произошло, я нисколько не сомневался.

— А теперь?

— Ты говоришь, как твоя мать. Когда она ставит диагноз.

Он хотел пошутить, но получилось иначе. Внешне Бри так сильно напоминала своего отца, что Роджер редко замечал в ней черты Клэр. А сейчас Бри так хладнокровно задавала свои жестокие вопросы, словно сама Клэр Бичем во плоти. Даже бровь у нее так же выгибалась, когда она ждала ответа.

Роджер глубоко вздохнул.

— Я не знаю.

— Нет, знаешь.

Внезапно он рассердился и выдернул свою руку из ее ладоней.

— Какого черта ты решила, что можешь говорить мне о том, что я знаю?

Брианна изумленно уставилась на него.

— Ты мой муж.

— Думаешь, это дает тебе право читать мои мысли?

— Думаю, это дает мне право за тебя тревожиться!

— Так не тревожься!

Конечно, они все уладили. Поцеловались (ну, может, немного больше, чем поцеловались) и простили друг друга. Но простить — еще не значит забыть.

«Нет, знаешь».

Знает ли он?

— Да, — с вызовом сказал Роджер башне, виднеющейся из окна. — Да, черт возьми, отлично знаю!

Только что с этим делать — вот в чем вопрос.

Может, ему было суждено стать священником, но не пресвитерианским? Внецерковным служителем, евангелическим священником… католиком? Эта мысль так взбудоражила его, что он встал и принялся мерить комнату шагами. Не то чтобы у него были возражения против католицизма (за исключением той рефлекторной неприязни, которая выработалась за годы протестантской жизни в Шотландском высокогорье), но он его просто не понимал. Миссис Огилви и миссис Макнил, да и все остальные тоже, сказали бы, что он «переметнулся к римлянам» (что в их понимании означало «попал прямехонько в ад»). С тихим ужасом они судачили бы о его ренегатстве на протяжении… что ж, пожалуй, нескольких лет. Роджер неохотно улыбнулся при этой мысли.

К тому же он не может стать католическим священником. Только не с Бри и детьми. Это его немного успокоило, и Роджер снова присел. Нет. Придется довериться Богу, чтобы тот в лице доктора Уизерспуна указал ему путь в это особенно сложное для него время. И если Он уже указал… Чем не доказательство того, что предопределение существует?

Со стоном Роджер отогнал от себя навязчивые мысли и углубился в упорное изучение своей тетради.

Некоторые из песен и стихов, записанные им, были очень известны: избранные произведения из его прошлой жизни, народные песни, которые он пел во время своих выступлений. Но среди них были и редкие: те, что он собирал в восемнадцатом веке у шотландских иммигрантов, путешественников, уличных торговцев и моряков. А некоторые он откопал в коллекции преподобного, которую тот оставил после себя. Гараж старого особняка был доверху набит коробками с его богатствами, и вместе с Бри они разобрали лишь малую толику. Ему очень повезло так быстро наткнуться на эту деревянную шкатулку с письмами после того, как они вернулись.

Чувствуя искушение, Роджер глянул наверх, туда, где стояла шкатулка. Нельзя читать письма без Бри, это неправильно. Но ведь там были еще две книги. Они почти не заглядывали в них, когда нашли коробку, их интересовали только письма и то, что произошло с Клэр и Джейми.

Чувствуя себя Джемом, ворующим пачку шоколадного печенья, он бережно снял с полки шкатулку — та была очень тяжелой! — и, поставив ее на стол, аккуратно пошарил под письмами.

Книги были маленькими: та, что побольше, — всего сантиметров тринадцать в ширину и девятнадцать в длину. Это был обычный формат — crown octavo — для тех времен, когда бумага была дорогой и труднодоступной. У второй был формат crown sixteenmo — всего около десяти сантиметров в ширину и тринадцать в длину. На мгновение он улыбнулся, вспомнив Йена Мюррея. Брианна рассказала ему, как потрясен был ее кузен, когда она поведала ему о туалетной бумаге. Теперь Роджер никогда не сможет вытирать задницу, не чувствуя себя при этом ужасным транжирой.

Та, что поменьше, была аккуратно обшита телячьей кожей, окрашенной в синий цвет; страницы блестели золоченым обрезом: красивая и дорогая книга. Титульный лист гласил: «Карманный справочник здоровья. Автор К. Э. Б. Ф. Фрэзер, доктор медицины. Ограниченный тираж, печатник Э. Бэлл, Эдинбург».

Сердце Роджера затрепетало. Так, значит, им все-таки удалось добраться до Шотландии с помощью капитана Робертса по прозвищу Надежный. Или, по крайней мере, он предполагал, что так оно и было, хотя внутренний голос ученого твердил, что это еще ни о чем не говорит: всегда существовала вероятность того, что рукопись попала в Шотландию благодаря случайным обстоятельствам и не обязательно сам автор ее туда доставил.

Интересно, они приезжали сюда? Он оглядел уютную старомодную комнату и сразу представил себе, как Джейми сидит за большим старым столом у окна и вместе с зятем просматривает хозяйственные книги. Если кухня всегда была сердцем дома (в чем никто не сомневался), то здесь, в кабинете, очевидно, обитал его разум.

Поддавшись внезапному порыву, он раскрыл книгу и чуть не подавился. На фронтисписе, выполненном в привычном для восемнадцатого века стиле, была гравюра — портрет автора. Врача в аккуратном парике, перевязанном сзади лентой, и черной накидке с высоко подвязанным черным шейным платком, над которым Роджер увидел невозмутимое лицо тещи.

Роджер громко рассмеялся, отчего Энни Мак с опаской взглянула на него — вдруг он уже разговаривает сам с собой или с ним случился припадок? Роджер отмахнулся и закрыл дверь, прежде чем вернуться к книге.

Это точно была Клэр. Широко распахнутые глаза, темные брови, благородные очертания скул, лба и подбородка. Кто бы ни рисовал эту гравюру, ему явно не удалось верно передать очертания ее рта, здесь он выглядел слишком суровым. Что ж, это и к лучшему: ни у одного мужчины не могло быть такого рта, как у нее.

Сколько ей здесь? Роджер проверил дату выхода в печать: MDCCLXXVIII. 1778 год. Значит, ненамного старше, чем когда он видел ее в последний раз. И по-прежнему Клэр выглядела гораздо моложе своих лет, а Роджеру был известен ее точный возраст.

Интересно, есть ли изображение Джейми во второй книге? Роджер схватил томик и быстро распахнул. Ну конечно. Еще одна точечная гравюра, только более домашняя и уютная. Тесть сидел в кресле с подголовником, волосы перевязаны лентой, сзади виднелся перекинутый через спинку плед, на колене лежала раскрытая книга, которую он читал ребенку, — маленькой девочке с темными кудрявыми волосами, сидящей на другом колене. Поглощенная историей, она отвернулась. Ну, конечно, откуда граверу было знать, как выглядит Мэнди?

Книга называлась «Дедушкины рассказы», с подзаголовком: «Истории Шотландского высокогорья и отдаленных уголков Каролины», автор: Джеймс Александр Малкольм Маккензи Фрэзер. И снова: «Напечатано Э. Бэллом, Эдинбург», тот же год. В посвящении написано только: «Моим внукам».

Портрет Клэр рассмешил его. Это изображение, напротив, растрогало так, что он чуть не заплакал. Роджер осторожно закрыл книгу.

Сколько же веры в них было! Чтобы создавать, прятать, отправлять вещи, вот эти хрупкие документы сквозь века, надеясь только на то, что они сохранятся и достигнут тех, кому предназначены. Вера в то, что Мэнди однажды окажется здесь и прочтет их. Роджер с болью сглотнул, в горле стоял ком.

И как только им удалось? Что ж, говорят, вера горами движет, хотя его собственная сейчас, похоже, не способна сдвинуть и кротовью кучку.

— Иисусе, — пробормотал он то ли от чувства безнадежности, то ли взывая к Божьей помощи.

Мелькнувшее за окном движение отвлекло Роджера от чтения бумаг, он посмотрел и увидел Джема, который выходил из кухонной двери в дальнем конце дома. Раскрасневшись и ссутулив плечи, он нес в руках сетчатую сумку, сквозь которую Роджеру удалось разглядеть бутылку лимонада, буханку хлеба и еще какую-то еду. Ошарашенный, Роджер глянул на каминные часы, испугавшись, что напрочь потерял счет времени, но нет. Часы показывали ровно час дня.

— Что за…

Отодвинув бумаги, он встал и поспешил в другой конец дома, но успел лишь увидеть, как маленькая фигурка Джема, одетая в ветровку и джинсы (в школу их носить не разрешалось), идет через луг.

Роджеру не составило бы труда его догнать, но вместо этого он замедлил шаг и, соблюдая дистанцию, последовал за ним.

Джем явно здоров, значит, в школе случилось что-то ужасное. Интересно, он сам ушел или его выгнали с уроков? Пока никто не звонил, но сейчас в школе как раз заканчивается обед. Если Джем воспользовался этим, чтобы сбежать, вполне возможно, что никто пока ничего не заметил. До школы почти две мили пешком, но для Джема это сущий пустяк.

Джем подошел к окружавшей поле каменной ограде и, перемахнув через нее, целенаправленно устремился в сторону пастбища, на котором паслись овцы. Куда он направился?

— Черт подери, что ты натворил на этот раз? — пробормотал Роджер себе под нос.

Джем посещал деревенскую школу в Брох-Мордхе всего пару месяцев, и это было его первое знакомство с образовательными учреждениями двадцатого века. После их возвращения Роджер обучал Джема дома в Бостоне. Бри ухаживала за Мэнди, пока та восстанавливалась после операции, спасшей ей жизнь. Когда Мэнди благополучно вернулась домой, им пришлось решать, что делать дальше.

По большей части именно Джем настоял на переезде в Шотландию, хотя Бри тоже этого хотела.

«Это их наследие, — утверждала она. — В конце концов, Джем и Мэнди — шотландцы по крови, как с твоей, так и с моей стороны. Я хочу, чтобы они не забывали, кто они». И, конечно, связь с дедом, это было понятно без слов.

Роджер согласился и подумал, что в Шотландии Джем, возможно, не будет так сильно выделяться: несмотря на знакомство с телевидением и месяцы, проведенные в Штатах, он до сих пор разговаривал с ярко выраженным шотландским акцентом, который сделал бы его весьма заметной персоной в Бостонской начальной школе. «С другой стороны, — заметил про себя Роджер, — Джем из тех, кто всегда и везде привлекает к себе внимание».

Все же не было никаких сомнений в том, что жизнь в Лаллиброхе, в маленькой шотландской сельской школе гораздо больше похожа на то, к чему привык Джем в Северной Каролине. Учитывая природное умение детей приспосабливаться к новым условиям, Джем без особых проблем приживется в любом месте, где бы ни оказался, подумал Роджер.

А что до его собственных планов в Шотландии… Об этом он помалкивал.

Джем дошел до конца пастбища и разогнал кучку овец, которые закрыли проход к воротам, выходящим на дорогу. Черный баран наклонил голову и угрожающе направился в его сторону, но Джем не испугался. Крикнув, он замахнулся сумкой, и напуганный баран резко отскочил, вызвав улыбку у Роджера.

Он не беспокоился насчет умственных способностей Джема, хотя… Может, и беспокоился, но уж точно не из-за их недостатка, а скорее из-за того, в какие неприятности они могли завести сына. В школе всем сложно, не говоря уже о новой школе. И уж тем более там, где ты выделяешься, словно белая ворона, и неважно, по какой причине… Роджер вспомнил свою школу в Инвернессе, где он всегда был изгоем: сначала как сирота, а потом — как приемный сын священника. Прошло несколько ужасных недель тычков, насмешек и украденных обедов, прежде чем он научился давать сдачи. Хоть эти действия и вызвали некоторые трудности с учителями, но в итоге проблема разрешилась.

Может, Джем подрался? Крови Роджер не видел, но, возможно, это только издалека. Хотя он порядком удивился бы, если бы Джем затеял потасовку.

Неделю назад было одно происшествие, когда Джем заметил огромную крысу, сбежавшую в дыру под школой. На следующий день он принес кусок веревки и поставил силок перед тем, как идти на занятия. На переменке он пришел за своей добычей и деловито ее освежевал. Такое зрелище вызвало восторг среди мальчишек-одноклассников и привело в ужас всех девочек. Учительнице тоже не слишком понравилось: мисс Гленденнинг была горожанкой из Абердина.

И все же это была деревенская школа, в которую большинство учеников приходили из близлежащих ферм и хозяйств. Их отцы ловили рыбу и охотились, они-то уж точно не питали особого сочувствия к крысам. Директор школы, мистер Мензис, похвалил Джема за его мастерство, но попросил, чтобы в школе это больше не повторялось. Он позволил Джему сохранить шкурку, и Роджер торжественно пригвоздил ее к двери сарая.

Джем не стал открывать ворота пастбища, а проскользнул между перекладинами, протащив сумку за собой.

Неужели он пошел на главную дорогу, чтобы словить попутку? Роджер прибавил шаг, обходя кучки овечьего помета и расталкивая коленями пасущихся овец, которые нехотя пропускали его, издавая негодующее «ме-е-е».

Нет, Джем повернул в другую сторону. Куда, черт возьми, он направился? Проселок, который вел к шоссе, не вел никуда, если двинуться по нему в другую сторону, и заканчивался там, где земля постепенно переходила в крутое скалистое нагорье.

Судя по всему, туда-то Джем и шел — в горы. Он свернул с тропинки и принялся карабкаться наверх. Его маленькую фигурку почти скрывали буйные заросли папоротника-орляка и свисающие ветки рябин, растущих на склонах внизу. Очевидно, Джем, следуя освященной веками традиции шотландских горцев-изгнанников, решил скрываться среди скал.

Именно при мысли о горцах-изгнанниках Роджера осенило — Джем направляется к Пещере Серого Берета.

Джейми Фрэзер прожил там семь лет после разгрома при Каллодене — прятался от солдат герцога Камберлендского, практически в двух шагах от родного дома и под защитой своих арендаторов. Они никогда не произносили его имени вслух, называя его Серым Беретом — по цвету вязаной шотландской шапки, которую он надевал, чтобы скрыть свою огненно-рыжую шевелюру.

Такая же рыжая шевелюра маяком мелькнула на полпути к вершине холма и исчезла за скалой.

Роджер понял, что среди скал может легко упустить Джема, даже с его ярко-рыжими волосами, и ускорил шаг. Может, окликнуть? Он примерно знал, где пещера — Брианна рассказывала о ней, — но никогда там не был. Внезапно ему стало интересно, откуда Джем знает о ее местонахождении. Впрочем, возможно, и не знает, а просто ищет наугад.

Роджер не стал окликать сына, а сам полез на холм. Поднявшись достаточно высоко, он увидел сквозь поросль узкую оленью тропу и смазанные отпечатки маленьких кедов в грязи. Это немного успокоило его, и он пошел медленнее. Теперь-то он не потеряет Джема.

На склоне холма было тихо, только неутомимый ветер сновал среди рябин.

В углублениях нависшей над Роджером скалы виднелись фиолетовые пятна вереска. Уловив в дуновении ветра какой-то необычный запах, Роджер с любопытством повернулся. Еще одна вспышка рыжего цвета: внизу на склоне, всего шагах в десяти от Роджера, стоял олень с большими роскошными рогами; судя по исходящему от него запаху, олений гон уже начался. Роджер застыл, но олень поднял голову, шевеля своими широкими черными ноздрями и вдыхая воздух.

Вдруг Роджер понял, что рука сжалась на поясе, где раньше находился охотничий нож, а тело напряглось, готовое броситься на оленя, как только выстрел повалит его наземь, и перерезать животному горло. Он практически ощущал упругую шкуру, хлопок трахеи и поток горячей пахучей крови, струящейся между пальцев, уже видел длинные желтые зубы с налипшей травой — последней трапезой оленя.

Олень издал глубокий гортанный рев, эхом раздающийся по округе: так он бросал вызов другим самцам поблизости. На миг Роджеру показалось, что из зарослей рябины за оленем сейчас вылетит стрела Йена или в воздухе прогремит выстрел ружья Джейми. Но Роджер тут же встряхнулся и пришел в себя. Он поднял камень, чтобы швырнуть в зверя, но олень услышал и с шумом умчался в заросли высохшего папоротника.

Сбитый с толку, Роджер стоял как вкопанный, чувствуя запах собственного пота. Нет, это не горы Северной Каролины, а нож в кармане годится лишь на то, чтобы перерезать веревку или открыть бутылку пива.

Сердце бешено колотилось, но он повернул обратно к тропинке, все еще пытаясь совладать с ощущением времени и пространства. Когда-нибудь ведь должно стать легче? Уже больше года прошло с тех пор, как они вернулись, но он по-прежнему просыпался по ночам, не понимая, где он и какой сейчас век, или, что еще хуже, ненадолго наяву попадал в прошлое, словно через внезапно возникшую дыру во времени.

Дети, похоже, не слишком страдали от этого ощущения нахождения… в ином месте. На то они и дети. Мэнди, естественно, была слишком мала и слишком больна, чтобы запомнить жизнь в Северной Каролине или путешествие во времени. Джем помнил. Но Джем… Ему хватило одного лишь взгляда на автомобили, которые они увидели на дороге спустя полчаса после перехода через камни на острове Окракок, и по его лицу расползлась широкая улыбка. Словно зачарованный, он стоял и смотрел на пролетающие мимо машины.

«Др-р-р», — довольно проурчал он себе под нос, и, похоже, душевная травма от расставания с родными и путешествия во времени тут же бесследно исчезла, в то время как Роджер еле держался на ногах, чувствуя себя так, будто оставил в тех камнях очень важную частичку себя, которую уже никогда не вернешь.

Их подобрал один добродушный водитель и, посочувствовав истории о неудачной лодочной прогулке, отвез в деревню. Там они позвонили Джо Абернети за его же счет, и это сразу решило трудности с деньгами, одеждой, комнатой и едой. Когда они проезжали по узкой дороге, Джем, сидя у Роджера на коленях, с разинутым ртом глазел в окно. Ветер трепал его мягкие рыжие волосы.

Джем влюбился в автомобили. После переезда в Лаллиброх он постоянно приставал к Роджеру, чтобы тот покатал его по проселочным дорогам на «моррисе-мини» и дал порулить. Сидя на коленях у отца, он радостно цеплялся маленькими руками за руль.

Роджер криво усмехнулся про себя: пожалуй, ему повезло, что на этот раз Джем решил сбежать пешком. Через пару лет он наверняка будет доставать до педалей. Да, пора начинать прятать ключи от машины.

Он забрался уже достаточно высоко и немного замедлил шаг, чтобы посмотреть вверх по склону. Брианна говорила, что пещера находится на южной стороне холма, где-то футах в сорока над огромным белесым камнем, известным здесь как «Прыжок бочонка». Его так назвали из-за слуги, который нес эль своему лэрду, Серому Берету, и, встретив на дороге отряд британских солдат, отказался отдать бочонок, за что лишился руки…

— Господи Иисусе, — прошептал Роджер. — Фергус. Боже мой, Фергус.

Он тут же вспомнил смеющееся лицо Фергуса с тонкими изящными чертами и как радостно распахивались темные глаза, когда он подцеплял бьющуюся рыбину крюком, прикрепленным к левому предплечью, и вдруг представил маленькую безжизненную руку, лежащую в крови на дороге.

Потому что это произошло здесь. Прямо здесь. Повернувшись, он увидел большую неровную скалу — молчаливого невозмутимого свидетеля ужаса и отчаяния. И прошлое стиснуло ему горло мертвой хваткой, жестокое, словно затянувшаяся петля.

Пытаясь восстановить дыхание, Роджер с усилием прокашлялся и услышал поблизости, чуть выше по склону, зловещий хриплый рев еще одного оленя, пока еще невидимого. Роджер свернул с тропинки и прижался к скале. Боже правый, неужели его кашель спровоцировал того оленя? Нет, скорее всего, тот спускался, отвечая на вызов самца, виденного им несколькими минутами ранее.

Так и есть: спустя мгновение огромный олень спустился вниз, почти изящно пробираясь сквозь заросли вереска и груды камней. Это было красивое животное, но на нем уже сказывался гон: под толстой шкурой проступали ребра, морда осунулась, а глаза покраснели от похоти и нехватки сна.

Олень тоже его заметил. Большая голова повернулась, и выпученные, налитые кровью глаза уставились прямо на Роджера. Животное не испугалось: видимо, оно не думало ни о чем, кроме борьбы и спаривания. Олень вытянул шею и заревел, сверкая от напряжения белками глаз.

— Послушай, приятель, если она тебе нужна, пожалуйста, забирай, я не претендую.

Роджер медленно попятился, но олень последовал за ним, угрожающе опустив рога. Испугавшись, Роджер замахал руками и закричал на оленя — при других обстоятельствах тот уже давно бы ускакал прочь. Но в брачный период благородный олень ведет себя не как обычно. Животное опустило голову и бросилось на Роджера.

Он увернулся и упал ничком у подножия скалы. Вжался всем телом в камень, надеясь, что свихнувшийся олень не растопчет его. Оступившись, олень остановился в нескольких футах от Роджера, рьяно бодая вереск и пыхтя, как паровоз, — но вдруг он услышал зов соперника, донесшийся откуда-то снизу, и вскинул голову.

Снизу снова донесся рев, и олень, повернувшись на задних ногах, поскакал через тропу. Грохот безумных прыжков вниз по склону сопровождали треск ломающегося вереска и стук камней, рассыпающихся под ударами копыт.

Роджер вскочил на ноги; адреналин, словно ртуть, пробегал по венам. Надо же, он и не подозревал, что благородный олень так опасен, иначе не стал бы тратить время на прогулки и досужие воспоминания о прошлом. Нужно немедленно найти Джема, пока парень не наткнулся на одну из этих тварей.

Оттуда, где стоял Роджер, оленей не было видно, но до него доносился рев самцов, выясняющих внизу, кому из них достанется гарем самок.

— Джем! — закричал Роджер, совершенно не заботясь о том, звучит ли его голос как рев оленя в период гона или как трубный клич слона. — Джем! Где ты? Отзовись сейчас же!

— Я здесь, па.

Слегка дрожащий голос донесся сверху, и, обернувшись, Роджер увидел Джема, который сидел на камне «Прыжок бочонка», прижимая к груди сумку.

— Отлично. А теперь вниз. Немедленно.

Чувство облегчения некоторое время боролось с негодованием, но в итоге взяло верх. Роджер протянул руки, и Джем соскользнул со скалы, грузно приземлившись прямо в руки к отцу.

Охнув, Роджер поставил сына на землю и наклонился за упавшей сумкой. Кроме хлеба и лимонада, там лежало несколько яблок, большой кусок сыра и пачка шоколадного печенья.

— Что, собирался здесь задержаться? — спросил он.

Джемми вспыхнул и отвел взгляд.

Роджер посмотрел наверх.

— Она там, наверху? Пещера твоего деда?

Сам он не видел никаких признаков пещеры: склон был сплошь усеян камнями и вереском, повсюду торчали пучки утесника и росли разрозненные побеги рябины и ольхи.

— Ага. Вон там. — Джемми показал наверх. — Видишь, где склонилось ведьмино дерево?

Роджер пригляделся и увидел рябину — уже старое дерево, покореженное возрастом (не могло же оно стоять здесь еще со времен Джейми?), но по-прежнему не замечал ни намека на вход в пещеру. Звуки борьбы внизу утихли. Роджер огляделся на случай, если проигравший зверь пойдет назад этой дорогой, но, судя по всему, опасался он зря.

— Покажи, — сказал он.

Джем, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, немного успокоился от этих слов и, развернувшись, стал продираться вверх по склону. Роджер последовал за ним.

Можно было стоять рядом с входом в пещеру и ни за что его не увидеть, потому что его прикрывали выступ горной породы и густая поросль утесника. Узкое отверстие невозможно было заметить, если только не стоять прямо перед ним.

Из пещеры дохнуло прохладным воздухом, лицо обдало влагой. Роджер присел, чтобы заглянуть внутрь, но увидел лишь несколько футов не особо приветливого пространства перед собой.

— Холодновато спать там будет, — вздохнул он и, взглянув на Джема, жестом показал на ближайший камень. — Не хочешь присесть и рассказать, что произошло в школе?

Джем сглотнул и переступил с ноги на ногу.

— Нет.

— Садись. — Роджер не повышал голос, но было понятно, что возражений он не потерпит. Джем не то чтобы сел, а, скорее, тихонько отодвинулся назад и оперся о скалистый выступ, за которым скрывался вход в пещеру. Мальчуган не поднимал глаз.

— Меня выпороли, — пробормотал он, уткнувшись подбородком в грудь.

— Серьезно? — Роджер старался говорить своим обычным тоном. — Да уж, это досадно. Со мной такое бывало в школе раз или два. Мне не особо понравилось.

Джем поднял голову и, широко распахнув глаза, уставился на отца.

— Да? И за что же?

— В основном за драки, — ответил Роджер. Наверно, не стоило говорить такое сыну и подавать дурной пример, но это была правда. И если у Джема та же проблема… — И что же сегодня произошло?

Он уже бегло осматривал Джема, когда тот садился, но сейчас взглянул на него более пристально. На первый взгляд Джем выглядел совершенно обычно, но, когда он повернул голову, Роджер заметил, что с его ухом что-то не так. Оно было темно-малинового цвета, а мочка — чуть ли не фиолетовая. Роджер сдержал удивленный возглас и лишь спросил:

— Что случилось?

— Джеки Макэнро сказал, если ты узнаешь, что меня выпороли, то отлупишь еще раз, когда я приду домой. — Джем сглотнул, но смотрел отцу прямо в глаза. — Это так?

— Не знаю. Надеюсь, не придется.

Один раз он выпорол Джема — пришлось! — и никому из них не хотелось повторения. Роджер ласково коснулся пылающего уха Джема.

— Сынок, расскажи, что произошло.

Джем глубоко вдохнул и надул щеки, потом, сдаваясь, выдохнул. Наконец.

— Хорошо. Все началось, когда Джимми Гласскок сказал, что мама, и я, и Мэнди — все мы сгорим в аду.

— Вот как?

Роджер нисколько не удивился. Шотландские пресвитериане никогда особо не славились религиозной терпимостью, и мало что изменилось спустя двести лет. Возможно, большинству из них вежливость не позволяет сообщать своим знакомым католикам, что они попадут прямиком в ад, но думают об этом почти все.

— Ну, ты ведь знаешь, что делать в таких случаях?

Джем уже слышал подобные заявления в Ридже, хотя и менее громкие, поскольку все знали, кто такой Джейми Фрэзер. Но они обсуждали эту тему, и сейчас Джем точно знал, что ответить, чтобы обойти диалоговый гамбит.

— О да. — Джем пожал плечами и снова потупил взгляд. — Просто сказать: «Вот и отлично, там и увидимся». Я так и сказал.

— И что?

Глубокий вздох.

— Я сказал на гэльском.

Роджер озадаченно почесал за ухом. Гэльский исчезал в горных районах Шотландии, но на нем до сих пор говорили, и изредка его можно было услышать в пабе или на почте. Одноклассники Джема наверняка слышали его от своих бабушек, но даже если дети не поняли, что он сказал…

— И что? — повторил Роджер.

— И мисс Гленденнинг схватила меня за ухо и чуть не оторвала его. — При воспоминании об этом у Джема вспыхнули щеки. — Она трясла меня, па!

— За ухо? — Роджер почувствовал, как его щеки тоже запылали.

— Да! — Из глаз Джема хлынули слезы унижения и злости, но он вытерся рукавом и ударил кулаком по колену. — Она твердила: «Мы. Так. Не. Говорим! Мы. Говорим. По-английски!»

По сравнению с грозным голосом мисс Гленденнинг голос Джема был на несколько октав выше, но и так можно было догадаться, в какую ярость она пришла.

— И после этого она тебя выпорола? — с недоверием спросил Роджер.

Джем покачал головой и вытер нос рукавом.

— Нет, — ответил он. — Не она, а мистер Мензис.

— Что? Как это? На, держи. — Роджер достал из кармана скомканный бумажный платок, протянул Джему и подождал, пока тот высморкается.

— Ну… Я уже поругался с Джимми, и, когда она вот так схватила меня, было очень больно. И… В общем, я разозлился, — сказал он, глядя на Роджера голубыми глазами, в которых пылала жажда справедливости. Сейчас он так сильно походил на своего деда, что Роджер чуть было не улыбнулся, невзирая на всю серьезность ситуации.

— И ты сказал ей еще кое-что, да?

— Да. — Джем опустил глаза, ковыряя грязь носком кеда. — Мисс Гленденнинг не нравится гэльский, но она его и не знает. А вот мистер Мензис знает.

— О господи.

Прибежав на крики, мистер Мензис появился во дворе как раз в ту минуту, когда Джем во весь голос излагал мисс Гленденнинг одно из лучших гэльских проклятий своего деда.

— Так что он заставил меня перегнуться через стул и три раза хорошенько хлестанул. А потом отправил в раздевалку, чтобы я ждал там до конца уроков.

— Вот только ты не остался.

Джем покачал головой, рыжие волосы взметнулись.

Роджер наклонился и, сдерживая гнев, негодование, смех и сжимающее горло сочувствие, подобрал сумку. Немного подумав, он все-таки дал волю сочувствию:

— И ты решил сбежать из дома?

— Нет. — Джем поднял глаза и с удивлением посмотрел на него. — Просто не хотел идти завтра в школу. И терпеть издевательства Джимми. Поэтому я решил пожить здесь до выходных, может, к понедельнику все уладится. Вдруг мисс Гленденнинг умрет, — с надеждой добавил он.

— А может, мы с твоей мамой так бы извелись к тому времени, что не обошлось бы без еще одной порки?

Темно-голубые глаза Джема удивленно округлились.

— О нет. Мама устроила бы мне взбучку, если бы я ушел, ничего не сказав. Я оставил записку на кровати. Написал, что побродяжничаю денек-другой, — обыденно сказал Джем, затем повел плечами и со вздохом встал. — Может, уже закончим с этим и пойдем домой? — спросил он слегка дрогнувшим голосом. — Я есть хочу.

— Я не собираюсь тебя пороть, — уверил его Роджер и притянул сына к себе. — Иди сюда, дружище.

При этих словах вся бравада Джема мигом улетучилась, и он растаял в объятиях Роджера. Слегка всплакнув от облегчения, он позволил себя утешить, свернувшись, словно щенок, у отца на плече, поверив, что папа со всем разберется. «И папа непременно разберется, черт побери!» — пообещал про себя Роджер. Даже если ему придется задушить мисс Гленденнинг голыми руками.

— Пап, а почему говорить по-гэльски плохо? — пробормотал Джем, обессилевший от переизбытка чувств. — Я не хотел поступать плохо.

— Не плохо, — прошептал Роджер, убирая за ухо Джема шелковистую прядь. — Не терзай себя. Мы с мамой все уладим. Обещаю. И завтра можешь не ходить в школу.

Джем облегченно вздохнул и обмяк, словно мешок с зерном. Потом поднял голову и тихо рассмеялся.

— Как ты думаешь, мама устроит взбучку мистеру Мензису?

Первым признаком надвигающейся катастрофы для Брианны стал треугольник света на путях, который съежился и исчез за долю секунды, потребовавшуюся на то, чтобы огромные двери сзади захлопнулись с таким грохотом, что казалось, воздух в туннеле содрогнулся.

Брианна ругнулась — Джема за такие слова она непременно отправила бы вымыть рот с мылом — с искренней злостью. Но негромко, так как поняла, что происходит, едва дверь захлопнулась.

Брианна ничего не видела — за исключением цветных разводов, которыми сетчатка глаз отреагировала на внезапную темноту. Однако вход в туннель был всего футах в десяти или около того, и Бри услышала, как задвижки возвращаются на место: они приводились в движение большими колесами на стальных дверях и издавали скрежещущие звуки, как будто кто-то разгрызал кости. Она осторожно повернулась, сделала пять шагов и вытянула руки. Да, это действительно двери: большие, массивные, отлитые из стали и теперь накрепко закрытые. С той стороны она услышала смех.

«Хихикают, — подумала она с негодованием. — Как мальчишки!»

Точно, мальчишки. Она сделала несколько глубоких вдохов, борясь со злостью и паникой. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, она разглядела между пятнадцатифутовыми дверями тонкую полоску света. Тень человека заслонила свет, но тут же отпрянула, сопровождаемая шепотом и хихиканьем. Кто-то пытается заглянуть внутрь, вот идиот, подумала Бри. Что ж, удачи ему, пусть попробует что-нибудь разглядеть. Не считая ниточки света, разделяющей двери, гидроэлектрический туннель под озером Эррочти был темным, как преисподняя.

По крайней мере, можно использовать эту ниточку света, чтобы сориентироваться. Размеренно дыша, Брианна с осторожностью — не хотелось споткнуться и с грохотом упасть, чтобы еще больше позабавить бабуинов снаружи, — двинулась к металлическому ящику на левой стене, в котором были расположены силовые переключатели, контролирующие освещение туннеля.

Она нащупала ящик и, обнаружив, что он заперт, на мгновение запаниковала, пока не вспомнила о большой бряцающей связке потертых ключей, которую вручил ей мистер Кэмпбелл. На каждом ключе была потрепанная бумажка с написанной от руки пометкой о его назначении. Естественно, Бри не могла прочитать эти чертовы пометки. И гребаный Энди Дэвис как бы между делом позаимствовал фонарик, которому полагалось висеть на ее ремне, сказав, что хочет заглянуть под грузовик: мол, масло подтекает.

«Они это очень хорошо спланировали», — угрюмо подумала Бри, перебирая ключи и, после нудного копошения и царапания, вставляя их один за другим в крошечную невидимую скважину. Все трое были явно в этом замешаны: Энди, Крейг Маккарти и Роб Камерон.

Она трезво оценивала ситуацию, и когда ее попытки осторожно повернуть поочередно все ключи не увенчались успехом, перестала экспериментировать. Брианна поняла, что добрые коллеги предусмотрели и это: Крейг брал у нее ключи, чтобы отпереть ящик с инструментами в грузовике, и вернул их с чрезмерно учтивым поклоном.

Они все вытаращились на нее — само собой! — когда ее представили как нового инспектора по безопасности, хотя Бри предполагала, что им заранее был известен тот шокирующий факт, что она женщина. Роб Камерон, привлекательный молодой мужчина, который явно сам себе нравился, откровенно осмотрел ее с ног до головы, прежде чем с усмешкой подать руку. Бри окинула его таким же медленным оценивающим взглядом перед тем, как ответить на рукопожатие, а двое других рассмеялись. Впрочем, и Роб тоже, надо отдать ему должное.

Бри не ощутила никакой враждебности, пока они все ехали до озера Эррочти, и подумала, что заметила бы ее сразу. Это всего лишь глупая шутка. Скорее всего.

«Честно говоря, захлопнувшиеся позади тебя двери — не первый намек на то, что что-то происходит», — уныло размышляла Бри. Она была матерью слишком долго, чтобы упустить выражение скрытого удовольствия на лице мальчишки или нарочито невинный вид, который он на себя напускает перед тем, как устроить шалость. Именно такое выражение она бы заметила на лицах всей ремонтно-обслуживающей бригады, если бы внимательнее к ним пригляделась. Однако половину мыслей Бри занимала работа, а другая половина пребывала в восемнадцатом веке, беспокоясь за Фергуса и Марсали и воодушевляясь образом своих родителей и Йена, благополучно добравшихся наконец до Шотландии.

Но что бы ни происходило в прошлом… «Давно произошло», — решительно поправила она себя, — сейчас у нее есть другие поводы для беспокойства.

Бри стало интересно: чего они ожидают от нее? Что она будет кричать? Плакать? Колотить в двери и умолять выпустить ее?

Она тихонько вернулась к двери, прижала ухо к щели и в ту же минуту услышала рев двигателя грузовика и шорох выброшенного из-под колес гравия: машина повернула на дорогу для обслуживающего транспорта.

— Вы, чертовы ублюдки! — громко произнесла она.

Что они хотят этим сказать? Поскольку она не потешила их криками и плачем, они решили просто оставить ее тут замурованной? И вернуться позже, в надежде найти ее испуганной и в слезах… Или даже лучше: с красным от ярости лицом? Или — задумка еще коварнее! — не желают ли они вернуться в Управление гидроэлектростанциями с невинным видом и сообщить мистеру Кэмпбеллу, что новый инспектор просто не появилась на работе сегодня утром?

Бри медленно выдохнула через нос, размышляя.

Хорошо. Она выпотрошит их, как только представится возможность. Но что делать сейчас?

Бри отвернулась от силового ящика, глядя в кромешную тьму. Именно в этом туннеле она еще не была, хотя и видела подобный во время экскурсии с мистером Кэмпбеллом. Один из самых первых туннелей гидроэлектрического проекта, который вручную, киркой и лопатой, выкопали в далеких пятидесятых. Он тянулся около мили сквозь гору и под частью затопленной долины, где сейчас простиралось значительно увеличившееся озеро Эррочти. По туннелю проходили рельсы для похожего на игрушечный электропоезда.

Поначалу поезд возил рабочих — «туннельных тигров» — к месту работы и обратно. Сейчас от него остался только локомотив, им иногда пользовались сотрудники гидроэлектростанции, которые проверяли огромные кабели, протянувшиеся вдоль стен туннеля, или ремонтировали гигантские турбины у подножия плотины, расположенные далеко, на другом конце туннеля.

До Бри дошло, что Роб, Энди и Крейг именно этим сейчас и занимаются: они должны были поднять одну из массивных турбин и заменить поврежденную лопасть.

Бри оперлась спиной о стену туннеля, прижав ладони к неровной скале, и задумалась. Так вот куда они направились. Хотя в темноте в этом не было необходимости, она закрыла глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и вызвала в памяти страницы увесистой папки — сейчас та лежала на сиденье исчезнувшего грузовика, — в которой были конструкционные и технические детали всех гидроэлектростанций, что находились в ведении Бри.

Она просматривала схемы прошлой ночью и еще раз утром — наспех, пока чистила зубы. Туннель вел к плотине, им, очевидно, пользовались, когда строили ее нижние уровни. Какие именно? Если туннель связан с самой камерой турбины, то он заканчивается тупиком. Но если он примыкает на уровне верхнего помещения техобслуживания — огромного зала, оснащенного многотонными потолочными подъемными кранами, чтобы поднимать турбины из их гнезд, — тогда там должна быть дверь: раз с обратной стороны воды нет, то герметичность не нужна.

Как Бри ни старалась, она не могла вспомнить схему в подробностях, чтобы с уверенностью утверждать, что на дальнем конце туннеля есть проход, но проверить было несложно.

Она заметила поезд в тот краткий миг, когда закрывались двери, и ей не пришлось долго блуждать на ощупь, чтобы попасть в открытую кабину крошечного локомотива. Интересно, забрали ли эти клоуны и ключ от локомотива? Ха. Ключа не нужно: мотор запускался при помощи переключателя на консоли. Брианна повернула переключатель, засветилась красная кнопка, и торжествующая Бри ощутила гул электрического тока, бегущего по рельсам внизу.

Поезд работал проще некуда. У него имелся один-единственный рычаг, который следовало толкать вперед или назад, в зависимости от выбранного направления. Она аккуратно сместила его вперед и почувствовала движение воздуха, овевающего ее лицо, когда поезд тихо тронулся и поехал прямо в глубь земли.

Двигаться пришлось медленно. Маленькая красная кнопка бросала слабые красноватые отблески на руки Бри, но этот свет совершенно не проникал сквозь плотный мрак впереди, и она понятия не имела, где и сколько раз дорога делает поворот. Еще Бри не хотела бы на высокой скорости врезаться в стену в конце пути и сбить поезд с рельсов. Ей казалось, что она словно протискивается сквозь тьму, но в любом случае это было намного лучше, чем идти пешком больше мили в туннеле с проложенными высоковольтными кабелями, отыскивая дорогу на ощупь.

Вдруг в темноте она ощутила это. На долю секунды у Брианны мелькнула мысль, что кто-то оставил на путях оголенный кабель. В следующее мгновение звук, который не был звуком, прогудел сквозь нее, перебирая каждый нерв в ее теле, отчего перед глазами побелело. Затем ее рука коснулась скалы, и Брианна поняла, что упала на панель управления и сейчас почти свисает из маленького катящегося локомотива, готовая свалиться во тьму.

Голова кружилась, Бри с трудом ухватилась за край панели и втащила себя обратно в кабину. Дрожащей рукой она щелкнула переключателем и рухнула на пол, свернувшись калачиком и обхватив колени, жалобно всхлипывая в темноте.

— Боже святый, — шептала Брианна. — О пресвятая Матерь Божья! О Иисусе.

Она почувствовала, что оно там. Все еще чувствовала. Сейчас оно не издавало ни звука, но Брианна чувствовала его близость и не могла унять дрожь.

Бри долгое время сидела неподвижно, уткнув голову в колени, пока вновь не обрела способность внятно мыслить.

Она не могла ошибиться. Она дважды проходила через время и знала это ощущение. Однако нынешнее вовсе не было столь ошеломляющим. Кожу все еще покалывало, нервы были на пределе, и во внутреннем ухе звенело, как будто она сунула голову в осиное гнездо, но Бри ощущала себя целой. У нее осталось чувство, будто раскаленная проволока разрезала ее надвое, но она не испытывала того ужасного, выворачивающего наизнанку ощущения, что ее разделило на несколько частей.

Кошмарная мысль заставила ее подняться на ноги, цепляясь за консоль. А если она перешла? Возможно, она уже где-нибудь в другом месте или другом времени? Но металлическая консоль была холодной и твердой под ее руками, и Бри по-прежнему чувствовала запах влажной скалы и изоляции кабеля.

— Нет, — прошептала Бри и слегка ударила по сигнальной лампе для подтверждения. Оно не заставило себя ждать: поезд, все еще стоявший на передаче, резко накренился. Брианна поспешно уменьшила скорость до минимума.

Она не прыгнула в прошлое. Небольшие объекты, находящиеся в непосредственном контакте с путешественником, по всей видимости, могли перемещаться вместе с ним, но поезд целиком, да еще и вместе с рельсами, — это уж слишком.

— Кроме того, — произнесла она вслух, — если бы ты отправилась назад более чем на двадцать пять лет, туннеля бы не было. Ты была бы внутри… сплошной скалы.

Тошнота подкатила к горлу, и Брианну вырвало.

Ощущение, что оно рядом, отступило. Чем бы оно ни было, это осталось позади.

«Ну вот, все и уладилось», — подумала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Черт побери, там, на дальнем конце, должна быть дверь, потому что она, Бри, не может вернуться тем же путем, что пришла!

А вот и дверь. Простая, обычная дверь из промышленного металла. И навесной замок не заперт, подвешен на открытой дужке. Брианна почувствовала запах машинного масла: кто-то смазал петли совсем недавно, и дверь легко отворилась, когда она повернула ручку. Внезапно Бри ощутила себя Алисой после падения в нору Белого Кролика. Настоящей безумной Алисой.

По ту сторону двери начинался крутой, тускло освещенный пролет лестницы, а наверху была еще одна металлическая дверь, обрамленная светом. Бри услышала грохот и металлический визг работающих потолочных кранов.

Ее дыхание участилось, и не из-за подъема по лестнице. Что она обнаружит с другой стороны? Насколько Бри помнила, здесь, внутри плотины, располагалась камера техобслуживания. Но будет ли с другой стороны четверг? Тот четверг, когда за ней закрылись двери туннеля?

Бри сжала зубы и открыла дверь. Роб Камерон ждал, привалившись спиной к стене и держа в руке зажженную сигарету. Увидев ее, он расплылся в широчайшей улыбке, бросил окурок и наступил на него.

— Знал, что ты справишься, цыпочка, — сказал он.

На другом конце комнаты Энди и Крейг оторвались от своей работы и зааплодировали.

— Значит, с нас пинта после работы, барышня, — откликнулся Энди.

— Две! — прокричал Крейг.

Бри все еще ощущала привкус желчи во рту. Она смерила Роба Камерона таким же взглядом, каким она одарила мистера Кэмпбелла.

— Не называй меня цыпочкой, — сказала она спокойно.

Его симпатичное лицо дернулось, и он с наигранной покорностью взъерошил челку.

— Как скажешь, босс!

Было около семи, когда Роджер услышал подъехавшую машину Брианны. Дети ужинали, но тут же выскочили и облепили мать, цепляясь за ноги, как будто она только что вернулась из дебрей Африки или с Северного полюса.

Прошло какое-то время, прежде чем угомонившиеся дети легли спать и у Брианны появилась возможность уделить внимание исключительно ему. Роджер не возражал.

— Ты голоден? — спросила она. — Я могу приготовить…

Он прервал ее, взяв за руку и потянув в свой кабинет, где тщательно затворил и запер дверь. Бри стояла перед ним. Ее волосы, грязные после проведенного под землей дня, спутались под каской. От Бри пахло землей. Еще машинным маслом, сигаретным дымом, потом и… пивом?

— Мне столько нужно тебе рассказать! — произнес Роджер. — И, похоже, у тебя есть что рассказать мне. Но для начала… Может, стянешь джинсы, сядешь на стол и раздвинешь ноги?

Глаза Бри стали совершенно круглыми.

— Да, — мягко сказала она. — Я могу это сделать.

Роджер частенько задавался вопросом, правда ли то, что говорят по поводу рыжеволосых людей — будто они более вспыльчивые, чем остальные. Или просто все их эмоции так внезапно и отчетливо проступают на лицах? Наверное, и то и другое, по-думал он.

Может, стоило подождать, пока она оденется, прежде чем рассказывать о мисс Гленденнинг. Хотя если бы он это сделал, то упустил бы замечательное зрелище — его жена, обнаженная и гневно раскрасневшаяся от пупка до макушки.

— Чертова старая карга! Если она думает, что это сойдет ей с рук…

— Нет, — решительно перебил ее Роджер. — Конечно, не сойдет.

— Будь уверен, что нет! Я отправлюсь туда завтра первым делом и…

— Ну, может, и нет.

Она остановилась и посмотрела на него, прищурив один глаз.

— «Может, и нет» — что?

— Может, не ты. — Он застегнул джинсы и подобрал ее штаны. — Я подумал, будет лучше, если пойду я.

Брианна нахмурилась, обдумывая его слова.

— Я вовсе не считаю, что ты утратишь самообладание и прибьешь старую перечницу, — улыбаясь, добавил Роджер, — но тебе нужно на работу, так ведь?

— Хм-м, — протянула Бри, судя по всему, сомневаясь в его способности произвести на миссис Гленденнинг впечатление, соразмерное ее преступлению.

— А если ты все-таки потеряешь голову и пристукнешь тетку, мне бы не хотелось объяснять детям, почему мы навещаем мамочку в тюрьме.

Бри засмеялась, и Роджер немного расслабился. На самом деле он не думал, что Бри прибегла бы к физическому насилию, однако она не видела ухо Джемми сразу после того, как тот пришел домой. У него самого возникло сильное желание немедленно отправиться в школу и устроить старой карге выволочку. Но сейчас он лучше владел собой.

— Итак, что ты собираешься ей сказать?

Она выудила из-под стола свой бюстгальтер, дав Роджеру возможность полюбоваться аппетитным задом, поскольку все еще не надела джинсы.

— Ничего. Я пообщаюсь с директором. Он может с ней поговорить.

— Да, так, наверное, и лучше, — медленно произнесла она. — Мы же не хотим, чтобы мисс Гленденнинг срывала зло на Джемми.

— Верно.

Очаровательный румянец на щеках Бри угасал. Каска укатилась под стул. Он поднял ее и водрузил на голову жены.

— Как прошел первый день? И почему ты не надеваешь на работу трусики? — спросил он, внезапно вспомнив.

К его изумлению, румянец вспыхнул вновь, словно небольшой пожар.

— Отвыкла от них в восемнадцатом веке, — резко ответила Бри, явно негодуя. — Я ношу трусы только по формальным поводам. Ты что, думаешь, я планировала соблазнить мистера Кэмпбелла?

— Ну, если он хоть немного похож на человека, которого ты мне описала, то нет, — мягко сказал Роджер. — Я просто обратил на это внимание, когда ты утром уходила, вот и заинтересовался.

— О!

Она по-прежнему злилась, и Роджер не мог понять, из-за чего. Он хотел было повторить свой вопрос о том, как прошел ее день, когда Бри сняла каску и бросила на него изучающий взгляд.

— Ты пообещал, что, если я надену каску, ты расскажешь, зачем тебе понадобилась та бутылка из-под шампанского. Надеюсь, не только для того, чтобы позволить Мэнди выбросить ее в окно, — добавила Бри с легким налетом свойственной женщинам придирчивости. — О чем ты думал, Роджер?

— Ну, честно говоря, я думал о твоей заднице, — ответил он. — Но я и предположить не мог, что Мэнди ее бросит. Тем более в окно.

— Ты спросил ее, зачем она это сделала?

Роджер замер в замешательстве.

— Мне и в голову не пришло, что у Мэнди имелась какая-то причина, — признался он. — Я сдернул ее со стола, когда она чуть не упала лицом вниз в разбитое окно, и так перепугался, что просто шлепнул ее по попе.

— Не думаю, что она бы сделала что-нибудь подобное без повода, — задумчиво проговорила Брианна. Она отложила каску и надела бюстгальтер — зрелище, которое Роджер находил весьма занимательным почти при любых обстоятельствах.

Только после того, как они вернулись на кухню, чтобы наконец поужинать, Роджер снова спросил, как прошел ее день.

— Неплохо, — ответила Бри, притворяясь беззаботной. Не слишком хорошо, чтобы убедить его, но достаточно, чтобы он решил не выяснять подробности, а вместо этого спросил:

— Значит, надеваешь по формальным поводам?

Широкая улыбка расплылась по ее лицу.

— Ты же знаешь. Для тебя.

— Для меня?

— Да, из-за твоего фетиша по поводу женского кружевного белья.

— Что… Ты хочешь сказать, что носишь трусики только для…

— Для того, чтобы ты их снимал, конечно.

Невозможно было предположить, куда мог завести этот разговор, но его прервал громкий плач сверху, и Бри поспешила к лестнице, оставив Роджера обдумывать последнее откровение.

Он поджарил бекон и разогрел консервированную фасоль к тому времени, когда Бри вернулась. Между ее бровей залегла небольшая морщинка.

— Плохой сон, — сказала она, увидев вопросительно поднятую бровь мужа. — Тот же самый.

— Что-то плохое вновь пытается проникнуть к ней через окно?

Брианна кивнула и взяла кастрюльку с фасолью, которую подал Роджер, но не стала сразу раскладывать еду.

— Я спросила ее, зачем она бросила бутылку.

— Да?

Брианна взяла ложку для фасоли, держа ее как оружие.

— Она сказала, что увидела его по ту сторону окна.

— Его? Неужели…

— Нукелави.

Утром башня выглядела точно так же, как и в последний раз, когда он видел ее. Темная. Безмолвная, за исключением шелеста голубиных крыльев над головой. Роджер убрал мусор, и больше не появилось ни одного нового клочка пахнущей рыбой бумаги. «Выметенная и прибранная, — подумал Роджер. — Словно ждет вторжения какого-нибудь странствующего духа».

Он выбросил эту мысль из головы и накрепко закрыл дверь, решив, что обязательно купит новые петли и висячий замок, когда в следующий раз будет проезжать мимо магазина «Для фермы и дома».

Действительно ли Мэнди кого-то видела? И если да, был ли это тот же бродяга, что напугал Джема? От мысли о том, что кто-то околачивается поблизости, подглядывая за его семьей, в груди Роджера как будто сжалось что-то твердое и черное, похожее на остроконечную железную пружину. Он задержался на миг, внимательно осматривая дом и окрестности и пытаясь найти следы незваного гостя. Все места, где мог бы укрыться человек. Он уже обыскал сарай и другие надворные постройки.

Пещера Серого Берета? От этой мысли Роджера бросило в холод, к тому же он вспомнил, как Джем стоял прямо перед пастью пещеры. «Ничего, скоро все выясню», — хмуро подумал Роджер и, бросив последний взгляд на Энни Макдональд и Мэнди, мирно развешивающих выстиранное белье внизу, во дворе, спустился с холма.

Весь день Роджер продолжал прислушиваться. До него доносились отзвуки оленьего рева, от которого ему все еще было не по себе, а один раз он даже увидел вдалеке небольшую группу олених, но, к счастью, не встретил ни одного озабоченного самца. Как и ни одного притаившегося бродяги.

Потребовалось некоторое время, прежде чем Роджер нашел вход в пещеру, хотя был там только вчера. Он хорошенько пошумел, приближаясь, но остановился снаружи и крикнул на всякий случай:

— Привет, пещера!

Ответа не было.

Роджер подошел ко входу сбоку, отодвигая предплечьем покров дрока, на случай, если вдруг бродяга окажется внутри, но, как только влажное дыхание пещеры коснулось его лица, он сразу понял, что там никого нет.

Тем не менее он просунул в отверстие голову, а затем спустился вниз. Пещера была довольно сухой для горной местности, что объясняло не все, но многое. Однако холодной, как могила. Неудивительно, что горцы славились выносливостью: все, кто не обладал этим качеством, наверняка в считаные дни погибли бы от голода или воспаления легких.

Несмотря на холод, он с минуту постоял в пещере, представляя своего тестя. «Здесь пусто и стыло, но на удивление спокойно», — подумалось Роджеру. И никакого предчувствия беды. На самом деле он ощущал… что ему здесь рады, и от этого ощущения волоски на руках встали дыбом.

— Дай бог, чтобы они были в безопасности, — тихо произнес он, опершись рукой на скалу у входа. Затем выбрался наружу в благословенное солнечное тепло.

Странное ощущение радушного приема и того, что его здесь признали за своего, осталось с Роджером.

— Ну, и что теперь, athair-céile?[65] — полушутя спросил он вслух. — Куда мне еще посмотреть?

Еще только произнося эти слова, Роджер понял, что уже смотрит. На вершине ближайшего небольшого холма находилась груда камней, о которой упоминала Брианна. «Рукотворного происхождения», — сказала она и предположила, что это может быть укрепление времен железного века. Не то чтобы оно выглядело сколько-нибудь надежным убежищем для кого бы то ни было, но Роджер, движимый тревогой, направился вниз через каменные завалы и вереск и перешел через маленький ручей, который пробивался сквозь камни у подножия холма, затрудняя подъем к груде древних обломков.

Убежище было древним, но не настолько, чтобы относиться к железному веку. То, что обнаружил Роджер, выглядело как руины маленькой часовни: на вросшем в землю камне виднелся грубо высеченный крест, а возле входа валялось нечто похожее на выветренные обломки каменной статуи.

Сооружение оказалось больше, чем выглядело издалека: одна стена была Роджеру примерно по пояс, имелись остатки и двух других стен. Крыша давно провалилась и исчезла, но стропила еще сохранились, и их древесина затвердела, словно металл.

Вытерев пот на затылке, Роджер нагнулся и подобрал голову статуи. Очень старая. Кельтская, пиктская? Трудно сказать. По тому, что осталось, даже определить ее пол было невозможно.

Роджер осторожно провел большим пальцем по незрячим глазам статуи, потом аккуратно установил голову на остаток стены: там была выемка, как будто некогда в стене располагалась ниша.

— Ладно, — сказал он, испытывая неловкость. — Увидимся позже.

И, повернувшись, направился к дому, вниз по поросшему бурьяном склону, с прежним странным ощущением, словно его кто-то сопровождает.

«В Библии сказано: «Ищите, и обрящете», — подумал он. И произнес вслух, ощущая губами дрожь воздуха:

— Но никакой гарантии, что именно вы найдете, не так ли?

Мирно пообедав с Мэнди, которая, казалось, забыла свои кошмары, Роджер с особой тщательностью оделся для разговора со школьным директором Джема.

Внешность мистера Мензиса стала неожиданностью для Роджера. Он не додумался спросить у Бри, как выглядит директор школы, и ожидал увидеть человека средних лет, коренастого и властного, похожего на директора его собственной школы. Но Мензис оказался примерно одного возраста с Роджером, стройным, светлокожим мужчиной в очках и с насмешливыми глазами за ними. Однако, заметив твердую линию рта, Роджер подумал, что был прав, отговорив Бри от визита.

— Лайонел Мензис, — сказал директор, улыбаясь.

Говорил он приветливо, ответил твердым рукопожатием, и Роджер решил пересмотреть стратегию разговора.

— Роджер Маккензи.

Он отпустил руку директора и занял предложенное ему место — напротив Мензиса, по другую сторону стола.

— Отец Джема, Джеремайи.

— Да, конечно. Я так и думал, что увижу вас или вашу жену, когда Джем не явился сегодня в школу.

Мензис откинулся немного назад, сложив руки на груди.

— Прежде чем мы продолжим… могу я спросить, что именно Джем рассказал вам о случившемся?

Мнение Роджера о сидящем напротив человеке невольно улучшилось.

— Джем сказал, что учительница услышала, как он говорил кое-что другому пареньку на гэльском, после чего схватила Джема за ухо и дернула как следует. Он разозлился и обозвал ее тоже по-гэльски, за что вы его и выпороли.

Роджер бросил взгляд на ремень, висевший на стене возле шкафа — не слишком на виду, но все же так, чтобы можно было его заметить. Брови Мензиса приподнялись над очками.

— Что-то не так? — спросил Роджер, впервые задавшись вопросом, неужели Джем солгал или опустил в своем рассказе нечто более ужасное.

— Нет, именно так все и произошло, — сказал Мензис, — просто я никогда не слышал от родителей такой короткий рассказ. Обычно это получасовая прелюдия, приправленная кучей неважных мелочей, оскорблений, противоречивых мнений — это если приходят оба родителя, — и даже личные нападки. И все еще до того, как я разберусь, в чем проблема. Спасибо.

Он улыбнулся, и Роджер, совершенно непроизвольно, улыбнулся в ответ.

— Мне жаль, что пришлось сделать это, — продолжил Мензис, — мне нравится Джем. Он умный, трудолюбивый и действительно забавный.

— Да, он такой, — сказал Роджер. — Но…

— Но у меня не было выбора, правда, — решительно перебил его Мензис, — если бы никто из учеников не услышал его слова, мы могли бы обойтись простым извинением. Но… он сообщил вам, что именно он сказал?

— Нет, не в подробностях.

Роджер и не спрашивал: раза три или четыре он слышал, как Джейми Фрэзер клянет кого-то на гэльском, и это было весьма впечатляюще, а Джем обладал прекрасной памятью.

— Ну, тогда и я промолчу, если вы не слишком настаиваете… Дело в том, что пока только несколько детей из тех, что играли во дворе, поняли его слова. Но они расскажут своим друзьям — впрочем, уже рассказали, не сомневаюсь. И они знают, что я тоже это понял. Я должен поддерживать авторитет своих учителей, ведь если нет уважения к сотрудникам, все полетит к чертям… Ваша жена упоминала, что вы преподавали. Мне кажется, она говорила об Оксфорде? Впечатляет.

— Да, это было несколько лет назад, и я тогда был младшим преподавателем. Я понимаю, о чем вы говорите, но я привык добиваться порядка и уважения без угрозы физического воздействия.

По правде говоря, ему порой хотелось двинуть в нос одному-двум из его оксфордских студентов-второкурсников.

Мензис посмотрел на него с легким блеском в глазах.

— Думаю, ваш вид этому способствовал, — сказал директор, — а учитывая, что вы вдвое больше меня, я рад, что вы не склонны применять силу.

— А что, другие родители применяли? — Роджер приподнял брови.

— Ну, никто из отцов на самом деле меня еще не тронул, хотя пару раз мне угрожали. Правда, одна мамаша как-то пришла с семейным дробовиком.

Мензис кивнул на стену позади себя, и Роджер увидел на штукатурке россыпь черных оспин, частично прикрытую картой Африки.

— По крайней мере, стреляли над головой, — сказал Роджер сухо, и Мензис рассмеялся.

— Вообще-то, нет, — возразил он. — Я вежливо попросил ее положить оружие, она и положила, но недостаточно аккуратно. Нечаянно зацепила спусковой крючок и… бум! Бедную женщину очень потрясло случившееся, хотя не так, как меня.

— Вы чертовски хороши, старина. — Роджер улыбнулся в знак признания мастерства Мензиса в обращении с трудными родителями, включая и его, Роджера, но слегка наклонился вперед, показывая, что намерен сам направлять разговор.

— В любом случае, я здесь не из-за того, что вы выпороли Джема. Я пришел поговорить о причине…

Мензис перевел дух и кивнул, поставив локти на стол и сложив ладони вместе.

— Да, я вас слушаю.

— Я понимаю, что вы должны поддерживать авторитет ваших учителей. — Роджер, в свою очередь, положил руки на стол. — Но эта особа чуть не оторвала ухо моему сыну всего лишь за несколько слов — не ругательств, а просто слов! — на гэльском.

Мензис сощурил глаза, уловив акцент.

— А-а, так, значит, вы им владеете. Интересно, только вы или ваша жена тоже?

— Вы говорите так, будто мы заразны. Моя жена — американка, думаю, вы заметили.

Мензис посмотрел на Роджера восхищенным взглядом — кто бы не заметил Брианну! — но сказал только:

— Да, я заметил. Она сказала, что ее отец был шотландским горцем. Вы общаетесь дома на гэльском?

— Нет, нечасто. Джем научился от своего дедушки, — и добавил: — Он… его больше нет с нами.

Мензис кивнул.

— Понимаю, — мягко сказал он, — я тоже научился языку от своих дедушки с бабушкой по материнской линии. Сейчас они умерли. Они были родом с острова Скай.

Вопрос повис в воздухе, и Роджер ответил:

— Я родился в поселке Кайл-оф-Лохалш, но рос в Инвернессе. И в основном учился гэльскому на рыбацких лодках в проливе Минч.

«А еще в горах Северной Каролины…» — добавил он про себя.

Мензис снова кивнул, впервые глядя вниз, на свои руки, а не на Роджера.

— Ходили на рыболовном судне последние двадцать лет?

— Нет, слава богу.

Мензис коротко улыбнулся, но не поднял головы.

— Да. В наши дни нечасто услышишь гэльский. Испанский, польский, эстонский… всего понемногу, но только не гэльский. Ваша жена говорила, вы провели несколько лет в Америке, так что, возможно, не заметили, что в общественных местах на нем почти уже не говорят.

— Если честно, не обращал особого внимания… до сего момента.

Мензис снова кивнул, как бы самому себе, затем снял очки и потер след, оставшийся на переносице. Взгляд бледно-голубых глаз показался неожиданно беззащитным без очков.

— Этот спад происходит уже много лет и стал гораздо заметнее за последнее десятилетие. Поскольку Шотландское высокогорье вдруг вошло в состав Великобритании — ну, или так считает остальная часть Великобритании, — и приобрело новый статус, которым раньше не обладало, то сохранение самостоятельного языка стало рассматриваться как нечто не только старомодное, но и откровенно вредное. Нельзя сказать, что существует… официальный запрет, но употребление гэльского в школах очень… не приветствуется. Имейте в виду… — он поднял руку, опережая возражение Роджера, — ничего не было бы, если бы родители протестовали, но они совсем не против. Большинство из них стремятся, чтобы их дети стали частью современного мира, владели английским языком, нашли хорошую работу и уехали отсюда. Здесь не так уж много рабочих мест, разве что в Северном море…

— Родители…

— Если они выучились гэльскому у своих предков, то сами намеренно не передают его детям. А если они им не владеют, то, конечно же, не прилагают никаких усилий, чтобы выучить. Этот язык расценивается как невежество и отсталость, да и, чего греха таить, как явный признак низшего класса.

— Варварства, точнее, — сказал Роджер жестко. — Грубая речь варваров?

Мензис узнал пренебрежительное определение, которое дал в восемнадцатом веке языку своих гостеприимных хозяев знаменитый лексикограф Сэмюэль Джонсон после путешествия по Шотландии и Гебридам, и быстрая, печальная улыбка вновь осветила его лицо.

— Точно. Существует множество предубеждений, в основном негласных, против…

— Тьюхтчеров?

«Тьюхтчеры» — так презрительно назвали жители низменных районов Шотландии обитателей высокогорья, говорящих на гэльском, это означало «деревенщина» или «нищее отребье».

— О, ну тогда вы в курсе.

— Немного.

Он правда был в курсе, ведь даже совсем недавно, в шестидесятые годы, носители гэльского были объектом насмешек и некоторого пренебрежения, но сейчас… Роджер откашлялся.

— Несмотря на это, мистер Мензис, — он сделал упор на слово «мистер», — я категорически возражаю против того, чтобы учитель ругал моего сына за использование гэльского языка и тем более наказывал физически.

— Я разделяю ваше беспокойство, мистер Маккензи. — Директор посмотрел на него таким взглядом, как будто и вправду был согласен с мнением Роджера. — Я сказал пару слов мисс Гленденнинг и думаю, подобное больше не повторится.

Роджер пристально посмотрел в глаза директору, желая многое ему высказать, но понял, что Мензис не несет вины за большую часть возникших проблем.

— Если такое повторится, — сказал Роджер ровным голосом, — я вернусь не с ружьем, а с шерифом. И с фотокорреспондентом из газеты, чтобы заснять, как мисс Гленденнинг уводят в наручниках.

Мензис моргнул и снова надел очки.

— Вы уверены, что не пришлете сюда вашу жену с семейным дробовиком? — спросил он с сожалением, и Роджер невольно рассмеялся. — Тогда все в порядке.

Мензис отодвинул свой стул и встал.

— Я провожу вас. Мне нужно запереть дверь. Мы увидим Джема в понедельник, не так ли?

— Он будет здесь. В наручниках или без.

Мензис засмеялся.

— Что ж, ему не стоит беспокоиться о том, как его примут. Поскольку говорящие на гэльском дети уже сообщили своим друзьям, что именно он сказал, да еще, не пикнув, вытерпел порку, то, думаю, весь класс теперь считает его Робин Гудом или Билли Джеком.

— О боже.

19 мая 1777 г.

Акула была длиной футов двенадцать, а то и больше. Темное гибкое тело плыло вровень с кораблем, едва видимое сквозь взбаламученную штормом серую воду. Она появилась внезапно, незадолго перед полуднем, и сильно меня напугала, когда я, перегнувшись через поручни, увидела, как ее плавник прорезает поверхность воды.

— Что случилось с ее головой? — Джейми, прибежавший на мой испуганный крик, неодобрительно глядел в темную воду. — На ней какие-то наросты.

— Думаю, это так называемая рыба-молот.

Я крепко вцепилась в скользкие от брызг поручни. Голова твари и правда выглядела деформированной: странная, несуразная тупая штуковина, завершающая такое зловеще грациозное тело. Пока мы наблюдали, акула поднялась ближе к поверхности и перевернулась — на миг из воды показался один из мясистых отростков с холодным, ничего не выражающим глазом.

Джейми издал звук, полный смешанного с ужасом отвращения.

— Они обычно так и выглядят, — сообщила я ему.

— Почему?

— Полагаю, однажды Богу стало скучно.

Джейми рассмеялся, и я с одобрением разглядела на его лице здоровый румянец. Завтрак Джейми съел с аппетитом, и я подумала, что пока можно обойтись и без акупунктурных игл.

— Какое самое странное существо ты видел? Я имею в виду животное — не человеческое существо, — добавила я, припомнив доктора Фентимана и его жуткую коллекцию засоленных уродств и «природных курьезов».

— Странное само по себе? То есть не деформированное, а такое, каким его замыслил Бог? — Джейми прищурил глаза, глядя на море, задумался, а потом улыбнулся. — Мандрил в зоопарке Людовика. Или… Ну, нет. Наверное, носорог, хотя я не видел ни одного вживую. Это считается?

— Давай лучше тех, которых видел во плоти, — сказала я, вспомнив нескольких нарисованных животных, сильно пострадавших от воображения художников восемнадцатого века. — Думаешь, мандрил выглядит более странно, чем орангутан?

Я вспомнила, в какой восторг Джейми пришел от орангутана — важного молодого самца, который, казалось, с таким же восхищением рассматривал Джейми. И как присутствующий там герцог Орлеанский премного шутил по поводу происхождения рыжих волос.

— Нет, я видел немало людей, которые выглядели более странно, чем орангутан, — ответил Джейми. Ветер сменился и выбивал из-под его ленты рыжие пряди. Джейми повернулся к ветру лицом, пригладил волосы и немного посерьезнел. — Мне было жаль то существо: казалось, он знал, что одинок и, возможно, больше никогда не увидит своих сородичей.

— Может, он решил, что ты на них похож, — предположила я. — Кажется, ты ему понравился.

— Это было милое маленькое создание, — согласился Джейми. — Когда я дал ему апельсин, он взял его весьма учтиво — словно христианин, а не животное. Ты полагаешь… — Джейми затих, а его взгляд затуманился.

— Что полагаю?

— О. Я просто подумал… — Джейми быстро оглянулся через плечо, но матросы нас услышать не могли. — Роджер Мак говорил о том, насколько Франция будет важна для Революции. Я подумал, что надо будет прощупать почву, когда мы окажемся в Эдинбурге, и поискать, не остались ли еще там мои знакомые со связями во Франции…

Он пожал плечом.

— Ты ведь не собираешься на самом деле отправиться во Францию? — спросила я, вдруг насторожившись.

— Нет, нет, — поспешно ответил Джейми. — Я только подумал… а вдруг орангутан все еще там и мы, отправившись туда как-нибудь, могли бы на него посмотреть? Времени прошло очень много, а я не знаю, долго ли они живут.

— Не думаю, что так же долго, как люди, но они могут доживать до весьма преклонного возраста, если о них хорошо заботятся, — произнесла я с сомнением, которое к орангутану не относилось. Вернуться ко двору французского короля? От одной мысли у меня скрутило живот.

— Знаешь, он умер, — произнес Джейми тихо и, повернув голову, посмотрел мне прямо в глаза. — Людовик.

— Правда? — спросила я сухо. — И… когда?

Наклонив голову, Джейми издал тихий звук, который вполне можно было принять за смешок.

— Он умер три года назад, саксоночка, — с ухмылкой сказал он. — Об этом писали в газетах. Хотя, по правде сказать, «Уилмингтонский вестник» особо не распространялся о его кончине.

— Не обратила внимания.

Я взглянула вниз, на акулу, по-прежнему терпеливо следующую вровень с кораблем. Сердце мое, сначала подскочившее от удивления, теперь успокоилось. Главной реакцией на самом деле была благодарность, и это меня скорее удивило.

Я давным-давно смирилась со своими воспоминаниями о тех десяти минутах, в течение которых делила с Луи постель. И мы с Джейми тоже давно пришли к соглашению забыть об этом из-за всех ужасных событий, которые произошли во Франции перед восстанием якобитов, когда воссоединились друг с другом после потери нашей первой дочери, Фейт.

Не то чтобы известие о смерти Людовика имело хоть какое-то значение… Но все же я почувствовала облегчение, словно некий назойливый мотив, который звучал в отдалении, пришел наконец к своему изысканному завершению, и теперь только мирная тишина услаждала мой слух.

— Упокой Господь его душу, — произнесла я несколько запоздало.

Джейми улыбнулся и накрыл ладонью мою руку.

— Fois shìorruidh thoir dha, — откликнулся он.

«Прими Господь его душу».

— Знаешь, о чем я подумал? Каково это для короля — предстать перед Богом и держать ответ за свою жизнь. Я имею в виду, должно быть, просто ужасно, когда тебе приходится отчитываться за всех, кто находится под твоей властью?

— Думаешь, он будет держать ответ? — спросила я, заинтригованная и несколько смущенная такой мыслью. Я не знала Людовика близко… Ну, только в самом прямом смысле — и это казалось менее интимным, чем рукопожатие, ведь он даже ни разу в глаза мне не посмотрел. Но король никогда не выглядел человеком, поглощенным заботой о подданных. — Можно ли кого-то привлекать к ответственности за благополучие целого королевства? А не только за собственные мелкие грешки, как считаешь?

Джейми всерьез задумался, медленно постукивая неподвижными пальцами правой руки по скользким поручням.

— Думаю, да, — сказал он. — Ты отвечаешь за свою семью, так? Скажем, человек плохо относится к детям, пренебрегает ими или заставляет голодать. Разумеется, это будет свидетельствовать против его души, ведь он ответственен за них. А раз уж ты родился королем, значит, придется отвечать за своих подданных. И если приносишь им вред, то…

— Ладно, но где граница ответственности? — возразила я. — Предположим, ты сделал кому-то хорошо, а кому-то плохо. Допустим, есть люди, за которых ты отвечаешь, — образно говоря — и нужды одного противоречат нуждам другого? Что ты на это скажешь?

Джейми расплылся в улыбке.

— Скажу: я очень рад, что я не Господь и мне не приходится решать подобные вопросы.

Некоторое время я молчала, воображая стоящего перед Богом Людовика, который пытается объяснить те десять минут со мной. Наверное, он считал, что имел на это право — короли есть короли, в конце концов. Но, с другой стороны, как седьмая, так и девятая заповеди совершенно недвусмысленны и вроде бы не содержат каких-либо оговорок в отношении королевских особ. Не прелюбодействуй. Не лги.

— Если бы ты был там, на небесах, — повинуясь порыву, сказала я, — и наблюдал бы тот суд… Ты бы его простил? Я бы — да.

— Кого? — удивленно спросил он. — Людовика?

Я кивнула, и Джейми нахмурился, медленно потирая переносицу. Потом, вздохнув, тоже кивнул.

— Да, простил бы. Хотя, знаешь, я бы сначала немного поглядел, как он корчится, — добавил Джейми мрачно. — И хорошенько ткнул бы его вилами в задницу.

Я рассмеялась, но тут сверху донесся крик:

— Вижу корабль!

Всего мгновение назад мы были совершенно одни, но от этого выкрика матросы повыскакивали из трюмов и люков, как долгоносики из корабельных сухарей: все карабкались наверх, чтобы посмотреть, что случилось.

Я напрягла глаза, но ничего поблизости не видела. Йен-младший, который поднялся со всеми остальными, с грохотом приземлился на палубу рядом с нами, румяный от ветра и возбуждения.

— Корабль маленький, но пушки есть, — сказал Йен Джейми. — И он под английским флагом.

— Это военный куттер[66], — сказал капитан Робертс, который появился рядом со мной с другой стороны и мрачно смотрел вдаль через подзорную трубу. — Дерьмо.

Рука Джейми неосознанно потянулась к кинжалу, проверяя, на месте ли он. Прищурившись против ветра, Джейми вглядывался поверх плеча капитана. Теперь и мне стали видны паруса, быстро приближавшиеся по правому борту.

— Мы можем уйти от него, кэп? — Первый помощник присоединился к толпе у поручней, глядя на приближающийся корабль, у которого и правда были пушки — шесть, насколько я видела… И за ними стояли люди.

Капитан задумался, рассеянно щелкая подзорной трубой, которую то раздвигал, то складывал. Потом поднял взгляд на такелаж, по-видимому, оценивая, сможем ли мы поднять достаточно парусов, чтобы оторваться от преследователей. Но в грот-мачте была трещина: он собирался провести ремонт в Нью-Хейвене.

— Нет, — угрюмо ответил капитан. — Грот-мачту снесет, если увеличить нагрузку. — Он решительно защелкнул подзорную трубу и засунул ее в карман. — Лучшее, что можно сделать, — это просто все отрицать.

Мне стало интересно, какая часть груза капитана Робертса была контрабандой? Его невозмутимое лицо ничего не выражало, но среди матросов отчетливо ощущалось беспокойство, которое заметно усилилось, когда куттер с нами поравнялся и с него послышался оклик.

Робертс кратко приказал остановиться, и паруса ослабили, замедляя корабль. Возле пушек и поручней куттера я разглядела моряков. Искоса взглянув на Джейми, я поняла, что он их пересчитывает, и снова посмотрела на парусник.

— Я насчитал шестнадцать, — вполголоса произнес Йен.

— Черт возьми, нас меньше, — сказал капитан и, качая головой, посмотрел на Йена, оценивая его рост. — Скорее всего, они захотят завербовать всех, кого смогут. Прости, парень.

Смутная тревога, которую я ощутила при приближении куттера, приобрела четкие очертания, и страх еще больше усилился, когда Робертс оценивающе оглядел Джейми.

— Вы же не думаете, что они… — начала я.

— Жаль, что вы сегодня побрились, мистер Фрэзер, — заметил Робертс, не обращая на меня внимания. — Помолодели лет на двадцать. И, черт возьми, вид у вас куда здоровее, чем у мужчин вдвое моложе вас.

— Благодарю за комплимент, сэр, — сухо ответил Джейми, поглядывая на поручни, из-за которых внезапно, словно зловещий гриб, выглянула треуголка капитана куттера. Джейми расстегнул ремень, снял ножны с кинжалом и отдал мне.

— Спрячь-ка это, саксоночка, — вполголоса сказал он, снова застегивая ремень.

На борт поднялся капитан куттера — хмурый приземистый мужчина средних лет в латаных-перелатаных бриджах. Быстро и внимательно осмотрев палубу, он кивнул сам себе, словно его худшие подозрения подтвердились, затем крикнул через плечо, чтобы за ним последовали еще шестеро человек.

— Обыщите трюм, — приказал он подчиненным. — Вы знаете, что искать.

— Что вы себе позволяете? — возмутился капитан Робертс. — У вас нет права обыскивать мой корабль! Кем вы тут все себя возомнили? Бандой чертовых пиратов?

— Я похож на пирата? — капитан куттера был скорее доволен, чем оскорблен подобной оценкой.

— Что ж, вряд ли вы капитан королевского флота, — холодно произнес Робертс. — Я всегда считал моряков Его Величества приятными и воспитанными людьми. Которые не поднимаются без приглашения на борт приличного торгового судна, не говоря уж о том, что вы даже не представились как положено.

Капитану куттера это показалось забавным. Он снял шляпу и поклонился… Мне.

— Позвольте представиться, мэм, — сказал он. — Капитан Уорт Стеббингс, ваш покорнейший слуга. — Он выпрямился, надевая шляпу, и кивнул своему лейтенанту. — Прочешите трюмы, и мигом. А вы, приятель… — Он постучал указательным пальцем по груди капитана Робертса, — соберите всех своих людей на палубе и выстройте в ряд. Всех до единого! Предупреждаю: если я кого-нибудь выволоку наверх сам, мне это очень не понравится.

Снизу послышался страшный грохот и стук, время от времени оттуда выскакивали матросы, которые докладывали о своих находках капитану Стеббингсу, расположившемуся у поручней. Оттуда он наблюдал за тем, как сгоняли на палубу и собирали в кучу команду «Чирка», а вместе с ними и Йена с Джейми.

— Послушайте-ка! — Капитан Робертс, надо отдать ему должное, был боец. — Мистер Фрэзер и его племянник не являются членами команды: они пассажиры, заплатившие за проезд! Вы не можете приставать к свободным людям, занимающимся законным делом. И также не имеете права вербовать мою команду!

— Они британские подданные, — коротко сообщил Стеббингс. — И у меня есть все права. Или вы утверждаете, что вы американцы?

Он хитро усмехнулся: ведь если корабль признают судном мятежников, то капитан может запросто взять его в качестве трофея вместе с командой и всем грузом.

Среди людей на палубе пробежал ропот, и я видела, как многие матросы поглядывают на кофель-нагели[67] вдоль поручней. Стеббингс тоже это заметил и крикнул, чтобы с катера на борт прислали еще четверых солдат. Вооруженных.

«Шестнадцать минус шесть, да минус четыре — это шесть», — подумала я и придвинулась чуть ближе к поручням, чтобы взглянуть на привязанный канатом к «Чирку» куттер, который покачивался на волнах чуть ниже. «Это если в число шестнадцати не входит капитан Стеббингс. А если входит…»

Один человек находился у руля, причем это было не колесо, а похожее на палку устройство, торчащее из палубы. Еще двое на носу занимали свои места возле орудия — длинной пушки, направленной в сторону «Чирка». Где остальные? Двое на палубе. Другие, наверное, где-то внизу.

Позади меня капитан Робертс все еще спорил со Стеббингсом, но команда куттера уже вытаскивала на палубу бочки и свертки, требуя веревку, чтобы спустить все это вниз, на свой корабль. Обернувшись, я увидела, что Стеббингс прохаживается вдоль ряда матросов, указывая идущим за ним четырем крепким парням на тех, кого выбрал. Их тут же выдергивали из шеренги и связывали одной веревкой, которая тянулась от лодыжки к лодыжке. Отобрали уже троих, и среди них Джона Смита, который побледнел и напрягся. При виде него мое сердце подпрыгнуло, а затем почти остановилось, когда Стеббингс подошел к Йену, который бесстрастно смотрел на него сверху вниз.

— Вполне, вполне, — одобрил Стеббингс. — Похоже, строптивый сукин сын, но мы живо выбьем из тебя дурь. Взять его!

Я увидела, как Йен сжал кулаки, и мускулы на его предплечьях напряглись, но вербовщики были вооружены, а двое из них вытащили пистолеты, и он шагнул вперед с таким злым взглядом, что мудрый человек поостерегся бы. Но я уже заметила, что капитан Стеббингс мудрым не был.

Отобрав еще двоих, Стеббингс остановился возле Джейми, осматривая его с головы до ног. Лицо Джейми ничего не выражало и было зеленоватым, поскольку по-прежнему дул сильный ветер, и стоящий на якоре корабль тяжело вздымался и опускался на волнах, накреняясь так, что укачало бы и более крепкого моряка, чем Джейми.

— Отличный верзила, сэр, — одобрил один из вербовщиков.

— Немного староват, — усомнился Стеббингс. — И мне не слишком нравится выражение его лица.

— А мне плевать, что выражает ваше, — любезно произнес Джейми. Он расправил плечи, выпрямился и свысока посмотрел на Стеббингса. — Если бы из-за вашего поведения я уже не считал вас отъявленным трусом, сэр, то по маленькой глупой мордашке сразу бы догадался, что вы жополиз и тупой фат.

Обруганный Стеббингс побледнел от удивления, затем потемнел от бешенства. Вербовщики за его спиной усмехнулись, но поспешно стерли с лиц ухмылки, когда капитан резко обернулся.

— Взять его, — зарычал он вербовщикам, плечами прокладывая путь к добыче, сложенной у поручней. — И уроните его там хорошенько пару раз, пока ведете.

Потрясенная, я просто замерла. Понятно, Джейми не мог позволить им завербовать и увести Йена, но, в самом деле, он же не собирается бросить меня одну посреди Атлантического океана?

Даже с его кинжалом, засунутым в привязанный под юбкой карман, и с моим собственным ножом в ножнах, закрепленных вокруг моего бедра.

Открыв рот, капитан Робертс наблюдал за этим маленьким спектаклем то ли с уважением, то ли с изумлением, трудно сказать. Будучи мужчиной невысоким, довольно плотным и явно не созданным для физического сопротивления, он тем не менее сжал челюсти и шагнул к Стеббингсу, схватив того за рукав.

Команда куттера увела пленников.

Времени придумать что-нибудь получше не было.

Я схватилась за поручни и, взметнув юбки, кое-как перекатилась через них. На одно ужасное мгновение я повисла на руках и, чувствуя, как пальцы скользят по мокрой древесине, пыталась нащупать мысками ботинок веревочную лестницу, которую моряки с куттера перебросили через поручни. Корабль качнулся, и меня швырнуло о борт. Я разжала руки, пролетела несколько футов и уцепилась за лестницу чуть выше палубы куттера.

Я так сильно ободрала правую руку о веревку, что казалось, будто на ладони не осталось кожи, но беспокоиться об этом было некогда. В любую минуту меня мог увидеть кто-нибудь из команды куттера…

Подгадав свой прыжок к очередному крену палубы куттера, я отпустила канат и грохнулась, словно мешок с камнями. Острая боль пронзила правое колено, но я поднялась на ноги и, покачиваясь из стороны в сторону вслед за движениями палубы, бросилась к сходному люку.

— Эй! А вы что там делаете?

Один из канониров увидел меня и изумленно глазел, явно не в состоянии решить, то ли спуститься вниз и разобраться со мной, то ли остаться возле пушки. Второй посмотрел на меня через плечо и велел первому никуда не ходить, добавив, что это просто какая-то дурацкая выходка. «Черт тебя подери, стой на месте!»

Я сделала вид, что не слышу их, но сердце стучало так сильно, что почти невозможно было дышать. Что теперь? Что дальше? Джейми и Йен исчезли.

— Джейми! — крикнула я во всю мощь своих легких. — Я здесь!

Я побежала к канату, который удерживал куттер у «Чирка», на бегу задирая подол, поскольку нижние юбки перекрутились во время моего бесславного спуска и мне никак не удавалось найти разрез, чтобы просунуть в него руку и достать нож из ножен на бедре. Но само действие, похоже, обескуражило рулевого, который обернулся на мой крик.

Открыв рот, он таращился на меня, словно золотая рыбка, но сохранил достаточно хладнокровия, чтобы не выпускать румпель. Я схватилась за канат и вставила в узел нож, используя его как рычаг, чтобы ослабить тугие петли.

Робертс и его команда, благослови их Бог, подняли на «Чирке» ужасную бучу, и никто не услышал криков рулевого и канониров. Один из них, бросив отчаянный взгляд на палубу «Чирка», наконец решился и, спрыгнув с носа, направился ко мне.

«Что угодно отдала бы сейчас за пистолет!» — мрачно подумала я. Но у меня был только нож, и, выдернув его из полуразвязанного узла, я со всей силы ударила матроса в грудь. Его глаза округлились, и я почувствовала, как нож, ударившись о кость, провернулся в моей ладони, вспарывая плоть. Мужчина закричал и, чуть не вырвав нож из моей руки, с глухим стуком упал навзничь на палубу.

— Простите, — выдохнула я и, тяжело дыша, возобновила работу над тугим узлом, теперь измазанным кровью. Из сходного люка доносился шум. Джейми с Йеном, может, и не были вооружены, но в тесном помещении это не имело особого значения.

Я дернула последний виток, веревка неохотно подалась и повисла, шлепнувшись о борт «Чирка». Тут же течение понесло корабли врозь — меньший по размеру куттер заскользил вдоль более крупного шлюпа. Мы двигались медленно, но оптическая иллюзия скорости заставила меня пошатнуться, и для равновесия я схватилась за поручни.

Раненый канонир поднялся на ноги и, злой как черт, направился ко мне, пошатываясь. Из раны текла кровь, но не сильно, и было непохоже, что я его покалечила. Я быстро шагнула в сторону и, взглянув на сходной люк, почувствовала безмерное облегчение при виде Джейми, который выбрался на палубу.

В три прыжка он оказался рядом со мной.

— Быстро, мой кинжал.

Секунду я просто пялилась на него, но потом вспомнила и почти сразу нашла карман. Я рывком потянула кинжал за рукоять, но он запутался в ткани. Джейми схватил кинжал и высвободил одним движением, попутно разодрав не только карман, но и пояс моей юбки. Потом повернулся и нырнул обратно в глубины куттера, оставив меня разбираться с обоими канонирами. Второй уже оставил свой пост и осторожно спускался ко мне. А еще был рулевой, который истошно вопил, требуя, чтобы хоть кто-то поднял хоть какие-нибудь паруса.

Я сглотнула и покрепче ухватилась за нож.

— Не подходите, — сказала я таким громким и командным тоном, на какой только была способна. Мне не хватало дыхания, свистел ветер и стоял жуткий шум, заглушавший остальные звуки, так что вряд ли меня услышали. С другой стороны, даже если бы и услышали, это не имело бы никакого значения. Одной рукой я поддернула вверх свисающую юбку, пригнулась и решительно подняла нож, стараясь показать, что знаю, как с ним обращаться. Собственно, я и знала.

Меня бросало то в жар, то в холод, на затылке выступал пот, который мгновенно высыхал на холодном ветру. Но паника прошла: сознание стало очень спокойным и отрешенным.

В голове была единственная мысль: «Вы не тронете меня». Раненный мною канонир осторожно держался поодаль. Другой же видел перед собой обычную женщину и не удосужился взять оружие, а просто шел ко мне со злобным презрением на лице. Я увидела, как нож метнулся вверх и по дуге, словно сам по себе, и его блеск потускнел от крови, когда я полоснула нападавшего по лбу.

Кровь хлынула по лицу канонира, ослепляя его; ошарашенный, он сдавленно вскрикнул от боли и попятился, прижав к лицу руки.

Не зная, что делать дальше, я на миг замешкалась. В висках по-прежнему стучала кровь. Корабль дрейфовал, качаясь на волнах. Почувствовав, что нагруженный золотом подол юбки царапает по доскам, я со злостью поддернула разорванный пояс вверх.

И тут я увидела торчащий из отверстия в поручнях кофель-нагель, вокруг которого был обмотан линь. Подойдя ближе и за неимением лучшего места воткнув нож за шнуровку корсета, я обеими руками выдернула штырь. Держа его, как короткую бейсбольную биту, я повернулась на одной ноге и с размаху опустила деревяшку на голову человека с порезанным лицом. Деревянный штифт с полым звонким стуком отскочил от черепа. Моряк зашатался и побрел прочь, попутно ударившись о мачту.

Тут рулевой потерял терпение и, оставив руль без присмотра, сорвался со своего поста и набросился на меня, словно разъяренная обезьяна, вытянув руки и оскалив зубы. Я попыталась стукнуть его деревянным штифтом, но после предыдущего удара едва удерживала деревяшку, и когда рулевой набросился на меня, она выскользнула у меня из рук и покатилась по качающейся палубе. Рулевой был маленьким и худым, но под его весом меня повело назад, и мы вместе свалились на поручень. Я ударилась спиной, сильно ушибив почки и на миг лишившись дыхания: воздух со свистом вырвался из моих легких. От боли я судорожно затрепыхалась под рулевым, соскальзывая вниз. Он упал вместе со мной, упорно пытаясь схватить за горло. Я замахала руками, словно крыльями ветряной мельницы, отбиваясь ладонями, локтями, предплечьями и обдирая кожу о его череп.

В ушах ревел ветер, я ничего не слышала, кроме задыхающихся проклятий, хриплых выдохов, может, моих, а может, его. А потом ему удалось отвести мои руки назад и схватить меня за шею, надавливая большим пальцем под челюсть.

Было больно, и я попыталась его пнуть, но мои ноги запутались в юбке, да и вес матроса прижимал их к палубе. В глазах у меня потемнело, и в темноте, словно крошечные фейерверки, мелькали вспышки золотого света, возвещая мою смерть. Кто-то тихо попискивал, и я вдруг смутно осознала, что это, должно быть, я. Хватка на горле усилилась, и светящиеся вспышки померкли.

Я очнулась от ужаса и одновременно от ощущения, что качаюсь в колыбели. Горло саднило, и когда я попыталась сглотнуть, то подавилась от боли.

— Все хорошо, саксоночка, — донесся из окружающего мрака мягкий голос Джейми, и его ладонь крепко и ободряюще сжала мое предплечье… Где это я?

— Поверю… тебе… на слово, — прохрипела я, и от усилия на глазах выступили слезы. Я кашлянула. Было больно, но, похоже, это немного помогло. — Что…

— Глотни воды, a nighean. — Большая рука обхватила мою голову, немного приподнимая, и к губам прижалось горлышко фляжки. Глотать тоже было больно, но я не возражала: губы и горло пересохли и казались солеными.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я различила фигуру Джейми, который согнулся под низким потолком. А над ним — очертания стропил — нет, балок. Сильный запах трюма и дегтя. Корабль. Конечно, мы на корабле. Вот только на котором из них?

— Где? — прошептала я, махнув рукой.

— Понятия не имею, — довольно сердито ответил Джейми. — Люди с «Чирка» управляются с парусами… Надеюсь… А Йен приставил пистолет к голове одного из моряков, чтобы тот управлял кораблем. Но, насколько я в этом разбираюсь, он ведет нас прямо в открытое море.

— Я имела в виду… на каком мы… корабле.

Впрочем, из его ответа стало понятно: мы на военном куттере.

— Они сказали, что он называется «Питт».

— Очень подходяще. Потонем, как пить дать.

Невидящим взглядом я всматривалась в окружающую темноту, и мое чувство реальности снова пошатнулось, когда в нескольких футах позади Джейми я увидела смутные очертания какого-то огромного пестрого свертка, похоже, подвешенного в воздухе. Я резко села — ну, или попыталась сесть, только сейчас осознав, что нахожусь в гамаке.

Тревожно вскрикнув, Джейми схватил меня за талию — и как раз вовремя, а иначе я бы просто выпала головой вниз. Схватившись за Джейми, я приняла устойчивое положение и только тогда поняла, что огромный кокон на самом деле — человек в соседнем гамаке, подвешенном к балкам. Только он был замотан в гамак, словно паучий обед, и с кляпом во рту. Прижав лицо к сетке, он свирепо смотрел на меня.

— Иисус твою Рузвельт… — прохрипела я и снова легла, тяжело дыша.

— Отдохнешь немного, саксоночка, или вытащить тебя оттуда? — довольно резко спросил Джейми. — Мне бы не хотелось надолго оставлять Йена одного.

— Нет, — ответила я, снова пытаясь подняться. — Помоги мне выбраться, пожалуйста.

Комната… Каюта, или как ее там, кружилась вокруг меня, поднималась и опускалась, и мне пришлось на мгновение прижаться к Джейми и закрыть глаза, пока мой внутренний гироскоп не заработал вновь.

— А капитан Робертс? — спросила я. — «Чирок»?

— Бог их знает, — сердито ответил Джейми. — Мы улепетываем от них с той минуты, как мне удалось заставить людей поднять паруса. Я знаю только то, что они у нас на хвосте, но, сколько ни смотрел за корму, ничего не вижу.

Мне стало немного лучше, хотя с каждым ударом сердца кровь все еще болезненно пульсировала в горле и в висках. Я ощущала, как саднят ушибы на плечах и локтях, а еще болела спина, там, где я ударилась о поручень, — пульсирующая полоса поперек ребер.

— Почти всю команду мы заперли в трюме, — сказал Джейми, кивком головы указывая на мужчину в гамаке. — Кроме этого. Я подумал, может, ты сначала захочешь взглянуть на него. Я имею в виду, как врач, — добавил он тут же, видя, что я не понимаю. — Хотя вряд ли он сильно ранен.

Подойдя, я увидела, что в гамаке находился тот самый рулевой, который пытался меня задушить. На лбу у него виднелась здоровенная шишка, а под глазом намечался огромный синяк. Наклонившись, я смогла разглядеть в тусклом свете, что его зрачки одинакового размера и дышит он ровно — насколько позволяет кляп во рту. Значит, скорее всего, сильных повреждений нет. Секунду я стояла и смотрела на него. Поскольку свет проникал в трюм только сквозь стеклянную призму палубы, разобрать было трудно, но, похоже, то, что я сначала приняла за свирепый взгляд, было, скорее, отчаянием.

— Вам нужно отлить? — вежливо поинтересовалась я.

Матрос и Джейми почти одинаково застонали, хотя в первом стоне звучала нужда, а во втором — раздражение.

— Бога ради! — Джейми схватил меня за руку, когда я потянулась к несчастному. — Я сам с ним разберусь. Иди наверх.

По его голосу было понятно, что он жутко устал, его терпение сейчас на грани и с ним лучше не спорить. Под аккомпанемент продолжительного ворчания на гэльском, которое я даже не пыталась переводить, я осторожно направилась к сходному трапу.

Порывистый ветер наверху поймал мои юбки, и я опасно пошатнулась, но, схватившись за веревку, удержалась. От свежего воздуха в голове прояснилось, и я почувствовала себя настолько устойчиво, что отправилась на корму. Там, как и было сказано, я нашла Йена, который, небрежно положив заряженный пистолет на колено, сидел на бочке и оживленно беседовал с матросом, стоявшим у штурвала.

— Тетушка Клэр! Как ты? — спросил он, спрыгивая с бочки и жестом приглашая меня присесть.

— Прекрасно, — ответила я, усаживаясь.

Я не думала, что сильно повредила колено, но оно слегка подкашивалось.

— Клэр Фрэзер, — представилась я, вежливо кивнув джентльмену у румпеля — негру с затейливыми татуировками на лице, одетому в обычные матросские обноски.

— Гвинейский Дик, — он широко улыбнулся, обнажив явно подпиленные зубы. — Ваш па-акорнай, мэм.

Секунду я просто смотрела на него, открыв рот, но потом восстановила некое подобие самообладания и улыбнулась.

— Вижу, Его Величество набирает своих моряков где только может, — тихо сказала я Йену.

— Это точно. Мистера Дика завербовали прямо на гвинейском пиратском судне, куда он попал с корабля работорговца, который, в свою очередь, увез его из бараков на побережье Гвинеи. Не уверен, считает ли он предложенные Его Величеством условия лучшими… Но говорит, что не против того, чтобы присоединиться к нам.

— Твое доверие лежит на нем? — спросила я на своем хромом гэльском.

Йен поглядел на меня почти возмущенно.

— Разумеется, нет! — ответил он на том же языке. — И ты сделаешь мне одолжение, если не будешь подходить к нему слишком близко, жена брата моей матери. Он говорит, что человеческое мясо не ест, но это не означает, что ему можно доверять.

— Понятно, — уже по-английски сказала я. — А что случилось с…

Прежде чем я успела закончить предложение, палуба загрохотала, и, повернувшись, я увидела Джона Смита — того, что носил пять золотых сережек, — который спустился со снастей. Увидев меня, он тоже улыбнулся, хотя его лицо было усталым.

— Пока достаточно далеко, — сказал он Йену и, коснувшись вихра на лбу, отсалютовал мне. — У вас все в порядке, мэм?

— Вполне. — Я поглядела за корму, но не увидела ничего, кроме вздымающихся волн. И тот же вид везде, куда ни кинь взгляд. — Э-э… Вы, случайно, не знаете, куда мы направляемся, мистер Смит?

Вопрос его слегка удивил.

— Что? Нет, мэм. Капитан не сказал.

— Капи…

— Это он о дяде Джейми, — довольным голосом пояснил Йен. — А где он? Опять блюет внизу, да?

— Нет, когда я его в последний раз видела. — У меня появилось странное ощущение в копчике. — Вы хотите сказать, что никто на борту этого судна не имеет представления, куда — или хотя бы в какую сторону! — мы движемся?

Ответом было красноречивое молчание.

Я кашлянула.

— Э-м… Канонир. Не тот, что с порезанным лбом… Другой. Где он, ты знаешь?

Йен повернулся и посмотрел на воду.

— Ох, — вырвалось у меня. На палубе виднелось большое пятно крови — там, где матрос упал, когда я его ударила. — Ох, — повторила я.

— О, кстати, тетушка. Я нашел это на палубе.

Йен вытащил из-за пояса мой нож и отдал мне. Я заметила, что лезвие чистое.

— Спасибо.

Просунув нож сквозь прорезь в нижней юбке, я обнаружила, что ножны по-прежнему прикреплены к бедру, хотя порванную верхнюю юбку и карман кто-то с меня снял. Вспомнив о золоте в подоле одежды, я понадеялась, что это был Джейми. У меня возникло странное ощущение — будто мои кости наполнены воздухом. Я кашлянула и сглотнула, потирая больное горло, а потом вернулась к тому, что меня интересовало.

— Так что же, никто не знает, куда мы направляемся?

Джон Смит слегка улыбнулся.

— Ну, мы не плывем в открытое море, мэм. Если вы этого боитесь.

— Вообще-то, боюсь. Откуда вы знаете направление?

Все трое улыбнулись в ответ.

— Сама солнце вон тама, — с акцентом произнес мистер Дик, показывая плечом на светило, а потом кивнул в том же направлении. — Значит, она земля тоже тама.

— А-а.

Что ж, это, несомненно, успокаивало. И правда, раз уж «сама солнце» находилось там — то есть быстро садилось на западе, — значит, в действительности мы держали курс на север.

Тут к компании присоединился Джейми, который выглядел довольно бледным.

— Капитан Фрэзер, — почтительно произнес Смит.

— Мистер Смит.

— Что прикажете, кэп?

Джейми мрачно на него уставился.

— Будет хорошо, если мы не потонем. С этим справитесь?

Мистер Смит, не стесняясь, ухмыльнулся.

— Если не натолкнемся на другой корабль или на кита, сэр, то, думаю, мы удержимся на плаву.

— Хорошо. Уж постарайтесь. — Джейми вытер тыльной стороной ладони губы и выпрямился. — Есть ли какой-нибудь порт, до которого мы могли бы добраться, например, завтра? Рулевой сказал, что пищи и воды у нас дня на три, но чем меньше ее нам понадобится, тем счастливее я буду.

Смит повернулся и прищурился в сторону невидимой земли, отчего на его сережках заблестело заходящее солнце.

— Ну, Норфолк мы прошли, — задумчиво сказал он. — Следующим большим портом будет Нью-Йорк.

Джейми бросил на него желчный взгляд.

— А разве не в Нью-Йорке стоит британский флот?

Мистер Смит кашлянул.

— Думаю, да, насколько я слышал. Конечно, они могли и перебазироваться.

— Я, скорее, имел в виду маленький порт, — сказал Джейми. — Очень маленький.

— Там, где прибытие куттера королевского флота произведет неизгладимое впечатление на жителей? — поинтересовалась я.

Я понимала его страстное желание как можно скорее ступить на сушу. Только вот что потом?

До меня только сейчас начала доходить вся чудовищность нашего положения: за какой-то час мы из пассажиров, следовавших в Шотландию, превратились в беглецов, направляющихся бог знает куда.

Закрыв глаза, Джейми протяжно и глубоко вздохнул. Подошла большая волна, отчего он снова позеленел. И меня словно громом ударило: я вдруг поняла, что осталась без игл для акупунктуры, оставшихся на так поспешно покинутом «Чирке».

— А как насчет Род-Айленда или Нью-Хейвена в Коннектикуте? — спросила я. — Кстати, именно в Нью-Хейвен направлялся «Чирок»… И вероятность того, что в каком-то из этих портов мы наткнемся на лоялистов или на британские войска, тоже невелика.

Не открывая глаз, Джейми кивнул и поморщился от этого движения.

— Да, наверное.

— Только не Род-Айленд, — возразил Смит. — Англичане еще в декабре приплыли в Ньюпорт, и американский флот — все что от него осталось — заперт внутри бухты Провиденс. Стрелять в нас они, может, и не станут, если мы войдем в Ньюпорт с развевающимся британским флагом, — он указал на мачту, где все еще трепетал на ветру флаг Объединенного Королевства. — Но на берегу нас могут принять несколько жарче, чем нам бы хотелось.

Джейми, приоткрыв один глаз, задумчиво посмотрел на Смита.

— Я так понимаю, сами вы не из лоялистов, мистер Смит? Потому что, если бы вы им были, то посоветовали бы мне высадиться в Ньюпорте: я бы сам лучше не придумал.

— Нет, сэр. — Смит потеребил одну из своих сережек. — Заметьте, я и не сепаратист. Но мне очень не хочется снова тонуть. Думаю, я уже израсходовал всю свою удачу в этом отношении.

Джейми выглядел больным, но кивнул.

— Значит, в Нью-Хейвен, — решил он, и я почувствовала легкий толчок тревожного возбуждения. А вдруг я все-таки увижу Ханну Арнольд? Или самого полковника Арнольда? Вполне возможно, что он навещает свою семью.

Выбор курса потребовал серьезного технического обсуждения, и матросы на снастях долго перекрикивались с теми, что на палубе: Джейми знал, как пользоваться секстантом и астролябией (а на куттере как раз имелся секстант), но понятия не имел, как применить результаты к управлению кораблем. Завербованные матросы с «Чирка» неохотно, но согласились вести корабль, куда мы только захотим, поскольку их единственной альтернативой был немедленный арест, суд и казнь за невольное пиратство. Но хотя все они считались хорошими и умелыми моряками, никто из них ничего не смыслил в навигации.

Было предложено допросить пленных моряков в трюме и выяснить, не умеет ли кто-нибудь из них управлять кораблем. А если найдется такой человек, то либо заставить его силой, либо подкупить золотом, в зависимости от того, что лучше сработает. Можно было еще держаться берега, плывя в пределах его видимости, что было гораздо медленней и гораздо опасней из-за возможности наткнуться на песчаные отмели либо на британские военные корабли. И ненадежно, поскольку никто из находившихся сейчас на борту матросов «Чирка» никогда раньше не бывал в порту Нью-Хейвена.

Раз уж добавить к этому обсуждению мне было нечего, я отошла к поручням — смотреть на закат и размышлять, насколько велик шанс сесть на мель, если на небе нет солнца, чтобы по нему ориентироваться.

Мысль холодила, но ветер был еще холоднее. Столь внезапно покинув «Чирок» в одном легком жакете и к тому же оставив там свою верхнюю шерстяную юбку, я сейчас ощущала, что морской ветер, словно нож, пронзает мою одежду насквозь. Это неудачное сравнение напомнило мне о мертвом канонире, и, взяв себя в руки, я взглянула на темное пятно крови на палубе.

В тот же миг я краем глаза уловила движение у руля. Я открыла было рот, чтобы закричать, но не смогла выдавить ни звука, однако Джейми как раз взглянул на меня, и, что бы ни отразилось на моем лице, этого оказалось достаточно. Оглянувшись, он без промедления кинулся на Гвинейского Дика, который, вытащив откуда-то спрятанный нож, собирался напасть на Йена, неосмотрительно повернувшегося спиной.

Йен оглянулся, увидел, что происходит, и, сунув пистолет в руки удивленного мистера Смита, ринулся в трепыхающийся клубок человеческой плоти, перекатывающийся под качающимся румпелем. Потеряв управление, корабль замедлился, паруса повисли, и он начал опасно крениться.

Я сделала пару шагов по наклонившейся палубе и аккуратно выхватила пистолет из рук мистера Смита. Он ошеломленно посмотрел на меня и моргнул.

— Не то чтобы я вам не доверяла, — извинилась я. — Просто, учитывая все обстоятельства, не хочу рисковать.

Спокойно и методично я проверила пистолет. Он был заряжен и взведен. Хорошо, хоть не выстрелил сам по себе, пока мы вырывали его друг у друга! Я прицелилась в самую гущу потасовки, ожидая, кто первым из нее вынырнет.

Мистер Смит, переводя взгляд с меня на дерущихся, медленно попятился прочь, осторожно поднимая руки.

— Я… тогда… буду наверху, — сказал он. — Если вдруг понадоблюсь.

Исход схватки, конечно, был предрешен, но мистер Дик показал себя достойным звания британского моряка. Йен медленно поднялся на ноги, чертыхаясь и прижимая руку с рваной раной на предплечье к рубашке, испачканной кровью.

— Этот двуличный ублюдок меня укусил! — бушевал Йен. — Чертов нехристь-людоед!

Пнув своего недавнего врага, который застонал от удара, но не пошевелился, Йен злобно выругался и схватил болтающийся румпель. Медленно подвигал его вперед и назад в поисках направления. Корабль выровнялся, и паруса вновь наполнились ветром.

Джейми скатился с распростертого тела мистера Дика и сел возле него на палубе, свесив голову и пытаясь отдышаться. Я опустила пистолет и поставила на предохранитель.

— Как ты себя чувствуешь? — для проформы спросила я у Джейми.

Сама я ощущала странное спокойствие и отстраненность.

— Пытаюсь вспомнить, сколько жизней у меня осталось, — ответил он, хватая ртом воздух.

— Думаю, четыре. Или пять. Неужели ты всерьез считаешь, что сейчас был близок к смерти?

Я взглянула на мистера Дика, чье лицо выглядело ужасно. У самого Джейми на щеке было красное пятно, которое через пару часов, несомненно, станет черно-синим. Еще он держался за живот, но в целом выглядел невредимым.

— А то, что я чуть не умер от морской болезни, считается?

— Нет.

Опасливо поглядывая на валяющегося рулевого, я присела возле Джейми на корточки, чтобы как следует его рассмотреть. Красный свет заходящего солнца заливал палубу, и потому было невозможно понять, какого цвета сейчас лицо Джейми. Джейми протянул руку, и я отдала ему пистолет, который он заткнул за ремень, где, как я заметила, уже висел кинжал в ножнах.

— Ты даже вытащить его не успел? — кивнула я на кинжал.

— Я не собирался никого убивать. Он же не умер, да? — С заметным усилием Джейми встал на четвереньки и немного отдышался перед тем, как рывком подняться на ноги.

— Нет. Очнется через пару минут.

Я посмотрела на Йена, который отвернулся, но язык его тела был весьма красноречив. Напряженные плечи, покрасневшая шея и напрягшиеся мускулы предплечий выдавали злость и стыд, оно и понятно. Но в сгорбленной спине Йена ощущалось безнадежное отчаяние. Я никак не могла себе этого объяснить, пока в голову не пришла одна мысль. Я вдруг поняла, отчего он потерял бдительность, и странное ощущение спокойствия мгновенно исчезло, уступив место ужасу.

— Ролло! — прошептала я, хватая Джейми за руку. Удивленный, он взглянул на Йена и перевел полный смятения взгляд на меня.

— О господи, — тихо произнес Джейми.

Акупунктурные иглы были не единственной ценной вещью, оставшейся на борту «Чирка». Ролло многие годы был самым близким другом Йена. Плод случайной любви суки ирландского волкодава и волка, огромный и свирепый, он до такой степени пугал матросов «Чирка», что Йен запер его в каюте. В противном случае пес, возможно, вцепился бы зубами в горло капитана Стеббингса, когда моряки схватили Йена. Что сделает Ролло, когда поймет, что Йен исчез? И что могут сотворить с ним капитан Стеббингс и его люди или команда «Чирка»?

— Господи Иисусе. Они пристрелят пса и выкинут в море, — озвучил Джейми мои мысли и перекрестился.

Я вспомнила о рыбе-молоте и содрогнулась. Джейми крепко сжал мою руку.

— О господи, — снова очень тихо произнес он. Постоял секунду в раздумье, потом отпустил мою руку и встряхнулся, почти как Ролло после купания.

— Я должен переговорить с командой, и нам нужно их накормить… Так же, как и моряков в трюме. Может, спустишься вниз, саксоночка, и посмотришь, что там с камбузом? Я только… скажу словечко Йену сначала.

Я увидела, как дернулось его горло, когда он взглянул на Йена, который неподвижно, словно вырезанный из дерева индеец, стоял у руля; уходящий свет резко очерчивал его бесстрастное лицо.

Кивнув, я неловко зашагала к черной зияющей дыре сходного люка и спустилась в темноту.

Камбуз располагался под палубой, в дальнем конце общей столовой, и был не более чем комнатушкой размером четыре на четыре ярда. Там обнаружилось нечто, похожее на невысокий кирпичный жертвенник, в котором горел огонь, а также несколько шкафов на переборке и подвесная штуковина, на которой висели котлы, прихваты, тряпки и другая кухонная утварь. Найти камбуз оказалось нетрудно: печка все еще светилась тусклым красным жаром, и, слава богу, там тлели несколько угольков.

Под маленьким столом стояли ящики с песком и углем, а еще корзина щепы для растопки, и я тут же принялась возвращать к жизни огонь, над которым висел котел. Когда корабль накренился, немного содержимого выплеснулось через край и пригасило пламя, оставив на одной стороне котелка липкие потеки. «И снова повезло», — мелькнуло у меня в мозгу. Ведь если бы варево не притушило большую часть огня, содержимое котла давно бы уже выкипело и подгорело, и мне пришлось бы готовить какой-никакой ужин с нуля.

Возможно, в буквальном смысле с нуля. Рядом с камбузом высились несколько поставленных одна на другую клеток с курами, дремавшими в теплой темноте. Но от моих перемещений они проснулись и принялись хлопать крыльями и квохтать, взволнованно поворачивая глупые головки; из-за деревянной решетки подслеповато глядели красноватые глаза-бусинки.

А вот интересно, есть ли на корабле другая живность? Но если и была, то, слава богу, обитала она не на камбузе. Я хорошенько перемешала клейкое варево, напоминавшее мясное рагу, и принялась искать хлеб. Я точно знала, что здесь где-то должно быть что-то мучное: моряки ели либо галеты, называя так пресные корабельные сухари, либо «мягкий хлеб» — любой хлеб на опаре, хотя слово «мягкий» часто бывало весьма неточным определением. Тем не менее у них должен быть хлеб. Где?

Наконец я его нашла: жесткие круглые бурые буханки висели в сетке на крюке в темном углу. Наверное, чтобы уберечь их от крыс. Я тщательно осмотрелась вокруг, просто на всякий случай. «Где-то должна быть и мука», — подумала я. Ах, ну да, конечно. Она в трюме, вместе с другими корабельными запасами. И с недовольными остатками первоначальной команды. Что ж, подумаем об этом позже. Тут достаточно еды, чтобы накормить всех, кто на борту. А о завтраке я тоже подумаю потом.

Пока я разжигала огонь и осматривала камбуз и столовую, мне удалось согреться и отвлечься от мыслей о своих синяках и ушибах. Ощущение леденящего недоверия, которое не отпускало меня с того самого момента, когда я перевалилась через поручни «Чирка», тоже начало проходить.

Впрочем, нельзя сказать, что это было к лучшему. Понемногу приходя в себя от потрясения, я начала осознавать истинные масштабы нынешнего бедствия. Мы больше не направлялись в Шотландию и к опасностям Атлантики, но плыли бог знает куда на незнакомом судне с неопытной и охваченной паникой командой. И к тому же мы только что фактически совершили акт пиратства в открытом море и все остальные виды преступлений, которые сопровождают сопротивление вербовке и нападение на флот Его Величества. И убийство. Я сглотнула, горло все еще саднило, и кожа покрылась мурашками, несмотря на тепло от огня.

Вибрация ножа, ударившего в кость, эхом отдавалась в моих собственных костях. Как я могла убить этого человека? Я знала, что лезвие не проникло в грудную полость и не могло задеть крупные кровеносные сосуды на шее… Понятно, шок… Но неужели только от шока…

Я не могла прямо сейчас думать о мертвом канонире и потому решительно отогнала от себя мысль о нем. «Потом», — сказала я себе. Когда-нибудь я приму это — в конце концов, я защищалась. И помолюсь за упокой его души, только позже. Не сейчас.

Впрочем, другие мысли, которые всплывали в мозгу, пока я занималась стряпней, тоже не радовали. Йен и Ролло… Нет, об этом я тоже не буду думать.

Я упорно скребла дно котла большой деревянной ложкой. Густое и липкое варево немного подгорело, но все еще было съедобным, правда, выглядело не очень аппетитно: густое, клейкое, с костями и комками. Подавив приступ тошноты, я наполнила водой котелок поменьше и повесила кипятить.

Навигация. Я выбрала эту тему для переживаний потому, что, хотя она серьезно меня беспокоила, в ней отсутствовала эмоциональная составляющая, в отличие от других пунктов повестки дня. Так, в какой фазе находится луна? Я попыталась вспомнить, как она выглядела прошлой ночью с палубы «Чирка». Поскольку я практически не заметила ее, значит, сейчас не полнолуние. Ведь встающая над морем полная луна — зрелище, от которого захватывает дух. Сверкающая на воде дорожка манит вдаль, и кажется, что можно легко перешагнуть через поручни и уйти по ней в безмятежное сияние.

Нет, безмятежного сияния прошлой ночью точно не было. Тогда я довольно поздно поднялась на нос корабля вместо того, чтобы воспользоваться горшком в каюте, — хотелось глотнуть свежего воздуха. Ненадолго задержавшись возле поручней, я заметила в длинных перекатывающихся волнах фосфоресцирующее свечение: зловеще-прекрасный зеленоватый блеск, который мерцал под водой. За кораблем виднелся след, похожий на сверкающую вспаханную борозду.

Значит, сейчас новолуние, решила я. Или месяц только народился, что почти одно и то же. Тогда нам нельзя ночью подходить близко к берегу. Я не знала, как далеко мы ушли на север, — может, Джон Смит знает? — но понимала, что береговая линия Чесапикского залива включает в себя все виды каналов, песчаных и приливных отмелей, не говоря уже о том, что залив кишит судами. Хотя подождите: Смит сказал, что мы прошли Норфолк.

— Черт подери! — сердито выругалась я. — Где находится Норфолк?

Я знала, где он находится относительно шоссе I–64, но понятия не имела о том, как этот чертов Норфолк выглядит со стороны океана.

А если придется ночью встать на якорь вдали от берега, вдруг корабль снесет в открытое море?

— Зато нам не нужно беспокоиться о том, что кончится горючее, — ободряюще сказала я себе. Еда и вода? Ну, они еще есть, по крайней мере пока.

И тут у меня, похоже, закончились поводы для тревоги. А как насчет морской болезни Джейми? Или любой другой случайности, требующей медицинского вмешательства, которая может приключиться на борту? Да, это подойдет. Трав у меня не было, как и игл, и шовного материала, а также бинтов и инструментов… В данный момент у меня не было абсолютно ничего, чем я реально могла лечить, кроме кипяченой воды и тех навыков, которым обладали мои руки.

— Полагаю, я смогу вправить вывих или прижать большим пальцем разорванную артерию, — сказала я вслух, — но только и всего.

— Э-э… — произнес позади меня весьма неуверенный голос, и я повернулась, нечаянно выплеснув варево из поварешки.

— О! Мистер Смит.

— Не хотел напугать вас, мэм. — Бочком, словно настороженный паук, он вышел на свет, осмотрительно держась от меня подальше. — Особенно после того, как увидел, что племянник вернул вам тот ваш ножик. — Он слегка улыбнулся, показывая, что пошутил, но ему определенно было не по себе. — Вы… э-э… неплохо с ним управляетесь, должен сказать.

— Да, — подтвердила я, беря тряпку, чтобы вытереть лужицу. — У меня была хорошая практика.

Многозначительная тишина. Через пару секунд он кашлянул.

— Мистер Фрэзер послал меня очень осторожненько спросить, скоро ли будет готово что-нибудь поесть?

Фыркнув, я неохотно рассмеялась.

— «Осторожненько» — это он так сказал или вы сами придумали?

— Он, — тотчас ответил моряк.

— Можете передать ему, что еда готова и можно приходить есть когда угодно. О… Мистер Смит?

Он тут же повернулся, и его серьги качнулись.

— Я всего лишь хотела поинтересоваться, что матросы… Полагаю, они сильно расстроены, это понятно… но что матросы с «Чирка» думают по поводу… э-э… последних событий? Если вам, конечно, что-то известно, — добавила я.

— Знаю. Мистер Фрэзер задал мне тот же вопрос буквально десять минут назад, — слегка удивленно произнес мистер Смит. — Мы как раз разговаривали там, наверху, как вы могли догадаться, мэм.

— О, понимаю.

— Ну, мы весьма рады, конечно, что нас не загребли. Если бы это случилось, то, скорее всего, никто из нас многие годы не увидел бы ни дома, ни семьи. Не говоря уж о том, что пришлось бы воевать против своих. — Смит почесал подбородок: как и у остальных мужчин, у него отросла щетина, из-за чего он выглядел истинным пиратом. — Но, с другой стороны… Ну, вы же понимаете, что в данный момент мы в положении, которого и врагу не пожелаешь. В опасном, я хотел сказать. К тому же мы теперь не получим ни жалованья, ни одежды.

— Да, понимаю. С вашей точки зрения, какой самый желаемый исход в этой ситуации?

— Подойти как можно ближе к Нью-Хейвену, но в гавань не входить. Посадить корабль на мель и поджечь его где-нибудь на речном каменистом мелководье, — незамедлительно ответил он. — Добраться на лодках до берега и бежать со всех ног.

— Вы сожгли бы корабль с матросами в трюме? — спросила я из любопытства.

К моей радости, Смит от подобного предположения пришел в ужас.

— Что вы, мэм! Может, мистер Фрэзер захочет отдать их континенталам для обмена, но мы не против, чтобы их освободили.

— Очень великодушно с вашей стороны, — серьезно заверила я его. — И, уверена, мистер Фрэзер очень благодарен за ваши рекомендации. Вы знаете, где… э-э… сейчас находится Континентальная армия?

— Где-то в Нью-Джерси, насколько я слышал, — ответил Смит, коротко улыбнувшись. — Хотя не думаю, что их будет сложно найти, если они вдруг вам понадобятся.

Если не считать королевский флот, последнее, что мне хотелось видеть, — это Континентальная армия, даже издалека. Но, судя по всему, Нью-Джерси как раз довольно далеко.

Я отправила мистера Смита в матросский кубрик отыскать столовые принадлежности — у каждого матроса имелись свои собственные миска и ложка — и принялась за непростую задачу: нужно было зажечь две лампы, которые висели над обеденным столом. Тогда, по крайней мере, мы сможем увидеть, что едим.

Однако, взглянув на рагу поближе, я изменила свое мнение насчет хорошего освещения, но решила не гасить лампы, раз уж пришлось затратить столько усилий, чтобы их зажечь.

Как ни странно, еда оказалась неплохой. Впрочем, я могла бы накормить всю команду сырой крупой и рыбьими головами, и никто бы не возражал: мужчины изголодались. Они заглатывали еду, как стайка веселой саранчи, и находились в удивительно хорошем расположении духа, несмотря на все наши трудности. И я уже не в первый раз подивилась тому, как люди приспосабливаются к обстоятельствам и продолжают жить нормальной жизнью посреди неопределенности и опасности.

Конечно, отчасти этому поспособствовал Джейми. Нельзя было не увидеть иронии судьбы в том, что человек, который ненавидит море и корабли, внезапно стал фактическим капитаном куттера, потому что, хотя Джейми терпеть не мог корабли, он более-менее знал, как ими управлять. И перед лицом хаоса сохранял спокойствие, а также обладал прирожденным талантом командовать.

«О, если ты покоен, не растерян, когда теряют головы вокруг…»[68] — подумала я, наблюдая за тем, как он спокойно и разумно разговаривает с людьми.

До сих пор я держалась исключительно на адреналине, но теперь, когда непосредственная опасность миновала, он почти иссяк. Встревоженная, усталая, с саднящим горлом, я смогла проглотить только пару ложек. Все мои ушибы и синяки пульсировали, колено все еще ныло. Я мрачно составляла список телесных повреждений, когда увидела, что Джейми пристально смотрит на меня.

— Ты должна поесть, саксоночка, — мягко произнес он. — Ешь.

Я хотела было сказать, что не голодна, но передумала. Ему и без меня хватало забот.

— Да, капитан, — сказала я и смиренно взялась за ложку.

Я должна лечь спать. Боже, как же мне нужен сон! А ведь его практически не будет, пока мы не доберемся до Нью-Хейвена. Если вообще доберемся, скептически отозвалось мое подсознание, но я отмела это замечание, совершенно бесполезное в нынешней ситуации.

Я мечтала погрузиться в сон: нужно было и избавить разум от страхов и сомнений, и восстановить измученную плоть. Впрочем, я настолько устала, что разум и тело уже начали разделяться.

Знакомое явление. Врачи, солдаты и матери сталкиваются с ним регулярно — я сама испытывала подобное бессчетное количество раз. Затуманенный усталостью разум становится неспособным отвечать на непосредственную опасность и просто слегка тормозит, аккуратно отделяясь от подавляющих его эгоистичных потребностей тела. А когда он хладнокровно отстранится, то может управлять ситуацией, не обращая внимания на эмоции, боль и усталость, принимая необходимые решения, равнодушно отклоняя глупые потребности организма в пище, воде, сне, любви, грусти, заставляя себя работать на пределе своих возможностей.

«Но почему эмоции?» — как в тумане мелькнула мысль. Безусловно, эмоция — это функция разума. И все же, очевидно, она настолько глубоко укореняется в плоти, что подобное отстранение сознания, в свою очередь, подавляет и ее.

Я подумала, что тело возмущает это отстранение. Обделенное вниманием и измученное, оно не позволяет разуму с легкостью вернуться. Часто разделение сохраняется до тех пор, пока наконец не удастся поспать. Когда тело занято тихим, но интенсивным восстановлением, разум, используя извилистые каналы снов, осторожно возвращается обратно в бунтующую плоть и заключает мир. И ты просыпаешься — снова целым.

Но не сейчас. Меня одолевала мысль, что нужно еще что-то сделать, только вот я не знала, что именно. Я накормила мужчин, отправила еду пленникам, проверила раненых… Перезарядила все пистолеты… Отмыла котел… Заторможенный разум отключился.

Я положила руки на стол, чувствуя под кончиками пальцев волокна древесины, похожие на крошечные горные хребты, сглаженные за годы службы. Может, это окажется картой, которая позволит мне найти дорогу в сон.

Внезапно я увидела себя со стороны. Худая, почти тощая: под кожей на предплечьях резко выступают лучевые кости. За несколько недель путешествия я похудела сильнее, чем могла себе представить. Ссутулилась от усталости. В густой спутанной массе кудрявых волос виднеются серебряные и белые пряди с десятком оттенков темного и светлого. Мне вспомнилось, как Джейми говорил о выражении, которое используют индейцы-чероки… «Вычесывать змей из волос» — вот оно. Чтобы освободить сознание от беспокойства, гнева, страха, одержимости демонами, просто вычесывай змей из волос. Лучше не скажешь.

Конечно, в данный момент у меня не было гребня. Вернее, он раньше лежал у меня в кармане, но потерялся во время борьбы.

Я ощущала свой разум, как воздушный шарик, который упрямо рвется ввысь и тянет за веревочку. Однако отпускать его я не собиралась: мне вдруг стало страшно, что он не вернется.

Вместо этого я отчаянно сосредоточилась на незначительных, но физически ощутимых мелочах: тяжесть куриного рагу и хлеба у меня в животе, резкий рыбный запах масла в светильниках. Топот ног по верхней палубе и пение ветра. Плеск воды вдоль бортов корабля.

Ощущение лезвия, вошедшего в плоть. Не демонстрация власти как таковой, не хирургическое вмешательство, причиняющее вред ради исцеления. А панический удар ножом: разрыв и неожиданная запинка лезвия, воткнувшегося в кость, неуправляемый, безумно накренившийся клинок. И огромное темное пятно на палубе, сырое и пахнущее железом.

— Я этого не хотела, — прошептала я вслух. — О боже. Я этого не хотела.

Совершенно неожиданно я заплакала. Без рыданий, без сжимающих горло спазмов. Слезы просто наполнили глаза и потекли вниз по щекам, неторопливо, словно холодный мед. Я молчаливо признавала свое отчаяние, оттого что все постепенно катится в тартарары.

— Что такое, милая? — От двери послышался приглушенный голос Джейми.

— Я так устала, — еле ворочая языком, произнесла я. — Так устала.

Лавка скрипнула под его весом, когда он сел рядом со мной и стал аккуратно вытирать мои щеки грязным носовым платком. Обняв меня, Джейми зашептал на гэльском что-то успокаивающе ласковое, как делал это с испуганными животными. Я прильнула щекой к его рубашке и закрыла глаза. Слезы еще текли по моим щекам, но я уже чувствовала себя лучше: хоть и уставшей до смерти, но не полностью уничтоженной.

— Я не хотела убивать того человека, — прошептала я.

Пальцы, приглаживающие мне за ухом волосы, на мгновение замерли, а потом вновь задвигались.

— Ты никого не убила, — с изумлением в голосе сказал Джейми. — Тебя это тревожит, саксоночка?

— Помимо всего прочего, да. — Я села, вытирая нос рукавом, и уставилась на Джейми. — Я не убила канонира? Ты уверен?

Его губы растянулись, изобразив нечто похожее на улыбку, правда, довольно мрачную.

— Уверен. Я убил его, a nighean.

— Ты… Ох! — Я пристально взглянула на него, шмыгнув носом. — Ты ведь говоришь это не для того, чтобы меня успокоить?

— Нет. — Улыбка исчезла. — Я тоже не хотел его убивать. Только выбора не было. — Он указательным пальцем заправил прядь волос мне за ухо. — Не тревожься, саксоночка. Я справлюсь.

Я снова заплакала, но теперь от всего сердца. Я рыдала от боли и горя и, конечно, от страха. Но мучилась и печалилась я о Джейми и том человеке, которого он убил потому, что другого выбора не было. И это все меняло.

Немного погодя буря в моей душе улеглась, оставив меня обессиленной, но исцеленной. Гудящее чувство отрешенности ушло. Джейми развернулся на скамье и теперь сидел, прислонившись спиной к столу и держа меня на коленях. Так мы и застыли в мирной тишине, наблюдая за свечением угасающих угольков в очаге камбуза и за струйками пара над котелком с горячей водой. Я вяло думала, что надо бы прямо сейчас поставить на огонь еду, к утру сварится, и бросила взгляд на клетки: куры там уже устроились спать, и лишь иногда раздавалось редкое кудахтанье, когда какая-нибудь из птиц вздрагивала от того, что ей там виделось в ее курином сне.

Нет, сегодня я не смогу заставить себя убить курицу. Команде придется довольствоваться тем, что попадется под руку утром.

Джейми тоже обратил внимание на кур, но подумал о другом.

— Ты вспомнила кур миссис Баг? — произнес он с печальным юмором. — Малыша Джема и Роджера Мака?

— О боже! Бедная миссис Баг!

Когда Джему было лет пять, ему поручили каждый день пересчитывать кур, чтобы знать наверняка, что они все вернулись в курятник на ночь. После чего, конечно же, дверь нужно было запереть от лис, барсуков и других хищников — любителей курятины. Только вот Джем не запер. Всего лишь раз, но этого оказалось достаточно. В курятник залезла лиса и устроила кровавую бойню.

Полная чушь, что человек — единственное существо, которое убивает ради удовольствия. Возможно, все семейство псовых научилось этому от людей: лисы, волки и, теоретически, домашние собаки тоже. Стены курятника были буквально покрыты кровью и перьями.

— О, мои детки! — причитала миссис Баг, а слезы, как бусины, скатывались по ее щекам. — О, мои бедные детишки!

Джем, которого позвали на кухню, не смел поднять глаза.

— Мне жаль, — уставившись в пол, шептал он. — Мне правда жаль.

— Так и должно быть, — сказал ему Роджер. — Только сожаление тут не поможет, ведь так?

Джемми молча покачал головой, и глаза его наполнились слезами.

Роджер грозно откашлялся.

— Значит, так. Если ты достаточно вырос, чтобы тебе доверили работу, значит, ты уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за последствия, раз не справился с ней. Понятно?

Было очевидно, что Джему ничего не понятно, но он, отчаянно всхлипывая, кивнул.

Роджер протяжно втянул носом воздух.

— Я имею в виду, — проговорил он, — что собираюсь выпороть тебя.

Маленькое круглое личико Джемми побелело. Он моргнул и изумленно посмотрел на свою маму.

Брианна двинулась было к нему, но на ее предплечье сомкнулась рука Джейми, останавливая.

Не глядя на Бри, Роджер положил ладонь на плечико Джема и решительно развернул его к двери.

— Ладно, приятель. Выходи. — Он указал на дверь. — Иди к хлеву и жди меня там.

Джемми громко сглотнул. Лицо малыша болезненно посерело, когда миссис Баг принесла первую покрытую перьями тушку, а последующие события нисколько не улучшили его цвет.

Я думала, что Джемми стошнит, но обошлось. Плакать он перестал и заново начинать не собирался, но, казалось, весь сжался, сгорбив плечики.

— Идем, — сказал Роджер, и тот ушел.

Когда Джемми с опущенной головой поплелся на улицу, он выглядел, как идущий на казнь заключенный, и я не знала, смеяться мне или плакать. Поймав взгляд Брианны, я увидела, что та борется с похожими чувствами: она выглядела расстроенной, но уголок рта подрагивал, поэтому ей пришлось поспешно отвернуться.

Роджер очень тяжело вздохнул и, расправив плечи, пошел следом.

— Господи, — пробормотал он.

Джейми молча стоял в углу и не без сочувствия наблюдал за происходящим. Он шевельнулся, и Роджер взглянул на него. Джейми кашлянул.

— Хм-м… Знаю, ему впервой… Но, думаю, лучше выпороть пожестче, — тихо произнес он. — Бедный парнишка чувствует себя ужасно.

В изумлении Брианна искоса на него посмотрела, но Роджер кивнул, и его вытянутые в угрюмую линию губы немного расслабились. Расстегивая на ходу ремень, он отправился вслед за Джемом.

Мы втроем неловко стояли в кухне, не зная, что делать дальше. Брианна тяжело вздохнула, совсем как Роджер, выпрямилась, встряхнулась, словно собака, и взяла одну из убитых куриц.

— Их можно есть?

Для проверки я потыкала одну птицу — плоть под кожей была мягкой и дряблой, но кожа еще не начала отделяться. Взяв петуха, я его понюхала: ощущался резкий и сильный запах засохшей крови и кислый душок помета, но сладковатой тухлятиной не пахло.

— Думаю, да, если тщательно приготовить. Часть мы потушим, а остальное отварим для бульона и фрикасе, но вот перья никуда не годятся.

Пока миссис Баг пошла прилечь, Джейми отправился в погреб за луком, чесноком и морковкой, а мы с Брианной принялись за грязную работу — стали ощипывать и потрошить жертв. Мы практически не разговаривали, лишь изредка бормоча что-нибудь в процессе работы. Но когда Джейми вернулся и поставил корзинку с овощами на стол возле Бри, та подняла на него глаза.

— Это же поможет? — спросила она серьезно. — Правда?

Он кивнул:

— Когда сделал что-то плохое, то чувствуешь себя паршиво и хочешь все исправить, так? Но исправить что-либо подобное уже невозможно. — Джейми указал на груду мертвых кур. Начали появляться мухи: они ползали по мягким перьям. — Лучшее, что ты можешь сделать, это почувствовать, что искупил свою вину.

Через окно донесся приглушенный вопль. Брианна инстинктивно вздрогнула, но потом тряхнула головой и, отмахиваясь от мух, потянулась за курицей.

— Я помню это, — сказала я мягко, очнувшись от образов минувшего. — Уверена, что Джемми тоже.

Джейми тихо усмехнулся, после чего замолчал. Я чувствовала, как его сердце бьется за моей спиной, медленно и уверенно.

Мы дежурили по очереди всю ночь, каждый по два часа, так, что кто-то из нас троих — либо Джейми, либо Йен, либо я — все время был начеку. Джон Смит казался надежным, но существовала вероятность, что кому-нибудь из команды «Чирка» взбредет в голову освободить моряков из трюма в надежде, что позже это поможет ему спастись от повешения за пиратство.

С полуночным дежурством я справилась достаточно хорошо, но подниматься на рассвете пришлось с трудом. Пробуждаясь, я пробивалась к сознанию, словно выбираясь из глубокого колодца, выстланного мягкой черной шерстью, а болезненная усталость цеплялась за мои израненные и ноющие руки и ноги.

Как только я вылезла из застеленного одеялом гамака, в него тут же завалился Джейми, и, несмотря на острое рефлекторное желание вытащить его оттуда и самой забраться в гамак, я слегка улыбнулась. Либо он полностью уверен в том, что я могу продолжать дежурство, либо уже готов умереть от усталости и морской болезни. Или и то и другое вместе, подумала я, поднимая морской офицерский плащ, который Джейми попросту с себя сбросил. Единственное, что я выиграла в нынешней ситуации: жуткий плащ покойного прокаженного остался на борту «Чирка». Этот плащ был гораздо лучше: сшитый из новой темно-синей толстой шерсти, на алой шелковой подкладке, и все еще теплый от тела Джейми.

Поплотнее завернувшись в плащ, я погладила мужа по голове, чтобы посмотреть, улыбнется ли он во сне, — да, его губы слегка дрогнули в улыбке! — и, зевая, побрела в камбуз.

Еще одна маленькая радость: в буфете обнаружилась металлическая банка хорошего чая «Дарджилинг». Перед тем как отправиться в постель, я развела огонь под котлом с водой, и сейчас она была горячей. Я зачерпнула кипяток раскрашенной фиалками чашкой, похоже, из личного сервиза капитана.

Чай я взяла с собой наверх. Деловито обойдя палубу и взглянув на двух вахтенных матросов — мистер Смит держал румпель, я встала у борта, чтобы выпить свой ароматный трофей, глядя, как из моря встает солнце.

Если кому-то вдруг приспичило бы сосчитать минуты блаженства — к примеру мне самой, — то эта минута определенно попала бы в их число. Мне приходилось видеть рассветы в теплых морях. Будто раскрывался какой-то восхитительный цветок: великолепное медленное распространение тепла и света. Этот восход был северным. Он походил на медленно открывающуюся двустворчатую раковину: холодный и нежный, с перламутровым небом, которое переливалось над бледным серым морем. Мне подумалось, что в этом чувствуется нечто интимное, словно рассвет предвещает день, полный тайн.

Как только я всецело погрузилась в поэтические размышления, их прервал возглас: «Вижу корабль!» — прозвучавший прямо надо мной. Расписанная фиалками фарфоровая чашка капитана Стеббингса разбилась о палубу, я повернулась и увидела на горизонте позади нас верхушку белого треугольника, который с каждой секундой увеличивался.

Следующие несколько минут походили на граничащую с фарсом комедию, когда я ворвалась в капитанскую каюту, настолько взволнованная и запыхавшаяся, что могла только ловить ртом воздух, как безумный Санта-Клаус: «Эй!.. кр… Эй!» Джейми, обладающий способностью мгновенно пробуждаться от самого глубокого сна и вскакивать на ноги, именно так и поступил. Попытался выскочить из постели, совершенно забыв, что находится в гамаке. Когда Джейми, чертыхаясь, наконец поднялся с пола, по палубе уже грохотали сапоги, а остальные матросы с «Чирка» куда более ловко выпрыгивали из своих гамаков и спешили посмотреть, что происходит.

— Это «Чирок»? — спросила я Джона Смита, напрягая глаза, чтобы рассмотреть. — Вы можете сказать?

— Да, — проговорил он рассеянно, искоса посмотрев на парус. — Или, скорее, нет. Точно говорю, это не «Чирок». У него три мачты.

— Поверю вам на слово.

С такого расстояния приближающийся корабль выглядел словно трепещущее облако, несущееся к нам над водой; я до сих пор не могла различить его корпус.

— Нам же не нужно бежать от него, правда? — спросила я Джейми, который откопал в столе Стеббингса подзорную трубу и, нахмурившись, изучал нашего преследователя. Джейми опустил трубу и покачал головой.

— Не имеет значения, нужно или нет, у нас нет никаких шансов.

Он передал трубу Смиту, который, приложив ее к глазу, пробормотал:

— Флаги… На нем нет флагов…

От этих слов Джейми резко повернул голову, и внезапно я поняла, что на «Питте» все еще развевается британский флаг.

— Это же хорошо, да? — спросила я. — Наверняка они не станут беспокоить военный корабль.

И Джейми, и Джон Смит явно сомневались в логичности подобного заявления.

— Если они подойдут поближе, то, скорее всего, заметят нечто подозрительное, и это будет не кит, — сказал Смит. Он покосился на Джейми. — Все же… Может, накинете капитанский мундир? Вдруг сработает… На расстоянии.

— Если они подойдут близко, это не поможет, — с мрачным видом сказал Джейми.

Тем не менее он все же скрылся внизу, ненадолго остановившись у бортика, чтобы проблеваться, и вскоре вернулся. В форме капитана Стеббингса он выглядел замечательно — если отойти подальше и прищуриться. Но, поскольку Стеббингс был, пожалуй, на фут ниже Джейми и гораздо круглее в средней части, то мундир сильно обтягивал плечи и болтался вокруг талии. Из рукавов мундира и штанин выглядывали рукава рубашки и чулки, причем гораздо заметнее, чем обычно. А бриджи, чтобы они не упали, Джейми затянул портупеей, многократно собрав их на поясе в складки. Я заметила, что, вдобавок к собственному кинжалу, он теперь щеголял капитанским клинком и двумя заряженными пистолетами.

Увидев своего дядю в таком облачении, Йен вскинул брови, но Джейми бросил на него свирепый взгляд, и племянник промолчал, хотя выражение его лица просветлело впервые с тех пор, как мы наткнулись на «Питт».

— Не так уж и плохо, — ободряюще сказал мистер Смит. — Может, все-таки рискнем, а? Ничего не потеряем, в конце концов.

Джейми фыркнул.

— «Охвачен флагман был огнем. Ушли, кто жить хотел. Остался мальчик лишь на нем»[69], — проговорила я, и Джейми перевел свирепый взгляд на меня.

Я уже видела Гвинейского Дика и не переживала, что Йен со своими татуировками и прочим не сойдет за матроса королевского флота. Остальные моряки с «Чирка» выглядели вполне прилично. Мы могли выйти сухими из воды.

Теперь приближающийся корабль подплыл достаточно близко, чтобы я смогла разглядеть его носовую фигуру — черноволосую женщину, которая, казалось, сжимала…

— Она и вправду держит змею? — с сомнением спросила я.

Йен подался вперед, прищурившись из-за моего плеча.

— У нее есть клыки.

— Как и у корабля, парень.

Джон Смит кивнул на судно, и в этот момент я увидела, что действительно так: длинные морды двух маленьких латунных пушек торчали из носа корабля, а когда ветер погнал его к нам под небольшим углом, стали видны и орудийные порты. Они могли быть, а могли и не быть настоящими: на бортах торговых кораблей иногда рисовали фальшивые орудийные порты, чтобы отпугнуть желающих напасть на судно.

Однако носовые пушки были настоящими. Одна из них выстрелила с облачком белого дыма, и небольшое ядро плюхнулось в воду рядом с нами.

— Это вежливо? — с сомнением спросил Джейми. — Он подает нам сигнал?

Стало очевидно, что нет: обе носовые пушки пальнули одновременно, и ядро пробило один из парусов у нас над головами, оставив огромную дыру с опаленными краями. Мы изумленно глазели на нее.

— О чем он думает, стреляя в королевский корабль? — возмущенно воскликнул Смит.

— Он думает, что он чертов приватир, и хочет захватить нас — вот о чем! — проговорил Джейми, приходя в себя и торопливо скидывая капитанскую одежду. — Ради бога, спустите флаг!

Смит тревожно переводил взгляд с Джейми на приближающийся корабль, у бортов которого виднелись люди. Вооруженные.

— У них есть пушки и мушкеты, мистер Смит, — сказал Джейми, швырнув мундир за борт с такой силой, что тот несколько раз перевернулся, пока долетел до воды. — Я не стану с ними сражаться за корабль Его Величества. Спускайте уже этот флаг!

Мистер Смит побежал и принялся перебирать бесчисленные веревки, чтобы отыскать ту, которая присоединена к флагу. Носовые пушки еще раз выстрелили, но на этот раз волна удачно погрузила нас во впадину между гребнями, и оба ядра пролетели над нами.

Флаг с грохотом начал опускаться и в конце концов соскользнул на палубу жалкой горкой. Я испытала мгновенное возмущение, рефлекторный порыв броситься и поднять его, но остановила себя.

— Что теперь? — спросила я, с беспокойством глядя на корабль. Он был настолько близко, что удалось рассмотреть фигуры канониров, которые наверняка уже перезаряжали носовые латунные пушки и повторно наводили их. А мужчины, которые стояли за ними у поручня, были вооружены буквально до зубов. Мне показалось, что я разглядела палаши и сабли, а также ружья и пистолеты.

Канониры остановились: один из команды стал указывать через поручень и, повернувшись, крикнул кому-то сзади. Затенив глаза рукой, я заметила, как на вздымающихся волнах плавает капитанский мундир. Казалось, это сбило с толку приватир: я увидела на носу человека, который пристально нас разглядывал.

«Что теперь?» — думала я. Приватиром мог стать кто угодно, начиная от профессиональных капитанов с официальным разрешением на каперство, выданным тем или иным правительством, и заканчивая отъявленными пиратами. Если судно у нас на хвосте относится к первому типу, то есть шансы, что мы сойдем за пассажиров. Если к последнему, то они запросто могут перерезать нам глотки и выбросить в море.

Человек на носу что-то крикнул своим людям и спрыгнул вниз. На какую-то секунду судно встало против ветра, затем нос корабля повернулся, и паруса с глухим хлопком снова раздулись.

— Он собирается нас протаранить, — в полнейшем недоумении проговорил Смит.

Я не сомневалась, что он прав. Носовая фигура была уже настолько близко, что я разглядела стиснутую в руке женщины змею, прижатую к обнаженной груди. Такова природа шока, что я, находясь в здравом уме, праздно размышляла о том, что, должно быть, судно называется «Клеопатра» или «Аспид», а оно тем временем пронеслось мимо нас в пене волн, и воздух содрогнулся от грохота раскаленного металла.

Мир исчез, я лежала ничком: мое лицо вдавилось в пол, от которого пахло бойней. Оглушенная, я изо всех сил прислушивалась к визгу очередного пушечного снаряда, летящего прямо в нас. На меня рухнуло что-то тяжелое, и я неосознанно начала бороться, чтобы вырваться, встать на ноги и бежать, бежать куда угодно, лишь бы подальше… Подальше…

Я почувствовала, как першит в горле, и постепенно осознала, что издаю всхлипывающие звуки и что поверхность под моей сплющенной щекой — липкая от соли доска, а не пропитанная кровью грязь. Вес на моей спине вдруг сам по себе переместился, поскольку Джейми скатился с меня, поднимаясь на колени.

— Господи Иисусе! — в ярости воскликнул он. — Да что с тобой такое?!

Единственным ответом на его вопрос стал одиночный выстрел, очевидно, раздавшийся из пушки на корме того судна, которое проходило мимо нас.

Я встала, вся дрожа, но была настолько далека от обычного испуга, что с абсолютно беспристрастным интересом заметила — на палубе в нескольких футах от меня лежит нога: босая, в оторванной парусиновой штанине. Все вокруг было забрызгано кровью.

— Святый Боже, святый Боже, — твердил кто-то не переставая.

Я отрешенно огляделась и увидела мистера Смита, который в ужасе смотрел наверх.

Я тоже подняла глаза. Верхушка единственной мачты исчезла, а остатки парусов и снастей изодранной дымящейся массой нависли над палубой. Орудийные порты приватира, очевидно, не были показными.

Ошарашенная, я даже не стала раздумывать, почему они в нас стреляли. Джейми тоже не тратил время на вопросы. Он схватил мистера Смита за руку.

— Черт возьми! Подлый nàmhaid возвращается!

Так оно и было. Я с опозданием поняла, что тот корабль движется слишком быстро. Развернувшись и проплывая мимо нас, он выстрелил. Скорее всего, в нас попало только одно из тяжелых пушечных ядер, снеся мачту-горемыку с «Чирка», который был в тот момент на снастях.

Остальные матросы высыпали на палубу, наперебой спрашивая, что происходит. Приватир в это время описывал широкий круг, явно намереваясь вернуться и закончить начатое. Похоже, таков был единственный ответ.

Я увидела, как Йен бросил взгляд на пушку «Питта», но вряд ли мы могли что-либо сделать. Даже если люди с «Чирка» обладали некоторым опытом в канонирском деле, сейчас у них не было возможности занять места у орудий.

Приватир завершил разворот. Он возвращался. По всей палубе «Питта» люди кричали, размахивали руками, врезались друг в друга, когда бежали к поручню.

— Мы сдаемся, вы, грязные ублюдки! — кричал один из них. — Оглохли, что ли!

Видимо, оглохли. Случайный порыв ветра принес серный запах тлеющего фитиля, и я разглядела мушкеты, которые выставили, чтобы нас напугать. Несколько человек рядом со мной, похоже, потеряли голову от страха и бросились в трюм. Я поймала себя на мысли, что, возможно, это не такая уж плохая идея.

Возле меня Джейми размахивал руками и кричал. Однако внезапно он исчез, и, повернувшись, я увидела, что он бежит по палубе. Стягивая через голову рубашку, он запрыгнул на наше носовое орудие: сверкающую медную пушку, именуемую «длинной девяткой». Опираясь для равновесия свободной рукой на плечо Йена, Джейми размахивал рубашкой, которая, развеваясь, описывала огромную белую дугу. На мгновение это вызвало недоумение: треск стрельбы прекратился, хотя шлюп продолжал свой смертоносный круг. Джейми снова замахал туда-сюда рубашкой. Несомненно, они должны его видеть!

Ветер дул в нашу сторону. Я услышала, как вновь раздался грохот орудий, и кровь застыла в моих жилах.

— Они намерены нас потопить! — завопил мистер Смит, и эта мысль эхом отозвалась в криках ужаса еще нескольких людей.

Ветер донес до нас резкий и едкий запах черного пороха. С такелажа доносились крики людей, половина из которых сейчас тоже отчаянно размахивала рубахами. Я увидела, как Джейми на мгновение сделал передышку, сглотнул, а затем нагнулся и что-то сказал Йену. Он сильно сжал плечо племянника, затем опустился на четвереньки возле пушки.

Йен промчался мимо, в спешке чуть не сбив меня с ног.

— Ты куда? — закричала я.

— Вызволить пленников! Они погибнут, если мы затонем! — прокричал он через плечо, исчезая в сходном люке.

Вновь обратившись лицом к приближающемуся кораблю, я обнаружила, что Джейми с пушки не слез, как мне сначала показалось. Вместо этого он обхватил орудие, повернувшись спиной к тому судну.

Сопротивляясь ветру, он для равновесия развел руки в стороны, а коленями изо всех сил сжал пушечное дуло. С распростертыми руками Джейми вытянулся в полный рост, демонстрируя свою обнаженную спину с паутиной шрамов, которые полыхали на побледневшей от ледяного ветра коже.

Встречное судно начало замедляться, маневрируя таким образом, чтобы скользить параллельно с нами и взорвать наш корабль следующим бортовым залпом. Я видела головы людей, высовывающихся из-за борта, вытягивающихся на вантах, — все моряки тянули шеи от любопытства. Но не стреляли.

Внезапно я ощутила мощные и болезненные удары собственного сердца, как будто оно, остановившись на минуту, снова вспомнило о своем долге и пыталось наверстать упущенное.

Над нами навис борт корабля, и наша палуба погрузилась в глубокую холодную тень. Шлюп находился так близко, что можно было услышать, как сбитые с толку солдаты из орудийных расчетов вопросительно переговаривались между собой. Доносился гулкий звон и грохот ядер в стеллажах, скрип орудийных лафетов. Я не могла посмотреть вверх, не смела пошевельнуться.

— Кто вы? — спросил сверху гнусавый и очень американский голос. Говорил он с крайней подозрительностью и с большим недовольством.

— Если вы имеете в виду корабль, то он называется «Питт», — Джейми слез с пушки и встал рядом со мной.

Полуголый, он весь покрылся гусиной кожей, отчего волоски на его теле встали дыбом, как медная проволока. Его трясло, хотя я не знала, от ужаса ли, от гнева, или просто от холода. Однако голос его не дрожал, а был наполнен яростью.

— Если же вы имеете в виду меня, то я — Джеймс Фрэзер, полковник, ополчение Северной Каролины.

Наступило короткое молчание, пока капитан приватира осознавал услышанное.

— А где капитан Стеббингс? — спросил голос. Подозрительности в нем не убавилось, но недовольства стало меньше.

— Это чертовски длинная история, — зло проговорил Джейми. — Но на корабле его нет. Если желаете пойти и поискать его, будь по-вашему. Не возражаете, если я надену рубашку?

Замешательство, ропот — и щелчки курков стихли. К этому моменту я пришла в себя настолько, что смогла поднять глаза. За поручнем корабля щетинились стволами ружья и пистолеты, но сейчас большинство из них убрали и направили вверх, пока их владельцы глазели поверх борта.

— Одну минуту! Повернись-ка! — скомандовал голос.

Джейми глубоко вдохнул через нос, но повернулся. Он мельком посмотрел на меня, затем встал, высоко задрав голову и сжав челюсти, а взгляд устремил на мачту, вокруг которой под присмотром Йена собирались заключенные из трюма. Они выглядели совершенно сбитыми с толку: таращились, раскрыв рты, на приватир, озирались по сторонам, пока не замечали на палубе Джейми, который стоял полуголый и сверкал глазами, как василиск. Если бы я не начала беспокоиться, что у меня начинается сердечный приступ, то сочла бы это забавным.

— Дезертировал из британской армии, не так ли? — с любопытством произнес голос со шлюпа. Джейми повернулся, сохраняя свирепый взгляд.

— Нет, — резко сказал он. — Я свободный человек — и всегда им был.

— Да неужели? — Владелец голоса явно забавлялся. — Ладно. Надевай рубашку и поднимайся сюда на борт.

Я едва дышала и утопала в холодном поту, но мое сердце стало биться более размеренно.

Одевшись, Джейми взял мою руку.

— Моя жена и племянник идут со мной! — крикнул он и, не дожидаясь утвердительного ответа со шлюпа, схватил меня за талию и поднял, чтобы поставить на поручень «Питта», откуда я смогла дотянуться до веревочной лестницы, которую корабельная команда сбросила вниз. Джейми не хотел рисковать и снова разлучиться со мной или Йеном.

Корабль раскачивался на волнах, и мне пришлось мертвой хваткой вцепиться в лестницу, закрыв глаза. У меня кружилась голова. Вместе с головокружением я ощущала и тошноту, но это была всего лишь реакция на шок. Пока глаза были закрыты, желудок немного успокоился, и я смогла поставить ногу на следующую перекладину.

— Вижу корабль!

Сильно запрокинув голову, я углядела лишь машущую руку человека сверху. Я повернулась, чувствуя, как лестница крутится вместе со мной, и увидела приближающийся парус. Наверху, на палубе, гнусавый голос прокричал приказания, и босые ноги зашлепали по доскам, когда экипаж побежал по своим местам.

Джейми стоял на поручне «Питта», удерживая меня за талию, чтобы я не свалилась.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — проговорил он крайне изумленно, и, взглянув через плечо, я увидела, что Джейми повернулся и следит за приближающимся кораблем. — Это же чертов «Чирок»!

На другом конце лестницы нас встретил высокий, очень худой человек с седыми волосами, торчащим кадыком и пронзительными голубыми глазами.

— Капитан Эйса Хикмен! — рявкнул он на меня, а затем мгновенно переключил свое внимание на Джейми. — Что это за корабль? И где Стеббингс?

Йен позади меня перелез через борт, тревожно оглядываясь.

— На вашем месте я бы поднял лестницу, — быстро сказал он одному из матросов.

Я взглянула вниз на палубу «Питта», где кучка людей, отталкивая друг друга, рвалась к поручням. Кругом махали руками и вопили, корабельные матросы и бывшие завербованные наперебой что-то выкрикивали, но капитан Хикмен был не в настроении.

— Поднимите лестницу, — приказал он матросу и велел Джейми следовать за собой. Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идет ли Джейми следом, капитан зашагал по палубе. Джейми обвел матросов подозрительным взглядом, но, видимо, решил, что они достаточно безобидны, и, бросив Йену: «Присматривай за своей тетушкой!» — пошел за Хикменом.

Йен же ничего не видел, кроме приближающегося «Чирка».

— Иисусе, — прошептал Йен, пристально глядя на парусник. — Думаешь, с ним все в порядке?

— С Ролло? Непременно. Я на это надеюсь.

Мое лицо окоченело. Сильнее, чем просто от морских брызг; у меня онемели губы. И повсюду на краях зрительного поля мерцали крошечные огоньки.

— Йен, — проговорила я как можно спокойнее. — Думаю, я сейчас упаду в обморок.

Казалось, что давление в моей груди нарастает, не давая мне дышать. Заставив себя кашлянуть, я почувствовала мгновенное облегчение. Господи боже, у меня что, сердечный приступ? Боль в левой руке? Нет. Боль в челюсти? Да, но я сжала зубы, так что неудивительно… Я не поняла, что падаю, но ощутила хватку чьих-то рук: кто-то поймал и опустил меня на палубу. Наверное, глаза у меня были открыты, но я ничего не видела. Словно в тумане, в мозгу мелькнуло, что, похоже, я умираю, но я тут же отвергла эту мысль. Нет, черт побери! Я не могу! Но меня уже окутывал непонятный серый туман.

— Йен, — сказала я или подумала, что сказала. Я чувствовала себя очень спокойной. — Йен, просто, на всякий случай, скажи Джейми, что я люблю его.

К моему удивлению, ничего не померкло, но туман настиг меня, и я ощутила, как тело мягко обволакивает безмятежное серое облако. И давление, и удушье, и боль — все утихло. Беспечно счастливая, я могла бы уплыть в эту серую мглу. Вот только не было уверенности, что я действительно произнесла те слова, и необходимость передать их не давала покоя, словно гвоздь в башмаке.

— Скажи Джейми, — повторяла я расплывающемуся в тумане Йену. — Скажи Джейми, что я люблю его.

— Открой глаза и скажи мне сама, саксоночка, — произнес глубокий встревоженный голос где-то рядом.

Я попыталась поднять веки и поняла, что могу. Видимо, я все-таки не умерла. Попробовав осторожно вдохнуть, я обнаружила, что грудь с легкостью двигается. Мои волосы были влажными, и лежала я на чем-то твердом, укрытая одеялом. Лицо Джейми плавало надо мной, но, когда я моргнула, перестало двигаться.

— Скажи мне, — повторил он, слегка улыбаясь, хотя вокруг его глаз залегли морщинки от тревоги.

— Сказать тебе… Ох! Я люблю тебя. Где я? — Воспоминания о недавних событиях нахлынули на меня, и я резко села. — «Чирок»? Что…

— Не имею ни малейшего понятия. Когда ты в последний раз что-нибудь ела, саксоночка?

— Не помню. Прошлой ночью. Что ты имеешь в виду? Что значит «не имею ни малейшего понятия»? Он все еще там?

— О да, — довольно мрачно сказал он. — Еще там. Он выстрелил в нас два раза несколько минут назад… Хотя, подозреваю, ты не слышала.

— Он выстрелил… — Я потерла рукой лицо, с удовольствием обнаружив, что снова чувствую свои губы и что кожа снова стала теплой. — Я выгляжу серой и потной? — спросила я у Джейми. — У меня губы синие?

Его это встревожило, но он наклонился, чтобы рассмотреть поближе мой рот.

— Нет, — с уверенностью ответил Джейми, выпрямляясь после тщательного осмотра. Затем наклонился и быстро поцеловал меня, словно заверяя печатью нормальный цвет моих губ. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — И рад, что ты не мертва. Пока еще, — добавил он нормальным голосом и выпрямился именно в тот момент, когда где-то в отдалении прогрохотал пушечный выстрел.

— Полагаю, капитан Стеббингс захватил «Чирок»? — спросила я. — Не думаю, что капитан Робертс стал бы наобум палить по незнакомым кораблям. Но интересно, почему Стеббингс по нам стреляет? Отчего он не пытается взять на абордаж «Питт» и вернуть его себе? Сейчас это проще простого.

Мои странные симптомы практически исчезли, и мысли прояснились. Приподнявшись, я села и обнаружила, что меня уложили на плоские крышки двух больших сундуков в каком-то закутке грузового отсека. На потолке был решетчатый люк, через который я увидела порхающие тени развевающихся парусов, а вдоль стен стояли всевозможные бочки, тюки и ящики. Воздух был наполнен запахами дегтя, меди, тряпья, пороха и… кофе? Я вдохнула поглубже, на миг почувствовав себя немного окрепшей. Да, кофе!

Из-за стены донесся очередной негромкий пушечный выстрел, приглушенный расстоянием, и я ощутила легкую внутреннюю дрожь. Осознания того, что я заперта в трюме корабля, который в любой момент может быть потоплен, было достаточно, чтобы перебить даже запах кофе.

Джейми тоже услышал выстрел и, привстав, повернулся. Прежде чем я поднялась на ноги и предложила немедленно пойти наверх, в люк просунулась круглая коротко стриженная голова, загораживая свет.

— Леди вроде пришла в себя? — вежливо спросил парнишка. — Кэп говорит, если она мертва, вы больше здесь не нужны, и он желает, чтобы вы сразу шли наверх поговорить с ним, сэр.

— А если я не мертва? — поинтересовалась я, пытаясь расправить нижние юбки, которые насквозь промокли и безнадежно помялись. Проклятье! А теперь я оставила свою нагруженную золотом юбку и карман на борту «Питта». Коли так пойдет и дальше, то мне несказанно повезет, если я доберусь до суши в сорочке и корсете.

Мальчуган — ему было лет двенадцать или около того, хотя выглядел он еще моложе, — улыбнулся моим словам.

— В таком случае он пообещал прийти и собственноручно бросить вас за борт, мэм, надеясь, что это поможет вашему мужу сосредоточиться. Кэп Хикмен немного поторопился со своим заявлением, — виновато поморщившись, добавил он. — Он ничего такого не делает. Как правило.

— Я пойду с тобой.

Я встала, не потеряв равновесия, но руку Джейми приняла. Мы прошли по кораблю, ведомые нашим новым знакомым, который любезно сообщил мне, что его имя Эйбрам Зенн. «Мой па был начитанным человеком, обожал словарь мистера Джонсона и трепетал от одной мысли, что мое имя будет начинаться на первую букву алфавита, а заканчиваться на последнюю, понимаете?» — сказал он. Еще мальчик рассказал, что он юнга, а судно и правда называется «Аспид» (это меня порадовало), и что причиной сегодняшней заварухи была давняя обида капитана Хикмена на военного капитана Стеббингса: «Между этими двумя произошла не одна стычка, и кэп Хикмен поклялся, что следующая будет последней».

— Я так понимаю, капитан Стеббингс того же мнения? — сухо спросил Джейми, на что Эйбрам энергично закивал.

— В Роаноке один малый в таверне сказал мне, что там выпивал кэп Стеббингс, который заявил собравшимся, как он намеревается повесить кэпа Хикмена на его собственной рее, и пусть чайки выклюют ему глаза. Они так и сделают, — добавил он, мрачно поглядывая на птиц, которые кружили над океаном неподалеку. — Мерзкие твари, эти чайки.

Дальнейшие пикантные подробности были прерваны нашим прибытием в святая святых капитана Хикмена — тесную кормовую каюту, так же до отказа забитую грузом, как и трюм. Здесь находился Йен, напустивший на себя вид пленного могавка, которого вот-вот сожгут на костре, из чего я сделала вывод, что он не понравился капитану Хикмену. Впечатление, похоже, было взаимным, если судить по ярким лихорадочным пятнам, горящим на впалых щеках капитана.

— Ага, — коротко сказал Хикмен, увидев нас. — Рад видеть, что вы не покинули этот мир, мэм. Была бы прискорбная потеря для вашего мужа. Что за преданная женщина! — Последняя фраза была произнесена с саркастической интонацией, и я с растущим чувством неловкости вдруг задумалась, сколько именно раз я попросила Йена рассказать Джейми о моей любви и многие ли слышали, как я это говорила? Но Джейми попросту пропустил колкость Хикмена мимо ушей и усадил меня на неубранную капитанскую кровать, прежде чем заговорить с ним.

— Мне сказали, что нас обстреливает «Чирок», — мягко заметил Джейми. — Неужели данное обстоятельство вас не волнует, сэр?

— Нет. Пока не волнует. — Хикмен бросил беспечный взгляд на свои кормовые окна, половину из которых закрывали штормовые крышки, вероятно, потому, что большинство стекол потрескалось. — Он просто палит в надежде на удачный выстрел. Мы в выгодном положении, поскольку находимся с наветренной стороны и, скорее всего, сохраним это преимущество на ближайшие пару часов.

— Согласен, — весьма убедительно сказал Джейми, словно понимал, о чем речь.

— Дядя, капитан Хикмен обмозговывает, стоит ли втягивать «Чирок» в бой, — тактично вставил Йен, — или лучше бежать. Нахождение с наветренной стороны влияет на маневренность, и, таким образом, дает ему чуть больше свободы, чем сейчас имеется у «Чирка».

— Вы не слыхали, что отступить — не значит сдаться? — смерив Йена взглядом, сказал Хикмен. — Если я смогу потопить его, так и сделаю. Конечно, будет лучше, если получится расстрелять его на его же собственном квартердеке и захватить корабль, но я согласен просто отправить его на дно. И я не позволю ему потопить меня! Не сегодня!

— А почему не сегодня? — спросила я. — Какой-то особенный день?

Хикмен очень удивился, он, видимо считал, что я здесь исключительно для красоты.

— Потому что у меня важный груз для доставки, мэм. Которым я не смею рисковать. Разве что мне подвернется мало-мальски подходящий шанс добраться до этой крысы Стеббингса, — угрюмо добавил он.

— Полагаю, вы предположили, что Стеббингс находится на борту куттера и потому самым решительным образом вознамерились потопить «Питт»? — спросил Джейми.

Потолок каюты был настолько низким, что всем — и ему, и Йену, и Хикмену — приходилось разговаривать, согнувшись в три погибели, и они выглядели, словно шимпанзе на совещании. Присесть действительно было некуда, кроме кровати, а устроиться на коленях на полу, конечно, джентльменам не подобало.

— Да, сэр, и я признателен, что вы вовремя меня остановили. Пожалуй, нам стоит распить кувшинчик вина, когда будет больше свободного времени, и вы расскажете, что случилось с вашей спиной.

— Пожалуй, нет, — вежливо сказал Джейми. — Я так понимаю, что мы идем под парусом. Где сейчас «Питт»?

— Болтается на волнах примерно в двух милях от нас со стороны кормы. Если удастся разделаться со Стеббингсом… — от предвкушения глаза Хикмена загорелись, — я вернусь и захвачу еще и его корабль.

— Если на борту хоть кто-то останется в живых, чтобы им управлять, — заметил Йен. — Когда я видел корабль в последний раз, там, на палубе, была настоящая битва. Что может склонить вас захватить «Чирок», сэр? — спросил он, повышая голос. — Мы с дядей можем рассказать вам о имеющемся вооружении и команде. И даже если Стеббингс захватил корабль, я сомневаюсь, что он сумеет отстоять его. У него своих не более десяти человек, а капитан Робертс и его команда совершенно не захотят участвовать в стычке, я уверен.

Джейми пристально посмотрел на Йена.

— Знаешь, они, скорее всего, его уже убили.

Йен нисколько не походил на Джейми, но это выражение непреклонного упорства на лице было мне хорошо знакомо.

— Да, возможно. Вы бросили бы меня, если бы думали, что я умер?

Я заметила, как Джейми собрался уже сказать: «Он же пес!» — но передумал. Он закрыл глаза и вздохнул, очевидно, думая, что ему теперь не только грозит обвинение в подстрекательстве к морскому бою, но и придется подвергнуть огромному риску наши жизни, не говоря уже о жизнях людей на борту «Чирка», и все ради старого пса, который, может быть, уже мертв и его давно сожрала акула. Некоторое время спустя он открыл глаза и кивнул.

— Ладно. — Он выпрямился, насколько позволяла тесная каюта, и повернулся к Хикмену. — Близкий друг моего племянника находится на борту «Чирка», и, вероятно, ему угрожает опасность. Я понимаю, что вас это не касается, но зато объясняет нашу заинтересованность. А что до вашей… Помимо капитана Стеббингса на борту «Чирка» имеется груз, который тоже мог бы вас заинтересовать, — шесть ящиков с винтовками.

Мы с Йеном одновременно ахнули. Хикмен резко выпрямился и стукнулся головой о балку.

— Ой! Святой Моисей! Вы уверены?

— Абсолютно. Полагаю, Континентальная армия сможет их использовать?

Я подумала, что Джейми ступил на зыбкую почву. В конце концов, тот факт, что Хикмен испытывает сильную неприязнь к капитану Стеббингсу, вовсе не означает, что он американский патриот. Капитана Стеббингса я видела совсем недолго, но, судя по всему, он вполне мог вызвать сугубо личную неприязнь, независимо от каких-либо политических соображений.

Однако Хикмен не стал отрицать. На самом деле, взбудораженный от упоминания винтовок, он едва ли обратил внимание на замечание Джейми. Интересно, правду ли сказал Джейми? Но он говорил с полной уверенностью. Я мысленно вернулась к содержимому трюма «Чирка», пытаясь отыскать хоть что-нибудь…

— Иисус твою Рузвельт Христос, — вырвалось у меня. — Ящики, которые нужно отвезти в Нью-Хейвен?

Я еле удержалась, чтобы не упомянуть имя Ханны Арнольд: мне пришло в голову, что капитан может оказаться всего лишь дельцом, охотно торгующим с любой из сторон. К счастью, я вовремя поняла, что если Хикмен истинный патриот, то он может узнать имя и догадаться, что эти винтовки почти наверняка должны были попасть в Континентальную армию через самого полковника Арнольда.

Джейми кивнул, наблюдая за Хикменом, который разглядывал небольшой барометр на стене, словно тот был магическим хрустальным шаром. И что бы он ни показывал, предсказание, по-видимому, оказалось благоприятным, потому что Хикмен кивнул, после чего выскочил из каюты, словно у него загорелись штаны.

— Куда это он? — спросил Йен, глядя ему вслед.

— Полагаю, хочет проверить ветер, — сказала я, гордясь тем, что хоть что-то знаю. — Убедиться, что корабль по-прежнему находится с наветренной стороны.

Джейми порылся на столе Хикмена и обнаружил там довольно сморщенное яблоко, которое бросил мне на колени:

— Съешь его, саксоночка. Черт побери, что значит наветренная сторона?

— Ах. Ладно, тут ты меня подловил — понятия не имею, — призналась я. — Но это как-то связано с ветром, и, кажется, очень важно. — Я понюхала яблоко: оно, похоже, знавало лучшие времена, но все еще сохранило слабый сладкий запах, который вдруг воскресил призрак моего исчезнувшего аппетита. Я осторожно откусила, чувствуя, как рот наполнился слюной, и жадно, за два укуса, прикончила фрукт.

С палубы донесся пронзительно высокий гнусавый голос капитана Хикмена. Я не расслышала, что он сказал, но ответ последовал незамедлительно: по палубе туда-сюда затопали ноги, а корабль внезапно изменил положение, повернувшись так, чтобы подстроить паруса. Раздался грохот орудийных лафетов и скрипучее звяканье поднимаемых пушек. Видимо, мы по-прежнему владели преимуществом нахождения с наветренной стороны.

Я заметила, как лицо Йена озарилось свирепым восторгом, и порадовалась увиденному, но не могла удержаться, чтобы не высказать свои опасения.

— Неужели ты нисколечко не сомневаешься? — спросила я Джейми. — В конце концов, он всего лишь пес.

Джейми посмотрел на меня и угрюмо пожал плечами.

— Да, и что? Мне известны сражения, которые затевались и по более незначительному поводу. А со вчерашнего дня я уже совершил пиратство, мятеж и убийство. Почему бы не добавить к этому и государственную измену?

— Кроме того, тетушка, — укоризненно сказал Йен, — он очень хороший пес.

С наветренной стороны или нет, наше осторожное маневрирование продолжалось бесконечно долго, пока наконец корабли не встали таким образом, что оказались на опасном расстоянии друг от друга. Солнце уже садилось, до горизонта ему оставалось чуть больше ширины ладони, отчего паруса пылали зловещим красным светом, и все шло к тому, что мой чистый целомудренный рассвет, похоже, завершится в бушующем море крови.

На «Чирке», осторожно курсирующем меньше чем в полумиле от нас, подняли лишь половину парусов. Стоя на палубе «Аспида» и вцепившись руками в поручень так, будто это горло Стеббингса, капитан Хикмен походил на борзую, которая ждет, когда выпустят кролика.

— Пора вам спуститься вниз, мэм, — проговорил Хикмен, не глядя на меня. — Прямо сейчас обстановка здесь начнет накаляться.

Его руки сжались в предвкушении.

Я не стала спорить. Напряжение на палубе было таким сильным, что я ощущала его запах — тестостерон, щедро приправленный серой и черным порохом. Мужчины — удивительные создания: они все до одного казались веселыми.

Я задержалась, чтобы поцеловать Джейми; он ответил столь увлеченно, что моя нижняя губа слегка запульсировала. Я решительно отогнала от себя мысль, что в следующий раз, возможно, увижу его разорванным в клочья. Мне и прежде приходилось сталкиваться с подобной вероятностью, и, хотя с опытом она не становилась менее пугающей, я научилась не обращать на нее внимания.

Или, по крайней мере, думала, что научилась. Я сидела в главном трюме, практически в полной темноте, вдыхая затхлую вонь трюмных вод и прислушиваясь к тому, что, без сомнения, было крысами, которые шуршали в цепях. Гораздо хуже получалось не обращать внимания на грохот орудийных лафетов, раздающийся сверху. На борту «Аспида» было только четыре пушки, но это были двенадцатифунтовые орудия — довольно тяжелое вооружение для береговой шхуны. «Чирок» же, оснащенный, как океанское торговое судно, готовое отбить любую атаку, имел по восемь шестнадцатифунтовых пушек на каждый борт, две карронады на верхней палубе, а еще кормовое орудие и два носовых.

— Предполагалось, что он должен уходить от военных кораблей, — объяснил мне Эйбрам после того, как попросил меня описать вооружение «Чирка». — И, скорее всего, он бы не пытался захватить или потопить другое судно, и потому вряд ли на нем много боеприпасов, даже если его строили как боевой корабль, в чем я сильно сомневаюсь. И еще: у капитана Стеббингса слишком мало людей, у него не получится поставить канониров ко всем орудиям хотя бы по одному борту, так что мы не должны унывать.

Он говорил с потрясающей уверенностью, которую я нашла забавной и странным образом успокаивающей. Казалось, он понял это, потому что склонился вперед и ласково погладил мою руку.

— Не беспокойтесь, мэм, — сказал он. — Мистер Фрэзер сказал мне, что я ни в коем случае не должен допустить, чтобы вы пострадали, и я не допущу — будьте уверены!

— Спасибо, — со всей серьезностью ответила я. Не желая ни смеяться, ни плакать, я откашлялась и спросила: — Ты знаешь, что стало причиной неприязни между капитаном Хикменом и капитаном Стеббингсом?

— Да, мэм, — тут же ответил Эйбрам. — Капитан Стеббингс был местной чумой в течение нескольких лет. Останавливал суда, которые не имел никакого права обыскивать, забирал легальные грузы, называя их контрабандой, и никто не сомневался, что ни один из товаров никогда не окажется на таможенном складе! — добавил он, очевидно, цитируя то, что слышал уже не раз. — Но на самом деле это случилось из-за «Аннабели».

Как оказалось, «Аннабелью» звался большой кеч, который принадлежал брату капитана Хикмена. «Питт» остановил судно и попытался завербовать членов его экипажа. Тео Хикмен запротестовал, началась потасовка, и Стеббингс приказал своим людям стрелять в «Аннабель», что привело к смерти трех членов команды. Среди них был и Тео Хикмен.

Происшествие вызвало большой общественный резонанс, и капитана Стеббингса даже попытались привлечь к ответственности за его преступления. Однако капитан заявил, что ни один из местных судов не имеет права судить его за что бы то ни было. А если кто-нибудь хочет подать против него иск, то пусть обращается в английский суд. И местные судьи согласились с этим.

— Это было до войны, объявленной в прошлом году? — с любопытством спросила я. — Ведь если после…

— Задолго до нее, — подтвердил юный Зенн. — И все же, — добавил он с праведным негодованием, — они трусливые псы, которых следует облить смолой и извалять в перьях. Большинство из них, и Стеббингс тоже!

— Не сомневаюсь, — сказала я. — Думаешь…

Но возможности узнать его мнение больше не было, потому что в этот момент корабль резко накренился, швырнув нас обоих на мокрые доски, и звук сильного и протяжного взрыва сотряс все вокруг.

Я сразу не поняла, какой корабль стрелял, но мгновение спустя над головой прогрохотали пушки «Аспида», и стало ясно, что первый залп дали с «Чирка».

Ответ «Аспида» был довольно нестройным, наверху пушки по правому борту палили с произвольными интервалами, перемежаясь слабыми хлопками ружейных выстрелов.

Воспротивившись галантным попыткам Эйбрама, который бросился прикрывать меня сверху своим тощим тельцем, я перевернулась и встала на четвереньки, внимательно прислушиваясь. Раздавались многочисленные крики, но слов было не разобрать, хотя пальба прекратилась. Насколько я могла судить, вода у нас нигде не просачивалась, так что, похоже, повреждений ниже ватерлинии не было.

— Они же не сдались, верно? — поднимаясь на ноги, разочаровано проговорил Эйбрам.

— Сомневаюсь.

Опершись рукой на большую бочку, я встала. Главный трюм был забит так же плотно, как и дальний, но только крупногабаритными грузами: мы с Эйбрамом едва могли протиснуться между накрытыми сетью большими ящиками и рядами бочек — от некоторых сильно пахло пивом. Сейчас корабль кренился на одну сторону. Мы, должно быть, возвращались, вероятно, чтобы совершить еще одну попытку. Колеса пушечных лафетов скребли по палубе. Да, похоже, орудия перезаряжали. Интересно, кого-нибудь уже ранили? И что, черт побери, я буду делать, если это так?

Сверху донесся звук единственного пушечного выстрела.

— Этот пес, должно быть, удирает, — прошептал Эйбрам. — А мы гонимся за ним.

Надолго наступила относительная тишина, и мне показалось, что корабль лавирует, но я не могла сказать наверняка. Возможно, Хикмен действительно преследовал «Чирок».

Внезапно сверху донесся удивленный и тревожный вопль; корабль резко вздыбился, в очередной раз опрокинув нас на пол. Теперь я приземлилась сверху. Деликатно убрав колено с живота Эйбрама, я помогла ему сесть, задыхаясь, как выброшенная на берег рыба.

— Что… — прохрипел было он, но продолжить не удалось. Чудовищный удар в борт корабля снова сбил нас обоих с ног. За ним последовал душераздирающий скрежет трескающейся древесины. Казалось, корабль разваливается на части, и я не сомневалась, что так оно и есть.

Послышался пронзительный, словно крик банши, визг, и по палубе загрохотали ноги.

— Нас берут на абордаж! — Я расслышала, как Эйбрам сглотнул, и моя рука потянулась к прорези в юбке, для храбрости касаясь ножа. Если…

— Нет, — прошептала я, напряженно вглядываясь в темноту, как будто это могло помочь лучше слышать. — Нет. Это мы берем их на абордаж.

Топот ног стих.

А вот вопли не стихли. Даже издалека в них слышался отголосок безумия, абсолютная радость свирепого берсерка. Мне казалось, что я распознаю горский клич Джейми. Но это разыгралось воображение: они все орали одинаково дико.

— Отче наш, сущий на небесах… Отче наш, сущий на небесах… — в темноте шептал себе под нос Эйбрам: похоже, его заклинило на первой строчке молитвы.

Невольно сжав кулаки и закрыв глаза, я сморщилась, будто могла помочь одним усилием воли.

Но этого не мог никто.

Казалось, целое столетие раздавался приглушенный шум, слышались случайные выстрелы, удары и грохот, стоны и крики. А затем наступила тишина.

Увидев, что Эйбрам с вопросительным выражением на лице повернулся ко мне, я сжала руку мальчика.

Затем корабельная пушка выстрелила с жутким грохотом, который эхом прокатился по палубе, а ударная волна так сильно сотрясла воздух в трюме, что заложило уши. Последовал другой залп, и я скорее ощутила, чем услышала страшный треск, после чего пол вздыбился и опрокинулся, и корабельные балки вздрогнули со странным низким гулом. Я сильно затрясла головой, сглатывая, пытаясь продуть воздух через евстахиевы трубы. Наконец мне это удалось, и я услышала топот ног на борту корабля. Это точно был не один человек. Передвигались медленно. Я вскочила на ноги и, подняв Эйбрама, стала толкать его к лестнице. Я слышала воду. Не плеск ее вдоль бортов судна, а то, как она хлестала сквозь пробоину в трюме.

Люк наверху был закрыт, но не задраен, и я обеими руками выбила его отчаянным толчком, едва не потеряв равновесие и чуть не свалившись во тьму, но, к счастью, меня подхватил Зенн, который в качестве поддержки подставил маленькое, но твердое плечо под мою задницу.

— Благодарю, мистер Зенн, — сказала я и, потянувшись назад, вытащила его на лестницу к свету.

Первое, что бросилось мне в глаза на палубе, — это кровь. И еще раненые, но среди них не было Джейми. Он был вторым, что я увидела: Джейми вместе с несколькими моряками стоял, перевесившись через остатки разрушенных поручней. Я поспешила посмотреть, что же они там разглядывают, и в нескольких сотнях ярдов увидела «Чирок».

Его паруса неистово трепыхались, а мачты выглядели странно покосившимися. Потом я поняла, что это сам корабль накренился и его нос наполовину поднялся из воды.

— Чтоб меня! — изумленно проговорил Эйбрам. — Он наскочил на скалы.

— Мы тоже, сынок, но не так сильно, — сказал Хикмен, обернувшись на голос юнги. — Есть ли в трюме вода, Эйбрам?

— Есть, — я ответила раньше Эйбрама, который загляделся на поврежденный «Чирок» и не мог собраться с мыслями, чтобы ответить. — У вас на борту есть какие-либо медицинские инструменты, капитан Хикмен?

— Что у меня есть? — Он растерянно заморгал. — Сейчас не время… Зачем?

— Я врач, сэр, и нужна вам, — ответила я.

Примерно через пятнадцать минут я вновь очутилась в небольшом закутке грузового отсека, где несколькими часами ранее приходила в себя после обморока. Сейчас здесь решили устроить лазарет.

На «Аспиде» не было корабельного врача, но имелся небольшой запас лекарств и инструментов: полбутылки настойки опия, ланцет и чаша для кровопусканий, большой пинцет, сосуд с дохлыми и высохшими пиявками, две ржавые ампутационные пилы, сломанный хирургический держатель, мешочек корпии для обработки ран и огромная банка камфарной мази.

У меня возникло искушение самой напиться опийной настойки, но долг звал. Завязав волосы, я стала обследовать грузы в поисках чего-нибудь полезного. Мистер Смит и Йен поплыли на «Чирок», надеясь найти там мою собственную аптечку, но я не питала особых надежд после того, как увидела повреждения на месте нашей бывшей каюты. Удачный выстрел «Аспида» пробил борт «Чирка» ниже ватерлинии, и если бы он не сел на мель, то, вероятно, все равно рано или поздно затонул бы.

На палубе я произвела быструю сортировку раненых: один человек убит, у нескольких незначительные повреждения, трое тяжелых, но опасности для жизни нет. Скорее всего, раненых было больше на «Чирке», судя по тому, что рассказывали моряки про корабли, которые обменялись залпами с расстояния не более нескольких ярдов. Стремительный и кровавый маневр.

Через несколько минут после того, как все закончилось, в поле зрения показался «Питт»: его разношерстная команда, по-видимому, пришла к определенному компромиссу, и судно теперь переправляло раненых. Сквозь завывание ветра я услышала окрик их боцмана.

— Следующий, — пробормотала я и, взяв в руки меньшую из ампутационных пил, приготовилась к собственным стремительным и кровавым маневрам.

— У вас же есть пушки, — сказала я Эйбраму Зенну, который прилаживал для меня пару подвесных фонарей, потому что солнце уже почти зашло. — Предполагается, что капитан Хикмен был готов их использовать. Неужели он не подумал, что возможны потери?

Эйбрам виновато пожал плечами.

— Это наше первое плавание по каперскому свидетельству, мэм. В следующий раз мы подготовимся лучше, я уверен.

— Первое? Что за… Как давно капитан Хикмен плавает? — резко спросила я, одновременно с остервенением перерывая груз, и, наконец, порадовалась, обнаружив сундук с отрезами печатного ситца.

Эйбрам задумался, хмуро глядя на фитиль, который резал.

— Ну-у-у, — произнес парнишка, — какое-то время у него была рыбацкая лодка, где-то около Марблхеда. Он, я имею в виду капитан, владел ею вместе с братом. Но после того как брат погиб от рук капитана Стеббингса, Хикмен начал работать на Эммануэля Бейли, первым помощником капитана на одном из его, мистера Бейли, я имею в виду, кораблей. Мистер Бейли — еврей, — пояснил Эйбрам, заметив мои вскинутые брови. — Владеет банком в Филадельфии и тремя кораблями, которые регулярно плавают в Вест-Индию. Наш корабль также принадлежит ему, и именно он получил для капитана Хикмена каперское свидетельство от конгресса, когда была объявлена война.

— Понятно, — проговорила я более чем ошарашенно. — Но это первый рейс мистера Хикмена в качестве капитана шлюпа?

— Да, мэм. Но у приватиров, как правило, нет ведающего грузом, понимаете, — искренне сказал он. — Это работа ведающего грузом — заботиться о снабжении корабля и не забывать о таких вещах, как медикаменты.

— А ты в курсе всего этого, потому что… Как давно ты ходишь в море? — с любопытством спросила я, вытаскивая бутылку чего-то похожего на очень дорогой бренди, чтобы использовать его в качестве антисептика.

— О, с восьми лет, мэм, — сказал он и встал на цыпочки, чтобы подвесить фонарь, который отбрасывал теплый, успокаивающий свет на мою импровизированную операционную. — У меня шесть старших братьев, и самый старший вместе со своими сыновьями управляет фермой. Остальные… Ну, один — корабельный плотник в Ньюпорт-Ньюс, это он как-то раз поговорил с капитаном и замолвил за меня словечко. Я стал одним из юнг на «Антиохии», судне, которое ходило в Ост-Индию. Я вернулся с капитаном в Лондон, а через день мы отправились в Калькутту. — Эйбрам присел на корточки и улыбнулся мне. — С тех самых пор я стал моряком, мэм. И мне это нравится.

— Здорово, — сказала я. — А твои родители… Они еще живы?

— О нет, мэм. Моя мать умерла, рожая меня, а папа — когда мне было семь. — Казалось, его это нисколько не беспокоило. «Но, в конце концов, — подумала я, разрывая ситец на перевязочные полоски, — все это случилось половину его жизни назад».

— Что ж, надеюсь, море и дальше будет тебе по душе, — сказала я. — Ты же не стал сомневаться… после сегодняшнего?

Эйбрам задумался, его мальчишеское искреннее лицо сосредоточенно наморщилось в отблесках фонаря.

— Нет, — неторопливо ответил он и посмотрел на меня своими серьезными глазами, уже не столь юными, какими они были несколько часов назад. — Я знал, когда подписывал контракт с капитаном Хикменом, что возможны сражения. — Эйбрам сжал губы — наверное, чтобы унять дрожь. — Я смогу убить человека, если придется.

— Не сейчас… не надо, — очень тихо проговорил один из раненых. Он лежал в тени, вытянувшись вдоль пары ящиков английского фарфора, и медленно дышал.

— Нет, не сейчас, — сухо согласилась я. — Но, возможно, тебе захочется поговорить об этом с моим племянником либо с мужем, когда все немного успокоится.

Мне показалось, что на том мы и закончим, но Эйбрам последовал за мной, когда я выложила свои примитивные инструменты и принялась стерилизовать единственным возможным способом — обильно поливая их бренди, пока в трюме не запахло так, словно здесь гнали виски. Это возмутило раненых, которые считали подобное использование хорошего напитка расточительством. Огонь в камбузе потух во время сражения, и я поняла, что пройдет некоторое время, прежде чем у меня появится горячая вода.

— Вы патриотка, мэм? Простите за любопытство, — добавил Эйбрам, краснея от неловкости.

Вопрос застал меня врасплох. Простым ответом было бы: «Да, конечно». Ведь Джейми был мятежником, о чем сам и заявил. И хотя первоначально он сделал признание из-за простой необходимости, я подумала, что сейчас необходимость становилась убеждением. Но я? Конечно, когда-то была.

— Да, — ответила я. А что еще я могла сказать? — А ты явно патриот, Эйбрам. Почему?

— Почему? — Его, казалось, поразило, что я спрашиваю об этом, и он застыл, глядя на меня поверх фонаря, который держал в руке.

— Расскажешь позже, — предложила я, забирая фонарь.

На палубе я сделала все, что могла, и раненых, которым требовалось мое дальнейшее внимание, спустили вниз. Сейчас не было времени для политических дискуссий. Или так мне казалось.

Эйбрам отважно взялся мне помогать и делал это довольно хорошо, хотя время от времени ему приходилось прерываться и блевать в ведро. После второго приступа рвоты он принялся расспрашивать раненых — тех, кто мог отвечать. Не знаю, делал ли он это из простого любопытства или пытался отвлечься от кровавых манипуляций.

— Что вы думаете о революции, сэр? — серьезно спросил он у седого моряка с раздробленной ногой. Тот был из команды «Питта».

Моряк бросил на него недовольный взгляд, но ответил — наверное, для того, чтобы отвлечься самому.

— Чертовски пустая трата времени, — хрипло проговорил он, впившись пальцами в край сундука, на котором сидел. — Лучше воевать с «лягушатниками», чем с англичанами. Что с них возьмешь? Господи боже, — бледнея, пробормотал он себе под нос.

— Эйбрам, дай ему что-нибудь, чтобы он зажал зубами, ладно? — сказала я, собирая воедино раздробленные кусочки кости и раздумывая, не будет ли лучше для раненого, если я проведу быструю и легкую ампутацию. Пожалуй, она уменьшит риск заражения, а он в любом случае навсегда останется хромым… Но все равно я ненавидела ампутации…

— Нет, все в порядке, мэм, — сказал раненый, всасывая воздух. — А ты, парень, что думаешь?

— Я думаю, что это правильно и необходимо, сэр, — решительно ответил Эйбрам. — Король — тиран, а все добрые люди должны бороться с тиранией.

— Что? — потрясенно произнес моряк. — Король — тиран? Кто тебе сказал такую чушь?

— Ну как же… Мистер Джефферсон. И… и все мы! Все мы так думаем! — заявил Эйбрам, ошеломленный таким ярым расхождением во мнениях.

— Что ж, тогда вы все — сборище олухов, не при вас будет сказано, мэм, — добавил седой моряк, кивнув мне. Он посмотрел на свою ногу, слегка пошатнулся, закрыв глаза, но спросил: — Вы же не поддерживаете подобные глупости, мэм? Вам бы надо вразумить своего мальчика.

— Вразумить? — воскликнул Эйбрам, разозлившись. — Вы думаете, разумно, что мы не можем говорить или писать, как мы хотим?

Моряк открыл один глаз.

— Конечно, разумно, — сказал он, явно пытаясь быть рассудительным. — Вы слушаете придурков, простите, мэм, которые много чего говорят, не заботясь о том, что взбаламученный народ добром не кончит, и к чему это ведет? К бунту — вот к чему, и к тому, что зовется беспорядками, когда у людей сжигают дома, а их самих убивают посреди улицы. Доводилось ли тебе слышать о бунтах английских ткачей, мальчик?

Очевидно, что Эйбрам о них не слышал, но с жаром осудил «Невыносимые законы»[70], после чего мистер Ормистон — к этому моменту мы уже с ним познакомились — принялся громко и насмешливо возмущаться, перечисляя претерпеваемые лондонцами лишения и сравнивая их с роскошью, которой наслаждаются неблагодарные колонисты.

— Неблагодарные! — воскликнул Эйбрам, и лицо его налилось кровью. — И за что же мы должны быть благодарны? За то, что нам навязывают солдат?

— О! Навязывают, да неужели?! — воскликнул мистер Ормистон в праведном гневе. — Какое слово! И если оно действительно означает то, что я думаю, молодой человек, тогда вам следует встать на колени и благодарить Бога за такое «навязывание»! Как вы думаете, кто не дал краснокожим индейцам снять ваши скальпы и защитил вас от французов? И кто, по-вашему, за все это заплатил, а?

Хитрый и находчивый ответ вызвал возгласы одобрения — и немало насмешек! — у ожидающих своей очереди моряков, которые теперь все присоединились к разговору.

— Это абсолютно… пустая… болтовня, — начал было Эйбрам, выпячивая свою тощую грудь, как худосочный голубь, но его прервал мистер Смит, вошедший с холщовым мешком в руках и извиняющимся выражением на лице.

— Боюсь, вашей каюте пришел каюк, мэм, — сказал он. — Но я подобрал то, что осталось и раскатилось по полу, на случай, если…

— Иона Марсден! — Пытавшийся встать мистер Ормистон с открытым от изумления ртом плюхнулся обратно на сундук. — Будь я проклят, если это не он!

— Кто? — спросила я, вздрогнув.

— Иона… Ну, это не его настоящее имя, а его звали… Кажется, Билл, но мы стали называть его Ионой — из-за того, что он столько раз тонул.

— Хватит тебе, Джо. — Мистер Смит, или мистер Марсден, нервно улыбаясь, попятился к двери. — Все это было давным-давно, и…

— Не так уж и давно, как кажется. — Мистер Ормистон тяжело поднялся и, чтобы не наступать на перевязанную ногу, оперся одной рукой на составленные друг на друга бочонки с сельдью. — Не так давно, чтобы военный флот забыл тебя, ты, поганый дезертир!

Неожиданно мистер Смит ринулся вверх по трапу, протиснувшись мимо двоих моряков, которые пытались спуститься и волокли, словно кусок мяса, третьего. Бормоча проклятия, они с грохотом бросили его на палубу прямо передо мной и, тяжело дыша, отошли в сторону. Это был капитан Стеббингс.

— Он не мертв, — любезно сообщил мне один из моряков.

— О, хорошо, — проговорила я.

Тон моего голоса, должно быть, оставлял желать лучшего, ибо капитан открыл один глаз и уставился на меня.

— Вы оставляете меня… на растерзание… этой стерве? — прохрипел он между мучительными вздохами. — Я пре-предпочитаю у-умереть до-достойно-о-о…

Клокочущее возмущение перешло в бульканье, и я поспешила распахнуть залитые кровью и пропахшие дымом повседневный мундир и рубашку. Так и есть, в правой стороне груди зияла аккуратная круглая дырка, и отвратительное хлюпанье исходило именно из этого проникающего ранения.

Я произнесла очень плохое слово, и двое моряков, которые принесли его ко мне, затоптались на месте, что-то ворча себе под нос. Повторив ругательство, и на сей раз громче, я схватила руку Стеббингса и закрыла дырку его ладонью.

— Держите ее здесь, если хотите, чтобы у вас был шанс на достойную смерть! — сказала я ему и, стараясь отодвинуться, крикнула одному из моряков: — Эй, ты! Принеси мне немного масла из камбуза. Живо! А ты… — Мой окрик привлек другого, который дернулся и виновато замер. — Парусины и дегтя. И побыстрее!

— Не разговаривайте, — посоветовала я Стеббингсу, который, казалось, собирался что-то сказать. — У вас пневмоторакс, и либо я расправлю ваше легкое, либо вы умрете как собака прямо здесь.

— Кх-г, — произнес он, и я приняла это за согласие.

Его рука была довольно мясистой и в настоящий момент довольно плотно закрывала рану. Беда в том, что у Стеббингса, очевидно, дыра была не только в груди, но и в легком. Придется плотно закрыть наружное отверстие, чтобы воздух не попал в грудную полость и не помешал легкому расправиться. Но еще нужно убедиться, что у воздуха из плевральной полости вокруг легких есть выход. Сейчас же всякий раз, когда Стеббингс выдыхал, воздух из поврежденного легкого попадал прямо в эту полость, усугубляя проблему.

Еще он мог истечь кровью, но тут я ничего не могла поделать и потому решила не беспокоиться.

— С другой стороны, — сказала я ему, — это была пуля, а не шрапнель или осколок. Плюс раскаленного железа в том, что оно стерилизует рану. Поднимите руку на секунду, пожалуйста. Выдыхайте. — Схватив его за руку, я на счет «два» сама подняла ее, пока он выдыхал, затем прижала ее обратно к ране. Раздался хлюпающий звук — из-за крови. Для такого отверстия было довольно много крови, но он не кашлял и не харкал ею… Где… О!

— Это ваша кровь или чья-то еще? — резко спросила я.

Глаза Стеббингса были полузакрыты, но он повернул голову и ощерил в волчьем оскале испорченные зубы.

— Вашего… мужа, — хрипло прошептал он.

— Мерзавец, — огрызнулась я, снова поднимая его руку. — Выдыхайте.

Моряки смотрели, как я управляюсь со Стеббингсом. Там были другие пострадавшие с «Чирка» — некоторые пришли сами, других принесли товарищи, но большинство из них могли ходить. Им я отдала беглые распоряжения о том, чтобы они крепко зажали свои раны, и советы, как лучше разместить сломанные конечности, чтобы не повредить их еще сильнее.

Казалось, прошла вечность, прежде чем принесли масло и ткань, и у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять, куда же делись Джейми и Йен, но наконец-то предметы первой помощи прибыли. Отрезав ножом кусок парусины, я оторвала длинную полоску ситца, чтобы использовать вместо бинта. Затем оттолкнула руку Стеббингса, стерла кровь своей нижней юбкой, плеснула лампового масла ему на грудь и на лоскут парусины, после чего плотно прижала ткань, соорудив примитивную прокладку. Потом вернула на место его руку, положив сверху таким образом, что один конец лоскута остался свободным, пока я обматывала импровизированный бинт вокруг его туловища.

— Ну, ладно, — сказала я. — Мне нужно приложить лоскут с дегтем для лучшей герметизации, но чтобы его разогреть, потребуется немного времени. Вы можете пойти и сделать это сейчас, — сообщила я матросу, который принес масло и опять пытался втихую удрать. Я стремительно окинула взором раненых, которые сидели на корточках или лежали на полу. — Так. Кто умирает?

Как ни странно, погибли только два человека с «Чирка»: у одного голова была страшно изранена разлетевшимися осколками и картечью, а другой истек кровью, потеряв половину левой ноги. Наверное, оторвало пушечным ядром.

Я подумала, что его наверняка можно было спасти, но минутное сожаление сменилось более насущными делами.

Не так все и плохо, подумала я, торопливо ползая на коленях вдоль ряда раненых, проделывая поспешную сортировку и одновременно инструктируя своих невольных помощников. Осколочные травмы, два касательных ранения от мушкетных пуль, у одного пол-уха оторвано, еще одному в бедро врезалось ядро, но, слава богу, не вблизи от бедренной артерии… Из трюма, где проводились ремонтные работы, доносились стуки и возня. Пока я занималась делом, мне удалось из разговоров раненых, которые ждали помощи, воссоздать хронологию сражения.

После шумного обмена бортовыми залпами, которые повалили надломленную грот-мачту «Чирка», а «Аспид» пробили выше ватерлинии, «Чирок» — и тут мнения о том, сделал ли капитан Робертс это намеренно или нет, разделились, — резко вывернул в сторону «Аспида» и, обдирая борт корабля, расположил оба судна бок о бок.

Казалось непостижимым, что Стеббингс намеревался взять «Аспид» на абордаж с таким небольшим количеством надежных людей, какое у него имелось. Если он действовал продуманно, то наверняка хотел нас протаранить. Я посмотрела на него, но капитан не открывал глаз и был отвратительного цвета. Подняв его руку, я услышала тихое шипение воздуха, после чего, вернув ладонь ему на грудь, продолжила свою работу, решив, что Стеббингс явно не в той форме, чтобы выдать полный отчет о своих замыслах.

Какими бы они ни были, капитан Хикмен их предвосхитил, сиганув с воплем через борт «Чирка», а за ним последовала команда с «Аспида». Они прокладывали себе путь через палубу, не встречая особого сопротивления. Люди с «Питта» собрались возле руля вокруг Стеббингса и яростно сражались, но уже было понятно, что «Аспид» одержит победу… И вот тут-то «Чирок» сильно ударился о мель, опрокинув всех до единого на палубу.

Уверенные, что корабль сейчас утонет, все, кто мог передвигаться — и нападавшие и защищавшиеся, — вместе бросились обратно через борт на «Аспид», который резко отклонился в сторону. А один отставший защитник задержался на «Чирке», послав вслед пару выстрелов, но «Чирок» лишь проскреб днищем по каменистой отмели.

— Не беспокойтесь, мэм, — заверил меня один из мужчин. — Как только придет морской прилив, корабль поплывет.

Шум внизу начал утихать, и каждые несколько секунд я поглядывала через плечо в надежде увидеть Джейми и Йена.

Я осматривала одного бедолагу, которому осколок попал в глазное яблоко, когда его здоровый глаз вдруг расширился от ужаса. Повернувшись, я увидела возле себя Ролло. Он тяжело дышал, с него стекала вода, а огромные зубы оскалились в ухмылке, по сравнению с которым жалкая попытка Стеббингса показать зубы выглядела убогой.

— Пес! — воскликнула я в восторге. Обнять его я не могла, — да и не стала бы, честно! — но стремительно огляделась в поисках Йена, который, тоже насквозь мокрый и с точно такой же ухмылкой, хромал ко мне.

— Мы упали в воду, — хрипло сообщил он, присаживаясь на корточки рядом со мной на палубе. Под ним сразу же натекла небольшая лужа.

— Это я вижу. Дышите глубже, — сказала я человеку с осколком в глазу. — Один… Да, вот так… Два… Да… — Пока он выдыхал, я ухватила осколок и сильно потянула. Он вышел, а вслед за ним вылилось стекловидное тело и кровь. При виде этого я стиснула зубы, а Йена вырвало. Однако крови было немного. «Если осколок не прошел сквозь глазницу, можно попытаться предотвратить инфицирование, удалив глазное яблоко и наложив повязку. Впрочем, с этим придется подождать», — подумала я. Отрезав полоску ткани от подола рубахи раненого, я поспешно скрутила тампон и, пропитав его бренди, прижала к поврежденному глазу, приказав моряку ни в коем случае не сдвигать тампон с места. Моряк так и сделал, хотя при этом стонал и пугающе раскачивался, и я боялась, что он упадет.

— Где твой дядя? — спросила я с гложущим чувством, что не хочу слышать ответ.

— Вон там, — ответил Йен, кивая в сторону. Все еще сжимая одной рукой плечо одноглазого, я оглянулась и увидела, как Джейми спускается по трапу, горячо споря с капитаном Хикменом, который идет за ним следом. Рубашка Джейми вся пропиталась кровью, а одной рукой он прижимал к плечу что-то скомканное и тоже пропитанное кровью. Возможно, Стеббингс не просто пытался досадить мне. Впрочем, Джейми пока не падал, а бледным стал от ярости. Я была вполне уверена, что, пока он разъярен, не умрет, и оторвала еще одну полоску парусины, чтобы зафиксировать сложный перелом руки.

— Пес! — сказал Хикмен, подойдя и остановившись около лежащего Стеббингса.

И хотя он произнес это не с такой выразительной интонацией, как я, Стеббингс открыл один глаз.

— Сам ты пес, — проговорил он, едва ворочая языком.

— Пес, пес, пес! Чертов пес! — добавил для разнообразия Хикмен и попытался пнуть Стеббингса.

Схватив Хикмена за ногу, я умудрилась оттолкнуть его, отчего он потерял равновесие и сильно качнулся вбок. Джейми поймал его, закряхтев от боли, но Хикмен, удержавшись в вертикальном положении, оттолкнул Джейми прочь.

— Вы не можете хладнокровно убить человека!

— Могу, и еще как! — тут же ответил Хикмен. — Сейчас увидишь!

Он выхватил из обшарпанной кожаной кобуры огромный седельный пистолет и взвел курок. Джейми взялся за ствол и ловко выхватил оружие, оставив Хикмена в недоумении сжимать и разжимать пальцы.

— Ну, в самом деле, сэр, — произнес Джейми, пытаясь сохранять благоразумие, — вы же не собираетесь убить раненого врага, да еще в мундире, да еще захваченного под его собственным флагом. И который сам сдался вам. Это неприемлемо для любого благородного человека.

Хикмен выпрямился, багровея.

— Вы ставите под сомнение мою честь, сэр?

Я увидела, как шея и плечи Джейми напряглись, но прежде чем он смог заговорить, Йен встал рядом с ним, плечом к плечу.

— Да, ставит. Как и я.

Ролло, чья шерсть все еще топорщилась мокрыми иголками, зарычал и, подняв черную губу, показал большую часть зубов в знак солидарности с мнением хозяина.

Хикмен переводил взгляд с хмурого татуированного лица Йена на внушительные клыки Ролло и обратно на Джейми, который снял пистолет с боевого взвода и положил его себе за пояс. Хикмен тяжело дышал.

— Тогда пеняйте на себя, — резко сказал он и отвернулся.

Капитан Стеббингс тоже тяжело дышал — с влажным, противным звуком. Он весь побелел — кроме губ, которые посинели. Тем не менее он находился в сознании. Во время всего разговора он не сводил глаз с Хикмена и неотрывно смотрел вслед, пока тот уходил. Когда дверь за Хикменом закрылась, Стеббингс немного расслабился, переведя взгляд на Джейми.

— Могли бы… и не… беспокоиться, — прохрипел он. — Но передаю вам… свою благодарность. Если она… — он сдавленно кашлянул, сильно прижав руку к груди, и, скривившись, покачал головой, — чего-нибудь стоит.

Стеббингс закрыл глаза, дыша медленно и мучительно — но все-таки дыша. Я неловко поднялась на ноги, наконец-то улучив минуту, чтобы взглянуть на собственного мужа.

— Всего лишь крохотный порез, — заверил он меня в ответ на мой пристальный подозрительный взгляд. — Пока что я справляюсь.

— Это всё твоя кровь?

Джейми посмотрел на прилипшую к ребрам рубашку и пренебрежительно повел неповрежденным плечом.

— У меня осталось вполне достаточно, чтобы жить дальше. — Он улыбнулся мне, а потом оглядел палубу. — Вижу, у тебя тут все под контролем. Я велю Смиту принести тебе что-нибудь поесть, ладно? Скоро дождь пойдет.

Это точно, запах надвигающегося шторма пронесся по трюму, свежий и колючий от озона, и волосы на моей взмокшей шее чуточку приподнялись.

— Вероятно, не Смиту, — сказала я и, увидев, что Джейми поворачивается, спросила: — А куда ты собрался?

— Мне нужно поговорить с капитаном Хикменом и капитаном Робертсом, — довольно мрачно ответил Джейми. Он взглянул вверх, и спутанные волосы у него за ушами разметались на ветру. — Не думаю, что мы поплывем в Шотландию на «Чирке», но будь я проклят, если знаю, куда мы направляемся.

В конце концов корабль затих — настолько, насколько способен такой большой объект, состоящий из скрипучих досок, хлопающей парусины и этого жуткого гула, производимого натянутыми снастями. Наступил прилив, и корабль действительно поплыл; мы снова двигались на север под легким парусом.

Я выпроводила последнего из пострадавших, и остался только капитан Стеббингс, который лежал на грубо сколоченной паллете за сундуком контрабандного чая. Он еще дышал, и, похоже, даже без особого труда, но я посчитала состояние капитана слишком нестабильным, чтобы оставлять его без присмотра.

Каким-то чудом пуля, похоже, прожгла себе путь в его легкое, а не просто разорвала кровеносные сосуды на своем пути. Это не означало, что в самом легком нет кровотечения, но если оно и было, то очень слабое, иначе я давно бы уже о нем знала. Должно быть, в капитана стреляли с близкого расстояния, сонно подумала я. Раскаленная пуля еще светилась, когда попала в него.

Я отправила Эйбрама спать. Мне и самой надо было бы прилечь: усталость стянула мои плечи и засела в ноющих буграх у копчика. Однако я не легла.

Джейми еще не вернулся. Я знала, что он найдет меня, когда закончит важную встречу с Хикменом и Робертсом. Оставалось сделать еще кое-что — на всякий случай.

Ранее, когда Джейми рылся на рабочем столе Хикмена в поисках еды, я заметила связку новеньких гусиных перьев. И послала Эйбрама выпросить парочку, а еще найти мне самую большую, какая только здесь есть, парусную иглу. Потом попросила отыскать пару выкинутых из рагу на «Питте» косточек от куриных крылышек и тоже принести мне.

Обрубив края тонкой косточки, я удостоверилась, что костный мозг полностью вытек, пока рагу готовилось, затем аккуратно заострила кость с одного конца, используя для этого небольшой точильный камень корабельного плотника. С пером было легче: кончик уже отрезали, чтобы можно было писать, и все, что требовалось сделать, — это срезать зазубрины, а затем погрузить перо, косточку и иглу в неглубокую тарелку с бренди. Вполне подойдет, решила я.

Сладкий и тяжелый аромат бренди разлился в воздухе, смешиваясь с запахами смолы, скипидара, табака и пропитанной солью корабельной древесины. Что ж, по крайней мере, он частично уничтожил вонь крови и экскрементов, оставшуюся после моих пациентов.

Среди груза я обнаружила ящик вина «Мерсо» и сейчас, задумчиво вытащив бутылку, поставила рядом с ополовиненным бренди и стопкой чистых ситцевых бинтов и повязок. Присев на бочонок с дегтем, я прислонилась к «хогсхеду»[71] — большой бочке с табаком, зевая и лениво размышляя, почему она так называется. Своей формой она совершенно не походила на кабанью голову, как и на голову любого другого известного мне представителя семейства свиней.

Я отогнала от себя эту мысль и закрыла глаза, чувствуя, как пульс бьется в кончиках пальцев и веках. Я не спала, но медленно погрузилась в своего рода полусознательное состояние, смутно улавливая шум воды вдоль бортов судна, дыхание Стеббингса, ставшее более громким, неторопливые движения моих собственных легких и медленный, спокойный стук моего сердца.

Казалось, прошли годы с момента полуденных ужасов и волнений, и сейчас, с расстояния, которое еще больше увеличилось из-за усталости и приложенных усилий, мой страх, что, возможно, у меня случился сердечный приступ, выглядел нелепым. И все же, что это было? Саму вероятность сердечного приступа исключать нельзя. Конечно, скорее всего, просто паника и гипервентиляция — нелепые сами по себе, но не опасные. Хотя…

Я положила два пальца себе на грудь и стала ждать, когда пульсирование в кончиках войдет в один ритм с биением сердца. Почти засыпая, я неторопливо начала обследовать свое тело от макушки до пальцев ног, ощущая, что прохожу через длинные тихие коридоры вен такого насыщенного фиолетового цвета, который бывает у неба перед наступлением ночи. Поблизости виднелось свечение артерий, мощных и клокочущих багровой энергией. Я вступила в сердце и почувствовала себя защищенной в его камерах: толстые стенки двигались в размеренном, успокаивающем, бесконечном, непрерывном ритме. Так, похоже, никаких повреждений ни в сердце, ни в его клапанах.

Я ощутила, как желудочно-кишечный тракт, долгие часы сжатый в тугой узел под диафрагмой, сейчас на время расслабился и успокоился, благодарно побулькивая, и хорошее самочувствие растеклось по всем членам и позвоночнику, как теплый мед.

— Не знаю, чем ты там занимаешься, саксоночка, — раздался поблизости тихий голос, — но вид у тебя весьма довольный.

Я открыла глаза и села. Джейми осторожно спустился по трапу и присел. Он выглядел очень бледным, и его плечи поникли от изнеможения. Тем не менее он слабо улыбался, и глаза его были ясны. Мое сердце, крепкое и надежное, в чем я только что удостоверилась, потеплело и размякло, словно было из масла.

— Как ты… — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Терпимо, — сказал он, глянув на паллеты, где громко и поверхностно дышал распростертый Стеббингс. — Он спит?

— Надеюсь, что да. И тебе надо поспать, — заметила я. — Давай-ка я тебя осмотрю, и ложись.

— Да там ничего серьезного, — сказал Джейми и осторожно взялся за скомканную заскорузлую тряпку, засунутую под рубашку. — Но, возможно, потребуется стежок или два.

— Я тоже так думаю, — проговорила я, разглядывая коричневые пятна, идущие вниз по правой стороне его рубашки. Учитывая обычную склонность Джейми к преуменьшению, я предполагала, что, скорее всего, у него на груди зияет рассеченная рана. Ладно, по крайней мере, до нее легко добраться, что не скажешь о нелепом ранении, полученном одним из моряков с «Питта»: его каким-то образом ранило картечной дробью прямо за мошонкой. Я подумала, что, скорее всего, дробина сперва попала во что-то другое, а потом срикошетила вверх. К счастью, она не проникла глубоко, но оказалась сплющенной, как шестипенсовик, когда я ее достала. Я отдала дробину парню на память.

Эйбрам перед уходом принес котелок свежей горячей воды. Опустив палец в воду, я обрадовалась, что она еще теплая.

— Отлично, — сказала я, кивнув на бутылки на сундуке. — Хочешь бренди или вина, прежде чем мы начнем?

Уголок рта Джейми дернулся, и он потянулся за бутылкой вина.

— Позволь мне ненадолго сохранить иллюзию цивилизованности.

— О! Думаю, что это вполне цивилизованная штука, — сказала я. — Вот только штопора у меня нет.

Джейми прочитал этикетку и поднял брови.

— Неважно. Есть что-нибудь, во что налить?

— Только если сюда. — Из вороха соломы внутри упаковочного ящика я вытащила небольшую изящную деревянную коробку, торжественно ее открыла и продемонстрировала китайский фарфоровый чайный сервиз с золотыми ободками, украшенный крошечными красными и синими черепашками, которые смотрелись по-азиатски загадочно, плавая в зарослях золотых хризантем.

Джейми рассмеялся — не более чем выдох, но определенно смех! — и, поскоблив горлышко бутылки острием своего кинжала, аккуратно сбил его о край табачной бочки. Осторожно налил вино в две чашки, которые я достала, и кивнул на ярких черепашек:

— Вон та синяя крошка похожа на мистера Уиллоби, да?

Я рассмеялась, а потом виновато взглянула на ноги Стеббингса, единственную часть его тела, которая была в поле зрения. Еще раньше я сняла с него сапоги, и мыски грязных чулок комично свисали со стоп. Впрочем, ноги не дергались, а медленное тяжелое дыхание, похоже, не изменилось.

— Я не вспоминала о мистере Уиллоби много лет, — заметила я, поднимая свою чашку в тосте. — За отсутствующих друзей.

Джейми ответил что-то по-китайски и прикоснулся краешком своей чашки к моей с тоненьким «дзинь».

— Ты помнишь китайский? — спросила я, заинтригованная, но он покачал головой.

— Не очень. Не говорил на нем с тех пор, как последний раз виделся с мистером Уиллоби. — Он вдохнул аромат вина, закрыв глаза. — Кажется, это было давным-давно.

— Давным-давно и очень далеко. — Вино тепло пахло миндалем и яблоками; сухое, но очень насыщенное, оно роскошно обволакивало небо. Если быть точной, Джейми в последний раз видел Уиллоби на Ямайке более десяти лет назад. — Как летит время! Думаешь, он еще жив? Мистер Уиллоби?

Потягивая вино, Джейми задумался.

— Думаю, да. Человек, который сбежал от китайского императора и приплыл на другой конец света, чтобы сохранить свои яйца, обладает большой решимостью.

Впрочем, Джейми, казалось, не собирался предаваться дальнейшим воспоминаниям о старом знакомом, и я дала ему выпить в тишине, ощущая, как ночь уютно окружает нас, а корабль легко покачивается вверх-вниз. После второй чашки вина я содрала с Джейми заскорузлую рубашку и осторожно подняла скомканный носовой платок, весь в запекшейся крови, которым он заткнул рану.

К моему удивлению, Джейми оказался прав: рана была небольшая, и не потребовалось бы больше двух-трех стежков, чтобы ее зашить. Лезвие проникло вглубь как раз под ключицей и вырвало треугольный лоскут плоти, вылезший наружу.

— Эта кровь вся твоя? — озадаченно спросила я, поднимая брошенную рубашку.

— Не, у меня еще осталось, — сказал он, прищурившись на меня поверх чашки. — Хотя, думаю, не очень много.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — серьезно проговорила я.

— Да, моя.

Он допил из чашки вино и потянулся к бутылке.

— Но как из такой незначительной… О боже!

Я чуть не упала в обморок, увидев нежную голубую линию подключичной вены, которая проходила точно над запекшейся раной.

— Да, я тоже удивился, — небрежно произнес Джейми, сжимая тонкий фарфор большими ладонями. — Когда он выдернул лезвие, кровь брызнула, словно фонтан, и залила нас обоих. Такого я никогда не видел.

— Вероятно, ты раньше никому не давал зацепить свою подключичную артерию, — сказала я, стараясь собрать все свое спокойствие, и искоса взглянула на рану.

Она запечаталась: края лоскута посинели, и прорезанная плоть под ним была почти черной от запекшейся крови. Рана даже не сочилась, не говоря уже об артериальном кровотечении. Лезвие, минуя вену, вошло снизу и лишь укололо артерию позади нее.

Я протяжно и глубоко вдохнула, безуспешно пытаясь не представлять, что могло бы случиться, пройди лезвие чуть глубже, или что было бы, не окажись у Джейми платка, или если бы он не знал, как зажать рану, или если бы у него не было возможности это сделать.

С опозданием до меня дошло, что он сказал: «Кровь брызнула, словно фонтан, и залила нас обоих». А когда я спрашивала Стеббингса, не его ли это кровь пропитала рубашку, он, ухмыляясь, ответил: «Вашего мужа». Я думала, что он просто гадко себя вел, но…

— Тебя пырнул капитан Стеббингс?

Джейми утвердительно фыркнул и откинулся назад, чтобы я могла добраться до раны. Он снова осушил чашку и со смиренным видом поставил на ящик. — Я этого не ожидал. Думал, что свалил его, но он упал на пол и поднялся с ножом в руке, маленький засранец.

— Ты стрелял в него?

Он моргнул от моей интонации.

— Ну, разумеется.

Я не могла придумать ни одного ругательства, которое бы точно охарактеризовало ситуацию, и, бормоча себе под нос: «Иисус твою Рузвельт Христос!» — принялась к промывать и зашивать рану.

— А теперь послушай меня, — проговорила я со всей строгостью военного хирурга. — Насколько я могу судить, это весьма незначительный порез, и тебе удалось остановить кровотечение достаточно надолго, чтобы сформировался сгусток. Но этот сгусток — единственное, что уберегает тебя от смертельной кровопотери. Ты меня понимаешь?

Не совсем правда, или, точнее, перестанет ею быть, как только я пришью на место поддерживающую плоть, но сейчас не время, чтобы давать ему лазейку.

Джейми долго и довольно невозмутимо смотрел на меня.

— Понимаю.

— Это означает, — подчеркнула я, втыкая иглу в его тело с такой силой, что он вскрикнул, — что ты не должен использовать свою правую руку, по крайней мере, ближайшие сорок восемь часов. Ты не должен тянуть канаты, не должен лазить по такелажу, не должен бить людей. Правой рукой ты можешь лишь почесать задницу, не более того, слышишь меня?

— Да тебя весь корабль слышит, — пробормотал он, но скосил взгляд ниже, пытаясь разглядеть ключицу. — Вообще-то, я чешу задницу левой рукой.

Капитан Стеббингс определенно слышал нас: из-за сундука с чаем донесся тихий смешок, за которым последовал рокочущий кашель и слабое довольное кряхтение.

— И, — продолжила я, протягивая нить через кожу, — тебе нельзя сердиться.

Джейми с присвистом вздохнул.

— Почему?

— Потому что тогда твой сердечный ритм усилится, и это приведет к повышению кровяного давления, которое…

— Взорвет меня, как бутылку пива, которое было закупорено слишком долго?

— Примерно так. Теперь…

Все, что я собиралась произнести дальше, тут же улетучилось из моей головы, потому что дыхание Стеббингса неожиданно резко изменилось. Я бросила иглу и, повернувшись, схватила блюдо. Отодвинув сундук с чаем, я поставила на крышку сундука блюдо и упала на колени возле тела Стеббингса.

Его губы и веки посинели, а кожа лица стала цвета замазки. Задыхаясь, он издавал жуткие звуки и широко разевал рот, хватая воздух, но безуспешно.

К счастью, для данной ситуации имелись общеизвестные нецензурные слова, и некоторые я употребила, торопливо откидывая одеяло и погружая свои пальцы в его пухлый бок в поисках ребер. Стеббингс скрючился и захихикал, тоненько и нелепо, отчего Джейми (игла все еще раскачивалась на нити, торчащей из его ключицы) нервно засмеялся в ответ.

— Сейчас не время бояться щекотки, — сказала я сердито. — Джейми! Возьми одно из тех перьев и вдень в него иголку.

Пока он это делал, я быстро обтерла кожу Стеббингса смоченным бренди куском ткани. Затем взяла перо-иглу в одну руку, бутылку бренди в другую и, словно забивая гвоздь, вогнала перо острым концом во второе межреберье. Когда перо прошло сквозь хрящ в плевральной полости, я почувствовала в глубине хлопок.

В ответ капитан издал высокий звук «и-и-и-и-и», но это был не смех. Я отрезала перо немного выше иглы, но от удара иглу засосало. Я запаниковала, пытаясь ногтями вытащить ее, и наконец мне это удалось. Затхло пахнущая кровь вместе с жидкостью брызнули через полое перо, затем напор уменьшился и послышалось слабое шипение воздуха.

— Дышите медленно, — проговорила я более спокойно. — Оба.

Я с тревогой смотрела на перо, ожидая дальнейшего оттока крови. Если у Стеббингса сильное легочное кровотечение, то я практически ничем не смогу помочь. Но пока я заметила только небольшое подтекание: красную слизь на наружном конце пера.

— Сядь, — сказала я Джейми, который сел, скрестив ноги, на полу рядом со мной.

Стеббингс стал выглядеть лучше: легкое, по крайней мере, частично расправилось, и теперь он был просто белым, а губы его, хоть и бледные, уже слегка порозовели. Шипение из пера замерло на вздохе, и я положила палец на открытый конец трубочки.

— В идеале, — произнесла я светским тоном, — я бы провела длинную трубку от вашей груди в банку с водой. Таким образом, воздух, скапливающийся вокруг легких, выходил бы, но не смог бы вернуться. Но пока у меня не будет чего-нибудь вроде трубки длиной в несколько дюймов, ничего не получится.

Привстав на коленях, я жестом подала знак Джейми.

— Иди сюда и положи палец на кончик пера. Если он снова начнет задыхаться, убери палец на секунду, пока оттуда не перестанет с шипением выходить воздух.

Джейми было неудобно тянуться к Стеббингсу левой рукой, и, косясь на меня, он осторожно вытянул правую и заткнул перо большим пальцем.

Кряхтя, я поднялась на ноги и опять отправилась обшаривать груз. Там должен быть деготь. Я прилепила промасленный лоскут к груди капитана теплым дегтем, и осталось еще довольно много. Не самый подходящий вариант, и сейчас слишком мало времени, чтобы возиться с дегтем. Может, лучше использовать клочок мокрой ткани?

В одном из сундуков Ханны Арнольд я нашла сокровище: небольшую коллекцию сушеных растений в стеклянных банках, в одной из которых был порошкообразный гуммиарабик. Сами растения тоже меня заинтересовали, поскольку их явно импортировали: хинная кора (надо попробовать отправить ее в Северную Каролину для Лиззи, если мы когда-нибудь выберемся с этой жуткой посудины), мандрагора и имбирь, — то, что никогда не произрастало в колониях. Я ощутила себя внезапно разбогатевшей. Стеббингс застонал позади меня, и послышалось шуршание ткани и тихое шипение, когда Джейми ненадолго убрал свой палец.

Но даже все богатства сказочного Востока не помогут Стеббингсу. Я открыла баночку гуммиарабика и, зачерпнув немного в ладонь и смочив водой, стала мять, придавая липкому шарику форму неровной цилиндрической затычки, которую я завернула в обрывок желтого ситца с рисунком в виде пчелок и завязала наверху аккуратный узелок. К счастью, все получилось. Я вернулась, без лишних слов вытащила из отверстия полое перо — на нем уже появились трещинки из-за сокращений реберных мышц Стеббингса, — и вкрутила на его место более крупную по размеру полую куриную кость.

В этот раз он уже не смеялся. Я аккуратно заткнула конец кости и, опустившись на колени перед Джейми, продолжила зашивать рану у его ключицы.

Голова у меня была ясная, но все постепенно теряло реальность, и это было признаком полного изнеможения. Я сделала все, что должна была, но знала, что долго на ногах не продержусь.

— Что сказал капитан Хикмен? — спросила я, скорее, чтобы отвлечь нас обоих, нежели потому, что действительно хотела знать.

— Много всего, как ты можешь догадаться. — Джейми сделал глубокий вдох и уставился на огромный черепаший панцирь, втиснутый между ящиками. — Тем не менее, отбросив сугубо личные мнения и определенное количество ненормативной лексики… мы направляемся вверх по Гудзону. К форту Тикондерога.

— Мы… что? — Я нахмурилась, глядя на иглу, наполовину воткнутую в кожу. — Зачем?

Руки Джейми, прижатые к палубе, напряглись: пальцы так сильно вжались в доски, что ногти побелели.

— Он направлялся туда, когда возникли сложности, и намеревается продолжить путь. Я нахожу, что он — джентльмен с весьма принципиальными воззрениями.

Из-за сундука с чаем донеслось короткое фырканье.

— Я тоже заметила нечто подобное. — Завязав последний шов, я аккуратно обрезала нить своим ножом. — Вы что-то сказали, капитан Стеббингс?

Фырканье повторилось, погромче, но с той же интонацией.

— А нельзя его убедить, чтобы он высадил нас на берег?

Пятерня Джейми зависла над свежими швами, явно желая почесать зашитое место, но я отпихнула ее.

— Да, но… Есть и другие сложности, саксоночка.

— Рассказывай, — пробормотала я, вставая и потягиваясь. — О боже, моя спина. Что за сложности? Хочешь чаю?

— Только если в нем будет достаточно виски.

Прислонившись к переборке, Джейми откинул голову и закрыл глаза. Его щеки слегка порозовели, хотя лоб блестел от пота.

— Бренди сойдет?

Я сама очень хотела чаю — без алкоголя! — и, не дожидаясь кивка Джейми, направилась к трапу. Поставив ногу на первую ступеньку, я увидела, как Джейми потянулся за бутылкой вина.

Наверху дул сильный ветер, который, едва я показалась из недр корабля, закрутил длинный плащ вокруг меня и взметнул вверх мои юбки весьма игривым образом. Это оживило мистера Смита — или, точнее, мистера Марсдена. Он моргнул и поспешно отвернулся.

— Добрый вечер, мэм, — произнес он вежливо, когда мне удалось разобраться со своей спутанной одеждой. — Полковник чувствует себя лучше, я надеюсь?

— Да, Джейми… — Я замолчала и пристально посмотрела на Марсдена. — Полковник?

У меня возникло ощущение, что я тону.

— Да, мэм. Он же полковник ополчения, не так ли?

— Был, — сказала я с нажимом.

Лицо Смита расплылось в улыбке.

— Никаких «был», мэм, — сказал он. — Мистер Фрэзер оказал нам честь, приняв командование ротой «Ополчение Фрэзера», — так мы будем именоваться.

— Как удачно, — проговорила я. — Какого черта… Как это произошло?

Смит нервно потеребил одну из своих серег, видя, что я, возможно, не так обрадована новостями, как ожидалось.

— Э-э. Ну, сказать по правде, мэм, боюсь, это моя вина. — Он пристыженно склонил голову. — Один из матросов с «Питта» меня узнал, и когда он сказал капитану, кто я…

Раскрытие настоящего имени мистера Марсдена в совокупности с его украшениями вызвало среди разношерстной команды, находящейся в данный момент на борту «Аспида», большой переполох. Достаточный для того, чтобы вышеупомянутого мистера либо выбросили за борт, либо посадили в лодку и отправили плыть по воле волн. После продолжительных споров Джейми предположил, что, возможно, мистеру Марсдену стоит сменить профессию и стать солдатом — ведь многие матросы с «Аспида» уже собирались покинуть корабль и присоединиться к Континентальным силам в Тикондероге, чтобы перевозить товары и оружие через озеро Шамплейн, а потом остаться там в ополчении.

Это вызвало всеобщее одобрение, хотя некоторые недовольные по-прежнему ворчали, дескать, Иона есть Иона, и не важно: моряк он или нет.

— Вот, собственно, почему я решил, что лучше уберусь в трюм, если вы понимаете, о чем я, мэм, — завершил мистер Марсден.

Таким же образом решился и вопрос, что делать с захваченными матросами с «Питта» и перемещенными моряками с «Чирка»: тем, кто предпочтет вступить в американское ополчение, позволят это сделать, а британских моряков, которые согласятся на то, чтобы остаток жизни провести в плену, разместят в форте Тикондерога. После недавних морских приключений примерно половина команды «Чирка» выразила решительное желание отправиться служить на сушу и тоже примкнуть к ополчению.

— Понятно, — сказала я, потирая двумя пальцами между бровей. — Что ж, если позволите, мистер… Марсден, пойду-ка я заварю себе чашку чая. И налью туда побольше бренди.

Чай достаточно взбодрил меня, и я отыскала Эйбрама, который, несмотря на то, что ему было велено идти в постель, дремал возле огня в камбузе, и попросила отнести по чашке чая Джейми и капитану Стеббингсу, пока я совершаю обход своих пациентов. В основном раненые чувствовали себя так, как я и ожидала, то есть не очень хорошо. Но они стоически это претерпевали и не нуждались в неотложном медицинском вмешательстве.

Впрочем, прилив сил, который придали мне чай и бренди, почти исчез к тому времени, как я направилась вниз по трапу обратно в трюм. На последней ступеньке моя нога соскользнула, и я тяжело рухнула на пол с грохотом, от которого Стеббингс испуганно вскрикнул, после чего застонал. Отмахнувшись от Джейми, вопросительно вскинувшего брови, я поспешила проверить пациента.

На ощупь он был очень горячим, его полное лицо раскраснелось, а рядом стояла почти нетронутая чашка чая.

— Я пытался заставить его попить, но он сказал, что не может, больше глотка в него не лезет, — тихо проговорил Джейми, который встал за моей спиной.

Я наклонилась и приложила ухо к груди Стеббингса, прослушивая его настолько тщательно, насколько позволял слой жира. Вытащенная на мгновение трубочка из куриной кости выдала лишь незначительное шипение воздуха и не более чем каплю крови.

— Насколько я могу судить, легкое, по крайней мере частично, раскрылось, — сказала я, для проформы обращаясь к Стеббингсу, который просто смотрел на меня затуманенным взором, — и я думаю, что пуля, должно быть, прижгла большую часть повреждений. В противном случае мы бы наблюдали гораздо более тревожные симптомы.

В противном случае он был бы уже мертв, подумала я, но решила, что будет тактичнее этого не говорить. Он еще вполне может умереть от лихорадки, и очень скоро, мелькнуло у меня в мозгу, но и этого я не сказала.

Я уговорила Стеббингса выпить немного воды и обтерла мокрой тряпкой его голову и торс. Крышку люка оставили откинутой, и в трюме было довольно прохладно, хотя и душновато. Все же я не видела никакой пользы в том, чтобы поднять Стеббингса на палубу, на воздух: чем меньше лишних движений, тем лучше для раненого.

— Это… мой… плащ? — внезапно спросил Стеббингс, приоткрыв один глаз.

— Э-э… вероятно, — ответила я в замешательстве. — Хотите, чтобы я его вернула?

Он ненадолго сморщился и покачал головой, потом лег на спину и закрыл глаза, дыша неглубоко.

Джейми облокотился на сундук с чаем, запрокинул голову и тяжело дышал с закрытыми глазами. Однако, почувствовав, что я села рядом с ним, он поднял голову.

— Ты выглядишь, словно вот-вот свалишься, саксоночка, — мягко сказал он. — Ложись, а? Я присмотрю за капитаном.

Я понимала, о чем он. На самом деле, я видела двух капитанов — и двух Джейми. Я моргнула и потрясла головой, тут же собрав раздвоившегося Джейми в одно целое, но нельзя было отрицать, что он прав. Я снова утратила связь со своим телом, но мое сознание, вместо того чтобы продолжить работу, просто заблудилось где-то в тумане. Я энергично растерла руками лицо, но это нисколько не помогло.

— Мне надо поспать, — объяснила я мужчинам, которые сейчас смотрели на меня, широко раскрыв глаза, совсем как совы-сипухи. — Если вы почувствуете, что давление снова повышается, а я думаю, что так и будет, — сказала я Стеббингсу, — выдерните затычку из трубки, пока не станет легче, а затем верните ее на место. Если кто-то из вас подумает, что умирает, разбудите меня.

Без лишних слов и с ощущением, словно наблюдаю за своими действиями со стороны, я опустилась на пол, положила голову на отворот плаща Стеббингса и заснула.

Проснувшись через какое-то время, я несколько минут лежала в прострации, мой разум взмывал и опускался в такт движений палубы подо мной. Вскоре сквозь шипение и грохот волн до меня донеслись мужские голоса.

Я так глубоко впала в забытье, что потребовалось какое-то время, чтобы восстановить предшествующие сну события, но голоса помогли вернуть их. Раны, запах бренди, треск грубо рвущейся парусины в моих руках и запах красителя от яркого мокрого ситца. Окровавленная рубашка Джейми. Всасывающий звук из отверстия в груди Стеббингса. Вспомнив все это, я хотела было вскочить на ноги, но тело онемело от лежания на досках. Резкий приступ жуткой боли пронзил меня от правого колена до паха, а мышцы спины и руки сильно заныли. Прежде чем я успела их размять и подняться, до меня донесся голос капитана.

— Позовите Хикмена. — Голос Стеббингса был хриплым и низким, но четким. — Пусть меня лучше пристрелят, чем это терпеть.

Не думаю, что он шутил. Джейми тоже так не думал.

— Я вас не виню, — сказал он.

Его голос был мягким, но серьезным и таким же четким, как и у Стеббингса.

Когда парализующая боль в мышцах немного утихла, мои глаза снова начали фокусироваться. С того места, где я лежала, мне были видны лишь голени Стеббингса и практически весь Джейми, который сидел рядом. Его долговязая фигура ссутулилась у чайного сундука, голова почти упиралась в согнутые колени.

После некоторого молчания Стеббингс сказал:

— Значит, не вините, да? Хорошо. Идите, приведите Хикмена.

— Зачем? — спросил Джейми, помедлив.

Он как будто раздумывал над ответом или, возможно, просто собирался с силами. Он говорил, не поднимая головы, почти одурманенный усталостью.

— Ни к чему вытаскивать человека из его постели, не так ли? Если хотите умереть, просто выньте эту штуку из своей груди.

Стеббингс издал какой-то звук, который, возможно, начался как смех, стон или гневное возражение, но закончился шипением воздуха сквозь стиснутые зубы. Мое тело напряглось. Неужели он на самом деле последовал совету Джейми?

Нет. Я услышала, как грузно передвинулось тело Стеббингса, а ноги согнулись, пока он искал более удобное положение. Джейми, кряхтя, наклонился, чтобы помочь.

— Кто-то… может еще и получить… удовлетворение от моей смерти, — прохрипел Стеббингс.

— Я проделал в вас эту дыру, — заметил Джейми. Он выпрямился и потянулся с болезненной осторожностью. — И мне не очень-то радостно наблюдать, как вы теперь умираете.

Я подумала, что, должно быть, он уже благополучно миновал все пределы изнеможения, и, похоже, его тело, как и мое, отказывается повиноваться. Нужно подняться и заставить его лечь. Но Джейми продолжал говорить со Стеббингсом равнодушным тоном, словно человек, обсуждающий заумный вопрос естественной философии.

— А что касается капитан Хикмена… Вы чувствуете себя чем-то ему обязанным?

— Нет. — Его голос прозвучал коротко и резко, хотя, ответив, Стеббингс жадно втянул ртом воздух. — Это чистая смерть, — удалось ему произнести после нескольких вдохов. — Быстрая.

— Да, я так же думал, — проговорил Джейми сонным голосом. — Когда подобное произошло со мной.

Словно обозначая вопрос, Стеббингс хмыкнул. Джейми вздохнул. Через мгновение я услышала шорох ткани и увидела, что он со стоном подвинул левую ногу и откинул полу килта.

— Видите это? — Палец Джейми медленно прошелся по всей длине бедра, начиная чуть выше колена и закончив почти в паху.

Стеббингс хмыкнул чуть более заинтересованно и на этот раз определенно вопросительно.

Свисающие мыски чулок качнулись, когда дернулись его ноги.

— Штык, — сказал Джейми, небрежно прикрывая килтом извилистую борозду шрама. — После того как меня ранили, я провалялся два дня, и лихорадка пожирала меня заживо. Моя нога распухла и завоняла. И когда явился английский офицер, чтобы вышибить нам мозги, я почти обрадовался.

Наступило недолгое молчание.

— Каллоден? — спросил Стеббингс. Его голос все еще был хриплым и звучал лихорадочно, но сейчас в нем появился интерес. — Слыхал… об этом.

Джейми ничего не сказал в ответ, но неожиданно зевнул, не удосужившись прикрыть рот, и неторопливо потер руками лицо. Я слышала, как мягко шуршит его щетина.

Молчание, но уже другое. Я чувствовала гнев Стеббингса, его боль и страх, но в его затрудненном дыхании появился намек на любопытство.

— Хотите… чтобы я… спросил?

Джейми покачал головой.

— Слишком долгая история, да и не люблю я ее рассказывать. Достаточно того, что я очень хотел, чтоб он меня застрелил, но ублюдок все равно этого не сделал.

Воздух в маленьком трюме был затхлым, но едким: его переполняли смешавшиеся запахи крови и роскоши, промышленных товаров и болезни. Я осторожно и глубоко вдохнула, ощутив резкий аромат мужских тел, — острый медный первобытный дух, горьковатый от изнеможения и усилий. «Женщины никогда так не пахнут, — подумала я, — даже в самых сложных ситуациях».

— Значит, это месть? — немного погодя спросил Стеббингс. Его беспокойные ноги замерли, грязные чулки обвисли, а голос звучал устало.

Плечи Джейми шевельнулись, когда он вздохнул, и его собственный голос был почти таким же усталым, как у Стеббингса.

— Нет, — сказал Джейми очень тихо. — Считайте, что я возвращаю долг.

«Долг? — подумала я. — Кому? Лорду Мелтону, который отказался бесчестно убить его и отправил из Каллодена домой, спрятав в телеге с сеном? Его сестре, которая не позволила ему умереть и вернула к жизни исключительно благодаря своей силе воли? Или тем, кто умер, когда он остался в живых?»

Я уже достаточно размялась, чтобы подняться, но пока не вставала — не было необходимости. Мужчины молчали, их дыхание сливалось с дыханием корабля и вздохами моря за бортом.

Осознание пришло ко мне медленно, но уверенно. Я часто заглядывала в бездну из-за чужого плеча, когда кто-то стоял на краю, глядя вниз. Но однажды вниз смотрела и я. И хорошо знала эту манящую пустоту, предлагающую облегчение.

И теперь они стояли плечом к плечу, но каждый сам по себе, и глядели вниз.

26 марта 1777 года

Лондон, мужской клуб «Общество ценителей английского бифштекса»

— Третья? — удивленно повторил Грей, уставившись на только что вскрытое письмо.

— Что за третья? — Гарри Квори отдал мокрый плащ слуге, тяжело опустился в кресло рядом с Греем и с облегченным вздохом протянул руки к огню. — Бог мой, я весь закоченел! И ты по такой погоде поедешь в Саутгемптон? — Он махнул бледной от холода ручищей в сторону окна, за которым царила мрачная картина: дождь со снегом, из-за сильного ветра идущий чуть ли не параллельно земле.

— Не сегодня. А завтра, быть может, распогодится.

Гарри скептически посмотрел в окно.

— Навряд ли. Официант!

Бодли уже семенил к ним с тяжелым подносом, полным еды. Здесь были кексы с тмином, бисквиты, клубничный джем, мармелад, корзинка с завернутыми в салфетки булочками с маслом, лепешки, топленые сливки, фисташковое печенье, бутерброды с сардинами, тушенные с беконом и луком бобы, тарелка с ломтиками ветчины и корнишонами, бутыль бренди с двумя бокалами и — несколько запоздалый — чайник с чаем и двумя фарфоровыми чашечками на блюдцах.

— Вижу, вы меня ждали! — радостно воскликнул Гарри.

Грей улыбнулся. Когда Гарри Квори не был в походе или в деловой поездке, он каждую среду в четыре тридцать вечера приходил в клуб.

— Учитывая болезнь Хэла, я подумал, что помощь вам не помешает.

Гарри был одним из двух командиров полка — в отличие от Хэла, имеющего собственный полк. Не все полковники активно участвовали в операциях своего полка, но Хэл к ним не относился.

— Симулянт несчастный. Как он? — спросил Гарри, беря бутыль с бренди.

— Как всегда, судя по его письмам. — Грей передал Гарри вскрытое письмо.

Гарри читал — и ухмылялся все шире.

— Минни держит его в ежовых рукавицах. — Он отложил письмо, поднял бокал и кивнул. — Кто такой этот Ричардсон и почему ты им интересуешься?

— Капитан Эзикиел Ричардсон. Улан, которого приписали к разведчикам.

— Разведчик, значит. Один из Черного кабинета? — Гарри поморщился. Неясно, была ли тому причиной личность капитана Ричардсона или тертый хрен, поданный как приправа к сардинам.

— Я не очень хорошо его знаю. — Грей внезапно ощутил тот же острый укол глубокого беспокойства, что и неделю назад после квебекского письма Уильяма. — Нас познакомил сэр Джордж — он дружил с его отцом, — но тогда мы недолго общались. О нем мало говорят, нужно отдать ему должное, и говорят лишь хорошее…

— Наверное, это единственное, что хотелось бы слышать о человеке подобного рода деятельности. Ухх!.. — Гарри шумно втянул воздух широко открытым ртом, пару раз кашлянул, его глаза увлажнились, и он одобрительно тряхнул головой. — Свежий хрен, — просипел он и зачерпнул еще. — Исключительно… ух… свежий.

— Действительно. В общем, в следующий раз мы встретились в Северной Каролине и пообщались чуть дольше: ему нужно было мое разрешение, чтобы поговорить с Уильямом насчет разведки.

Бутерброд с сардинами замер на полпути ко рту Квори.

— Только не говори, что ты позволил ему втянуть Уилли в самую гущу событий.

— Разумеется, нет, у меня другое было на уме, — уязвленно произнес Грей. — Я полагал, что это предложение пойдет на пользу Уилли: во-первых, он уедет из Северной Каролины, а во-вторых, войдет в штаб Хау.

Квори кивнул, тщательно пережевал еду и проглотил ее.

— Понятно. А теперь тебя гложут сомнения.

— Именно. Тем более что с Ричардсоном мало кто близко знаком. Все, кто мне его рекомендовал, похоже, сделали это только потому, что им его тоже рекомендовали. За исключением сэра Джорджа Стэнли, который сейчас в Испании вместе с моей матерью, и старого Найджела Брюса, который так несвоевременно помер.

— Ты поступил необдуманно.

— Да. Я полагал, что смогу больше разузнать о нем, но мне не хватило времени. Мы с Дотти отплываем завтра, если погода позволит, — глянув за окно, сказал он.

— А, так вот зачем ты меня сюда пригласил, — ничуть не сердясь, заметил Гарри. — Что мне делать, если я что-то узнаю: сообщить Хэлу или написать тебе?

— Сообщить Хэлу, — вздохнул Грей. — Бог его знает, как работает почта в Америке, пусть даже Конгресс и находится в Филадельфии. Если нужно будет быстро решить какой-то вопрос, Хэл здесь справится лучше, чем я там.

Квори кивнул и наполнил стакан Грея.

— Ты не ешь, — заметил он.

— Я сегодня пообедал позже обычного.

Гораздо позже. На самом деле он сегодня вовсе не обедал. Грей взял булочку и рассеянно намазал ее джемом.

— А этот Дэннис, как там, бишь, его фамилия? О нем я тоже должен буду навести справки? — стукнув по письму вилкой, спросил Квори.

— Да. Хотя, возможно, мне будет проще узнать о нем в Америке. По крайней мере, в последний раз его видели именно там. — Грей откусил от булочки, отметив, что она в меру хрустящая, как и положено идеальной булочке, и ощутил пробуждающийся аппетит. Он хотел было рассказать Гарри о том еврее, имеющем склады в Бресте, однако передумал. Вопрос связей с Францией был исключительно деликатного свойства, а Гарри отличался тщательным подходом к делу, но не осторожностью.

— Понятно. — Гарри взял бисквитное пирожное, положил на него два миндальных печенья и ложку топленых сливок и затолкал все это в рот.

И почему он не толстеет? Должно быть, из-за активных «упражнений» в борделях, которые посещает, невзирая на возраст. Сколько же Гарри лет? Чуть больше, чем Грею, чуть меньше, чем Хэлу. Прежде Грей никогда не задумывался об этом, как и о возрасте Хэла. Оба они казались ему бессмертными, он не представлял себе будущего без них. Но Гарри уже практически облысел — Грей отметил это, когда тот по привычке снял парик, чтобы почесать голову, а потом криво надел его, — а суставы его пальцев распухли, хотя чашку он держал по-прежнему изящно.

Грей неожиданно остро ощутил свой возраст — в негибкости пальцев, в приступе резкой боли в колене. А более всего — в том, что может не успеть защитить Уильяма, когда будет нужен ему.

— Что-то не так? — Гарри поднял бровь, увидев выражение лица друга.

Грей улыбнулся, покачал головой и снова взялся за стакан с бренди.

— Timor mortis conturbat me[73], — сказал он.

— Вот оно что! Что ж, выпьем, — задумчиво сказал Квори и поднял свой стакан.

28 февраля 1777 года от Рождества Христова, Лондон.

Генерал-майор Джон Бергойн — сэру Джорджу Жермену.

«… я не считаю, что какая-либо морская военная операция может оказаться столь же значимой для победы над врагом или столь же эффективной для окончания войны, как вторжение из Канады через Тикондерогу».

4 апреля 1777 года, английский корабль «Тартар»

Грей сказал Дотти, что «Тартар» — фрегат небольшой: всего двадцать восемь пушек, и потому ей не стоит брать с собой много вещей. Однако он удивился, увидев, что весь ее багаж состоит из одного кофра, двух саквояжей и сумочки с вышиванием.

— Неужели ты не взяла ни одного расшитого цветами манто? Уильям тебя не узнает, — поддразнил он Дотти.

— Чушь, — ответила девушка с доходчивой лаконичностью, присущей ее отцу.

Однако она почти не улыбалась и была очень бледна. Грей надеялся, что это не признак морской болезни. Он крепко взял ее за руку и держал до тех пор, пока серебристая полоска английского берега не растаяла на горизонте.

Хэл, похоже, ослаб сильнее, чем уверял, раз дал себя обмануть и позволил дочери плыть в Америку. Пусть и под защитой Грея, но по смехотворной причине — ухаживать за раненым братом. Минни, конечно, тоже беспокоится о сыне, однако от Хэла не отойдет ни на шаг. И все же она тоже не возразила против этой авантюры…

— Твоя мать знает? — поинтересовался он.

В ответ Дотти удивленно взглянула на него сквозь брошенные ветром в лицо волосы.

— О чем? Помоги мне! — Девушка схватилась за светлую паутину волос, трепетавших вокруг ее головы, словно языки пламени.

Грей обеими руками прижал волосы Дотти к голове, перехватил у шеи, умело заплел в косу, к восторгу проходившего мимо моряка, и перетянул бархатной лентой, которая раньше была вплетена в ее прическу.

— Об ужасном предприятии, в которое ты ввязалась, — пояснил он ей в затылок, завязав ленту.

Дотти обернулась и открыто взглянула на него.

— Если ты предпочитаешь описывать спасение Генри как «ужасное предприятие», то я с тобой полностью согласна. Но мама пойдет на все, чтобы вернуть его. Как и ты, полагаю, — иначе бы тебя здесь не было. — Изящно развернувшись на каблуках, девушка направилась к своей компаньонке, а Грей безмолвно смотрел ей вслед.

Вместе с одним из первых весенних кораблей прибыло письмо от Генри. Слава богу, он был жив, хотя и серьезно ранен выстрелом в живот, к тому же из-за суровой зимы он заболел. И все же он выжил и вместе с некоторыми другими английскими узниками попал в Филадельфию. Письмо написал один из его друзей-офицеров, тоже узник, однако Генри смог внизу накорябать несколько приветственных слов семье и подписаться, — при воспоминании об этих неразборчивых каракулях у Грея щемило сердце.

Обнадеживало, что Генри был именно в Филадельфии. Во Франции Грей познакомился с богатым филадельфийцем и проникся к нему симпатией — вроде бы взаимной. И теперь на ней можно было сыграть. Он невольно усмехнулся, вспомнив подробности знакомства с американским джентльменом.

В Париже Грей не задержался, лишь расспросил о Персивале Бошане, которого там не оказалось. «Уехал зимовать в свой загородный особняк», — так ему сказали. В фамильное имение Бошана под названием «Три стрелы», находящееся недалеко от Компьена. Грей приобрел отороченную мехом шапку и непромокаемые сапоги, закутался в самый теплый из своих плащей, нанял лошадь и мрачно отправился в путь, отдавшись на волю завывающего ветра.

Встретили его, окоченевшего от холода и заляпанного грязью, с подозрением, однако благодаря экипировке и титулу все-таки впустили в поместье и проводили в со вкусом обставленную гостиную с камином дожидаться барона.

Он уже составил представление о бароне Амандине со слов Перси, хотя Перси, скорее всего, лгал. Конечно, строить догадки до знакомства — занятие совершенно бесполезное. Однако и не размышлять — превыше человеческих сил.

Что до мыслей — он не думал о Перси последние восемнадцать или девятнадцать лет. Но когда размышления о Перси стали не только личным, но и профессиональным делом, Грей удивился и вместе с тем расстроился от того, сколько всего он помнил о нем. Он знал его вкусы и на этом основании составил представление о бароне Амандине.

И ошибся. Барон оказался немолодым, пожалуй, даже несколькими годами старше Грея, приземистым и довольно полным, с открытым располагающим лицом. Он был одет элегантно, без показной помпезности, и приветствовал Грея весьма учтиво. Но когда он взял Грея за руку, того словно электрическим разрядом прошило. Барон держался пристойно, не позволял себе ничего лишнего, однако смотрел на Грея с жадным интересом, и, невзирая на непривлекательную внешность барона, тело Грея ответило на призывный взгляд.

Ну разумеется, Перси рассказывал о нем Амандину.

Удивившись и насторожившись, Грей коротко изложил заранее придуманную причину визита. Ему ответили, что месье Бошан, увы, сейчас в Эльзасе, охотится на волков вместе с месье Бомарше — что подтверждало одно из предположений Грея. Но, быть может, его светлость воспользуется гостеприимством «Трех стрел» хотя бы на эту ночь?

Грей многословно поблагодарил барона и переоделся, сняв верхнюю одежду и сменив сапоги на вычурные домашние туфли Дотти. Увидев их, барон удивленно заморгал; впрочем, туфли пришлись кстати, когда барон повел Грея по длинному коридору, увешанному портретами.

— В библиотеке нас ждут закуски и напитки, — сказал Амандин. — Вы, разумеется, замерзли и устали, но, если не возражаете, позвольте мне en route[74] представить вам еще одного моего гостя. Мы пригласим его присоединиться к нам.

Грей пробормотал что-то одобрительное и отвлекся на легкое давление руки Амандина, которая лежала на его спине чуть ниже, чем принято. Они подошли к двери в конце коридора.

— Он американец. — Голос у барона был необычный: мягкий, теплый и бархатистый, словно очень сладкий чай улун. — И ежедневно проводит здесь некоторое время. — Барон открыл дверь и жестом предложил Грею войти. — Говорит, это укрепляет его здоровье.

Во время его речи Грей из вежливости смотрел на барона, затем повернулся к американскому гостю. Доктор Франклин — так представил его барон — сидел в раскладном кресле, залитый солнечным светом. Абсолютно голый.

Они разговорились, причем все присутствующие выказывали полнейшую невозмутимость. Как выяснилось, доктор каждый день принимает воздушные ванны, чтобы кожа дышала наравне с легкими, очищаясь от грязи, — ведь защита организма слабеет, если кожа задыхается под загрязненной одеждой.

Грей ощущал на себе задумчиво-насмешливый взгляд Амандина и остро чувствовал свою загрязненную одежду, под которой, несомненно, задыхалась его кожа. Как странно: этот чужак посвящен в его самую сокровенную тайну и, в сущности, является частью нее — если только Перси лгал не во всем, что вряд ли. Головокружительно опасно, словно смотришь вниз с крутого обрыва. И чертовски волнующе… а вот это уже тревожно.

Американец начал рассказывать о необычной геологической формации, замеченной им по пути из Парижа сюда, и поинтересовался, видел ли ее Грей. Он был уже стар, хотя выглядел неплохо, не считая нескольких лиловых пятен на ногах, и отнюдь не наводил на фривольные мысли, однако плоть Грея напряглась — из-за неприкрыто оценивающего взгляда Амандина. Вспомнилось, как он спросил у Перси, когда тот признался, что спит и с женой, и с деверем-бароном: «Одновременно?» Интересно, сестра барона сопровождает мужа или тоже сейчас в особняке? Чуть ли не впервые Грей серьезно задумался — не извращенец ли он сам?

— Не хотите присоединиться к доктору в его целебном упражнении, милорд?

Грей тут же отвел взгляд от Франклина и посмотрел на барона. Тот уже снимал камзол. Но прежде, чем Грей придумал ответ, Франклин поднялся, сказал, что на сегодня он достаточно укрепил здоровье, с насмешливым интересом посмотрел на Грея и добавил:

— Впрочем, мой уход, разумеется, не должен помешать вам, месье.

Барон тут же надел камзол, с безукоризненной вежливостью сообщил, что присоединится к ним в библиотеке за аперитивом, и вышел.

Грей помог Франклину одеться. Страдающий плечевым артритом американец медленно просунул руки в рукава шелкового халата, а Грей наблюдал, как его белые, слегка отвисшие, но все еще крепкие и гладкие ягодицы скрываются под тканью.

— Благодарю вас, милорд. Полагаю, вы раньше не встречались с Амандином?

— Нет. Я несколько лет назад познакомился с его деверем, месье Бошаном. В Англии, — зачем-то уточнил Грей.

При слове «Бошан» в глазах Франклина что-то промелькнуло, и Грей спросил:

— Вы с ним знакомы?

— Слышал фамилию, — бесстрастно ответил Франклин. — Значит, Бошан англичанин?

При фразе «слышал фамилию» в уме Грея пронеслась масса ошеломительных предположений, но после их не менее стремительного анализа Грей тоном, дающим понять, что это всего лишь констатация факта, сказал просто:

— Да.

В последующие дни Грей с Франклином имели несколько занимательных бесед, в которых имя «Перси Бошан» привлекало внимание своим отсутствием. Узнав, что Грей весной едет в Колонии, Франклин перед отъездом в Париж вручил ему несколько рекомендательных писем к своим друзьям. Грей, проникшийся к этому пожилому джентльмену симпатией, остался в твердом убеждении, что доктор Франклин точно знает, кем был и кем является Перси Бошан.

— Прошу прощения, сэр, — извинился матрос «Тартара», локтем отодвинув Грея в сторону.

Грей ошеломленно заморгал. Пока он предавался воспоминаниям, его руки окоченели, а щеки онемели от холода. Моряки привычно работали на ледяном ветру, а Грей спустился в каюту, стыдясь, что ему приятно было вспомнить свой визит в «Три стрелы».

3 мая 1777 года, Нью-Йорк

6 октября 1980 года, Лаллиброх

Брианна договорилась с руководством гидроэлектростанции: теперь она могла инспектировать объекты и ремонтировать обслуживающие их механизмы всего три дня в неделю, а оставшиеся два дня — писать отчеты и заполнять документы дома. Она пыталась расшифровать записи Роба Кэмерона об энергоснабжении второй турбины на озере Эррочти, накаляканные восковым карандашом на обрывке пакетика из-под обеда, и вдруг из кабинета, находящегося в другом конце коридора, донесся шум.

Сперва она бездумно прислушивалась к тихому гудению, приняв его за жужжание мухи, бьющейся в стекло, но вскоре поняла, что муха не может петь псалом «Господь — пастырь мой»[76] на мотив «Святого Колумбы».

Исполнявший песню голос был груб, словно наждак, и то повышался, то понижался, но все же выводил мелодию. Песню прервал внезапный приступ кашля. Невидимый певец тщательно прочистил горло и снова запел, но уже на мотив старого шотландского гимна «Кримонд»:

«К водам тихим» было повторено несколько раз на разный мотив, а затем певец напористо продолжил:

Брианна дрожала, по ее щекам текли слезы, а ко рту она прижала платок, чтобы певец не услышал ее всхлипываний.

— Спасибо, спасибо, — шептала она в платок.

Пение прекратилось, перейдя в гудение, низкое и довольное. Брианна взяла себя в руки и торопливо отерла слезы. Уже почти полдень, он может в любой момент заглянуть сюда и позвать ее на обед.

Роджер сильно сомневался, стоит ли работать помощником хормейстера, и изо всех сил старался, чтобы она этого не заметила. Она втайне разделяла его сомнения, пока он однажды не сказал ей, что детский хор передали ему полностью, и тогда все ее сомнения улетучились. Детей не сковывают условности, они способны беззастенчиво спросить о странностях, о которых промолчат взрослые, и безоговорочно принять их, когда привыкнут.

— Когда они спросили о твоем шраме? — поинтересовалась Брианна у улыбающегося Роджера после первого урока.

— Думаю, секунд через тридцать. — Он двумя пальцами легонько потер пересекающий горло шрам, но улыбаться не перестал. — «Скажите, пожалуйста, мистер Маккензи, что случилось с вашим горлом? Вас повесили?»

— И что ты им ответил?

— Сказал — да, в Америке меня повесили, но я, слава богу, выжил. А у некоторых из них есть старшие братья и сестры, которые смотрели вестерн «Всадник с высоких равнин» и рассказали им об этом фильме, так что я сильно вырос в их глазах. Ребятки наверняка ждут, что раз уж они меня рассекретили, то на следующее занятие я принесу шестизарядный «кольт».

Он прищурился точь-в-точь как Клинт Иствуд, и Брианна рассмеялась.

Засмеялась она и сейчас, вспомнив об этом разговоре, а тем временем Роджер заглянул в комнату и спросил:

— Знаешь, сколько существует положенных на музыку версий двадцать второго псалма?

— Двадцать две? — поднимаясь из-за стола, наугад сказала Брианна.

— В пресвитерианском сборнике церковных гимнов их всего шесть, — признался Роджер. — Но его метрика — английская я имею в виду — восходит к 1546 году. Один есть в «Псалтыре колонистов Массачусетского залива», еще один — в старом «Шотландском псалтыре», отдельные фрагменты встречаются то там то сям. Еврейский вариант я тоже слышал; вряд ли он уместен в приходе Святого Стефана. А католики его исполняют под музыку?

— Католики исполняют под музыку все, — сказала Брианна, принюхиваясь к запаху еды с кухни. — Однако псалмы мы обычно поем по-особому. Я знаю четыре разных григорианских песнопения, — важно заявила она, — хотя их гораздо больше.

— Да? Спой!

Брианна лихорадочно принялась вспоминать слова двадцать второго псалма и облекла их в самое простое песнопение — в детстве она пела его часто и запомнила лучше прочих.

— Впечатляет, — признался Роджер, когда она умолкла. — Исполнишь вместе со мной? Хочу спеть его детям, пусть послушают. С григорианскими песнопениями они точно справятся.

Кухонная дверь распахнулась, и к ним выбежала Мэнди в обнимку с мистером Полли — набивной игрушкой, которая некогда была птицей неведомого вида, а теперь напоминала неопрятный всклокоченный мешок с крыльями.

— Суп, мама! Идем есть суп! — закричала Мэнди.

И они ели суп — «Куриную лапшу Кэмпбелла» из банки, заедая бутербродами с сыром и солеными огурцами. Энни Макдональд готовила посредственно, но съедобно — уже хорошо, особенно если вспомнить, что́ они ели, сидя у чахлого костерка на промокшей вершине горы, или как доставали из золы подгоревшие остатки пищи. Брианна с теплотой взглянула на газовую плиту марки «Ага», благодаря которой кухня была самым уютным местом в доме.

— Спой мне, папочка! — попросила Мэнди и растянула в улыбке губы с ободком горчицы. Между зубов у нее застрял сыр.

Роджер откашлялся, прочищая горло.

— Спеть? А что именно?

— «Тли сипых мысонка»!

— Хорошо. Только ты пой со мной, чтобы я не сбился. — Он улыбнулся дочери и принялся стучать по столу черенком ложки, отбивая ритм.

— Три слепых мышонка… — запел он и указал ложкой на Мэнди.

Та глубоко вздохнула и подхватила:

— Тли сипых мысонка!

Пела она громко, но с ритма не сбивалась. Удивленно подняв брови, Роджер посмотрел на Бри и продолжил песню. Так, чередуясь, они спели ее пять или шесть раз, пока Мэнди не надоело.

— Плостите, — сказала она, встав из-за стола. И ушла, покачиваясь, словно низко летящий шмель, по пути задев дверной косяк.

— Что ж, чувство ритма у нее определенно есть, — сказал Роджер и добавил, услышав громкий звук падения в коридоре: — В отличие от координации. Со временем станет ясно, есть ли у нее музыкальный слух. У твоего отца отличное чувство ритма, а спеть одну и ту же ноту одинаково он не мог.

— Примерно то же ты делал в Фрэзер-Ридже, — вдруг сказала Брианна. — Пел строчку из псалма и просил людей повторить ее.

Вспомнив об этом, Роджер слегка изменился в лице. В то время он вновь обрел свое призвание, и эта определенность изменила его. Брианне он тогда казался очень счастливым, у нее сердце щемило от вида его горящих вдохновением глаз.

Роджер улыбнулся и салфеткой стер с ее щеки пятно горчицы.

— Это устаревший способ пения. Хотя кое-где на островах до сих пор так поют, строка за строкой, а может, и в удаленных уголках гэльтахта[77] тоже. Американские пресвитериане так не поют.

— Неужели?

— «Правильно — петь, не дробя псалом на строки, — процитировал Роджер. — Практика чтения псалма строка за строкой зародилась во времена невежества, когда большая часть паствы не умела читать. Так или иначе, от этой традиции нужно избавляться, пусть она и удобна». Так написано в «Конституции американской пресвитерианской церкви».

«Значит, ты все-таки хотел принять духовный сан, пока мы были в Бостоне», — подумала Брианна.

— Времена невежества? Интересно, что сказал бы Хирам Кромби про наше время!

Роджер усмехнулся.

— Это по большей части правда. Многие в Ридже не умели читать. Но я не согласен с утверждением, что мы пели псалмы таким образом лишь из-за невежества или отсутствия книг. — Задумавшись, он лениво подцепил полоску лапши и принялся ее жевать. — Конечно, хоровое пение — это замечательно. Однако пение с повтором строки за строкой, как мне кажется, сплачивает людей, они обращают больше внимания на то, что именно поют, на то, что именно происходит.

«Пожалуйста! — страстно взмолилась Брианна то ли Богу, то ли Пресвятой Деве, то ли ангелу-хранителю Роджера. — Помоги ему найти свой путь!»

— Я хотел тебя попросить… — с неожиданной робостью произнес он.

— О чем же?

— О Джемми. Не могла бы ты… разумеется, он по-прежнему будет посещать мессу вместе с тобой… не могла бы ты отпускать его и со мной? Если он сам, конечно, захочет, — поспешно добавил Роджер. — По-моему, ему понравится петь в хоре. А я… мне хотелось бы, чтобы он увидел — у меня тоже есть работа.

— Ему понравится, — заверила Брианна и мысленно обратилась к небесным силам: «Надо же, как быстро вы ответили!» — Ты пойдешь с нами на утреннюю мессу в собор Святой Марии? А после мы могли бы перейти через дорогу в церковь Святого Стефана и посмотреть, как вы с Джемом поете.

— Конечно, пойду. — Роджер замер, не донеся бутерброд до рта, и улыбнулся ей. Глаза его были зелены, словно мох. — Так будет лучше, правда? — спросил он.

— Гораздо лучше.

Чуть позже Роджер позвал ее в кабинет. На столе лежала карта Шотландии, рядом — раскрытая тетрадь, куда он записывал сведения для «Справочника путешествующих автостопом» — любил Дугласа Адамса.

— Прости, что отвлекаю тебя от дел. Но лучше сделать это до того, как Джем придет домой. Раз уж ты завтра возвращаешься в Эррочти… — Роджер указал кончиком карандаша на синее пятно с надписью «озеро Эррочти». — Ты могла бы, наверное, попробовать определить местоположение туннеля, если не знаешь точно, где он. Или знаешь?

Брианна сглотнула, ощущая, как подступают к горлу остатки бутерброда с сыром при воспоминании о темном туннеле, громыхании маленького поезда, обо всем, что ей пришлось тогда пережить.

— Не знаю, но у меня есть кое-что получше. Подожди минутку. — Она сходила в свой кабинет и принесла папку с техническими характеристиками плотины Эррочти. — Вот схемы туннелей. Подробные планы у меня тоже есть, в офисе.

— Не надо, хватит и этих, — заверил ее Роджер, сосредоточенно изучая документы. — Еще мне нужна ориентация по сторонам света для туннеля, ведущего к дамбе… Кстати, ты по всей дамбе ходила?

— Нет. Я была только в восточной части обслуживаемого отсека. Хотя вряд ли… Я хочу сказать, смотри. — Брианна ткнула пальцем в чертеж. — Я столкнулась с этим примерно в середине туннеля, идущего практически параллельно дамбе. А если оно имеет какую-то протяженность… а ты ведь полагаешь, что имеет? — Брианна с любопытством посмотрела на Роджера.

Он пожал плечами.

— Нужно же с чего-то начинать. У инженеров, наверное, есть более подходящее слово, чем «догадка»?

— «Рабочая гипотеза», — сухо сказала Брианна. — В общем, если оно и правда имеет протяженность, а не располагается в виде случайных пятен, то я, скорее всего, почувствовала бы, будь оно там. Впрочем, я могу вернуться и проверить.

Сказано это было с такой неохотой, что Роджер успокаивающе погладил ее по спине.

— Не надо. Я сам туда пойду.

— Что?

— Я сам туда пойду, — тихо повторил он. — Посмотрим, получится ли у меня ощутить его.

— Нет! — вскинулась она. — Нельзя! Ты не пойдешь… я хочу сказать, вдруг что-нибудь случится? Нельзя так рисковать!

Роджер поглядел на нее задумчиво и кивнул:

— Ладно, допустим, риск есть. Небольшой. В юности я обошел все шотландское нагорье, и время от времени мне казалось, что сквозь меня что-то проходит. То же самое испытывали и живущие там люди. Необычное ощущение — один из признаков, так ведь?

— Да, — сказала она, с содроганием подумав о водяных лошадях, банши и Нукелави. — Но ты-то знаешь, что это за необычное ощущение! И прекрасно знаешь, что оно может убить тебя!

— Тебя же не убило. И в Окракоке оно нас не убило. — Голос Роджера звучал беспечно, хотя лицо при воспоминаниях о путешествии омрачилось. Тогда они были как никогда близки к смерти.

— Нет, — сказала Брианна тоном, подразумевавшим, что она будет стоять на своем до последнего.

Он это понял и негромко фыркнул.

— Хорошо, тогда я просто отмечу на карте… — Сравнив чертеж и карту, Роджер выбрал точку, которая находилась примерно посреди туннеля, и вопросительно поднял бровь. Брианна кивнула, и он карандашом нарисовал на этом месте звездочку.

На карте уже стояла большая, нарисованная черными чернилами звезда, обозначавшая круг камней в Крейг-на-Дун, и маленькие, не столь четкие звездочки в местах остальных кругов. Однажды они посетят эти круги. Позже. Не сейчас.

— Ты была когда-нибудь на острове Льюис? — словно невзначай спросил Роджер.

— Нет, а что? — настороженно поинтересовалась она.

— На Внешних Гебридских островах тоже есть гэльтахты. На Льюисе и на Гаррисе поют построчно на гэльском. Не знаю, поют ли так на Уисте и Барра — там в основном живут католики, — но не исключено. Собираюсь съездить туда и посмотреть.

Брианна взглянула на карту. Остров Льюис у западного побережья Шотландии формой напоминал поджелудочную железу. Карта была большой, и на острове виднелась надпись мелкими буквами: «Камни Калланиш».

— Отлично. Я еду с тобой.

— У тебя же работа?

— Возьму отгул.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Затем, возвращаясь к прозе жизни, Брианна глянула на полку, где стояли часы.

— Пора готовить ужин, скоро придет Джем. Энни принесла лосося, которого выловил ее муж. Замариновать и запечь его или лучше приготовить на гриле?

Роджер покачал головой и, поднявшись, принялся сворачивать карту в рулон.

— Я ужинать не буду. Сегодня собрание ложи.

В большую масонскую ложу графства Инвернесс входило несколько малых лож. Две из них находились в Инвернессе. Роджер вступил в шестую, самую старую ложу, еще когда ему было чуть больше двадцати лет. Правда, он лет пятнадцать не посещал ее и теперь входил в здание с настороженностью.

Первым ему встретился Барни Гах. Когда пятилетний Роджер на поезде приехал в Инвернесс к двоюродному деду, дородный и улыбчивый мистер Гах работал начальником станции. С тех пор он изрядно усох, а его пожелтевшие от табака зубы сменились пожелтевшими от табака протезами. Однако он сразу узнал Роджера и, просияв, ухватил его за руку и потащил к компании таких же пожилых джентльменов, приветствовавших возвращение Роджера громкими возгласами.

Чуть позже они приступили к делам ложи и выполняли традиционные ритуалы Шотландского Устава.

Странно. Ничего не изменилось, будто во временную петлю попал. При мысли об этом Роджер чуть не рассмеялся вслух. Конечно, отличия были, но незначительные. Если закрыть глаза и представить, что пахнет не табаком, а дымом очага, то можно вообразить, будто находишься в хижине Кромби во Фрэзер-Ридже, где обычно собиралась тамошняя ложа.

Отзвучали негромкие вопросы и ответы, напряжение спало, внесли чай и кофе, и вечер стал светским.

Людей было много — больше, чем Роджер привык, — и он не сразу заметил директора школы, Лайонела Мензиса. Тот стоял в другом конце комнаты и, сосредоточенно хмурясь, слушал склонившегося к нему высокого парня в рубашке. Роджер колебался, не желая вмешиваться в их разговор, но парень вдруг обвел комнату взглядом, заметил Роджера и уставился на его горло.

На шрам глядели все — кто украдкой, кто открыто. Прятать его было глупо, и Роджер расстегнул верхние пуговицы надетой под пиджак рубашки. Однако незнакомец смотрел пристально, и это выглядело практически оскорбительно.

Мензис заметил, что его собеседник отвлекся — такое трудно не заметить, — и поклонился Роджеру.

— Мистер Маккензи.

— Роджер, — улыбнулся тот — в ложе обычно звали друг друга по именам, когда не требовалось формальное обращение «брат».

Мензис кивнул и посмотрел на стоящего рядом парня, вовлекая того в разговор.

— Знакомьтесь. Роб Кэмерон, мой кузен. Роджер Маккензи, отец одного из моих учеников.

— Я так и подумал, — сказал Кэмерон, радушно пожимая руку Роджера. — То есть я подумал, что вы, должно быть, новый хормейстер. Мой маленький племянник Бобби Харег поет в детском хоре, он рассказывал о вас за ужином на прошлой неделе.

— Роб Кэмерон… — повторил Роджер, сжимая его руку чуть сильнее, чем принято. — Вы ведь работаете на гидроэлектростанции?

— Да, а откуда…

— Вы наверняка знакомы с моей женой, Брианной Маккензи. — Роджер обнажил зубы в улыбке, которую можно было принять за искреннюю.

Кэмерон открыл рот, но не издал ни звука. Взяв себя в руки, он захлопнул рот и, кашлянув, произнес:

— Я… ох, да. Разумеется.

Пожимая руку Кэмерону, Роджер машинально оценил его силу и понял, что если им придется драться, то драка будет короткой. Похоже, Кэмерон это тоже понял.

— Она…

— Да, она мне рассказала.

— Послушайте, мы всего лишь немного пошутили. — Кэмерон глядел на него настороженно, видимо, опасаясь, что Роджер пригласит его выйти поговорить на улицу.

— Роб? — удивленно поднял брови Мензис. — Что…

— Что такое? Что я слышу? — воскликнул старый Барни, подходя к ним. — Никакой политики в ложе! Если вы хотите обсуждать с братом Роджером эту ШНП-чушь, то идите в паб! — Ухватив Кэмерона за локоть, Барни отвел его на другой конец комнаты к группе оживленно беседующих мужчин.

— ШНП-чушь? — удивленно подняв брови, спросил Роджер у Мензиса.

Улыбнувшись, тот повел плечом.

— Слышал, что сказал старый Барни? Никакой политики в ложе!

Одно из основных правил масонов запрещало обсуждать в ложе религию и политику — возможно, именно поэтому масонство до сих пор и существует. Шотландская национальная партия Роджера не интересовала, а вот Кэмерон…

— Не думал, что наш Роб политик, — произнес Роджер.

— Прими мои извинения, брат Роджер. — Мензис изобразил нечто похожее на раскаяние. — Я не собирался вмешиваться в твои семейные дела, но это я рассказал жене о Джеме и миз Гленденнинг, а женщины любят поболтать. Сестра моей жены живет рядом с Робом, от нее Роб и узнал обо всем. Он, наверное, заинтересовался гэльским? И его немножко занесло. Но я уверен, что он и не думал фамильярничать с твоей женой.

До Роджера дошло, что Мензис все не так понял про Роба Кэмерона и Брианну, однако решил не раскрывать истинное положение дел. Поболтать любили не только женщины. Сплетни в нагорье были одной из радостей жизни, а слух о том, как Роб и его приятели подшутили над Бри, может отразиться на ее работе.

— Так вот в чем дело! — воскликнул он, уводя разговор от Брианны. — Ну разумеется! Шотландская национальная партия хочет возродить гэльский, так? Кэмерон хоть знает его?

Мензис покачал головой.

— Его родители не хотели, чтобы дети говорили на гэльском. Теперь он, конечно, намерен изучать… — Мензис вдруг умолк и, склонив голову набок, посмотрел на Роджера. — После нашего недавнего разговора у меня появилась идея.

— Какая?

— Может, ты время от времени будешь вести уроки? Только для класса Джема — или для всей школы, если тебе не трудно.

— Уроки? Гэльского, что ли?

— Да. Ну, базовые знания: пара слов по истории, немного песен. Роб упомянул, что ты — хормейстер в церкви Святого Стефана.

— Помощник хормейстера, — уточнил Роджер. — Не знаю, как насчет песен, а обучать гэльскому… Я подумаю.

Брианна ждала его в кабинете с очередным еще не вскрытым письмом от родителей. Рядом стоял ящик, в котором хранились все их письма.

— Сейчас прочтем или позже? — Брианна отложила письмо в сторону и, подойдя к Роджеру, поцеловала его. — Скучаю… Как прошла встреча?

— Странно. — О делах ложи, разумеется, говорить было нельзя, и он рассказал ей только о Мензисе и Кэмероне.

— Что такое ШНП? — нахмурившись, спросила Брианна.

— Шотландская национальная партия. — Роджер снял пальто и поежился. В кабинете было холодно. — Появилась в конце тридцатых годов, до последнего времени практически ничем себя не проявляла, однако к семьдесят четвертому году у нее в парламенте было уже одиннадцать представителей, что заслуживает уважения. Как можно понять из названия, их цель — независимость Шотландии.

— Заслуживает уважения… — с сомнением произнесла Брианна.

— Ну, по большей части. У них тоже хватает психов. Хотя я не считаю Роба Кэмерона психом. Он всего лишь засранец средней паршивости.

Брианна рассмеялась, и у Роджера потеплело на сердце. Теплее стало и телу, когда Браинна прижалась к нему и обняла за плечи.

— Точно, Роб такой, — согласилась она.

— Мензис сказал, что Роб интересуется гэльским языком. Если я буду преподавать в школе гэльский, надеюсь, он не заявится одним из первых.

— Что-что? Ты будешь преподавать гэльский?

— Поживем — увидим. — Думать о предложении Мензиса не хотелось — возможно, из-за его желания, чтобы Роджер пел на гэльском. Прохрипеть пару нот, чтобы показать пример детям, — одно дело, а петь соло для группы людей, пусть даже школьников, — совсем другое. — Ладно, об этом потом, — сказал он и поцеловал Брианну. — Давай прочтем твое письмо.

«2 июня 1777 года, форт Тикондерога».

— Форт Тикондерога? Как их туда занесло? — удивленно воскликнула Брианна, чуть не вырвав письмо из рук Роджера.

— Если ты хоть на минуту успокоишься, то мы выясним.

Брианна молча обошла стол и, наклонившись, взволнованно вгляделась в лист. Ее подбородок уперся в плечо Роджеру, пряди волос мазнули по скуле.

— У них все хорошо. — Он обернулся и поцеловал ее в щеку. — Пишет твоя мама, а подобное пояснительное настроение находит на нее, только когда она счастлива.

— Ну… пожалуй, — пробормотала Бри и хмуро посмотрела на письмо. — Но форт Тикондерога?

12 июня 1777 года, форт Тикондерога

Джейми спал голым на тюфяке в отведенной нам крошечной каморке. Она располагалась на чердаке одного из каменных зданий казарм, и к полудню в ней становилось жарко, как в аду. Впрочем, мы редко бывали здесь днем: Джейми в это время вместе с рабочими возводил мост через озеро, а я навещала больных в лазарете или у них на дому — где царила точно такая же жара. Зато благодаря нагревающимся за день каменным стенам прохладными вечерами нам было тепло в нашей комнате без камина и с маленьким окошком.

После заката от воды тянуло прохладой, и с десяти вечера до двух ночи в домах становилось уютней. Сейчас было около восьми вечера — еще светло снаружи, еще жарко внутри; капельки пота блестели на плечах Джейми, затемняя его виски до бронзового оттенка.

С одной стороны, хорошо, что наша комнатушка была единственной на верхнем этаже здания, — это давало хоть какую-то возможность уединиться. А с другой стороны, к нашему возвышенному приюту вели сорок восемь каменных ступеней, по которым приходилось регулярно приносить воду и выносить помои. Я притащила бадью воды, и мне показалось, что оставшаяся половина, которая не пролилась на мое платье, весит по меньшей мере тонну. Поставленная на пол бадья брякнула, Джейми тут же проснулся и заморгал.

— Ох, прости, я не хотела тебя разбудить.

— Ничего, саксоночка. — Он широко зевнул, сел, потянулся и пригладил пальцами влажные кудри. — Ты ужинала?

— Да, поела с женщинами. А ты?

Обычно Джейми в конце дня ел вместе с рабочими, но иногда его приглашал на ужин генерал Сент-Клер или кто-нибудь из капитанов ополчения.

— Хм-м… — Он лег на тюфяк и принялся наблюдать, как я наливаю воду в жестяной таз и беру щелочной обмылок.

Я разделась до нижней рубашки и принялась тщательно мыться, хотя от едкого мыла чесалась даже моя огрубевшая кожа, а его запах вышибал слезу. Я ополоснула руки и выплеснула воду из окошка, предварительно крикнув «Поберегись!», и снова налила в таз чистой воды.

— Зачем ты это делаешь? — удивился Джейми.

— У малыша миссис Уэллман, похоже, свинка. Не хотелось бы никого заразить.

— Я думал, ею болеют только маленькие дети.

— Как правило, — подтвердила я, морщась от щиплющего кожу мыла. — Но если ею заразится взрослый — особенно мужчина, — то последствия будут гораздо серьезней. Болезнь влияет на тестикулы. Если ты не хочешь, чтобы твои яйца раздулись до размера дыни…

— Тебе точно хватит мыла, саксоночка? Я могу принести еще. — Джейми взял кусок льняной ткани, служивший нам полотенцем. — Вот, a nighean, давай я вытру тебе руки.

— Минуточку. — Я расшнуровала корсет, сняла рубашку, повесила ее на крючок у двери и надела домашнее платье. Затем поплескала оставшейся водой на руки и лицо и села на тюфяк рядом с Джейми, вскрикнув от боли в хрустнувших коленях.

— Боже мой, бедные ручки, — пробормотал Джейми, нежно касаясь их полотенцем. Он промокнул воду с моего лица. — И твой бедный носик тоже обгорел на солнце.

— Лучше покажи мне свои руки.

Кожа на них огрубела, они были сплошь покрыты порезами, мозолями и волдырями, однако Джейми небрежно отмахнулся от моей заботы и с протяжным стоном лег на тюфяк.

— До сих пор болят, саксоночка? — спросил он, заметив, как я потираю колени. Они так до конца и не восстановились после наших приключений на «Питте», а постоянные подъемы и спуски по лестнице лишь усугубляли болезнь.

— Старость — не радость, — я попробовала свести все к шутке. Я осторожно согнула правую руку, и локоть отозвался болью. — Что-то сгибается уже не так хорошо, а что-то болит. Иногда мне кажется, что я вот-вот развалюсь на части.

Закрыв один глаз, Джейми посмотрел на меня.

— Я чувствую себя так с тех пор, как мне исполнилось двадцать. Ничего, со временем привыкаешь. — Он потянулся — в спине что-то приглушенно хрустнуло — и подал мне руку. — Иди ко мне, a nighean. Когда ты меня любишь, ничего не болит.

Он оказался прав.

Проснулась я спустя два часа, чтобы проверить кое-кого из пациентов, нуждавшихся в присмотре. Среди них был и капитан Стеббингс, который, к моему удивлению, упорно отказывался как умирать, так и лечиться у кого-либо, кроме меня. Лейтенанту Стэктоу и другим докторам это не нравилось, но, поскольку требование капитана Стеббингса подкреплялось пугающим присутствием Гвинейского Дика с заостренными зубами, татуировками и всем прочим, я по-прежнему оставалась его личным доктором.

У капитана поднялась температура, дышал он с присвистом, но все же спал. При звуке моих шагов Гвинейский Дик поднялся с тюфяка, словно ожившее воплощение ночного кошмара.

— Он ел что-нибудь? — тихо спросила я, осторожно трогая запястье Стеббингса. Некогда полный, капитан сильно исхудал.

— Съел чуть суп, мэм, — прошептал африканец и указал рукой на стоявшую на полу чашку, прикрытую от тараканов платком. — Как вы сказали. Я дать еще, когда он проснется пописать.

— Хорошо. — Пульс у Стеббингса был лишь слегка чаще нормального; я наклонилась к мужчине и принюхалась — гангреной не пахло. Я извлекла пулю из его груди еще два дня назад, из раны слабо сочился гной, но я полагала, что она очистится сама, без моего вмешательства. Должна очиститься, я все равно ничего не могу сделать.

В казарменном лазарете было практически темно, слабый свет исходил лишь от светильника у входа и от костров во дворе. Цвет кожи Стеббингса я не видела, однако проблеск белого, когда он приподнял веки, заметила. Увидев меня, он что-то буркнул и закрыл глаза.

— Хорошо, — повторила я и оставила его на попечение Дика.

Гвинейскому Дику предлагали вступить в Континентальную армию, но он отказался, предпочтя остаться военнопленным наряду с капитаном Стеббингсом, раненым Ормистоном и некоторыми другими моряками с «Питта».

— Я англичанин, свободный человек, — просто сказал он. — Может, немного пленник, но свободный. Моряк, но свободный человек. Американец может быть не свободным.

Может.

После лазарета я зашла к Уэллманам, проверила больного свинкой ребенка. Хотя малыш чувствовал себя не очень хорошо, его жизни ничто не угрожало. Потом я медленно пошла по освещенному луной двору, наслаждаясь ночной прохладой. Повинуясь внезапному побуждению, я влезла на люнет[79], который смотрел на узкий конец озера Шамплейн и холм Неприступный.

Оба стражника, охранявшие люнет, спали; от них разило выпивкой. Обычное дело — боевой дух в форте невысок, а спиртное доступно.

Я стояла у стены, положив руку на одну из пушек; ее металл еще хранил накопленное за день тепло. Удастся ли нам убраться отсюда раньше, чем станет слишком жарко от пальбы? Еще тридцать два дня — и ищи ветра в поле. Форт и без угрозы со стороны англичан разлагался и гнил, словно мусор в выгребной яме. Оставалось лишь надеяться, что Джейми, Йен и я выберемся отсюда, не заболев чем-нибудь серьезным и без оскорблений со стороны какого-нибудь пьяного идиота.

Заслышав тихие шаги сзади, я обернулась. За спиной у меня стоял Йен, свет костров озарял его высокую худощавую фигуру.

— Можно поговорить с тобой, тетушка?

— Конечно, — ответила я, удивленная столь официальным обращением.

— Кузина Брианна не удержалась бы и высказала все, что об этом думает, — сказал Йен, кивнув на наполовину построенный мост. — А дядя Джейми уже высказал.

— Я знаю.

Джейми последние две недели пытался убедить нового коменданта форта Артура Сент-Клера, командиров ополчения, инженеров — всех, кто его слушал, и многих, кто не хотел слушать, — в бесполезности моста. Все, кроме командования, понимали, что глупо тратить силы людей и материалы на строительство моста, который с легкостью может уничтожить артиллерия с вершины Неприступного.

Я вздохнула. Не в первый раз я наблюдала недальновидность военных и, боюсь, не в последний.

— А кроме этого о чем еще ты хотел поговорить со мной, Йен?

Он глубоко вздохнул и повернулся лицом к блестящему под луной озеру.

— Помнишь гуронов, которые были в форте недели две назад?

Две недели назад отряд гуронов пришел в форт, и Йен весь вечер провел с ними: курил, слушал рассказы. Некоторые истории были об английском генерале Бергойне, чьим гостеприимством гуроны воспользовались до прихода сюда. Они сказали, что Бергойн, не жалея ни времени, ни денег, активно вербовал ирокезов из Лиги[80]. Более того, называл индейцев своим секретным оружием. Мол, он натравит их на американцев.

Насколько я могла судить, Бергойн был настроен излишне оптимистично. И все же я предпочитала не думать о том, что может произойти, если он все-таки убедит индейцев сражаться на своей стороне.

Йен, погрузившись в раздумья, глядел на Неприступный.

— Даже если и так, почему ты говоришь об этом мне? — поинтересовалась я. — Лучше бы ты рассказал Джейми и Сент-Клеру.

— Я рассказал.

Над водой разнесся крик гагары, удивительно громкий и зловещий, — словно призрак пел йодлем.

— Правда? Тогда о чем ты хотел поговорить со мной? — слегка нетерпеливо спросила я.

— О детях, — выпрямившись и повернувшись ко мне, резко сказал он.

— Что?

После приезда гуронов Йен сделался тих и угрюм, и я предположила, что так на него повлиял разговор с индейцами. Но что такого они могли рассказать ему о детях?

— О том, как их делают, — решительно сказал Йен, отведя, однако, глаза в сторону. Будь здесь светлее, я наверняка увидела бы, как он покраснел от смущения.

— Прости, я отказываюсь верить, что ты не знаешь, от чего появляются дети, — немного помолчав, сказала я. — Так что же ты на самом деле хочешь узнать?

Йен вздохнул, но наконец-то посмотрел на меня и выпалил:

— О том, почему я не могу сделать ребенка.

Я в замешательстве провела костяшками пальцев по губам. Бри мне говорила, что Эмили, жена Йена из племени могавков, родила мертвую девочку и по меньшей мере дважды не доносила ребенка до срока. Именно потому он и ушел из Снейктауна, где жили могавки, и вернулся к нам.

— Почему ты думаешь, что причина в тебе? — не церемонясь, спросила я. — Большинство мужчин в мертворожденном ребенке и выкидыше винят женщину. Как и большинство женщин, если уж на то пошло.

Я винила и себя, и Джейми.

Он нетерпеливо фыркнул.

— У могавков по-другому. Они говорят, когда мужчина ложится с женщиной, его дух борется с ее духом, и если он побеждает, то зарождается ребенок.

— Хм. Ну, не возьмусь утверждать, что они не правы. С мужчиной или с женщиной просто обязано что-то происходить — или с ними обоими.

— Да. — Йен нервно сглотнул, прежде чем продолжить. — Среди гуронов была каньенкехака, женщина из Снейктауна. Она узнала меня и сказала, что Эмили родила ребенка. Живого ребенка.

Рассказывая об этом, он переминался с ноги на ногу и похрустывал пальцами, а потом замер. Лунный свет падал на его лицо, затемняя глазные впадины.

— Я думал, тетушка, — тихо произнес Йен. — Очень долго думал. О ней, об Эмили. О Йексе — моей маленькой дочери. — Он умолк, напряженно уперев кулаки в бедра, но собрался с духом и продолжил уже спокойней: — А совсем недавно мне вот что пришло на ум. Если… то есть когда, — поправился он, бросив взгляд через плечо, словно опасался увидеть там недовольного Джейми, — мы вернемся в Шотландию, я не знаю, как там все сложится. Но вдруг я… вдруг я снова женюсь — там или здесь…

Неожиданно Йен пристально посмотрел на меня. Печаль делала его старше. У меня сердце защемило при виде неуверенности и надежды на его юном лице.

— Вряд ли я возьму себе жену, если буду знать, что не в силах дать ей живых детей.

Он снова сглотнул и опустил взгляд.

— Тетя, ты не могла бы… посмотреть мои детородные органы? Вдруг с ними что-нибудь не так? — Его рука легла на набедренную повязку.

— Это подождет, Йен, — поспешно сказала я. — Давай я сначала узнаю историю твоей болезни, а там видно будет, нуждаешься ли ты в обследовании.

— Почему? — удивился он. — Дядя Джейми рассказал мне о сперме. Я подумал, что моя сперма может оказаться не совсем такой, как следует.

— В любом случае мне понадобится микроскоп. Но если сперма неправильная, то обычно зачатия не происходит вообще. Насколько я поняла, у тебя иная проблема. Скажи… — спрашивать не хотелось, однако выхода не было. — Ты видел свою дочь?

Йен покачал головой.

— Не совсем. То есть я видел сверток из кроличьих шкурок, в которые ее завернули. Потом ее положили высоко в развилку ветвей на кедре. Я иногда ходил туда ночами, просто чтобы… Я хотел достать сверток, развернуть его и увидеть ее лицо. Но Эмили это не понравилось бы…

— Вот черт… Йен, прости, твоя жена или кто-нибудь из женщин говорили, что ребенок выглядел не как все дети? Были у нее… какие-нибудь уродства?

Он уставился на меня, широко распахнув глаза, и какое-то время лишь беззвучно шевелил губами.

— Нет, — сказал он наконец, и в его голосе было поровну боли и облегчения. — Нет. Я спрашивал. Эмили не хотела говорить о ней, об Исабель, — так я хотел назвать ее, но я спрашивал до тех пор, пока Эмили не рассказала, как выглядел ребенок. Она была прекрасна, — прошептал Йен, глядя на мерцающее отражение фонарей в воде. — Прекрасна.

Фейт тоже была такой. Прекрасной.

Я положила руку на его твердое жилистое плечо.

— Это хорошо, — тихо сказала я. — Очень хорошо. Теперь расскажи все, что вспомнишь о беременности Эмили. У нее текла кровь после того, как выяснилось, что она беременна?

Я задавала ему вопросы, заставляя вновь переживать надежды и страхи, опустошенность после каждой потери, вспоминать, что он видел и что знал о семье Эмили: были ли у них в роду мертворожденные младенцы и выкидыши…

Луна прошла над нами и склонилась к закату. Наконец я потянулась.

— Я не совсем уверена… Полагаю, что проблема в резусе.

При последних словах прислонившийся к большой пушке Йен поднял голову.

— В чем?

Бессмысленно было объяснять ему про группы крови, антигены и антитела, и, на мой взгляд, это не так уж сильно отличалось от объяснений могавков.

— Если у женщины кровь резус-отрицательная, а у ее мужа — резус-положительная, то у ребенка кровь будет резус-положительная, потому что она доминирующая… не важно, что это означает. В общем, ребенок будет с положительным резус-фактором, как его отец. Иногда при этом первая беременность протекает без осложнений — которые обязательно возникнут при последующих беременностях, — а иногда нет. Тело матери понемногу производит вещество, которое убивает ребенка. Но если у резус-отрицательной женщины такой же муж, то их потомство тоже будет резус-отрицательным и не погибнет по причине резус-конфликта. Ты сказал, что Эмили родила живого ребенка; возможно, у ее нового мужа тоже отрицательный резус. — Я ничего не знала о том, преобладает ли резус-отрицательный тип крови у коренных американцев, однако теория вполне подходила к трудному случаю Йена. — И если так, то с другой женщиной у тебя подобной сложности не возникнет — большинство европеек резус-положительные.

Он смотрел на меня подозрительно долго.

— Назови это судьбой, — мягко сказала я, — или неудачей. Но ты не виноват. И она не виновата.

Я не виновата. И Джейми не виноват.

Йен медленно кивнул и, качнувшись вперед, на миг коснулся лбом моего плеча.

— Спасибо, тетушка, — прошептал он и поцеловал меня в щеку.

А на следующий день он исчез.

21 июня 1777 года

Дорога приятно удивила Уильяма. Целых несколько миль он посуху ехал по Великому Мрачному болоту там, где в прошлый раз пришлось переплывать верхом на лошади, опасаясь черепах и ядовитых змей. Коню это, похоже, тоже нравилось: он бодро скакал, обгоняя рои крошечных желтых слепней. Иногда насекомые подлетали совсем близко, позволяя рассмотреть их глаза, переливающиеся всеми цветами радуги.

— Наслаждайся, пока можешь, — посоветовал Уильям коню и погладил его гриву. — Скоро будет полно грязи.

Правду сказать, дорога оказалась довольно топкой, молодняк амбровых деревьев и сосен рос только на обочине. Зато на ней не было трясин или бочагов, предательски таящихся у деревьев.

Уильям поднялся в стременах и посмотрел вдаль. Интересно, далеко еще до города? Дизмэл располагался на берегу озера Драммонд, посреди Великого Мрачного болота. Уильям никогда еще не забирался так далеко.

Пусть дорога не доходит до озера, но хоть какая-то тропа должна быть? Как-то же обитатели Дизмэла выбираются из города?

— Вашингтон, Картрайт, Харрингтон, Карвер, — пробормотал он себе под нос имена лоялистов из Дизмэла, которые назвал капитан Ричардсон.

Уильям заучил имена наизусть, а листок бумаги, на котором они были написаны, сжег дотла. И повторял имена с самого утра, боясь забыть.

Время шло к вечеру, легкая утренняя дымка сгустилась в низкие облака цвета мокрой шерсти. Помимо густого болотного зловония, которое источали трясина и гниющие растения, Уильям чувствовал и собственный запах, солоноватый и терпкий. Руки и лицо он мыл при каждом удобном случае, но вот одежду не менял и не стирал уже две недели, и грубая замшевая рубаха и домотканые полотняные штаны начали натирать кожу.

Впрочем, дело могло быть не только в высохшем поте и грязи. Под штанами по ноге что-то ползло, и он яростно почесался. Должно быть, подцепил вошь в последней таверне.

Вошь — если это была вошь — благоразумно не подавала признаков жизни, и зуд стих. Уильям облегченно вздохнул и ощутил, что болотные запахи сгустились — в преддверии дождя деревья стали пахнуть сильнее. Звуки словно вязли в воздухе. Птицы умолкли; казалось, что он и его конь в одиночку бредут по миру, окутанному ватой. Впрочем, Уильям ничего не имел против одиночества. Он рос один, без братьев и сестер, к тому же в одиночестве хорошо думается.

— Вашингтон, Картрайт, Харрингтон, Карвер, — тихо и монотонно повторил он. Но помимо имен в нынешней поездке ему больше не о чем было думать, и поток мыслей вернулся в прежнее русло.

Уильям неосознанно коснулся кармана пальто, в котором лежала маленькая книга. В поездке ему пришлось выбирать между Новым Заветом — подарком бабушки — и драгоценной копией «Списка ковент-гарденских леди» Харриса. Несложный выбор.

Когда Уильяму было шестнадцать лет, отец поймал его с другом за чтением пресловутого списка Харриса — путеводителя по миру удовольствий, который они взяли у приятеля отца того самого друга. Лорд Джон поднял бровь и медленно пролистал список, то и дело замирая и поднимая вторую бровь. Затем он закрыл книгу, глубоко вздохнул и выдал короткую лекцию о необходимости уважать женский пол, а потом попросил мальчиков сходить за шляпами.

В скромном и элегантном доме в конце Бриджес-стрит они пили чай с великолепно одетой шотландской леди, миссис Макнаб, которая состояла в дружеских отношениях с лордом Джоном. В завершение чаепития миссис Макнаб позвонила в бронзовый колокольчик и…

Уильям заерзал в седле и вздохнул. Ее звали Маржери. Он пришел в неистовый восторг и потом написал ей пылкий панегирик. А через неделю, подсчитав свои доходы, вернулся в этот дом с твердым намерением просить руки. Миссис Макнаб благожелательно приветствовала юношу, с сочувственным вниманием выслушала его сбивчивые признания и сказала, что Маржери, разумеется, будет польщена подобным отношением, но сейчас она, увы, занята. Зато хорошенькая малышка Пегги, приехавшая из Девоншира, свободна и с радостью пообщается с ним, пока он ждет Маржери…

От ошеломительного открытия, что Маржери сейчас с кем-то еще делает то же самое, что делала с ним, Уильям сел и с открытым ртом уставился на миссис Макнаб. В себя он пришел, когда появилась Пегги, улыбчивая блондинка со свежим личиком и выдающимися…

— Ай! — Уильям хлопнул ладонью по шее, куда его укусил слепень, и выругался.

Конь замедлил шаг, а когда Уильям обратил на это внимание, то снова выругался, уже громче. Дорога пропала.

— Черт побери! — Голос звучал тихо, приглушенный окружающими деревьями. Вокруг вились мухи; одна укусила коня, который фыркнул и яростно затряс головой. — Давай, вперед! Мы же не могли отъехать далеко? Мы найдем дорогу.

Уильям заставил коня развернуться и направил его по большому полукругу, надеясь срезать путь. Влажная земля бугрилась островками спутанной длинной травы, но была не болотистой. Ноги коня вязли в раскисшем дерне, оставляя глубокие впадины, ошметки грязи и травы взлетали вверх и липли к бабкам коня и сапогам Уильяма. Тем временем светло-серая завеса облаков сменилась тяжелыми рокочущими тучами. Прозвучал слабый раскат грома, и Уильям снова выругался.

Негромко прозвенели часы; как ни странно, этот звук успокоил. Уильям натянул поводья, не желая уронить часы в грязь, и вынул их из кармашка. Три пополудни.

— Неплохо, — приободрившись, сказал он коню. — Еще долго будет светло.

Пустые слова, учитывая погоду. С тем же успехом сейчас могло быть три часа ночи.

Уильям задумчиво посмотрел на небо. Никаких сомнений: скоро будет дождь. Что ж, не в первый раз им придется мокнуть. Вздохнув, он спешился и развернул парусиновый спальный мешок, часть армейской экипировки. Взобравшись в седло, накинул мешок на плечи, распустил завязки шляпы, поглубже натянул ее на голову и возобновил поиски дороги.

Первые капли дождя забарабанили по листьям, и в воздухе повис густой травянисто-земляной и какой-то плодородный запах. Болото словно раскинулось перед небом в ленивой истоме, источая запахи, как дорогая шлюха — аромат парфюма. Уильям потянулся к сумке, чтобы записать это поэтичное сравнение на полях книги, однако, тряхнув головой, обозвал себя идиотом.

— Черт! — Заставив коня пройти через кустарник — он надеялся, что тот растет вдоль дороги, — Уильям въехал в густые заросли колючего можжевельника, от которого пахло ароматным голландским джином. Развернуться не получалось, и Уильям коленями сдавил бока коня, заставляя его податься назад. С тревогой он заметил, что отпечатки конских копыт медленно заполняются водой. Не из-за дождя — сырой была сама земля. Очень сырой.

Конь споткнулся, его задние ноги подкосились, он вскинул голову и удивленно заржал. Застигнутый врасплох, Уильям упал, разбрызгивая вокруг грязь. И тут же поднялся, в ужасе от мысли, что его может затянуть в невидимую глазу трясину. Однажды он видел скелет оленя, провалившегося в болото, — над поверхностью торчал лишь рогатый череп.

Уильям торопливо прохлюпал к травянистому островку и угнездился на нем, как жаба. Сердце рвалось из груди. Что с конем — попал в трясину, его уже засосало?

Конь лежал на боку, бился в грязи и испуганно ржал.

— О боже. — Уильям схватился за длинный пук травы, осторожно встал. Болото? Или всего лишь раскисшая земля?

Стиснув зубы, он вытянул одну ногу и осторожно поставил ее на колышущуюся почву. Нога пошла вниз… Он поспешно вытащил ее, плеснув грязью и водой. Еще одна попытка… есть! Под грязью обнаружилось дно. Так, теперь вторую ногу… Вскоре удалось встать, раскинув руки, словно аист крылья.

Слава богу, не трясина!

Разбрызгивая грязь, Уильям пошел к коню, по пути подняв спальный мешок. Накинул его на голову коню, закрыв животному глаза. Так поступают, если скотина боится выходить из горящего сарая, — этому его научил отец, когда от удара молнии загорелся сарай на плантации «Гора Джосайи». Как ни странно, помогло — конь мотал головой, но бить ногами перестал. Бормоча что-то успокаивающее, Уильям взнуздал его. Конь фыркнул, обдав хозяина брызгами, однако, похоже, утихомирился. Вскинул голову — грязная вода потекла по его шее на грудь — и, сделав усилие, рывком поднялся.

Уильям радостно взялся за поводья.

— Правильно, давай выбираться отсюда, — почти беззвучно сказал он.

Не обращая на него внимания, конь внезапно повернул голову в другую сторону.

— Что…

Конь раздул ноздри, громко всхрапнул и прянул в сторону, вырвав поводья из рук Уильяма и снова уронив его в грязь.

— Ах ты, скотина! Какого черта…

Уильям резко замолчал, скорчившись в грязи, — в двух шагах от него пронеслось что-то длинное и невероятно быстрое. И большое. Через мгновенье существо исчезло, молча преследуя спотыкающегося коня, чье испуганное ржание затихало вдалеке под хруст веток и звяканье сбруи.

Уильям нервно сглотнул. Говорят, они охотятся вместе, парами, — пумы.

Шею сзади кольнуло, и он как можно осторожнее повернул голову, боясь лишний раз шевельнуться и привлечь внимание того, кто мог таиться в тени эвкалиптов и кустарников. Но вокруг было тихо, лишь барабанили по земле капли дождя.

С другой стороны поляны взлетела белая цапля; у Уильяма чуть сердце от страха не остановилось. Он замер, затаив дыхание и прислушиваясь. Ничего не происходило; вздохнув, он встал. Сочащиеся водой полы пальто прилипли к бедрам. Ноги облепила грязь вперемешку с мелкой травой, вода накрыла носы сапог. Уильям не тонул, однако двинуться с места не мог. Пришлось вставать в грязь ногами в одних лишь носках, выдергивать сапоги и нести их в руках.

Дойдя до благословенного гнилого бревна, Уильям сел, вытряхнул воду из сапог и обулся, мрачно размышляя о происходящем.

Он потерялся в болоте, поглотившем невесть сколько людей, как индейцев, так и белых. Без коня, еды, огня и укрытия — нельзя же назвать укрытием хлипкий армейский мешок из парусины с отверстием, через которое его нужно набивать сухой травой. В карманах хранились складной нож, свинцовый карандаш, промокший бутерброд с сыром, грязный платок, несколько монет, часы и книга — тоже, скорее всего, промокшая. Впрочем, вскоре выяснилось, что часы остановились, а книга пропала. Уильям громко выругался.

Полегчало, и он выругался еще раз. Дождь лил как из ведра, хотя Уильяму было уже все равно. Кажется, даже вошь, обитавшая в его штанах, обнаружила, что ее угодья затопило, и ушла искать дом посуше.

Бормоча проклятия, он обмотал голову парусиновым мешком и, почесываясь, похромал в направлении, в котором ускакал его конь.

Коня он не нашел. Либо того задрала пума, либо бедняга так и бродил где-то по болоту. Уильям обнаружил лишь выпавший из седельной сумки маленький вощеный сверток с табаком и сковороду. И то и другое сейчас ему было ни к чему, но и расставаться с вещами из цивилизованного мира не хотелось.

Промокший до нитки Уильям свернулся среди корней эвкалипта и, дрожа под тонкой парусиной, наблюдал за молниями в ночном небе. Бело-голубые вспышки слепили даже сквозь закрытые веки, раскаты грома вспарывали воздух, словно ножи. После каждого разряда молнии в воздухе повисал едко-горелый запах.

Он почти привык к грохоту, — и вдруг чудовищный взрыв сшиб его с ног и проволок по грязи и сгнившим листьям. Задыхаясь и хватая ртом воздух, Уильям сел и отер с лица грязь. Что за чертовщина? Впрочем, резкая боль в руке не дала ему долго удивляться. При свете молнии он разглядел торчащий из правого предплечья кусок дерева длиной примерно шесть дюймов и обвел поляну безумным взглядом. Вокруг все было усыпано свежими щепками и обломками деревьев. Остро пахло смолой, древесиной и электричеством.

В сотне футах отсюда рос огромный кипарис — самое высокое дерево в округе; Уильям хотел использовать его в качестве ориентира. Сейчас полыхнувшая молния высветила пустоту на том месте, где он некогда возвышался.

Дрожащий и полуоглохший от грома Уильям вытащил из руки деревянное «копье» и прижал к ране кусок рубахи, чтобы остановить кровь. Затем плотнее обмотал плечи парусиной и вновь съежился среди корней эвкалипта.

В какой-то момент гроза стихла, и он забылся беспокойным сном.

А очнулся в тумане.

Промозглый утренний холод пробирал до костей. Детство Уильяма прошло в Озерном крае Англии, и он помнил, что туман на болоте опасен. Отбившиеся от стада овцы нередко терялись в нем и гибли от зубов собак и лисиц, замерзали насмерть или просто пропадали. Люди тоже. Няня Элспет говорила, что с туманом приходят мертвецы. Она стояла тогда у окна детской, бесстрашная сухопарая старуха с прямой спиной, и глядела на клубящийся внизу туман. Она произнесла это тихо, скорее для себя: вряд ли она знала, что он рядом. Потом резко задернула штору и молча ушла заваривать для него чай.

Сейчас бы чашечку горячего чая с доброй порцией виски. Горячего чая, горячего тоста с маслом, сэндвичей с джемом, кекса…

Уильям вспомнил о ломте промокшего хлеба с сыром, осторожно достал бутерброд из кармана и, приободрившись, принялся за еду. Он ел медленно, смакуя безвкусную массу так, словно это были персики в бренди. Он сразу почувствовал себя лучше, невзирая на липкое прикосновение тумана к лицу, капающую с волос воду. Ночью он догадался выставить сковородку под дождь, и теперь у него была свежая питьевая вода с восхитительным привкусом бекона.

— Не так уж и плохо, — произнес Уильям, вытерев рот. — Пока.

Он дважды терялся в тумане — то ли наяву, то ли в ночных кошмарах. И опять брел вслепую сквозь белую пелену, такую густую, что не разглядишь ног; а вокруг звучали голоса мертвецов.

Уильям закрыл глаза, предпочитая темноту клубящейся вокруг белизне, но все равно ощущал холодное прикосновение тумана к лицу. Снова раздались голоса, однако теперь он их не слушал.

Уильям решительно поднялся. Чистой воды безумие — брести наугад по болоту, спотыкаясь о кочки и цепляющуюся за ноги траву, — и все же надо идти. Он привязал сковороду к поясу, обернул плечи мокрой парусиной и зашарил вокруг в поисках подходящей палки. Можжевельник не годился, его древесина крошилась под ножом, а ветки были коротки. Амбровое дерево и нисса оказались немногим лучше. Вот бы найти ольху!

Он целый век шел сквозь туман, осторожно пробуя почву впереди себя ногой. Наткнувшись на дерево, Уильям прижимал его листья ко рту и носу в попытке определить, что это за вид. Наконец набрел на ольховую рощу, выбрал подходящее деревце, ухватил его обеими руками и выдернул под шорох осыпающейся земли и водопад листьев. Внезапно на ноги упало что-то тяжелое — змея. Уползла…

Невзирая на холод, Уильяма прошиб пот. Он отвязал сковородку и осторожно постучал ею по невидимой из-за тумана земле. Вокруг ничто не двигалось, а почва оказалась достаточно твердой, и Уильям перевернул сковороду и сел на нее. Вынул нож и, поднеся ольху ближе к лицу, чтобы не порезаться, укоротил деревце до шести футов и заострил один его конец.

Великое Мрачное болото опасно, но кишит дичью — именно это влечет охотников в его таинственные дебри. На медведя или оленя с этим самодельным копьем Уильям не пошел бы, однако острожить лягушек он умел хорошо, по крайней мере раньше. Научился у слуги из поместья деда и частенько практиковался, пока жил с отцом в Виргинии. Хотя в последние годы в Лондоне ему не приходилось применять это умение, он все же надеялся, что не позабыл его.

Вокруг оживленно кричали лягушки, не обращая внимания на туман.

— Брекекекс, коакс, коакс! Брекекекс, коакс! — прошептал Уильям.

Увы, цитата из комедии Аристофана на лягушек впечатления не произвела.

— Подождите-ка немного, — сказал им Уильям, пальцем пробуя остроту копья. Правильная острога должна быть трезубой… Почему бы и нет? У него масса времени.

Прикусив язык от усердия, он заострил еще две ветки и привязал их к своему копью. Сначала для обвязки хотел ободрать кору с можжевельника, затем передумал и оторвал полоску ткани от залохматившейся снизу рубахи.

После грозы все вокруг изрядно промокло. Уильям потерял трутницу, но вряд ли даже божьи молнии, наподобие тех, что он видел ночью, здесь что-нибудь подожгли бы. С другой стороны, к тому времени, как взойдет солнце и Уильям наконец поймает лягушку, он, быть может, уже отчается настолько, что съест свою добычу сырой.

Как ни странно, эта мысль его успокоила. Голодать не придется, не придется и страдать от жажды — болото удерживает воду подобно губке.

Болото, хотя и огромное, все же имеет границы. И Уильям найдет их, как только появится солнце. Нужно только не ходить кругами, а выйти на твердую землю или, еще лучше, к озеру, на берегу которого стоит Дизмэл.

Все будет хорошо — если не провалиться в трясину, не стать добычей хищника, не подхватить лихорадку от грязной воды или болотных испарений.

Уильям проверил острогу, осторожно вонзив ее в грязь. Обвязка выдержала. Скоро туман рассеется…

Однако туман и не думал рассеиваться, скорее, густел. Уильям едва различал свои пальцы. Вздохнув, он плотнее укутался в мокрое пальто, поставил острогу рядом, оперся спиной на ольху и, чтобы сохранить тепло, обнял руками колени. А от окружающей белизны отгородился закрытыми глазами.

По-прежнему кричали лягушки. С закрытыми глазами Уильям начал слышать и другие болотные звуки. Большинство птиц молчали, как и он, пережидая туман, зато время от времени доносился гулкий рев выпи. Невдалеке кто-то плескался — наверное, ондатра. Громко плюхнулась в воду с бревна черепаха. Простые, понятные звуки. Зато слабое шуршание нервировало — неясно, то ли шелестят листья, хотя ветра не было, то ли кто-то охотился. Какой-то маленький зверек пронзительно вскрикнул и затих. Да и само болото то кряхтело, то вздыхало…

Уильям шевельнулся и внезапно ощутил что-то под челюстью. Рука нащупала присосавшуюся к шее пиявку. Он брезгливо оторвал ее и зашвырнул подальше в туман. Ощупав себя дрожащими руками, вновь скорчился на земле, пытаясь сопротивляться нахлынувшим вместе с туманом воспоминаниям.

Он слышал, как его звала мать — его родная мать, — поэтому и пошел тогда в туман. Дедушка с бабушкой, мама Изабель и несколько друзей устроили пикник в низине. Когда сгустился туман — как всегда внезапно, — все засуетились и принялись паковать вещи, предоставив Уильяма самому себе. Он смотрел на неумолимое приближение белого вала и мог поклясться чем угодно, что слышал женский шепот. Слов было не разобрать, однако женщина звала, и Уильям знал, что зовет она его. И он пошел в туман. На какое-то время его очаровало шевеление водяного пара у земли — он вился, мерцал и казался живым. Но когда туман стал гуще, Уильям понял, что заблудился.

Он звал. Сначала женщину, которую счел матерью. «Мертвецы приходят с туманом». Чуть ли не единственное, что он знал о своей матери, — она умерла, когда ей было примерно столько же лет, сколько ему сейчас. Говорили, что у него ее волосы и ее дар ладить с лошадьми.

Она отвечала ему — без слов, одним голосом. Он ощущал ласку ее прохладных пальцев на лице и зачарованно шел дальше, пока не упал в расщелину. От удара вышибло дух, и он лежал, оцепеневший, глядя, как плывущий над ним туман спешит поглотить все вокруг. Потом он услышал, как шепчутся скалы, и пополз, а затем и побежал. Снова упал, снова поднялся и побежал дальше.

Вскоре он рухнул наземь, не в силах больше двигаться, и съежился в страхе на жесткой траве, окруженный пустотой, ослепленный ею. Когда его позвали знакомые голоса, он хотел откликнуться, но лишь захрипел отчаянно — от недавних криков он практически онемел. Он снова и снова бежал навстречу голосам, спотыкался и скатывался по склону, натыкался на скальные выступы, взбирался на вершины камней, а голоса уплывали, растворялись в тумане, оставляли его в одиночестве…

Его нашел Мак. Огромная рука внезапно схватила Уильяма и подняла, исцарапанного и окровавленного, прижала к грубой рубахе шотландского слуги так, словно никогда не отпустит.

Уильям сглотнул. Когда ему снились кошмары, он часто просыпался на руках Мака. Или просыпался в холодном поту, не в состоянии больше заснуть из страха перед ждущим его туманом и голосами.

Что-то зашуршало, зашумело. Узнаваемо запахло свиным навозом, и Уильям старался не шевелиться: дикие свиньи опасны, если их потревожить. Шум усилился, раздалось сопение, массивные тела, стряхивая на себя воду, ломились сквозь кусты остролиста. Уильям выпрямился и завертел головой, пытаясь определить, откуда именно доносятся звуки. В тумане трудно не заблудиться, так что свиньи, скорее всего, шли по тропе.

Болото пересекали проложенные оленями тропы, которыми пользовались все, от опоссумов до черных медведей. Тропы эти бесцельно петляли, но неизменно вели к питьевой воде и огибали трясины.

О его матери говорили еще кое-что. «Она всегда была беспечной», — печально качала головой бабушка. Ее встревоженный взгляд останавливался на Уильяме. «Храни тебя Господь, ты такой же, как она», — говорил этот взгляд.

— Может, я и такой же, — громко сказал Уильям, сжимая в руке острогу и вызывающе выпрямляясь. — Но я не умер. Я еще жив.

Уж в этом-то он был уверен.

Через три дня, в полдень, Уильям обнаружил озеро. Он вышел к нему сквозь рощу растущих прямо из заболоченной земли высоких кипарисов, чьи огромные стволы напоминали колонны в храме. Испытывая головокружение и страдая от лихорадки, по щиколотку в воде он медленно брел к озеру.

Воздух и вода были неподвижны, лишь ноги Уильяма медленно рассекали водную гладь да звенела вьющаяся вокруг мошкара. Его глаза опухли от комариных укусов, а вошь обзавелась компанией из клещей и песчаных блох. Снующие туда-сюда стрекозы не кусались, как те маленькие мушки, что сотнями роились вокруг, но донимали его иным способом — их прозрачные крылышки и сверкающие тела отливали на солнце золотистым, голубым и красным, вызывая головокружение.

Деревья отражались в воде с невероятной четкостью — Уильям иной раз с трудом понимал, по какую сторону водной глади находится он сам. Ощущение верха и низа терялось, головокружительный вид сквозь ветви кипарисов был одинаков и вверху, и внизу. Самый большой обломок дерева Уильям из раны вынул и постарался, чтобы грязь вышла с кровью, однако под кожей все же остались мелкие занозы, и рука распухла и ныла. Голова тоже болела. Он медленно брел сквозь удушливо-жаркое оцепенение. Глаза жгло, на краю поля зрения что-то слабо мерцало.

Расходящиеся от сапог волны дробили отражение, и это помогало не упасть. Но стрекозы… Из-за них его качало из стороны в сторону, и он терял ориентиры, потому что стрекозы, казалось, не принадлежали всецело ни воздуху, ни воде, а были частью обеих стихий.

В воде на расстоянии нескольких дюймов от правой щиколотки что-то двигалось. Моргнув, Уильям заметил темную тень и ощутил колебания воды, когда тяжелое тело проплыло мимо, высунув наружу отвратительную треугольную голову.

Ахнув, Уильям остановился. Щитомордник, к счастью, нет.

Уильям смотрел ему вслед и размышлял, годится ли эта ядовитая змея в пищу. Впрочем, не важно, остроги у него уже нет. Он успел сразить ею трех лягушек, прежде чем обмотка не выдержала. Лягушки были маленькие и на вкус не так уж плохи, пусть даже их сырое мясо и тянулось, словно резина. Желудок отозвался болью и урчанием, Уильям едва поборол соблазн нырнуть за змеей.

Может, удастся поймать рыбу.

Вскоре по воде прошла рябь, и отражения деревьев и облаков сменились сотнями переливчатых маленьких волн, плещущих о серо-коричневые стволы кипарисов. Уильям поднял голову и увидел впереди озеро.

Оно оказалось широким, гораздо больше, чем он предполагал. Среди огромных кипарисов, растущих прямо в воде, белели на солнце пни их прародителей. На дальнем берегу темнели заросли нисса, ольхи и калины. Озеро простиралось на мили вокруг; настоянная на листьях и коре вода была коричневой, словно чай.

Облизнув губы, Уильям зачерпнул пригоршню этой воды и принялся пить. Она оказалась свежей и слегка горьковатой.

Он провел мокрой рукой по лицу и вздрогнул от ощущения прохладной влаги.

— Отлично, — выдохнул он и решительно двинулся вперед.

Озеро Драммонд назвали так в честь первого губернатора Северной Каролины. Уильям Драммонд и отряд охотников заблудились в болоте. Выжил только губернатор — через неделю он вернулся, полумертвый от голода и лихорадки, но с известием о большом озере в центре Великого Мрачного болота.

Уильям прерывисто вздохнул. Что ж, его никто не съел. И он вышел к озеру. Но в какой стороне город?

Он медленно обвел взглядом берег, выискивая поднимающиеся из труб струйки дыма или промежутки в зарослях деревьев, свидетельствующие о том, что рядом живут люди. Ничего.

Вздохнув, он достал из сумки шестипенсовик. Подбросил монету вверх и чуть не уронил, когда та ударилась о его неуклюжие пальцы. Решка. Значит, налево. Он решительно повернулся и…

Мелькнула белая пасть щитомордника, Уильям вовремя успел отдернуть ногу, и зубы змеи вонзились в голенище сапога.

Вскрикнув, Уильям яростно затряс ногой, избавляясь от змеи. Та сорвалась с сапога и с плеском скрылась под водой, но, ничуть не обескураженная неудачей, тут же развернулась и снова бросилась к Уильяму.

Он сорвал с пояса сковороду и изо всех сил ударил ею по воде. Змея взлетела в воздух, а Уильям развернулся и быстро побежал к берегу.

Он вломился в заросли эвкалипта и можжевельника и остановился, облегченно переводя дух. Однако передышка была короткой. Змея выбралась на берег — ее коричневая шкура блестела, словно медь, — и заскользила сквозь заросли прямо к нему.

Вскрикнув, Уильям сорвался с места. Он бежал наугад, натыкаясь на деревья и ударяясь о стволы и ветки, ноги с чавканьем вязли в грязи. Он не оглядывался, но и вперед едва смотрел, вот и врезался в мужчину, оказавшегося на пути.

Мужчина вскрикнул и упал на спину, Уильям свалился на него. Приподнявшись, он увидел, что столкнулся с индейцем. Извиниться Уильям не успел — кто-то схватил его за руку и грубо дернул вверх.

Еще один индеец. Уильям попытался вспомнить те немногие индейские слова — в основном из области торговли, — что знал, но не смог, просто указал в сторону озера и выдохнул:

— Змея!

Индейцы, похоже, поняли — они настороженно посмотрели в ту сторону. И тут же в подтверждение его слов из-под корней амбрового дерева выскользнула змея.

Индейцы вскрикнули, один из них достал из-за спины дубинку и ударил змею. Промахнулся. Змея тут же свернулась в тугое кольцо и атаковала индейца. Тоже безуспешно — он успел отшатнуться, выронив при этом дубинку.

Второй индеец, достав свою дубинку, начал осторожно обходить змею. Та, разозленная нападением, то сворачивалась в кольцо, то распрямлялась и вдруг с громким шипением кинулась на второго индейца, метя в его ногу. Он вскрикнул и отскочил, однако дубинку из рук не выпустил.

Уильям, радуясь, что змея больше не обращает на него внимания, отошел в сторону. Когда змея отвлеклась, он покрепче ухватил сковороду, замахнулся и со всей силы опустил ее острым краем на змею. Отчаяние придало ему сил, и он бил снова и снова. Наконец остановился, пыхтя, словно кузнечные мехи, и осторожно поднял сковороду, ожидая обнаружить под ней кровавое месиво на разрыхленной земле.

В нос ударил запах — зловоние, напоминающее запах гнилых огурцов, — но самой змеи не было. Прищурившись, Уильям осмотрел перемешанную с листьями грязь, а потом поднял взгляд на индейцев.

Один из них пожал плечами, другой указал в сторону озера и что-то произнес. Похоже, змея благоразумно решила вернуться к своим занятиям, сочтя, что трое противников — это уже чересчур.

Уильям выпрямился, продолжая сжимать в руке сковороду. Мужчины нервно улыбнулись друг другу.

Обычно в обществе индейцев он чувствовал себя непринужденно. Они часто проходили через земли Уильяма, и отец относился к ним дружелюбно: ужинал и курил с ними на веранде. Уильям не мог с точностью сказать, к какому племени относились эти двое; высокими скулами и резкими чертами лица они напоминали алгонкинов, но охотничьи угодья тех, кажется, лежали гораздо северней. Индейцы, в свою очередь, внимательно оглядели Уильяма и обменялись взглядами, от которых у него пробежали мурашки по спине. Один из индейцев что-то сказал другому, искоса глядя на Уильяма, чтобы определить, понял ли он его. Другой широко улыбнулся Уильяму, обнажив бурые зубы.

— Табак? — спросил он, протянув руку ладонью вверх.

Уильям кивнул и, стараясь дышать не так часто, медленно полез в пальто правой рукой, не выпуская из нее сковороды.

Похоже, эти двое знали, как выйти из болота. Нужно расположить их к себе, а потом… Он старался рассуждать логически, но вмешалась интуиция. Она кричала, что ему следует бежать отсюда как можно быстрей.

Уильям достал упаковку табака, швырнул в ближайшего индейца, который потянулся за ней, и побежал.

Позади раздались удивленные возгласы, ворчание и глухой топот. Подстегиваемый предчувствиями, он побежал быстрее, хотя стычка со змеей лишила его сил и бег с железной сковородой в руках их не добавлял.

Лучше всего было бы оторваться от преследователей и где-нибудь спрятаться. Держа в уме эту мысль, Уильям прибавил ходу и вбежал в эвкалиптовую рощу, затем свернул в заросли можжевельника и почти сразу же наткнулся на звериную тропу. Поначалу он хотел спрятаться среди кустов можжевельника, но потребность бежать была столь сильна, что он, поколебавшись, выбрал тропу. И понесся по ней, цепляясь одеждой за вьющиеся растения и ветки деревьев.

Слава богу, он вовремя услышал свиней. Встревоженно фыркая и хрюкая, животные поднялись на ноги — судя по шуршанию и чавкающим звукам. Уильям учуял исходящую от свиней вонь и запах теплой грязи — должно быть, за поворотом тропы была лужа.

— Черт, — выругался он себе под нос и свернул с тропы в кусты. Боже, что теперь делать? Залезть на дерево? Однако вокруг рос только можжевельник. Отдельные деревья были довольно большими, но густые ветки и перекрученные стволы не позволяли взобраться на них. За таким деревом он и скорчился, стараясь дышать спокойней. Сердце стучало так громко, что перекрывало звуки погони.

Вдруг что-то коснулось его руки, Уильям вскочил и непроизвольно взмахнул сковородой.

Задетый вскользь пес удивленно взвизгнул, затем оскалился и зарычал.

— Черт бы тебя побрал, откуда ты взялся? — зашипел на него Уильям. Чертова псина была размером с маленькую лошадь!

Шерсть на загривке пса встала дыбом, сделав его похожим на волка, и пес залаял.

— Бога ради, заткнись!

Поздно — невдалеке уже раздавались взволнованные голоса индейцев.

— Стоять! — попятившись и вытянув вперед руку, шепотом скомандовал Уильям. — Стоять. Хороший пес.

Но пес не захотел стоять, а последовал за ним, не прекращая рычать и лаять. Это еще больше встревожило свиней — они шумно побежали по тропе; один из индейцев удивленно вскрикнул.

Уильям краем глаза уловил движение и повернулся, держа наготове свое оружие. На него удивленно смотрел очень высокий индеец. Еще один!

— Хватит, — приказал индеец псу с отчетливым шотландским акцентом, и теперь уже Уильям посмотрел на него с удивлением.

Пес перестал лаять, однако продолжал с рычанием бегать вокруг Уильяма — слишком близко, как показалось последнему.

— Кто… — начал было Уильям, но ему помешали преследователи. Они внезапно выскочили из подлеска и застыли на месте, заметив другого индейца. На пса они смотрели с опаской, а тот демонстрировал им впечатляющий набор блестящих зубов.

Один из преследователей сказал что-то резкое высокому индейцу. «Слава богу, они не вместе!» — подумал Уильям. Высокий индеец ответил недружелюбно. Ответ высокого преследователям не понравился. Они помрачнели, и один из них положил руку на рукоять дубинки. У пса в горле заклокотало, и рука тут же опустилась.

Затем высокий индеец сказал что-то еще не допускающим возражений тоном и недвусмысленно махнул рукой — уходите, мол. Уильям, расправив плечи, встал с ним рядом и сердито посмотрел на своих преследователей.

Один из них бросил на него злой взгляд, но его спутник задумчиво посмотрел на высокого индейца, потом на пса и еле заметно покачал головой. Развернувшись, они молча ушли.

Ноги Уильяма тряслись, по телу прокатывались волны жара. Оказаться нос к носу с псом не хотелось, но Уильям все же сел на землю. Пальцы, казалось, одеревенели на ручке сковороды. Уильям не без труда разжал их и положил сковороду рядом.

— Спасибо, — выдохнул он и отер пот с лица. — Ты говорить английский?

— Я встречал англичан, которые делали вид, что не понимают мой английский, но ты, наверное, поймешь. — Индеец сел рядом с Уильямом, с любопытством его разглядывая.

— Боже мой, а ведь ты не индеец, — сказал Уильям.

Его спаситель лицом не походил на алгонкина. Теперь Уильям ясно видел, что он гораздо моложе, чем ему показалось на первый взгляд, — быть может, чуть старше его самого. И он определенно белый, невзирая на коричневатую от загара кожу и пересекавшую скулы татуировку в виде двойной линии точек. Через плечо мужчины был перекинут шотландский плед в красно-черную клетку, абсолютно не сочетающийся с кожаной рубахой и штанами.

— Точно, не индеец, — иронично согласился он. И указал подбородком в сторону ушедших: — Где ты встретился с этими двумя?

— У озера. Они спросили про табак, и я дал им его. А потом они почему-то решили меня схватить.

Мужчина пожал плечами.

— Они собирались отвезти тебя на запад и продать в рабство индейцам из племени шони. — Он слабо улыбнулся. — Предложили мне половину денег, которые выручат от продажи.

Уильям глубоко вздохнул.

— Спасибо. Надеюсь, ты не собираешься сделать то же самое?

Мужчина не засмеялся вслух, хотя в его голосе явственно прозвучала насмешка.

— Нет. Я иду не на запад.

Уильям ощутил облегчение, невзирая на то, что жар снова сменился ознобом.

— Как ты думаешь, они вернутся?

— Нет. Я велел им уйти, — равнодушно ответил мужчина.

Уильям уставился на него.

— Почему ты решил, что они тебя послушаются?

— Потому что они минго, — терпеливо объяснил мужчина. — А я — каньенкехака, могавк. Они меня боятся.

Он, похоже, не шутил. Высокий, тонкий, словно хлыст, темно-каштановые волосы покрывал медвежий жир.

Мужчина разглядывал Уильяма с не меньшим интересом. Уильям кашлянул и протянул руку:

— Уильям Рэнсом, к вашим услугам.

— А ведь я тебя знаю, — сказал мужчина странным тоном и крепко пожал протянутую руку. — Йен Мюррей. Мы уже встречались. — Он скользнул взглядом по рваной одежде Уильяма, его расцарапанному потному лицу и обляпанным грязью сапогам. — В тот раз ты выглядел чуть лучше. Правда, не намного.

Мюррей снял котелок с огня и поставил на землю. На миг сунул нож в раскаленные угли и тут же опустил нагревшееся лезвие в сковороду, наполненную водой. Горячий металл зашипел, выпустив облачко пара.

— Готов? — спросил Мюррей.

— Да.

Уильям стоял на коленях у тополиной колоды, положив на нее раненую руку. Она отекла в том месте, куда вонзился обломок дерева, вздулся нарыв, кожа вокруг него натянулась и болезненно покраснела.

Могавк — Уильям не мог воспринимать его иначе, даже несмотря на имя и акцент, — посмотрел на него, насмешливо подняв брови.

— Это ты там кричал, чуть раньше?

Он взял Уильяма за запястье.

— Да. На меня змея напала, — признался Уильям.

— Вот как? Ты визжал, как девчонка. — Мюррей дернул уголком рта, перевел взгляд на руку Уильяма и коснулся ее ножом.

Уильям зарычал.

— Уже лучше, — сказал Мюррей.

Крепко сжав запястье Уильяма, он полоснул по руке ножом. Надрез получился дюймов в шесть. Отодвинув кожу кончиком ножа, Мюррей вынул из раны самый крупный обломок кипариса, а затем аккуратно извлек мелкие щепки. Удалив все, что мог, он обернул краем своего потрепанного пледа ручку котелка и плеснул горячей водой прямо на открытую рану.

Уильям утробно зарычал и выругался.

Мюррей покачал головой и укоризненно прищелкнул языком.

— Видимо, мне придется сделать все, чтобы ты не умер. Потому что если ты умрешь, то точно попадешь в ад за такие слова.

— Я не собираюсь умирать, — коротко ответил Уильям.

Тяжело дыша, он здоровой рукой отер лоб. Осторожно поднял вторую руку и стряхнул с пальцев розоватую от крови воду. От пережитого кружилась голова, и он сел на бревно.

— Если тошнит, опусти голову между коленей, — предложил Мюррей.

— Меня не тошнит.

Дожидаясь, пока закипит вода в котелке, Мюррей надергал несколько пригоршней резко пахнущей травы, растущей в воде, и теперь пережевывал ее и сплевывал зеленую кашицу на кусок ткани. Достав из своего походного мешка сморщенную луковицу, он отрезал от нее большой кусок, критически осмотрел его и решил, что тот сгодится и без пережевывания. Он добавил лук к траве и бережно завернул в ткань. Затем наложил все это на рану и закрепил полосками ткани, оторванными от рубахи Уильяма.

Мюррей задумчиво посмотрел на Уильяма.

— Ты, наверное, очень упрямый?

Уильям нахмурился, раздраженный замечанием. Друзья, родные и армейское начальство не раз говорили, что неуступчивость доведет его до могилы. У него на лице это написано, что ли?

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Я не собирался оскорблять тебя, — мягко сказал Мюррей и нагнулся, чтобы затянуть зубами узел на импровизированной повязке. Потом отвернулся и выплюнул несколько ниточек. — Надеюсь, ты очень упрям, потому что те, кто может тебе помочь, находятся далеко. И будет просто замечательно, если ты окажешься достаточно упрямым для того, чтобы не умереть у меня на руках.

— Я же сказал, что не собираюсь умирать, — заверил его Уильям. — И мне не нужна помощь. Где… Город далеко?

Мюррей поджал губы.

— Да. Ты шел в город? — Он удивленно выгнул бровь.

Уильям на миг задумался, а потом кивнул. Ничего страшного, пусть узнает.

— Зачем? — снова поднял бровь Мюррей.

— Я… У меня есть дело к некоторым джентльменам оттуда.

Под ложечкой засосало. О боже, книга! Злоключения и переживания так его захватили, что он даже не задумался о важности пропажи. Уильям ценил книгу не только за развлекательное содержание — еще он записывал на ее полях свои мысли, к тому же она была жизненно необходима для его миссии. В нескольких специальным образом отмеченных абзацах были зашифрованы имена и места проживания мужчин, которых он должен навестить, и, что еще важней, то, что он должен им сказать. Он помнил большинство имен, но все остальное…

От смятения Уильям даже позабыл про боль в руке и резко вскочил.

— Ты хорошо себя чувствуешь, приятель? — Мюррей тоже встал и смотрел на него с удивлением и участием.

— Я… да. Я всего лишь… кое о чем подумал.

— Тогда думай об этом сидя, а не то упадешь в огонь.

— Я… хорошо, сяду. — Он сел едва ли не быстрей, чем встал, и на лице внезапно выступил обильный холодный пот. Мюррей тронул его за здоровую руку, заставляя лечь, и Уильям лег, смутно желая потерять сознание.

— Все хорошо, — не открывая глаз, пробормотал он. — Мне просто нужно немного отдохнуть.

— Хм.

Трудно сказать, выразил Мюррей таким образом согласие или беспокойство, но он отошел и вернулся с одеялом, которым молча прикрыл Уильяма. Тот слабо шевельнул рукой в знак благодарности — говорить он уже не мог: от внезапно накатившего озноба застучали зубы.

Мышцы давно болели от перенапряжения, но он не обращал на это внимания — нужно было идти вперед. Теперь же боль всецело завладела его телом, такая сильная, что хотелось стонать. Сохраняя самообладание, Уильям подождал, пока озноб отступит и позволит ему говорить, и спросил:

— Ты знаешь город на Великом Мрачном болоте? Был там?

— Захаживал иногда.

Уильям видел Мюррея — темную тень, склонившуюся у костра, и слышал звук удара металла о камень.

— С-случайно не знаком с Вашингтоном?

— Знаю пятерых или шестерых с такой фамилией. У генерала много кузенов.

— Г-г-г…

— Генерала Вашингтона. Разве ты не слышал о нем? — В голосе шотландского могавка послышался намек на изумление.

— Слышал, но… точно ли… — Уильям умолк, собираясь с мыслями, и продолжил: — Генри Вашингтон. Он тоже родственник генерала?

— Насколько мне известно, любой человек с фамилией Вашингтон в радиусе трехсот миль отсюда является родственником генерала. — Мюррей вынул из сумки что-то длинное, пушистое и с хвостом. — А что?

— Так, ничего. — Уильям немного согрелся, напряженные мышцы живота расслабились, и он облегченно вздохнул. Впрочем, невзирая на удивление и спутанность сознания, виной которому была лихорадка, осторожности он не утратил. — Говорят, Генри Вашингтон — лоялист.

Мюррей удивленно повернулся к нему.

— Кто, во имя Брайд[81], тебе это сказал?

— Видимо, ложные слухи… — Уильям потер глаза тыльной стороной ладони. Раненая рука болела. — Что это? Опоссум?

— Ондатра. Не волнуйся, свежая. Убил ее перед тем, как встретил тебя.

— Хорошо.

На душе вдруг стало спокойно. Вряд ли из-за ондатры — он ел ее мясо не раз и находил его вкусным; правда, сейчас из-за лихорадки есть не хотелось. А, вот из-за чего — «не волнуйся» было произнесено с той же добродушной, уверенной интонацией, с какой конюх Мак обычно утешал маленького Уильяма, когда тот падал с пони или отец не брал его в город. «Не волнуйся, все будет хорошо».

От звука отрывающейся от мышц шкуры Уильяма затошнило, и он закрыл глаза.

— У тебя рыжая борода. — В голосе Мюррея прозвучало удивление.

— Только сейчас заметил? — сварливо поинтересовался Уильям и открыл глаза.

Цвет бороды ему не нравился. Волосы на голове, груди и прочих частях тела были приятного темно-каштанового цвета, в то время как волосы на подбородке и в паху отличались неожиданно ярким оттенком. Уильям стыдился этого и тщательно брился, даже на борту корабля или в дороге, но его бритва пропала вместе с конем.

— Раньше было как-то не до того, — миролюбиво ответил Мюррей.

Он замолчал, сосредоточившись на своем занятии, а Уильям постарался расслабиться и ни о чем не думать, чтобы хоть немного поспать. Он очень устал. Перед закрытыми глазами проплывали пейзажи болота. Похожие на петли ловушек корни, грязь, зловонная коричневая куча холодного свиного дерьма, ворох опавших листьев… Листья плывут по воде, похожей на коричневое стекло, вокруг его голеней отражения колеблются… в воде страницы книги расплываются и исчезают, издевательски уходя на глубину… От неба голова кружится не меньше, чем от озера, можно упасть вниз или вверх и утонуть в вязком, словно вода, воздухе, утонуть в собственном поту… Какая-то девушка щекочуще слизывает с его щеки пот, ее тело тяжелое, горячее и настойчивое; Уильям отворачивается, но не может избежать ее назойливого внимания…

Проснулся Уильям от запаха жареной ондатры. Огромный пес лежал рядом с ним и храпел.

— О боже! — Он слабо оттолкнул пса, смущенно вспомнив о девушке из сна. — Откуда собачка?

— Его зовут Ролло, — с упреком сказал Мюррей. — Я приказал ему лечь рядом с тобой, чтобы согреть. Ты трясся от озноба, знаешь ли.

— Знаю.

Уильям заставил себя сесть и поесть что-нибудь, хотя больше всего ему хотелось снова лечь, причем подальше от пса, который теперь лежал на спине, задрав вверх лапы, и походил на дохлое лохматое насекомое.

На землю опустилась ночь, небо было чистым и безбрежным, наполненным сиянием далеких звезд. Вспомнился отец, астроном-любитель; вместе с отцом — иногда к ним присоединялась и мать Уильяма — они лежали на лужайке в Хелуотере, смотрели на звезды и называли созвездия. Сейчас от вида холодной сине-черной пустоты Уильяма пробирал озноб, однако звезды почему-то действовали на него успокаивающе.

Что делать дальше? Он по-прежнему старался принять на веру то, что Генри Вашингтон, а возможно, и остальные, кому он должен был нанести визит в Дизмэле, — мятежники. Прав ли этот странный шотландец-могавк? Или по какой-то своей причине хочет ввести Уильяма в заблуждение? Хотя зачем ему это? Мюррей вряд ли знает что-то об Уильяме, кроме его имени и имени его отца. А когда они с отцом несколько лет назад приезжали во Фрэзер-Ридж, лорд Джон выступал как частное лицо. Мюррей вряд ли понял, что Уильям солдат — а уж тем более шпион — и не может ничего знать о его миссии.

А если он не собирался вводить его в заблуждение и его слова правда… Уильям сглотнул сухим горлом. Ему грозит смертельная опасность. Что случилось бы, если бы он приехал прямо в гнездо мятежников, в столь отдаленное место, как этот город на болотах, и беспечно рассказал бы о себе и своих целях? «Тебя бы вздернули на ближайшем дереве, — спокойно ответил рассудок. — И швырнули бы труп в болото».

И это подводило к еще более тревожной мысли: как мог капитан Ричардсон так ошибаться?

Уильям яростно затряс головой, желая упорядочить мысли, и тем самым привлек внимание Мюррея: он посмотрел на Уильяма, и тот вдруг спросил:

— Ты правда могавк?

— Да.

Глядя на татуировки и темные глаза, в этом трудно было усомниться.

— Как так вышло?

Мюррей поколебался, но ответил:

— Я женился на женщине из племени каньенкехака. Меня усыновил клан Волка из Снейктауна.

— Ясно. А твоя жена…

— Я больше не женат. — Это было сказано не враждебно, однако с той мрачной категоричностью, которая не дает продолжать расспросы.

— Прости, — для проформы извинился Уильям и замолчал.

Его снова начало знобить, он неохотно лег, натянул одеяло по самые уши и скорчился под боком у пса, который глубоко вздохнул, пустил ветры и больше не шевелился.

Согревшись, Уильям задремал, и сейчас сны были полны насилия и страха. Ему привиделись индейцы: дикари преследовали его в обличье змей. Змеи превратились в корни деревьев и сквозь отверстия на лице проникли в его мозг, разломали череп и высвободили целое гнездо змей, которые свернулись в петли арканов…

Уильям проснулся в поту, страдая от боли. Попытался приподняться, но руки не слушались. Кто-то склонился над ним. Тот шотландец, могавк… Мюррей. Вспомнив имя, Уильям испытал облегчение. И еще большим облегчением стала фляжка у губ.

В ней была вода из озера — он узнал ее странный, горьковатый привкус и жадно выпил.

— Спасибо, — вернув опустевшую фляжку, прохрипел Уильям.

Вода придала сил, и он сел. Лихорадка еще туманила рассудок, но сны хотя бы на время отступили. Уильям представил, как они выжидающе затаились в темноте, за маленьким кругом света от костра, и решил пока не спать.

Тянущая боль в руке усилилась, простреливая от кончиков пальцев до середины плеча. Было трудно не поддаваться одновременно и ей и ночи, и он сказал:

— Говорят, мужчине-могавку недостойно выказывать страх, и, когда он попадает в плен, а враг его пытает, он ничем не показывает, что ему больно. Это так?

— Лучше не оказываться в подобной ситуации, — с иронией ответил Мюррей. — А если такое все-таки произошло… прояви всю доступную тебе храбрость, вот и все. Ты поешь свою песнь смерти и надеешься умереть достойно. А у английских солдат разве не так? Ты ведь не хочешь умереть как трус?

Уильям наблюдал за огненными пятнами, вспыхивающими под закрытыми веками.

— Не хочу, — признал он. — У нас все так же, то есть я имею в виду надежду умереть достойно. Но солдата скорее подстрелят или ударят по голове, чем будут пытать. Если, конечно, он не столкнется с дикарями. А ты видел когда-нибудь смерть от пыток?

Мюррей повернул вертел, и огонь осветил его непроницаемое лицо.

— Да, видел, — наконец сказал он.

— Как это было? — Уильям и сам не понимал, зачем спрашивает. Возможно, лишь для того, чтобы отвлечься от боли в руке.

— Настолько интересно?

Поначалу праздный, интерес Уильяма немедленно возрос.

— Интересно!

Мюррей поджал губы, но Уильям к этому времени уже знал, как получить информацию, и мудро хранил молчание, не сводя глаз с могавка.

— Беднягу освежевали, — наконец сказал Мюррей и поворошил костер палкой. — Один из индейцев сдирал с него кожу тонкими полосками, остальные тыкали в раны горящими сосновыми ветками. Потом они отрезали его детородные органы и развели костер под его ногами, чтобы сжечь его прежде, чем он умрет от боли. Так и случилось… только не сразу.

— Да уж. — Уильям попытался представить себе этот процесс, и воображение сработало так живо, что он поспешно отвернулся от потемневшего скелета ондатры, с которого Мюррей срезал все мясо.

Мюррей молчал. Уильям даже не слышал его дыхания, но точно знал, что тот сейчас тоже представляет эти пытки. Впрочем, «представляет» — не совсем верное слово; он снова их видит.

— Кто-нибудь — а точнее ты — думал о том, как будешь вести себя на его месте? — тихо спросил Уильям. — Смог бы ты такое вынести?

— Каждый об этом думает. — Мюррей встал и отошел на другой конец поляны. Уильям слышал, как он облегчается, но вернулся Мюррей лишь несколько минут спустя.

Пес внезапно проснулся, поднял голову и при виде хозяина завилял хвостом. Мюррей тихо рассмеялся, сказал псу что-то на странном языке — то ли индейском, то ли гэльском, — затем оторвал заднюю ногу ондатры и бросил ему. Пес молниеносно подскочил, схватил подачку, улегся, довольный, по ту сторону костра и принялся ее облизывать.

Лишившись мохнатой постельной грелки, Уильям осторожно лег и подложил под голову здоровую руку. Мюррей пучком травы отчищал нож от крови и жира.

— Ты упомянул песнь смерти. Что это такое?

Мюррей пришел в замешательство.

— Я имею в виду, о чем в ней поется? — уточнил Уильям.

— Видишь ли, я слышал только одну такую песнь. Остальные двое, умершие точно так же, были белыми мужчинами и просто-напросто не знали подобных песен. Индеец — он был из племени онондага — пел о своем племени, своей семье. И немного о том, как сильно он презирает тех, кто собирается его убить. Пел и о своих деяниях: о победах, о могучих воинах, павших от его руки; они обязательно поприветствуют его после смерти. Затем о том, как он намерен пересечь… — Мюррей задумался, подбирая слово, — то, что пролегает между этим миром и тем, что будет после смерти. Пожалуй, можно сказать «границу», хотя это слово означает скорее «пропасть».

Он замолчал, но рассказ еще не был окончен, Мюррей лишь пытался вспомнить подробности. Внезапно он выпрямился, глубоко вздохнул, закрыл глаза и принялся читать стих на языке могавков, как предположил Уильям. Чередование «н», «р» и «т» завораживало и звучало ритмично, словно барабанный бой. Резко оборвав стих, Мюррей продолжил:

— Затем он рассказал об ужасных созданиях, которых он встретит на пути в рай: например, летучих зубастых головах.

— Фу, — сказал Уильям.

Мюррей рассмеялся.

— Точно. Я не хотел бы повстречать такое.

Уильям счел уместным спросить:

— Песню смерти придумывают заранее — на случай, если она вдруг понадобится, или полагаются на, так сказать, предсмертное вдохновение?

Мюррей смутился.

— Видишь ли, об этом обычно не говорят, понимаешь? Хотя двое моих друзей немного рассказали о том, что спели бы, возникни такая необходимость.

— Хм. — Уильям лег на спину и посмотрел на звезды. — Песню смерти поют только во время пыток, которые завершаются смертью? А если ты болен и думаешь, что умрешь?

Мюррей отвлекся от своего занятия и пристально посмотрел на Уильяма.

— А ты умираешь?

— Нет, просто интересуюсь, — заверил его Уильям. Он и правда не думал, что умирает.

Мюррей с сомнением хмыкнул.

— Что ж, слушай. Песню смерти поют тогда, когда точно уверены в своей смерти, не важно, от чего.

— Наверное, тебя больше уважают, если ты поешь песню, когда в тебя втыкают горящие ветки? — предположил Уильям.

Мюррей громко рассмеялся, внезапно почти перестав походить на индейца.

— Откровенно говоря, тот онондага… по-моему, не так уж хорошо он ее спел. Впрочем, вряд ли я справился бы лучше на его месте.

Уильям тоже рассмеялся, затем они оба замолчали. Уильяму подумалось, что Мюррей сейчас так же, как и он, представляет себя на месте того индейца: привязанным к шесту, готовым вынести пытки. Он посмотрел вверх и для пробы придумал несколько строк: «Я, Уильям Кларенс Генри Джордж Рэнсом, эрл…» Не годится, перечень имен ему никогда не нравился. «Я, Уильям… Уильям… Джеймс…» Джеймс было его тайным именем, он годами не вспоминал о нем. Но уж лучше Джеймс, чем Кларенс. «Я, Уильям». Что еще можно сказать? Почти ничего. Нет уж, лучше повременить со смертью до тех пор, пока он не совершит что-нибудь, достойное упоминания в песне смерти.

Мюррей молчал; огонь костра отражался в его темных глазах. Наблюдая за ним, Уильям подумал, что шотландец-могавк уже сложил свою песнь смерти, — и вскоре заснул под треск пламени и тихий хруст костей, терзаемый лихорадкой, но несломленный.

Во сне ему виделись пытки: бесконечный раскачивающийся мост над бездной, где его преследуют черные змеи и стаи летающих желтых голов с разноцветными глазами. Он замахнулся, чтобы отбиться от них, — и пришел в себя от острой боли.

Свежий ветерок предвещал скорый рассвет. Прохладный поток воздуха коснулся лица Уильяма, заставив вздрогнуть и вспомнить об иной дрожи.

Кто-то что-то сказал — он не разобрал, что именно, но из-за лихорадки решил, что это одна из змей, с которыми он разговаривал до того, как они принялись на него охотиться.

На его лоб легла чья-то ладонь, большой палец приподнял веко. Лицо индейца витало перед ним в дремотном видении.

Уильям издал раздраженный возглас и, моргнув, повернул голову. Индеец что-то спросил, ему ответил знакомый голос. Кто… Мюррей. Это имя, казалось, плавало возле его локтя, и он смутно припомнил, что Мюррей был в его сне, он отчитывал змей на суровом шотландском наречии.

Сейчас Мюррей тоже говорил не на английском языке, однако и не на специфическом шотландском диалекте. Уильям с трудом повернул голову, все еще дрожа от озноба.

Вокруг костра на корточках — чтобы не намокнуть от росы — сидели индейцы. Один, два, три… шесть. Мюррей и еще один индеец сидели на бревне и разговаривали.

Нет, индейцев семь — еще один потрогал его лоб и наклонился.

— Думаешь, умрешь? — с толикой любопытства спросил он.

— Нет, — ухитрился выдавить Уильям в промежутках между клацаньем зубов. — Кто ты, черт побери?

Индейцу вопрос показался забавным, и он повторил его своим друзьям. Те засмеялись, тогда Мюррей посмотрел на Уильяма, заметил, что тот проснулся, и встал.

— Каньенкехака, — сказал индеец, усмехнувшись. — А кто ты, черт побери?

— Он мой родич, — коротко сказал Мюррей, опередив Уильяма, оттер в сторону индейца и сел на корточки рядом с Уильямом. — Живой?

— Как видишь, — угрюмо отозвался он. — Не хочешь представить меня своим… друзьям?

Первый индеец разразился смехом и, видимо, перевел его слова двоим или троим индейцам, которые подошли взглянуть на Уильяма. Они тоже сочли это забавным.

Мюррей не смеялся.

— Это мои родственники. По крайней мере, некоторые. Пить хочешь?

— У тебя много родственников… кузен. Да, если тебе не трудно.

Уильям попытался сесть, помогая себе здоровой рукой. Вылезать из-под промокшего от росы, но все равно уютного одеяла не хотелось, однако какая-то глубинная потребность заставляла его принять вертикальное положение. Мюррей, похоже, неплохо знал этих индейцев; впрочем, родня они ему или нет, а в линии его рта и плеч сквозило напряжение. И становилось ясно, зачем он сказал им, что Уильям — его родственник…

«Каньенкехака», — сказал индеец. «А ведь он не имя свое назвал, а племя, к которому принадлежит», — догадался Уильям. Вчера Мюррей тоже произнес эти слова, когда выгнал тех двоих минго. «Я каньенкехака. Могавк. Они меня боятся». Это прозвучало как простая констатация факта, и Уильям так и не расспросил Мюррея, обстоятельства помешали. Увидев несколько могавков одновременно, он одобрил благоразумие минго. Могавки прямо-таки источали первобытную жестокость, помноженную на небрежную самоуверенность людей, готовых петь — не важно, насколько хорошо, — пока их оскопляют и сжигают заживо.

Мюррей протянул ему фляжку с водой, и Уильям принялся жадно пить, а после налил немного воды в ладонь и омыл лицо. Почувствовав себя лучше, он сходил в кусты, затем вернулся к костру и сел на корточки между двумя индейцами. Они разглядывали его с неприкрытым любопытством.

Похоже, по-английски говорил лишь тот индеец, который пальцем поднял его веко; остальные кивали ему, сдержанно, но вполне дружелюбно. Уильям посмотрел через огонь и отшатнулся, чуть не упав. На траве лежало длинное рыжевато-коричневое тело, и пламя золотило шерсть на его боках.

— Он мертв, — заметив удивление Уильяма, холодно сказал Мюррей.

Могавки рассмеялись.

— Я понял, — ответил Уильям не менее холодно, хотя его сердце от потрясения билось сильнее обычного. — Так ему и надо, если это тот самый, что напугал моего коня.

Присмотревшись, он увидел у костра еще несколько трупов. Маленький олень, свинья, пятнистая кошка и два или три белеющих на темной траве холмика — цапли. Понятно, зачем могавки пришли на болота: подобно остальным, они охотились.

Светало, слабый ветерок шевелил влажные волосы на затылке Уильяма, от животных резко пахло кровью и мускусом. И разум, и язык Уильяма сделались неповоротливыми и медлительными, но все же он принудил себя похвалить охотников. Переводивший его слова Мюррей неприкрыто и радостно удивился тому, что Уильям не забыл о вежливости. А у того даже сил не хватило, чтобы обидеться.

Разговор перешел на общие темы и велся по большей части на языке могавков. Индейцы больше не проявляли интереса к Уильяму; впрочем, сосед по-дружески угостил его куском холодного вареного мяса. Уильям кивнул в знак благодарности и, пересиливая себя, принялся есть, хотя с тем же результатом на месте мяса могли быть сапожные подметки. Он плохо себя чувствовал, его знобило; доев мясо, он вежливо кивнул сидящему рядом индейцу и отошел, желая снова лечь и надеясь, что его не стошнит.

Заметив состояние Уильяма, Мюррей подбородком указал на него и сказал что-то своим друзьям на языке могавков. Последнюю фразу он произнес с вопросительной интонацией.

Умеющий говорить по-английски индеец, невысокий, коренастый, в клетчатой шерстяной рубахе и кожаных штанах, в ответ пожал плечами, затем поднялся и подошел к Уильяму.

— Покажи мне руку, — сказал он и, не дожидаясь, пока Уильям послушается, взял его запястье и закатал рукав рубахи. Уильям чуть не потерял сознание.

Когда перед глазами перестали плавать темные пятна, он заметил, что к индейцу присоединились Мюррей и еще двое могавков. И все они с неприкрытым испугом смотрели на его руку. Уильям нехотя опустил взгляд. Рука чудовищно распухла, чуть ли не вдвое увеличившись в размере, а от повязки к запястью шли темно-красные полосы.

Знающий английский язык индеец — Уильям вспомнил, что Мюррей почему-то называл его Росомахой, — достал нож и срезал повязку. И только тогда Уильям понял, до чего неудобной она была. Кровь снова побежала по венам, руку закололо словно иголками, Уильям с трудом подавил желание почесать ее. Хотя какими, к черту, иголками — ощущение было такое, словно по руке ползали полчища кусачих огненных муравьев.

— Дерьмо! — выругался сквозь зубы Уильям.

Индейцы явно знали это слово, они засмеялись — все, за исключением Росомахи и Мюррея, которые искоса поглядывали на руку Уильяма.

Росомаха — почему его звали так, если он вовсе не похож на этого зверя? — осторожно потыкал руку пальцем и покачал головой. Затем сказал что-то Мюррею и махнул рукой в западном направлении. Мюррей потер лицо, словно человек, желающий избавиться от сонливости или тревоги, пожал плечами и спросил что-то у остальных индейцев. Ответом ему были кивки и пожатия плечами. Впрочем, несколько индейцев поднялись и пошли в лес.

Вопросы кружились в голове Уильяма, словно круглые и яркие металлические шары в дедовском планетарии, что стоял в библиотеке лондонского дома на Джермин-стрит. «Что они делают? Что происходит? Я умираю? Я умираю, как английский солдат? Почему он… английский солдат…» Рассудок уцепился за последний вопрос и принялся изучать его. «Английский солдат» — кто это сказал? Мюррей? Во время их ночного разговора… Что же он сказал?.. «А у английских солдат разве не так? Ты ведь не хочешь умереть как трус?»

— Я вовсе не собираюсь умирать, — пробормотал Уияльм, но разум не принял это во внимание, продолжая свою маленькую мистерию. Что Мюррей хотел сказать? Он сказал это просто так или с умыслом, распознав в Уильяме английского солдата? Сомнительно. А что он тогда ему ответил?..

Из-за горизонта поднималось солнце, и Уильям отвернулся от его ярких лучей, сосредоточившись на воспоминаниях.

«У нас все так же, то есть я имею в виду надежду умереть достойно». Проклятье, он ответил как английский солдат.

Сейчас его не заботило, умрет он достойно или как пес… Кстати, где… а, вот. Ролло, поскуливая, принюхивался к его руке, затем принялся лизать рану. Ощущения были странными: болезненными и вместе с тем приятными, и Уильям не стал отгонять пса.

Что… ах да, он просто ответил, не обратив внимания на слова Мюррея. Но вдруг Мюррей и в самом деле знал, кто он такой? Тревожная мысль. Следил ли за ним Мюррей до того, как он въехал в болота? Может, он видел, как Уильям разговаривал с владельцем фермы, находящейся недалеко от болота, и решил перехватить его при первом же удобном случае. Если это правда… Лгал ли Мюррей, когда говорил о Генри Вашингтоне и Дизмэле?..

Коренастый индеец сел рядом, прогнав пса. Уильям с трудом сдерживался, чтобы не задать какой-нибудь из вопросов, теснившихся у него в голове.

— Почему тебя называют Росомахой? — вместо этого поинтересовался он сквозь пелену боли.

Индеец усмехнулся и распахнул рубаху, показывая исполосованную шрамами шею и грудь.

— Я убил росомаху. Руками. Теперь она мой духовный зверь. У тебя есть такой?

— Нет.

Индеец укоризненно посмотрел на него.

— Он тебе обязательно нужен. С его помощью ты сможешь выжить. Выбери себе зверя, одного, только сильного.

Пребывая в спутанном сознании, Уильям послушно принялся перебирать животных: свинья, змея, олень, пума… нет, слишком вонючая.

— Медведь, — уверенно сказал он. — Ведь нет зверя сильнее, чем медведь?

— Медведь, — повторил индеец и кивнул. — Хорошо.

Он ножом надрезал рукав Уильяма, чтобы тот не давил на отекшую руку. Внезапно его омыло солнечным светом; лезвие ножа полыхнуло серебром. Росомаха посмотрел на Уильяма и рассмеялся.

— У тебя рыжая борода, Медвежонок, ты это знаешь?

— Знаю, — сказал Уильям и зажмурился от бьющих в лицо солнечных лучей.

Росомаха хотел освежевать пуму, но Мюррей, встревоженный состоянием Уильяма, не собирался ждать. В итоге Уильяма и пуму положили буквально голова к голове на поспешно сделанную волокушу, которую одним концом привязали к лошади Мюррея. Насколько Уильям понял, направлялись они в маленькую деревушку в десяти милях отсюда, к доктору.

Росомаха и еще двое могавков пошли с ними, указывая путь. Остальные индейцы остались охотиться.

Пуму выпотрошили, что Уильям счел благом — день был теплый и обещал стать еще теплей. Правда, запах крови привлекал мух, которые устроили себе пиршество, поскольку обремененная волокушей лошадь шла медленно и не могла их обогнать. Мухи гудели и жужжали, лезли в уши; большинство мух привлекала пума, но многие все же хотели попробовать на вкус и Уильяма, тем самым успешно отвлекая его мысли от раненой руки.

Спустя какое-то время индейцы устроили привал и подняли Уильяма на ноги — приятное разнообразие, пусть Уильяма и шатало. Мюррей посмотрел на его покусанное мухами, обгоревшее на солнце лицо и достал из подсумка помятую жестянку. В ней оказалась вонючая мазь, и он щедро намазал ею Уильяма.

— Осталось еще пять-шесть миль, — заверил он его, хотя тот ни о чем его не спрашивал.

— Отлично, — ответил Уильям со всей жизнерадостностью, на которую был сейчас способен. — В конце концов, это еще не ад, а всего лишь чистилище. Что нам еще тысяча лет?

Мюррей засмеялся, Росомаха удивленно посмотрел на него.

— Точно, — хлопнув Уильяма по плечу, сказал Мюррей. — Хочешь пройтись?

— О боже, да!

У него кружилась голова, подкашивались ноги и дрожали колени, но уж лучше так, чем провести еще час в компании мух, ползающих по глазам и вываленному языку пумы. Уильяма снабдили крепкой палкой, вырезанной из молодого дубка, и он поплелся за лошадью, то потея, то трясясь от озноба, однако твердо намереваясь идти, пока не упадет.

Мазь прекрасно отгоняла мух — ею пользовались все индейцы, — а когда дрожь на время отступала, Уильям погружался в некое подобие транса, машинально переставляя ноги. Индейцы и Мюррей какое-то время приглядывали за ним и, убедившись, что он вполне способен идти, вернулись к своим разговорам. О чем говорили могавки, Уильям не понимал, зато Росомаха принялся допытываться у Мюррея о природе чистилища.

Мюррей испытывал определенные трудности с объяснением — вероятно оттого, что у могавков отсутствовало понятие греха или Бога, озабоченного порочностью людей.

— Тебе повезло стать каньенкехака, — качая головой, наконец сказал Росомаха. — Дух, которому мало, что злые люди уже мертвы, мучающий их после смерти… И христиане еще говорят, что мы жестокие!

— Верно, — согласился Мюррей, — но подумай: допустим, человек струсил и во время смерти держался недостойно. Чистилище дает ему возможность все же доказать свою храбрость, понимаешь? И когда он покажет себя достойным человеком, перед ним откроется мост, по которому он беспрепятственно пройдет до самого рая.

Росомаха хмыкнул.

— Если человек несколько сотен лет будет выносить пытки, он заслуживает рая… но как это возможно, если у него нет тела?

— Полагаешь, для пыток нужно тело? — с толикой иронии спросил Мюррей.

Росомаха буркнул что-то, выражая то ли одобрение, то ли удивление, и больше к этой теме не возвращался.

Какое-то время они шли молча, под пение птиц и жужжание мух. Стараясь не упасть и боясь свернуть случайно в сторону, Уильям сосредоточил внимание на затылке Мюррея и лишь поэтому заметил, что тот замедлил шаг.

Уильям решил, что это из-за него, и хотел сказать, что может идти — по крайней мере, еще какое-то время. Однако Мюррей сначала глянул на идущего впереди могавка, а потом повернулся к Росомахе и тихо у него что-то спросил.

Росомаха напряг плечи, но потом расслабился.

— Я понял, она — твое чистилище, да?

Мюррей издал удивленный звук.

— Какая разница? Я спросил, как она.

Росомаха вздохнул и повел плечом.

— У нее все хорошо. Есть сын. Наверное, уже и дочь тоже. Ее муж…

— Да? — голос Мюррея стал тверже.

— Знаешь Тайенданега?

— Знаю. — Теперь в голосе Мюррея звучало любопытство. Уильяму тоже, в общем-то, хотелось узнать, кто такой этот самый Тайенданега и кем он приходится бывшей — или не совсем бывшей? — любовнице Мюррея. Хотя, нет, не любовнице. «Я больше не женат», — говорил он. Значит, жене. Уильям вспомнил Маржери и слегка посочувствовал Мюррею. Последние четыре года Уильям почти не думал о ней, и ее образ поблек с годами, разъеденный горечью. Какая-то жидкость бежала по его лицу — то ли пот, то ли слезы. Должно быть, он сошел с ума. И что поделаешь?

Мухи теперь не кусали, а с жужжанием лезли в уши. Уильям сосредоточенно вслушивался в их гудение, убежденный, что они хотят сообщить ему что-то важное. Он слушал очень внимательно, но разбирал только бессмысленное сочетание звуков. «Шоша». «Ник». «Осонни». Впрочем, последнее было словом, и он его знал! Оно означало «белый человек». Значит, мухи говорили о нем?

Он неуклюже почесал ухо, разогнав мух, и снова услышал слово «чистилище».

Поначалу он не смог вспомнить значение этого слова, и оно привиделось ему, покрытое мухами. Мало-помалу он начал осознавать окружающее: блестящий на солнце лошадиный круп, две полосы в пыли, прочерченные… чем? Вещь, сделанная из… постели, ах нет, из парусины. Его спальный мешок, намотанный на два оструганных деревца, волочащихся по земле… «Волокуша» — вот как это называется. И кошка, там еще есть кошка. Она через плечо смотрит на него янтарными глазами и скалится.

Теперь с ним заговорила и кошка.

— Ты сошел с ума, понимаешь?

— Понимаю, — прошептал Уильям. Ответ кошки, произнесенный с шотландским акцентом, он уже не разобрал.

Он наклонился, чтобы лучше слышать. И словно поплыл по плотному, как вода, воздуху прямо в ее открытый рот. Внезапно стало легче: он не двигался, но его что-то поддерживало. И кошки больше не было видно… Он лежал на земле, лицом в траве и грязи.

Снова донесся раздраженный голос кошки:

— Твое чистилище? Думаешь, ты сможешь выбраться из него, идя назад?

«Нет. Незачем», — думал Уильям, ощущая покой.

Девушка задумчиво пощелкала ножницами.

— Уверен? — спросила она. — Будет жаль, друг Уильям. Удивительно яркий цвет!

— Мисс Хантер, я думал, вы сочтете его неподобающим, — улыбнулся Уильям. — Говорят, квакеры считают яркие цвета слишком вызывающими.

Единственным цветным пятном на ее кремовой и серой одежде была бронзовая брошь, скреплявшая концы платка.

Она укоризненно посмотрела на него.

— Нескромный узор на платье — совсем не то же, что дар Божий, который следует принимать с благодарностью. Разве синешейки выдергивают свои перья, а розы сбрасывают лепестки?

— Сомневаюсь, что у роз бывает зуд, — почесав подбородок, возразил Уильям.

Его борода — дар Божий? Что-то новенькое. Впрочем, это недостаточно веский аргумент, чтобы он продолжал носить бороду. Неудачного цвета, она росла быстро, но скудно. Уильям неодобрительно посмотрелся в скромное квадратное зеркальце, которое держал в руке. Он ничего не мог поделать с обгоревшим носом и щеками, с которых облезала кожа, или с покрытыми струпьями царапинами — следами его приключений на болоте. Зато отвратительные медные завитки, которые бодро топорщились и неравномерно, словно лишайник, покрывали его подбородок и челюсти, можно было убрать прямо сейчас.

— Так вы поможете мне?

Девушка скривила губы и опустилась на колени рядом с креслом. Взялась рукой за подбородок Уильяма и повернула его голову к окну, чтобы лучше видеть.

— Что ж, попрошу Денни побрить тебя, — сказала она и коснулась ножницами его волос. — Хотя я вполне способна отстричь твою бороду. — Сузив глаза, она наклонилась к Уильяму и принялась выстригать его подбородок. — Но я брила только мертвую свинью, а из живых — никого.

— Цирюльник, цирюльник, — пробубнил Уильям, стараясь не шевелить губами, — свинью нам постриг…

Девушка нажала снизу на подбородок Уильяма, закрыв ему рот, и фыркнула — это сходило у нее за смех. Клац, клац, клац. Ножницы приятно щекотали лицо, курчавые волосы невесомо касались рук и падали на лежащее на коленях старое льняное полотенце. Уильяму еще не приходилось видеть ее лицо так близко, и он воспользовался представившейся возможностью. Он разглядел, что глаза у мисс Хантер карие с прозеленью. Ему внезапно захотелось поцеловать ее в кончик носа; вместо этого он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Похоже, она недавно доила козу.

— Я могу сам побриться, — сказал он.

Девушка удивленно подняла брови и опустила взгляд на его руку.

— Я сильно удивлюсь, если ты сможешь сам поесть, не говоря уж о бритье.

Откровенно говоря, он едва мог поднять правую руку, и последние два дня его кормила именно мисс Хантер. Уильям счел разумным не говорить ей, что он левша.

— Все заживает, — сказал он и повернул руку так, чтобы на нее падал свет.

Как раз утром доктор Хантер снял повязку и остался доволен увиденным. Рана была еще красной и бугристой, а кожа вокруг нее белой и влажной, но рука, несомненно, заживала: отек спал, а зловещие красные полосы пропали.

— Хороший шрам, — рассмотрев его, сказала девушка. — Стежки ровные, и вообще красивый.

— Красивый? — эхом отозвался Уильям, скептически посмотрев на свою руку.

Он не раз слышал, как мужчины называют шрамы красивыми, однако чаще всего они имели в виду, что рубцы ровные, чистые и не уродуют своих носителей. Его шрам был неровным и длинным — до самого запястья. Ему рассказали, что он едва не лишился руки: доктор Хантер уже занес над ней ампутационную пилу, но тут нарыв лопнул прямо под его ладонью. Доктор немедленно вычистил рану и наложил на нее чеснок и окопник, а потом еще и помолился для усиления лечебного эффекта.

— Он похож на огромную звезду, — с одобрением в голосе сказала Рэйчел Хантер. — Очень заметную. На большую комету, быть может. Или на Вифлеемскую звезду, которая привела волхвов к яслям, где лежал Христос.

Уильям задумчиво повернул руку. Ему казалось, что шрам похож на разорвавшийся минометный снаряд. Девушке он об этом не сказал, ограничившись хмыканьем. Ему хотелось продолжить разговор — Рэйчел редко задерживалась, когда кормила его: ей хватало работы. Уильям задрал остриженный подбородок и указал на ее брошь.

— Красивая. Но не слишком ли вызывающе?

— Нет, — резко сказала она и накрыла брошь ладонью. — Сделана из волос моей матери — она умерла, рожая меня.

— Ох, простите, — извинился он и, поколебавшись, добавил: — С моей матерью случилось то же самое.

Рэйчел на миг застыла, и что-то такое промелькнуло в ее глазах, лишая взгляд равнодушия, с каким она смотрела на стельную корову или съевшую не то собаку.

— Прости и ты меня, — тихо сказала она и повернулась к выходу. — Я схожу за братом.

Девушка легко сбежала по узкой лестнице, а Уильям взял полотенце за концы и вытряхнул рыжие клочки волос в окно, отпуская на волю четырех ветров. Туда им и дорога. Будь его борода приличного темно-каштанового цвета, он, быть может, и отрастил бы ее для маскировки, а столь кричащий цвет только привлекает внимание.

Чем бы заняться? Он наверняка сможет уехать уже завтра.

Одежда его, пусть изрядно потрепанная, еще годилась для носки: мисс Хантер зашила дыры в штанах и пальто. Но у него не было коня и не было денег — кроме двух шестипенсовиков, завалявшихся в кармане. К тому же он потерял книгу с перечнем людей, которым нужно передать сообщения, также зашифрованные в книге. Некоторые имена запомнились, но без правильного пароля и знака…

Внезапно Уильям подумал о Генри Вашингтоне и полузабытом уже разговоре с Йеном Мюрреем у костра, до того как они заговорили о песнях смерти. Вашингтон, Картрайт, Харрингтон и Карвер — вспомнился напевный перечень имен наряду с загадочным ответом Мюррея в ответ на упоминание Вашингтона и города Дизмэл. У Мюррея не было причин лгать ему; значит, капитан Ричардсон получил неверные сведения от разведки? Вполне возможно. Уильям мало пробыл в Колониях, но уже слышал о том, как быстро лоялисты способны передвигаться и обмениваться новостями об угрозах и благоприятных возможностях.

А вот если капитан Ричардсон не ошибся, значит, он намеренно отправил его на смерть. От чудовищной мысли по спине пробежал холодок, а во рту пересохло, и Уильям взял чашку с травяным чаем, который утром принесла мисс Хантер. Чай был отвратительным на вкус, но Уильям даже не заметил этого. Вцепившись в чашку, словно в талисман, он пытался убедить себя, что это неправда, ведь отец знал Ричардсона, и если бы тот был предателем… Уильям отпил чай и поморщился.

— Нет, исключено. Или маловероятно, — рассудительно отметил он. — Бритва Оккама: самое простое объяснение — самое верное.

Эта мысль немного успокоила. Еще в юном возрасте Уильям изучил базовые принципы логики и счел разумным руководствоваться положениями Оккама. Что больше походит на правду: то, что капитан Ричардсон — предатель, который преднамеренно подверг Уильяма опасности? Или то, что капитана неправильно информировали и он просто ошибся?

И если уж продолжать рассуждения, какую цель капитан преследовал? Уильям не питал иллюзий насчет своей значимости. Какая польза для Ричардсона — или кого бы то ни было — в уничтожении младшего офицера, выполняющего незначительные поручения разведки?

Слегка расслабившись, он глотнул кошмарный чай, подавился им и закашлялся. Уильям еще вытирал брызги полотенцем, когда по лестнице быстро поднялся доктор Хантер.

Дензил Хантер, узкий в кости и подвижный, словно воробей, мужчина лет тридцати, был примерно на десять лет старше сестры. При виде Уильяма он просиял, неприкрыто радуясь выздоровлению пациента, и Уильям тепло улыбнулся ему в ответ.

— Сисси сказала, что ты хочешь побриться. — Он поставил на стол кружку и помазок. — По-видимому, ты чувствуешь себя уже достаточно хорошо для того, чтобы вернуться в цивилизованное общество. Первое, что делает мужчина, освободившись от социальных условностей, — это отращивает бороду. Ты уже справлял нужду?

— Нет, как только закончим, так сразу и пойду, — заверил его Уильям. — Не хочется выходить из дома — даже в отхожее место, — выглядя как бандит. Ни к чему шокировать ваших соседей.

Доктор Хантер засмеялся и достал из одного кармана бритву, а из другого — очки в серебристой оправе. Он надел очки и взял помазок.

— Сисси и я уже и так притча во языцех, — заверил он Уильяма и принялся намыливать ему лицо. — Если они увидят бандита возле нашего отхожего места, то лишь утвердятся в своем мнении.

— Правда? Почему? — спросил Уильям, размыкая губы с осторожностью, чтобы в рот не попало мыло.

Странно было слышать это. Как только он пришел в себя, то сразу же выяснил, что находится в Дубовой роще, небольшой общине квакеров. Он думал, что квакеры едины в своих религиозных мнениях. Правда, раньше он не был знаком ни с одним из них.

Глубоко вздохнув, Хантер отложил помазок и взял бритву.

— Политика, — прямо ответил он, словно желая поскорее отделаться от скучной, пусть и несложной темы разговора. — Скажи, друг Рэнсом, кому я могу написать о твоих злоключениях, чтобы за тобой приехали?

— Спасибо, думаю, я смогу уехать уже завтра, — улыбнулся Уильям. — Я не забуду вашей доброты и гостеприимства, когда доберусь до своих… друзей.

Хантер слегка нахмурился и поджал губы.

— Прости за любопытство, но куда ты поедешь? — спросил он спустя какое-то время.

Уильям поколебался, не зная, что сказать. Он еще не решил, куда ехать, учитывая плачевное состояние финансов. Пожалуй, лучше всего будет поехать на свою плантацию «Гора Джосайи». Если Хантеры дадут ему в дорогу еды, то он попадет туда через несколько дней, самое большее — через неделю. Затем переоденется, возьмет хорошего коня, оружие и деньги и сможет продолжить свое путешествие.

Заманчивая возможность, однако поступить так означало раскрыть свое пребывание в Виргинии и вызвать пересуды, потому что там известен не только он сам, но и тот факт, что он солдат. А уж столкнуться с соседями в таком виде, как сейчас…

— В Розмаунте есть несколько католиков, — с сомнением произнес Хантер, вытирая бритву о многострадальное полотенце. Уильям удивленно посмотрел на него.

— Да? — настороженно спросил он. Какого черта Хантер говорит ему о католиках?

— Прошу прощения, — извинился Хантер, заметив его реакцию. — Ты упомянул друзей, вот я и подумал…

— Ты решил, что я…

За удивлением последовало осознание, и Уильям схватился за грудь, но обнаружил там лишь ночную рубашку, в которую был одет.

— Вот они. — Из ящика в ногах кровати доктор достал деревянные четки. — Мы сняли их, когда раздевали тебя, но Сисси сохранила их в целостности.

— «Мы»? — переспросил Уильям, цепляясь за возможность отложить расспросы. — Меня раздевали ты и мисс Хантер?

— Да, здесь больше никого не было, — принялся оправдываться доктор. — Нам пришлось положить тебя в ручей голым, чтобы сбить жар. Разве ты не помнишь?

Он смутно помнил об охватившем тело холоде и ощущении, что тонет, но счел это горячечным бредом. И к счастью — или к несчастью, — мисс Хантер не была частью этих видений.

— Я не мог донести тебя в одиночку, — признался доктор и поспешно заверил Уильяма: — Я прикрыл тебя полотенцем, чтобы тебе потом не было стыдно перед нашими соседями.

— Почему соседи с вами не ладят? — поинтересовался Уильям и, забрав у Хантера четки, сказал небрежно: — Сам я не католик, мне подарил их на память друг.

Доктор в замешательстве провел костяшками пальцев по губам.

— Вот оно как, а я подумал…

— Так что насчет соседей? — спросил Уильям и с затаенным волнением повесил четки на шею. Возможно, причина враждебности соседей кроется в том, что его ошибочно сочли папистом?

— Уверен, они помогли бы нам нести тебя, — признался Хантер. — Просто нам некогда было звать их. Действовать пришлось срочно, а ближайший дом довольно далеко отсюда.

Это не прояснило ничего об отношениях Хантеров с соседями, но настаивать на ответе было невежливо, так что Уильям кивнул и встал.

Пол вдруг покачнулся, а на краю поля зрения полыхнуло белым. Чтобы не упасть, Уильям схватился за подоконник. В себя он пришел спустя некоторое время, весь в поту. Доктор Хантер на удивление крепко держал его, не давая выпасть в окно.

— Не спеши, друг Рэнсом, — мягко сказал он, подводя его к кровати. — Давай подождем, пока ты сможешь стоять сам. Сейчас же, боюсь, в твоем теле слишком много слизи[82].

Борясь с тошнотой, Уильям сел на край и позволил доктору вытереть пот полотенцем. Похоже, у него будет больше времени, чтобы решить, куда ехать.

— Как ты думаешь, когда я смогу продержаться на ногах весь день?

Хантер задумчиво посмотрел на него.

— По меньшей мере дней через пять, возможно, четыре. Ты крепкий и сильный, иначе я бы дал тебе неделю.

Уильям кивнул и лег. Хантер стоял над ним, нахмурившись.

— Ты далеко ехал? — спросил он осторожно.

— Довольно далеко, — ответил Уильям с не меньшей осторожностью. — Я направлялся… в Канаду. — Он внезапно осознал, что чем больше он скажет о поездке, тем больше придется рассказывать о ее цели. Разумеется, можно иметь дела в Канаде, не связанные с английской армией, оккупировавшей Квебек, но доктор упомянул политику… поэтому лучше проявить благоразумие. И уж конечно, не стоит упоминать «Гору Джосайи». Какими бы натянутыми ни были отношения Хантеров с соседями, новости об их госте мигом разлетятся по округе.

— Канада, — повторил доктор себе под нос и посмотрел на Уильяма. — Да, расстояние значительное. К счастью, я этим утром забил козу, так что мясо у нас есть. Мясо поможет восстановить твои силы. Завтра я пущу тебе кровь, чтобы привести в равновесие телесные соки, а там видно будет. Ну а сейчас… — он улыбнулся и протянул руку. — Идем, я помогу тебе добраться до отхожего места.

Приближалась буря. Уильям ощущал ее в движении воздуха, читал в тенях облаков, скользящих по старым доскам пола. Летний день, и без того жаркий и влажный, стал откровенно душным, а наэлектризованность воздуха словно передалась Уильяму. Невзирая на слабость, он просто не мог оставаться в постели и с трудом поднялся, вцепившись в умывальник и пережидая тошноту.

Предоставленный самому себе, он походил от одной стены комнаты до другой — между ними было около десяти футов, — опираясь рукой о стену, чтобы сохранить равновесие. Усталость и головокружение принуждали время от времени садиться на пол и опускать голову между коленей, чтобы перед глазами перестали мелькать пятна.

Он как раз сидел под окном, когда услышал доносящиеся со двора голоса. Удивленный голос принадлежал мисс Хантер, а низкий и хриплый — какому-то мужчине. Знакомый голос… Да это же Йен Мюррей!

Уильям встал и тут же вновь сел на пол — от резкого движения потемнело в глазах.

— Он ведь будет жить? — смог расслышать он, невзирая на расстояние и шелест листьев каштанов у дома. Уильям с трудом поднялся на колени, навалился на подоконник и прищурился — свет был слишком ярким, даже несмотря на пелену облаков.

Высокая фигура Мюррея виднелась у дальнего края двора — дылда в штанах из оленьей кожи. Рядом стоял его огромный пес. Росомахи или тех двоих индейцев видно не было, но на лужайке за спиной Мюррея щипали траву две лошади. Рэйчел Хантер махнула рукой в сторону дома, приглашая Мюррея войти, а он покачал головой, достал из подсумка что-то маленькое и вручил девушке.

— Эй! — крикнул Уильям — точнее, попытался крикнуть: ему не хватало сил — и замахал руками. Ветер все громче шелестел листьями каштанов, но движение, видимо, привлекло внимание Мюррея — он поднял взгляд и, увидев в окне Уильяма, приветливо ему махнул.

Хотя в дом он, похоже, заходить не собирался. Вместо этого поднял поводья одной из лошадей и вложил их в руку Рэйчел Хантер. Затем взмахом руки попрощался с Уильямом и, с изяществом вскочив на вторую лошадь, уехал.

Уильям вцепился в подоконник, разочарованно наблюдая, как Мюррей исчезает за деревьями. Впрочем… он оставил здесь лошадь, и Рэйчел Хантер уже повела ее за дом. Усилившийся ветер трепал фартук и юбки девушки; одной рукой она придерживала чепец, чтобы его не сдуло.

Лошадь наверняка для него! Значит, Мюррей намерен вернуться за ним? Или же Уильям должен последовать за Мюрреем? Биение сердца эхом отдавалось в ушах. Уильям натянул заштопанные штаны и новые чулки, которые связала для него Рэйчел, и с усилием надел одеревеневшие от воды сапоги. Напряжение сил отзывалось в теле дрожью, но Уильям упрямо спускался по лестнице, шатаясь, потея и поскальзываясь, и до кухни добрался целым и невредимым.

Задняя дверь открылась, впустив в дом ветер и свет, и резко захлопнулась, вырвавшись из рук Рэйчел. Она повернулась, увидела Уильяма и вскрикнула от изумления.

— Боже! Что ты здесь делаешь? — Девушка тяжело дышала от испуга и смотрела на него, заталкивая пряди темных волос под чепец.

— Я не хотел тебя напугать, — извиняющимся тоном сказал Уильям. — Я собирался… Я увидел, как уезжает Мюррей, и подумал, что успею нагнать его. Он сказал, где я должен встретиться с ним?

— Нет. Ради бога, сядь, пока не упал.

Садиться не хотелось. Бурлило желание выйти наружу, однако колени тряслись… Он неохотно опустился на табурет.

— Что сказал Мюррей? — Уильям вдруг осознал, что сидит в присутствии леди, и указал на другой табурет. — Пожалуйста, сядь и расскажи, о чем он говорил.

Девушка пристально посмотрела на него, но села и расправила смятые ветром юбки. Буря приближалась, тени облаков проносились по полу, по лицу Рэйчел, и воздух как будто колыхался, словно комната находилась под водой.

— Он спросил о твоем здоровье, а когда я сказала, что ты поправляешься, оставил для тебя лошадь.

Уильям надавил:

— Он ведь дал тебе что-то? Я видел, как он вручил какой-то сверток.

Она на миг поджала губы, затем кивнула и достала из кармана что-то маленькое, обернутое тканью.

Уильям сразу заметил отметки на ткани — глубокие линии от веревки. Которую недавно повязали по-иному. Рэйчел Хантер отвела взгляд, задрав подбородок и покраснев.

В свертке лежала маленькая пачка бумаги американского производства, потертый кошелек с монетами: гинеей, тремя шиллингами и двухпенсовиком, свернутое в несколько раз письмо — Уильям мог поклясться, что его уже разворачивали, — и еще один пакет, тоже обернутый веревкой. Отложив в сторону пакет и деньги, Уильям развернул письмо.

Уильям озадаченно хмыкнул. Очевидно, у Мюррея было какое-то дело, и потому он не мог или не желал ждать, пока его кузен будет готов к поездке. Как ни жаль — теперь, в здравом рассудке, ему хотелось пообщаться, — Мюррей, похоже, не планировал путешествовать вместе.

Уильяма осенило, что насущный вопрос решен: теперь он может продолжить свою миссию — насколько это в его силах. По крайней мере, он может поехать в ставку генерала Хау, сделать доклад и получить новые указания. Мюррей сделал ему щедрый дар: конь выглядел здоровым, а денег было более чем достаточно, чтобы платить за достойную еду и ночлег по пути в Нью-Йорк. Интересно, где Мюррей взял их? Он казался бедным, словно церковная мышь; хотя Уильям припомнил, что ружье у него хорошее, да и какое-никакое образование он, судя по ровному почерку, все же получил. Но чем он так заинтересовал этого странного шотландского индейца?

Уильям задумчиво распаковал маленький пакет — и с улыбкой надел амулет с медвежьим когтем поверх рубахи. Рэйчел Хантер пристально смотрела на него.

— Ты прочла мое письмо, ай-яй-яй, — упрекнул ее Уильям.

Щеки девушки еще сильней покраснели, однако смотрела она на него с той прямотой, которую он не привык встречать у женщин, за примечательным исключением в лице бабушки со стороны отца.

— Твоя речь сильно не соответствует твоим одеждам, друг Уильям, — даже будь они новыми. И хотя последние несколько дней ты пребываешь в здравом рассудке, ты так и не объяснил, что привело тебя в Великое Мрачное болото. Джентльмены нечасто посещают это место.

— О нет, мисс Хантер, я знаю многих джентльменов, которые считают эти места непревзойденными охотничьими угодьями. Впрочем, разумеется, никто не поедет охотиться на диких кабанов или пум, закутавшись в парусину.

— А еще никто не поедет охотиться, вооружившись лишь сковородой, друг Уильям. Но если ты и правда джентльмен, то откуда ты родом?

Он замялся, не в силах сразу припомнить легенду своего альтер эго, и назвал первое, что пришло на ум:

— Я из… Саванны. Это в Каролине.

— Я знаю, где это, — резко ответила Рэйчел. — Я слышала их речь, ты говоришь не так.

— Думаешь, я лгу? — поразился он.

— Да.

— Вот как…

Они смотрели друг на друга в преддверии надвигающейся бури, и каждый что-то обдумывал. На миг Уильяму показалось, что он играет в шахматы с бабушкой Бенедиктой.

— Прости, что прочла твое письмо, — отрывисто сказала Рэйчел. — Не из любопытства, поверь.

— А зачем? — Он слабо улыбнулся, показывая, что не сердится на нее. Она не улыбнулась в ответ, но прищурилась — не подозрительно, а будто разглядывая его внимательнее.

— Я хотела больше узнать о тебе и о том, какой ты. Твои спутники показались нам опасными. А твой кузен? Если он похож на них, то… — Девушка прикусила верхнюю губу, покачала головой и продолжила уже уверенней: — Через несколько дней мой брат и я должны будем уехать отсюда. Ты сказал Денни, что поедешь на север. Мне хотелось бы, чтобы мы путешествовали вместе, хотя бы какое-то время.

Этого он не ожидал и, удивленно заморгав, сказал первое, что пришло на ум:

— Уехать отсюда? Почему? Из-за… э-э… соседей?

— Что? — удивилась она.

— Прошу прощения, твой брат вроде бы говорил, что отношения между вами и вашими соседями несколько… напряженные.

Рэйчел прикусила губу словно в расстройстве или в изумлении.

— Вот оно что… — Она побарабанила пальцами по столу. — Кажется, мне придется все тебе рассказать. Что ты знаешь про «Общество друзей»?

Уильям знал только одну семью квакеров по фамилии Анвин. Глава семьи был богатым торговцем, знакомым его отца; Уильям как-то общался с двумя его дочерьми на приеме, хотя разговаривали они не о философии или религии.

— Должно быть, они — то есть вы — против всякой борьбы? — осторожно предположил он.

К его удивлению, Рэйчел рассмеялась. Уильям был рад, что маленькая хмурая складка между ее бровями разгладилась.

— Мы против насилия, — уточнила она. — А борьба помогает нам развиваться, если уж на то пошло. Что касается нашей веры… Денни сказал, что ты не папист, хотя, полагаю, ты ни разу не посещал собрания квакеров.

— До сих пор не представлялось возможности.

— Так я и думала. Что ж… — Она задумчиво посмотрела на него. — У нас есть священники, которые приходят читать проповеди на собраниях, но каждый присутствующий может высказаться на любую тему, если его или ее побуждает к этому дух Божий.

— Ее? Женщины тоже выступают публично?

Она бросила на него испепеляющий взгляд.

— У меня, как и у тебя, есть язык.

— Я заметил. Пожалуйста, продолжай.

Рэйчел чуть наклонилась вперед, собираясь продолжить рассказ, но ей помешал громко хлопнувший ставень и хлынувшие на подоконник потоки дождя. Она вскочила на ноги.

— Нужно загнать цыплят в сарай! А ты закрой ставни! — приказала она и выбежала из дома.

Уильям медленно подошел к окну и выполнил распоряжение. Когда он направился наверх, чтобы закрыть ставни и там, то снова ощутил головокружение. Пришлось пережидать его на пороге комнаты, вцепившись в дверной косяк.

На втором этаже было две комнаты: спальня над главным входом, где поместили его, и маленькая комната в конце коридора. Теперь брат и сестра Хантер жили в ней вдвоем. Там стояла низенькая кровать, умывальник с серебряным подсвечником на нем и еще несколько вещей. На вбитых в стену крючках висели запасная рубашка и брюки доктора, шерстяная шаль и платье строгого кроя цвета индиго — похоже, Рэйчел надевала его по особым поводам.

За ставнями бушевали дождь и ветер, и утопающая в полумраке комната казалась укрытием от бури, в ней по-прежнему царили спокойствие и безмятежность. Сердце Уильяма билось реже — он успел немного отдохнуть и теперь стоял, наслаждаясь тайным вторжением. Внизу было тихо — наверное, Рэйчел еще ловила цыплят.

Кое-что показалось ему странным в обстановке, и он довольно быстро понял, что именно. Поношенные личные вещи Хантеров свидетельствовали об их бедности, тогда как некоторые предметы обстановки указывали на достаток. Канделябр был серебряным, не из олова или какого-нибудь сплава, а кувшин и миска не глиняные, а из лучшего фарфора, расписанного синими хризантемами.

Уильям с любопытством поднял подол синего платья, висящего на крючке. Скромность — это одно, а ветхость — совсем другое. Ткань на подворотах вытерлась добела, индиго выцвело так, что на юбке образовались причудливые переходы от темного оттенка к светлому. Сестры Анвин одевались скромно, но их одежда была высшего качества.

Повинуясь внезапному порыву, Уильям поднес ткань к лицу. От нее до сих пор слабо пахло индиго, а еще травой, животными и едва ощутимо — женщиной. Он наслаждался этим запахом, как бокалом хорошего вина.

Звук закрывшейся внизу двери заставил его отбросить платье, словно оно вдруг загорелось, и выйти на лестницу.

Рэйчел Хантер стояла у очага, стряхивая с одежды дождевые капли. Ее чепец намок и облепил голову. Не замечая Уильяма, она сняла чепец, отжала его и повесила на гвоздь у каминной трубы. Ее темные волосы свободно упали на спину, мокрые и блестящие, резко контрастируя со светлой тканью жакета.

— Полагаю, цыплята спасены? — спросил Уильям; наблюдать за ней исподтишка, все еще ощущая ее запах, показалось ему непозволительно интимным.

Она обернулась, посмотрела настороженно, но покрывать волосы не стала.

— Все, за исключением курицы, которую мой брат называет Великой вавилонской блудницей. Остальные цыплята не обладают даже зачатками разума, а эта распущенна сверх меры.

— Распущенна?

Рэйчел явно поняла, что он подумал об остальных значениях этого слова и нашел их забавными по отношению к курице. Девушка фыркнула, нагнулась к сундуку с вещами и пояснила:

— Она сидит на сосне, на высоте двадцати футов от земли, в самый разгар ливня. Распущенность и есть. — Рэйчел достала льняное полотенце и принялась вытирать голову.

Издаваемый дождем шум внезапно изменился: теперь ливень с силой барабанил в ставни, словно кто-то швырял в них мелкие камни.

Рэйчел хмыкнула, бросив мрачный взгляд на окно.

— Думаю, ливень сшибет ее наземь и она, бесчувственная, станет добычей первой же пробегающей мимо лисы. Так ей и надо!

Она села и указала на табурет.

— Ты сказала, что вы собираетесь уехать отсюда на север. — Уильям тоже сел. — Полагаю, цыплята с вами не поедут?

— Нет, боже упаси. Мы их уже продали, и дом тоже. — Отложив в сторону помятое полотенце, Рэйчел достала из кармана маленький гребешок, вырезанный из рога. — Я хотела тебе все объяснить. — Она глубоко вздохнула. — Я упоминала, что, когда человека побуждает дух Божий, он высказывается на собрании? Мой брат высказался, и нам пришлось уехать из Филадельфии.

Рэйчел пояснила, что, когда в округе живут несколько квакеров, они устраивают собрания. На ежеквартальных и ежегодных собраниях обсуждаются различные важные события и решаются вопросы, касающиеся всех квакеров в целом.

— Ежегодное Филадельфийское собрание — самое большое и влиятельное, — сказала Рэйчел. — Ты прав: квакеры не сторонники насилия и стараются либо избежать его, либо прекратить. По поводу отделения Америки… собрание помолилось и выбрало путь мудрости и мира, который лежит в примирении с Англией.

— Неужели? — заинтересовался Уильям. — Значит, все квакеры в Колониях теперь лоялисты?

Рэйчел на миг поджала губы.

— Таков был совет ежегодного собрания. Но, как я уже говорила, квакеры прислушиваются к своей душе и должны вести себя так, как советует она.

— Твой брат поддержал восстание? — недоверчиво спросил удивленный Уильям: доктор Хантер не походил на бунтаря.

— Он был за независимость, — уточнила Рэйчел.

— Не вижу логики, — выгнув бровь, заметил Уильям. — Как можно добиться независимости, не прибегая к насилию?

— Если ты полагаешь, что дух Божий всегда следует логике, то ты знаешь его лучше, чем я. — Девушка провела рукой по влажным волосам и раздраженно перекинула их за спину. — Денни заявил, что свобода — не важно, отдельного человека или всей страны — это Божий дар и надо биться, дабы обрести ее и сохранить. Поэтому нас выгнали с собрания…

Из-за закрытых ставен в комнате было темно, но на лице Рэйчел лежал слабый отсвет пламени очага. Последние слова ее сильно взволновали: губы сжались в нить, глаза заблестели, свидетельствуя, что она может вот-вот заплакать.

— Видимо, это серьезно — когда выгоняют с собрания? — осторожно осведомился Уильям.

Рэйчел кивнула, не глядя на него. Она подняла упавшее полотенце, свернула его и заговорила, тщательно подбирая слова:

— Я уже упоминала, что моя мать умерла при родах. Отец умер три года спустя — утонул в ручье. Мы с братом остались одни. Местные квакеры позаботились о том, чтобы мы не голодали и у нас была крыша над головой, пусть и дырявая. Позднее на собрании подняли вопрос, на кого учить Денни. Он боялся, что его сделают погонщиком скота или сапожником. — Невзирая на серьезный тон, Рэйчел слабо улыбнулась. — Он и слова против не сказал бы — лишь бы я не голодала. Однако нам повезло. Один из квакеров взялся отыскать наших родственников, и его поиски увенчались успехом — нашелся кузен из Шотландии, тогда живший в Лондоне. Джон Хантер, благослови его Господь. Он известный доктор, а его брат — акушер самой королевы! — Невзирая на то что мисс Хантер была поборницей равноправия, в ее голосе прозвучало благоговение.

Уильям вежливо кивнул.

Рэйчел продолжила:

— Он справился о Денни и, услышав хорошие отзывы, устроил так, чтобы Денни переехал в Филадельфию, поселился в семье квакеров и поступил в медицинский колледж. А после даже пригласил Денни в Лондон обучаться у него!

— Действительно редкостное везение, — согласился Уильям. — А что было с тобой?

— Меня приняла одна женщина из деревни. — Рэйчел ответила непринужденно, но Уильям не обманулся ее показной беззаботностью. — Впрочем, когда Дензил вернулся, я переехала сюда и собираюсь вести дом, пока брат не женится.

Опустив взгляд, она пропускала складки полотенца между пальцами. В свете очага ее темные кудри отсвечивали бронзой.

— Та женщина… она была хорошей. Я научилась вести хозяйство, готовить и шить… Вряд ли ты поймешь, что значит быть выгнанным с собрания.

— Наверное, то же самое, что быть уволенным из полка. Позорно и мучительно.

Ее глаза на миг прищурились, но Уильям не шутил.

— Собрание квакеров — не просто братство верующих. Это… общность мыслей, чувств… в некотором смысле большая семья. Каково девушке лишиться семьи?

— И когда тебя оттуда выгоняют… Да, понимаю, — тихо произнес он.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя за окном.

— Ты говорил, твоя мать тоже умерла, — промолвила Рэйчел, участливо глядя на него темными глазами. — А отец жив?

Уильям покачал головой.

— Мой отец тоже умер в день моего рождения.

Рэйчел заморгала от неожиданности.

— Это правда. Он был на пятьдесят лет старше моей матери. Когда он услышал, что она умерла ро… родами, его хва… хватил удар. — Уильям рассердился — он почти перестал заикаться, и вот опять. Однако Рэйчел не обратила на это внимания.

— Значит, ты тоже сирота. Сочувствую.

Он пожал плечами, испытывая неловкость.

— И все-таки родители у меня были. Сестра моей матери заменила мне мать. Она тоже уже умерла. А ее мужа я всегда считал своим отцом, хотя он не родной мне по крови. — Уильяму пришло на ум, что опасно так много рассказывать о себе. Он откашлялся и перевел разговор на менее личную тему: — А как твой брат собирался… э-э… претворить в жизнь свои намерения?

Рэйчел вздохнула.

— Этот дом принадлежал кузену нашей матери, бездетному вдовцу. Он завещал дом Дензилу. Когда нас выгнали с собрания, он заявил, что изменит завещание, однако заболел болотной лихорадкой и умер прежде, чем исполнил свое намерение. Тем не менее все его соседи, разумеется, знали о Денни, поэтому…

— Понимаю.

Быть может, Бог и нелогичен, но, похоже, Он имеет на Дензила Хантера особые планы.

— Ты сказала, что дом продан. Значит, твой брат…

— Он уехал в город, в суд, чтобы подписать документы о продаже дома и договориться насчет коз, свиней и цыплят. Потом мы сразу уедем. — Девушка сглотнула. — Денни намерен присоединиться к Континентальной армии в качестве хирурга.

— И ты поедешь с ним? Будешь сопровождать его?

Многие солдатские жены — или любовницы — фактически вступали в армию вместе с мужьями. Уильям не видел подобных женщин, потому что во время лонг-айлендской кампании их не было, зато слышал, как о них отзывался отец — чаще всего с жалостью.

Рэйчел вздернула подбородок.

— Итак, ты поедешь с нами? — спросила она, свернув влажные волосы в узел и решительно заколов их деревянной шпилькой. И быстро добавила: — Ну, хотя бы до тех пор, пока тебе по пути.

Мысли об этом не оставляли его на протяжении всего разговора. Конечно, чем больше людей в отряде, тем безопасней. Невзирая на снисходящие на него откровения, доктор вряд ли умеет сражаться. Впрочем, Уильяму это тоже выгодно: Хантерам знакома местность, а ему нет. К тому же мужчина, путешествующий не в одиночку — а уж тем более с женщиной, — привлекает гораздо меньше внимания и вызывает гораздо меньше подозрений.

Внезапно Уильям осознал: если Хантеры намерены присоединиться к Континентальной армии, то ему представляется отличная возможность подобраться вплотную к войскам Вашингтона и узнать полезную информацию, что-нибудь равноценно важное потерянной книге.

— Да, конечно. Отличная мысль! — сказал он и улыбнулся мисс Хантер.

Снаружи сверкнула молния — из щели ставен полыхнуло белым, и почти одновременно ударил гром. Уильям и Рэйчел вздрогнули.

Уильям сглотнул. В ушах до сих пор звенело, а после разряда молнии в воздухе повис острый запах.

— Искренне надеюсь, что это знак одобрения, — сказал он.

Рэйчел даже не улыбнулась.

Могавки звали его Тайенданега — Дважды Метнувший Жребий, англичане — Джозеф Брант. Йен много слышал о нем, когда жил с могавками, и не уставал удивляться той ловкости, с которой Тайенданега ладил с обеими сторонами. Сейчас он ехал в дом Бранта. По словам Росомахи, Солнечный Лось уехал из Снейктауна, желая присоединиться к Бранту, и его жена последовала за ним.

— Они в Унадилле, — сказал Росомаха. — Ты ведь знаешь, что Тайенданега сражается вместе с англичанами. Он разговаривает с лоялистами, убеждает их присоединиться к нему и его людям — зовет их «волонтерами Бранта». — Росомаха говорил равнодушно — политика его не интересовала, хотя время от времени он сражался, когда требовала душа.

— Правда? Хорошо, — так же равнодушно произнес Йен.

На следующее утро он вышел в путь, придерживаясь северного направления. Сопровождали его лишь пес да мысли. На летней стоянке могавков, куда он зашел по пути, его встретили радушно. Он сел среди мужчин, завязалась беседа. Вскоре девушка принесла ему миску с тушеным мясом и овощами. Он ел, почти не замечая вкуса; главное, желудок обрадовался теплой еде и перестал сжиматься от голода.

Трудно сказать, что его отвлекло; он вдруг поднял взгляд и увидел ту девушку, которая принесла ему еду. Она сидела за костром и смотрела на него, едва заметно улыбаясь.

Он начал жевать медленней и внезапно ощутил вкус еды: медвежье мясо, щедро политое жиром, кукуруза и бобы, сдобренные луком и чесноком. Объеденье. Девушка склонила голову набок, подняла тонкую бровь и внезапно удалилась.

Йен поставил наземь миску и рыгнул, проявляя вежливость. Затем встал и пошел следом, не обращая внимания на понимающие переглядывания мужчин, с которыми делил еду.

Бледное пятно в тени березы — она ждала. Они разговорились. Его губы произносили слова, ее речь щекотала его уши, но Йен почти не осознавал, о чем они говорили. Его гнев мерцал, словно уголь на ладони, сердце еще курилось дымом. Вряд ли она станет той водой, что погасит это пламя. И ее он не собирался воспламенять. Йен ощущал себя таким же бездумным, как пламя, — разгорался, если было топливо, и угасал, когда топлива не хватало.

Она пахла едой, выделанной кожей и землей, нагретой солнцем; ни грана дерева или крови. Высокая, она ткнулась в него мягкой грудью, и он положил руки на ее бедра. Она отстранилась — и прохладный воздух коснулся его кожи там, где только что было тепло, — взяла его за руку и повела в свой дом. Никто на них не смотрел. Она подвела его к постели и в темноте прильнула к нему, уже нагая.

Темнота… Пусть для нее это станет быстрым случайным удовольствием. А для него — передышкой, хотя бы на тот миг, когда он забудется от страсти.

Но в темноте она стала для него Эмили, и Йен в стыде и гневе сбежал от недоумевающей девушки.

Следующие двенадцать дней он шел в компании пса и ни с кем не разговаривал.

Дом Тайенданеги стоял особняком. Деревня почти ничем не отличалась от других таких же, вот только у входа в каждый дом стояли два-три жернова: женщины предпочитали сами молоть муку для семьи, а не носить зерно на мельницу.

На улице, в тени повозок и стен дремали собаки. Учуяв Ролло, каждая из них удивленно поднималась. Некоторые рычали или лаяли, но ни одна не решилась на схватку.

Несколько мужчин, прислонившись к забору, наблюдали за идущим по полю человеком с лошадью. Одного из наблюдателей — Едока Черепах — Йен знал по Снейктауну; другим был Солнечный Лось.

Прищурившись, он посмотрел на Йена и удивился — точь-в-точь как один из псов, — а затем шагнул к нему.

— Что ты здесь делаешь?

На долю секунды Йен задумался — не сказать ли правду? Но правда была такова, что ее не расскажешь быстро, тем более перед чужаками.

— Не твое дело, — спокойно ответил он.

Солнечный Лось говорил с ним на языке могавков, и Йен отвечал ему на том же языке. Остальные мужчины удивленно подняли брови, а Черепаха поспешно его приветствовал. Похоже, он хотел предотвратить грядущие неприятности, дав понять всем, что Йен тоже каньенкехака. Йен поздоровался с Черепахой; остальные мужчины ничего не предпринимали, лишь смотрели на него озадаченно и заинтересованно.

Зато Солнечный Лось… Ладно, Йен не ждал, что тот радостно бросится ему на шею. Он надеялся — когда изредка вспоминал о нем, — что его здесь не будет. Однако надежды не оправдались, и Йен криво улыбнулся самому себе, вспомнив, как однажды старая бабушка Уилсон сказала о своем зяте Хираме, что он «выглядит так, словно не уступит дороги даже медведю».

Сейчас это описание было уместно, как никогда: ответ Йена и его улыбка отнюдь не улучшили настроения Солнечного Лося.

— Чего ты хочешь? — требовательно спросил он.

— Из того, что принадлежит тебе, — ничего, — ответил Йен со всей возможной кротостью.

Солнечный Лось сузил глаза, но прежде чем он успел что-нибудь сказать, вмешался Черепаха и пригласил Йена отобедать у него дома.

Йен согласился. Отказывать было невежливо. К тому же он мог спросить у него позже, когда они останутся вдвоем, где Эмили. Однако нужда, погнавшая его через триста миль по диким землям, не признавала культурных условностей и не терпела отлагательств.

«Кроме того, — думал Йен, собираясь с духом, — я знал, что все так и будет. Нет смысла оттягивать неизбежное».

— Я хочу поговорить с женщиной, которая когда-то была моей женой. Где она?

Кое-кто из мужчин прищурился, заинтересованно или смущенно, но Йен заметил, что взгляд Черепахи метнулся к воротам большого дома в конце улицы.

Солнечный Лось, к его чести, лишь выпрямился и расставил шире ноги, готовясь при необходимости противостоять даже двум медведям. Для Ролло это не имело значения, он ощерился и зарычал; некоторые из мужчин отшатнулись. Солнечный Лось, которому лучше всех было известно, на что способен Ролло, не сдвинулся ни на дюйм.

— Ты хочешь натравить на меня своего демона? — спросил он.

— Конечно, нет. Sheas, a cù[83], — тихо приказал Йен Ролло.

Ролло послушался не сразу: показывая, что это он так решил, еще немного порычал — и лишь потом отвернулся и лег.

— Я пришел не для того, чтобы забрать ее у тебя, — сказал Йен.

Он не верил, что его попытка примирения окажется удачной. Так и вышло.

— Думаешь, у тебя бы это получилось?

— Какая разница, раз мне это не нужно? — запальчиво воскликнул Йен, переходя на английский.

— Она не пойдет с тобой, даже если ты убьешь меня!

— Сколько раз повторить, что я не собираюсь ее уводить?

Солнечный Лось какое-то время хмуро смотрел на него в упор.

— Столько раз, чтобы на твоем лице отразилось то же самое, — сжимая кулаки, прошептал он.

Остальные мужчины принялись заинтересованно перешептываться и неосознанно подались назад. Они не вмешаются в схватку за женщину. Йен счел, что это хорошо, и посмотрел на руки Солнечного Лося. Он помнил, что тот был правшой. На поясе Солнечного Лося висел нож.

Йен примирительно выставил руки ладонями вперед.

— Я хочу всего лишь поговорить с ней.

— Зачем? — гаркнул Солнечный Лось.

Йен стоял близко, и на его лицо попали брызги слюны, но он не стер их. Отступать и опускать руки он тоже не стал.

— Дело касается только ее и меня. Скорее всего, она потом тебе расскажет.

При мысли об этом ему стало больно.

Он не переубедил Солнечного Лося, и тот без предупреждения ударил Йена в нос.

Хрустнуло, боль пронзила верхние зубы Йена, а Солнечный Лось ударил его в скулу. Йен тряхнул головой, сквозь слезы увидел смазанное движение и пнул Солнечного Лося в пах. Попал, но скорее по счастливой случайности, а не благодаря ловкости.

Он тяжело дышал, роняя кровь на дорогу. Шесть пар глаз перевели взгляды с него на Солнечного Лося, скорчившегося в пыли и тихо стонавшего. Ролло поднялся, подошел к лежащему мужчине и заинтересованно его обнюхал. Все снова посмотрели на Йена.

Кратким движением руки Йен приказал Ролло идти с ним к дому Бранта. Шесть пар глаз смотрели ему в спину.

Дверь открыла молоденькая белая девушка. Круглыми, словно пенни, глазами она смотрела, как Йен подолом рубахи вытирает бегущую из носа кровь. Покончив с этим, он вежливо произнес:

— Будь любезна, спроси у Вакьотейехснонса, согласится ли она поговорить с Йеном Мюрреем?

Девушка пару раз моргнула, затем кивнула и закрыла дверь, успев еще раз глянуть в щель на Йена, чтобы удостовериться — он ей не привиделся.

Испытывая странное ощущение, Йен вошел в сад — типичный английский сад с кустами роз, лавандой и вымощенными камнем дорожками. Царивший здесь запах напомнил ему о тете Клэр, и Йен мимолетно удивился — неужели Тайенданега привез из Лондона английского садовника?

В саду на некотором расстоянии друг от друга работали две женщины. Одна из них была белой — судя по цвету выбившихся из-под косынки волос — и уже немолодой, о чем свидетельствовала сутулая спина. Жена Бранта? Быть может, та девушка, что открыла ему дверь, — их дочь? Другая женщина была индеанкой, в ее косе, спускавшейся на спину, уже белела седина. Ни одна из работниц не обернулась.

Услышав щелчок дверной задвижки, он повернулся не сразу, подготавливая себя к разочарованию, — ее могло не быть здесь или, что хуже, она могла отказаться встречаться с ним. Но это оказалась она, Эмили, маленькая и стройная. Ее груди круглились в вырезе голубого ситцевого платья, длинные волосы были забраны в пучок на затылке и ничем не прикрыты. На лице застыл страх — и надежда. Ее глаза радостно заблестели, и Эмили шагнула к нему.

Он бы сжал ее в объятьях, подойди она и потянись к нему. «И что тогда?» — мелькнула мысль. Не важно, ведь после первого порывистого движения она остановилась. Стиснула ладони перед собой и спрятала их в складках юбки.

— Брат Волка, — сказала она на языке могавков. — При виде тебя у меня на сердце становится тепло.

— У меня тоже, — ответил он ей на том же языке.

— Ты пришел поговорить с Тайенданегой? — кивнув в сторону дома, спросила она.

— Позже, быть может.

Никто из них не упомянул о его носе, хотя он уже, похоже, распух вдвое, а кровь запачкала весь перед рубахи. Йен огляделся. От дома вглубь сада вела тропинка, он кивнул на нее и спросил:

— Пройдешься со мной?

Она колебалась. Радость в ее глазах не потухла, но приугасла; ее заслонили другие чувства — настороженность, легкая тревога и то, что он назвал бы гордостью.

— Я… дети… — полуобернувшись к двери, промолвила она.

— Не важно. Я всего лишь… — Из носа опять хлынула кровь, Йен умолк и провел тыльной стороной ладони по верхней губе. Он сделал два шага вперед и оказался так близко к Эмили, что мог бы коснуться ее, однако постарался, чтобы этого не случилось. — Я хотел сказать тебе, что сожалею. О том, что не дал тебе детей. И я рад, что теперь они у тебя есть.

Ее щеки мило зарумянились, гордость одолела тревогу.

— Можно мне посмотреть на них? — спросил Йен, удивив этим вопросом не только ее, но и себя.

Мгновение поколебавшись, она повернулась и вошла в дом. Он сел на каменную стену и принялся ждать. Вскоре она вернулась с маленьким мальчиком лет пяти и девочкой лет трех или около того с коротенькими косичками. Девочка мрачно посмотрела на него и принялась сосать кулак.

Йен сглатывал кровь, она была терпкой и на вкус как железо.

Когда он шел сюда, то время от времени вспоминал объяснения тети Клэр. Не для того, чтобы пересказать их Эмили, — для нее они ничего не значили, да он и сам их едва понимал. А скорее, чтобы обрести в них поддержку в тот миг, когда он увидит ее с детьми, которых не смог ей дать.

«Назови это судьбой — или неудачей. Но ты не виноват. И она не виновата», — сказала тогда тетя Клэр, глядя на него, словно ястреб, что смотрит свысока, — с такой высоты, с которой, быть может, то, что видится безжалостностью, на самом деле оказывается искренним состраданием.

— Подойди ко мне, — попросил Йен на языке могавков и протянул мальчику руку.

Тот глянул на мать, но все-таки подошел к Йену и с любопытством уставился на него.

— Он похож на тебя лицом, — сказал Йен по-английски. — И руками, — добавил он, беря удивительно маленькие ручки ребенка в свои ладони.

Это было правдой: ручки мальчика походили на руки Эмили — изящные и тонкие, они лежали в его ладонях, словно спящие мышки, затем пальцы вдруг распрямились, словно паучьи ноги, и мальчик захихикал. Йен тоже засмеялся и быстро накрыл руки мальчика своей ладонью — словно медведь, схвативший пару форелей. Мальчик вскрикнул, и Йен отпустил его.

— Ты счастлива? — спросил он Эмили.

— Да, — ответила она. И пусть она не смотрела на него, опустила взгляд, отвечая, он знал: она ответила честно, просто не хотела видеть, ранил его ее ответ или нет. Он коснулся подбородка Эмили — какая мягкая у нее кожа! — и приподнял ее голову.

— Ты счастлива? — снова спросил он и слабо улыбнулся.

— Да, — снова ответила она, однако после тихо вздохнула и наконец коснулась его лица нежными, словно крылья мотылька, пальцами. — Иногда я скучаю по тебе, Йен.

Горло перехватило, но Йен продолжал улыбаться.

— Ты даже не спросишь, счастлив ли я?

Она быстро глянула на него — словно ножом кольнула.

— У меня есть глаза, — сказала она просто.

Они молчали. Глядя в сторону, он ощущал ее присутствие, слышал ее дыхание. Она проявила мудрость, не пойдя с ним в сад, — здесь, когда у ее ног играл сын, было безопасней. Для нее, по крайней мере.

— Ты останешься? — спросила она наконец.

Он покачал головой.

— Я возвращаюсь в Шотландию.

— Ты возьмешь жену из своего рода. — В ее голосе звучало облегчение и в то же время — сожаление.

— Разве люди твоего племени больше мне не родня? — вспылил Йен. — Они вымыли белую кровь из моего тела в реке — ты тоже была там.

— Да, я была там.

Эмили смотрела на него ищущим взглядом. Хорошо, что они больше не увидятся. Интересно, она хочет запомнить его — или высматривает что-то в его лице?

Похоже, последнее. Она отвернулась, подняла руку, жестом прося его подождать, и ушла в дом.

Маленькая девочка убежала за ней, не желая оставаться с незнакомцем, но мальчик остался.

— Ты Брат Волка? — поинтересовался он.

— Да. А ты?

— Меня зовут Диггер.

Детским именем пользовались для удобства, до тех пор, пока истинное имя как-нибудь не проявит себя. Йен кивнул. Они молча, с интересом разглядывали друг друга, не испытывая неловкости.

— Мать матери моей матери говорила о тебе, — внезапно сказал Диггер.

— Правда? — удивился Йен.

Похоже, мальчик говорит о Тевактеньон. Великая женщина, глава Совета женщин Снейктауна. Именно она изгнала его.

— Неужели Тевактеньон до сих пор жива?

— Да. Она старше, чем горы, — серьезно ответил мальчик. — У нее осталось только два зуба, но она до сих пор ест сама.

Йен улыбнулся.

— Хорошо. И что же она рассказала обо мне?

Мальчик нахмурился, вспоминая слова.

— Она сказала, что я ребенок твоего духа, но не должен рассказывать об этом своему отцу.

Это известие ударило Йена сильнее, чем отец мальчика; какое-то время он просто не мог говорить.

— Знаешь, я тоже считаю, что ты не должен об этом рассказывать, — сказал Йен, когда к нему вернулся дар речи, и повторил еще раз на языке могавков, на случай, если мальчик не поймет по-английски.

Мальчик спокойно кивнул.

— Я буду жить с тобой, ну, иногда? — спросил он, мало интересуясь ответом. Его глаза были прикованы к ящерице, что взобралась на камень и грелась на солнце.

— Если я буду жив, — как можно спокойнее заверил Йен.

Мальчик прищурился, наблюдая за ящерицей, его правая рука слегка шевельнулась. Понимая, что расстояние слишком велико, он посмотрел на Йена, который был к ней ближе. Йен, не шевелясь, искоса глянул на ящерицу и посмотрел на мальчика. «Не двигайся», — говорил его взгляд, и мальчик понимающе затаил дыхание.

В подобных случаях не раздумывают. Йен рванулся вперед — и в его руке оказалась извивающаяся удивленная ящерица.

Мальчик ликующе засмеялся, запрыгал на одном месте, хлопая в ладоши. Затем протянул руки за ящеркой и взял так, чтобы она не убежала.

— Что ты будешь с ней делать? — улыбаясь, спросил Йен.

Мальчик поднес ящерицу к своему лицу, задумчиво посмотрел на нее и слегка нахмурился.

— Я дам ей имя. Тогда она станет моей и поздоровается при встрече. — Он поднял ящерицу чуть выше, и они, не мигая, уставились друг на друга. — Тебя зовут Боб, — по-английски сказал мальчик и торжественно опустил руки к земле. Боб соскочил с его ладони и исчез под бревном.

— Очень хорошее имя, — серьезно произнес Йен. Его ушибленные ребра болели от усилий сдержать смех, но он тут же забыл об этом, когда услышал звук открывшейся двери. Из дома вышла Эмили с каким-то свертком в руках.

Она подошла к нему и показала ребенка. Он был спеленут и привязан к заспинной доске[84], неподвижностью напомнив Йену ящерку, которую он вручил Диггеру.

— Это моя вторая дочь. Ты выберешь для нее имя? — спросила Эмили с застенчивой гордостью.

Он был тронут просьбой и слабо коснулся руки Эмили, прежде чем взять девочку и всмотреться в ее лицо. Эмили не могла оказать ему большей чести; возможно, она до сих пор испытывала к нему какие-то чувства.

Но когда он посмотрел на девочку, на него снизошло понимание.

Йен положил руку — огромную, мозолистую, испещренную порезами — на крошечную, покрытую мягкими волосками головку девочки.

— Я призываю благословение Брайд и святого Михаила на всех твоих детей. — Он притянул к себе Диггера. — Однако дать имя я должен ему.

Эмили изумленно перевела взгляд с него на сына и обратно и нервно сглотнула. Она колебалась, зато Йен был уверен.

— Твое имя — Быстрейший Из Ящериц, — сказал он на языке могавков.

Быстрейший Из Ящериц задумался на миг, затем довольно кивнул и убежал, восторженно смеясь.

Уже не в первый раз Уильям поразился, сколько у его отца знакомых. В разговоре с Дензилом Хантером он как-то упомянул, что отец знал доктора Джона Хантера. История их знакомства включала в себя электрического угря, спонтанную дуэль и похищение трупа и стала одной из причин, приведших лорда Джона в Канаду и втянувших в битву на Равнине Авраама. Уильям поинтересовался, не мог ли этот Джон Хантер быть тем самым родственником-благодетелем, о котором говорила мисс Рэйчел.

Денни Хантер просветлел.

— Наверняка! Тем более ты упомянул о похищении тела. — От волнения он даже раскашлялся. — Это знакомство вышло крайне… познавательным. Хотя и обескураживающим. — Денни оглянулся на сестру, но Рэйчел ехала довольно далеко от них, ее мул семенил неторопливо, и она дремала в седле, покачивая головой, словно подсолнух. — Понимаешь, друг Уильям, — понизив голос, продолжил Хантер, — для того, чтобы хорошо изучить хирургию, нужно понять, как устроено человеческое тело, как оно действует. Не все можно узнать из книг — а книги, которыми руководствуются большинство докторов… откровенно говоря, они неверны.

— Правда?

Уильям практически не слушал, поглощенный надеждой достичь обитаемого места и поужинать, а также разглядыванием стройной шейки Рэйчел Хантер — в тех редких случаях, когда она ехала впереди. Он хотел обернуться и снова посмотреть на нее, но не мог — слишком мало времени прошло с прошлого раза, а это неприлично. Вот через несколько минут…

— …Гален и Эскулап. Считается — и уже давно, — что древние греки записали все известное о человеческом теле, и потому нет нужды сомневаться в их книгах и искать тайну там, где ее нет.

— Слышал бы ты мнение моего дяди о древних книгах по войне! — проворчал Уильям. — Он целиком и полностью поддерживает Цезаря, который, как он говорит, был довольно хорошим генералом, а вот Геродот, по его мнению, никогда не видел сражения.

Хантер заинтересованно посмотрел на него.

— То же самое — разумеется, в иных терминах — Джон Хантер говорил об Авиценне! «Он никогда не видел uterus[85] беременной женщины». — От избытка чувств Денни ударил кулаком по луке седла, и его лошадь, испугавшись, дернула головой.

Уильям потянулся и аккуратно взял поводья из рук Дензила, ослабив их натяжение.

Он обрадовался помехе, которая не дала Хантеру и дальше распространяться на тему uterus. Уильям не знал, что это такое, но раз оно имело отношение к беременной женщине, то, возможно, являлось частью женских половых органов, и мисс Хантер лучше не слышать разговоров на подобную тему.

— Ты сказал, что твое знакомство с доктором Джоном Хантером было обескураживающим. Почему? — сменил он тему и вернул поводья доктору.

— Видишь ли… мы, его студенты, познавали тайны человеческого тела… на человеческом теле.

Желудок Уильяма слабо дернулся.

— Ты имеешь в виду вскрытие?

— Да. — Хантер посмотрел на него с интересом. — Знаю, тема для обсуждения неприятная, но все же стоило увидеть, до чего замечательно Господь нас сотворил! Сложное устройство почек, удивительное внутреннее строение легких… Уильям, я просто не могу передать, каким откровением это стало!

— Кхм… понимаю, — сдержанно согласился Уильям. Теперь он мог вполне оправданно глянуть назад, что и сделал. Рэйчел сидела в седле прямо, расправив плечи. Она подставила лицо солнцу, ее соломенная шляпка сползла на спину, и Уильям улыбнулся. — Вы… э-э… где вы брали тела для вскрытия?

Доктор Хантер вздохнул.

— Приходилось нелегко. Брали тела бедняков, умерших по весьма прискорбным причинам. Частенько нам доставались тела казненных преступников. И, хотя мне нравилось, что после смерти они послужили доброму делу, их смерть меня расстраивала.

— Почему?

— Почему? — Хантер удивленно моргнул, но потом качнул головой, словно отгоняя мух. — Прости, я забыл, что ты не один из нас. Мы не одобряем насилие, друг Уильям, и уж тем более не убиваем.

— Даже преступников? Убийц?

Дензил поджал губы.

— Нет. Пусть они сидят в тюрьме или трудятся на благо общества. Ведь если государство, в свою очередь, совершает убийство, то это чудовищное нарушение Божьих заветов, и грех ляжет на всех нас, понимаешь?

— Я понимаю, что государство несет ответственность за своих граждан, — раздраженно ответил Уильям. — Ты ждешь, что констебли и судьи будут следить за безопасностью твоего имущества, ведь так? И если государство несет ответственность, то оно обязано иметь возможность поддерживать порядок.

— Не спорю: посадите преступников в тюрьму, если нужно. Но государство не имеет права убивать людей в моих интересах!

— Разве? — сухо спросил Уильям. — Ты хоть что-нибудь знаешь о том, какими были некоторые из казненных преступников? Знаешь об их преступлениях?

— А ты? — выгнул бровь Хантер.

— Я — да. Начальник Ньюгейтской тюрьмы — еще один знакомый моего отца. Я не раз обедал с ним и слышал такие истории, от которых распрямились бы завитки твоего парика — если бы ты его носил.

Хантер мимолетно улыбнулся.

— Зови меня по имени, — сказал он. — Ты ведь знаешь, что мы не используем звания и титулы. Признаюсь, ты прав. Я слышал — и видел — и более чудовищные преступления, чем те, о которых ты мог слышать у своего отца за обедом. Однако справедливость в руках Бога. Учинить насилие — отнять чью-то жизнь — значит нарушить Божью волю и совершить тяжкий грех.

— А если на вас напали, вы не станете отбиваться? — требовательно спросил Уильям. — Не станете защищать себя? Свои семьи?

— Мы полагаемся на доброту и милосердие Господа. И если нас убьют, то мы умрем с твердой верой в обещанную Богом жизнь и воскрешение.

Помолчав, Уильям произнес:

— Или же вы полагаетесь на желание кого-то другого совершать насилие за вас.

Дензил глубоко вздохнул. Какое-то время они ехали в молчании, а последовавший затем разговор был о птицах.

Наутро пошел дождь. Не ливень с грозой, который проходит быстро, а нудный затяжной дождь, который, похоже, зарядил на весь день. Пережидать его под скалистым навесом, где они ночевали, было бессмысленно: ветер сдувал воду прямо в костер, и тот больше чадил, чем грел.

Кашляя, Уильям и Дензил нагрузили пожитками вьючного мула, а Рэйчел завернула в парусину охапку более-менее сухого хвороста. Если удастся найти укрытие на ночь, они хотя бы смогут развести огонь и приготовить ужин, даже если дождь к тому времени не прекратится.

Промокшие, путники медленно ехали на северо-восток. На перекрестке Дензил тревожно сверился с компасом.

— Что скажешь, друг Уильям? — Он снял очки и протер их полой пальто. — Ни одна из дорог не ведет именно туда, куда нам нужно, а друг Локет не упоминает об этом перекрестке в своих записях. Та дорога ведет на север, а та — на восток. По крайней мере, в данный момент.

Три дня назад они общались с фермером по фамилии Локет и его женой. Фермерша угостила их ужином, продала хлеб, яйца и сыр, а ее муж рассказал о дороге, которая вела в Олбани, — где-то на ней они должны были столкнуться с Континентальной армией. Но перекресток он не упоминал!

Перекресток лежал в низине и теперь представлял собой маленькое озеро. Тем не менее дорога, по которой они ехали, вроде бы была шире той, что пересекала ее.

— Эта, — решительно сказал Уильям и ударил пятками по бокам лошади, заставляя ее перейти озерцо.

Позже, к вечеру, он начал подозревать, что ошибся. Будь они на правильной дороге, то к концу дня должны были, со слов Локета, доехать до маленького поселения под названием Джонсонс-Форд. Конечно, из-за дождя они ехали медленней, убеждал себя Уильям. И, хотя местность вокруг выглядела как всегда нежилой и раздражающе зеленой, деревеньки и фермы обычно предстают перед глазами внезапно, словно грибы после проливного дождя. И потому они могут увидеть Джонсонс-Форд в любой момент.

— Может, селение затопило! — наклонившись вперед, крикнула Рэйчел. Она и сама вымокла так, словно побывала под водой, и Уильям, невзирая на тревогу, усмехнулся. Края соломенной шляпки намокли и обвисли; Рэйчел, которой приходилось их приподнимать, чтобы хоть что-то увидеть, напоминала ему подозрительно выглядывающую из-под листа лягушку. Ее одежда тоже промокла насквозь, а поскольку она была одета в три слоя ткани, то походила сейчас на бесформенный ком постиранного белья, вынутого из исходящего паром котелка.

Прежде чем он успел ответить, ее брат выпрямился в седле, осыпав все вокруг брызгами воды, и театральным жестом вытянул руку.

— Смотрите!

Уильям начал оглядываться, решив, что они недалеко от селения. Ничего подобного. Зато дорога уже не была пустой. К ним торопливо брел по грязи какой-то мужчина, укрывший голову и плечи от дождя разрезанным мешком. Встретить в этой пустынной местности человека — уже повод для радости, и Уильям слегка пришпорил лошадь, чтобы побыстрее поздороваться с незнакомцем.

— Рад встрече, юноша, — сказал мужчина, глядя на Уильяма из-под мешка. — Куда вы направляетесь в этот непогожий день? — Он заискивающе улыбнулся, показав сломанный клык, пожелтевший от табака.

— В Джонсонс-Форд. Мы правильно едем?

Мужчина подался назад, словно в удивлении.

— Джонсонс-Форд?

— Да. Далеко еще? — раздраженно спросил Уильям. Он понимал, что в сельской местности людей мало и ее жители имеют склонность задерживать путешественников, но сегодня ему было не до общения.

Мужчина удивленно покачал головой.

— Боюсь, вы пропустили поворот. На перекрестке нужно было сворачивать налево.

Рэйчел жалобно вздохнула. Темнело, тени у лошадиных ног сгущались, а до перекрестка было несколько часов езды. Они не успеют вернуться туда до наступления темноты и уж тем более не доедут до Джонсонс-Форда.

Мужчина тоже это понял и радостно улыбнулся Уильяму, обнажив коричневые десны.

— Если джентльмены помогут поймать мою корову и отвести домой, то жена с радостью предложит вам ужин и ночлег.

Выбирать не приходилось, и Уильям принял предложение со всей любезностью, на какую был сейчас способен. Оставив Рэйчел и животных под деревом, Уильям и Денни Хантер пошли помогать новому знакомому.

Корова — костлявая, всклокоченная тварь с безумным взглядом — оказалась изворотливой и упрямой, и троим мужчинам пришлось изрядно постараться, чтобы поймать ее и отвести к дороге. Промокшие до нитки и выпачканные грязью путешественники сквозь сгущающиеся сумерки последовали за Антиохом Джонсоном — так звали хозяина — к маленькой обветшалой ферме.

Дождь и не думал заканчиваться, так что сейчас сгодилась бы любая крыша, даже прохудившаяся.

Жена Джонсона, неряшливо одетая женщина неопределенного возраста, мрачно посмотрела на вымокших гостей и невежливо повернулась к ним спиной. Впрочем, деревянные миски с холодным, жутко пахнущим тушеным мясом с овощами и свежее молоко она им все же подала. Уильям заметил, как Рэйчел, положив в рот первую порцию еды, побледнела, выплюнула что-то, отложила ложку в сторону и взяла молоко. Сам он был слишком голоден и потому не обращал внимания на вкус еды и не интересовался, из чего она сварена. По счастью, в темноте он не мог рассмотреть содержимое своей миски.

Доктор Хантер старался проявить дружелюбие, хотя изнемогал от нескончаемых расспросов Джонсона о том, откуда они, куда едут и с какой целью, кто их друзья, что нового в мире и что они думают о войне. Рэйчел время от времени пыталась улыбаться, окидывая их пристанище беспокойным взглядом. Фермерша сидела в углу, пряча лицо в тени, и попыхивала глиняной трубкой, свисавшей с вялой нижней губы.

На сытого и переодевшегося в сухое Уильяма навалилась усталость. В камине горел огонь, и танцующие языки пламени погрузили его в своеобразный транс, голоса Денни и Джонсона слились в убаюкивающее бормотание. Заснуть ему не дала внезапно поднявшаяся Рэйчел — она собралась в отхожее место. Уильям вспомнил, что нужно посмотреть, как там лошади и мулы. Он накормил их купленным у Джонсона сеном, но здесь не было сарая, животных устроили под навесом из веток, опиравшимся на хлипкие шесты. Не хотелось, чтобы они всю ночь простояли в грязи, если их укрытие подтопит.

Воздух был свеж и чист, напоен ночными запахами деревьев, трав и падающей с неба воды. Наслаждаясь каждым вздохом и стараясь, чтобы не погас маленький факел, Уильям под дождем пошел к стойлу.

Факел шипел, но продолжал гореть; стойло не затопило, лошади, мулы и корова с безумным взглядом стояли не по бабки в грязи, а на сырой соломе.

Скрипнула дверь отхожего места, и Уильям увидел тонкий темный силуэт Рэйчел. Она заметила факел и подошла к нему, кутаясь от дождя в шаль.

— С животными все в порядке?

В ее влажных волосах сверкали капли воды, и Уильям улыбнулся.

— Уверен, что их ужин был лучше нашего.

Рэйчел поежилась, вспомнив содержимое миски.

— Я бы предпочла съесть сено. Видел, что было в…

— Нет, — прервал он ее, — и буду просто счастлив, если ты не станешь мне об этом рассказывать.

Она фыркнула, но умолкла. Уильяму не хотелось возвращаться в вонючий дом, Рэйчел, видимо, тоже — она подошла к своему мулу и принялась почесывать его обвислые уши.

— Не нравится мне что-то та женщина, — промолвила Рэйчел. — Она глазеет на мои ботинки так, словно раздумывает, подойдут ли они ей.

Уильям тоже посмотрел на ботинки Рэйчел — немодные, поношенные, в пятнах засохшей грязи, однако крепкие и прочные.

— Если хотите, мы уедем, не дожидаясь завтрака, — заверил ее Уильям.

Он прислонился спиной к одному из столбов, поддерживающих крышу навеса. Капли дождя холодили шею. Дремота прошла, усталость — нет, но теперь ему передалось еще и беспокойство Рэйчел.

Дружелюбный Джонсон вел себя слишком уж беспокойно. Во время разговора он жадно наклонялся вперед, его глаза горели, а грязные руки нетерпеливо елозили на коленях. Возможно, просто истосковался по общению — мрачная миссис Джонсон вряд ли была хорошей собеседницей. Но отец учил Уильяма обращать внимание на предчувствия, и до сих пор они его не подводили. Он молча достал из седельной сумки маленький кинжал, который во время езды держал в сапоге.

Рэйчел смотрела, как Уильям засовывает кинжал за пояс штанов и прикрывает его рубахой. Факел уже почти прогорел и мог вот-вот погаснуть. Уильям протянул руку, и Рэйчел без слов взяла ее и подошла ближе. Хотя ему хотелось обнять девушку, он удовольствовался тем, что прижал к себе плотнее локоть, чтобы ощущать тепло ее тела.

Волосы мокли под дождем, ноги вязли в раскисшей земле, и лишь тонкая полоска света из щели в ставнях указывала на то, что рядом есть жилье и люди. Рэйчел тяжело сглотнула, и Уильям коснулся ее руки, отворяя перед ней дверь.

— Спите спокойно, — шепнул он Рэйчел, — рассвет не заставит себя ждать.

Тушеные овощи спасли ему жизнь. От усталости Уильям заснул почти сразу, но ему приснился дурной сон: он шел по покрытому турецким ковром коридору и вдруг осознал, что восточные орнаменты у него под ногами — это на самом деле змеи. Они подняли головы и начали покачиваться. Змеи двигались медленно, он мог перепрыгнуть через них, но почему-то стал метаться из стороны в сторону, ударяясь о стены, которые принялись сдвигаться и сужать ему путь. Стена позади царапала его спину, а другая стена оказалась так близко, что он не мог даже наклонить голову и посмотреть вниз. Уильям с ужасом ощутил, как одна из змей обвилась вокруг его ноги, скользнула вверх и принялась больно тыкаться мордой в его живот, выбирая, куда укусить.

Он сразу же проснулся, мокрый от пота, тяжело дыша. Боль в животе была настоящей. Кишки свело судорогой, и он вытянул ноги и повернулся на бок. Мгновением позже в то место, где только что лежала его голова, вонзился топор, проломив доски.

Громко пустив ветры, Уильям откатился в сторону темной фигуры, пытавшейся вытащить топор из пола. Ударившись о ноги Джонсона, Уильям схватил их и дернул. Мужчина с руганью упал и вцепился ему в горло. Уильям толкал его и бил кулаками, однако хватка на горле была крепкой. Перед глазами потемнело, поплыли разноцветные круги…

Где-то рядом закричали. Уильям инстинктивно подался вперед и случайно ударил Джонсона лбом в лицо. Было больно, но хватка на горле ослабла. Вывернувшись, Уильям откатился в сторону и вскочил.

Огонь в очаге погас, и комнату озарял лишь слабый отсвет тлеющих углей. В углу кто-то боролся, крики доносились именно оттуда.

Джонсон выдернул топор из пола, тускло блеснуло лезвие. Уильям пригнулся и крепко схватил его за запястье. Топорище больно ударило по колену, и Уильям начал падать, увлекая за собой противника, а упав, ощутил жар и увидел мерцание искр. Очаг! Он зачерпнул горсть углей и, не обращая внимания на жгучую боль в руке, швырнул их в лицо Джонсону. Тот несколько раз коротко ахнул, словно ему не хватало сил вздохнуть и закричать; услышав, что Уильям поднялся, вслепую отмахнулся топором.

Уильям вырвал топорище и, ухватив его обеими руками, замахнулся. Лезвие вошло в голову Джонсона с глухим стуком, словно в тыкву. От удара заболели руки, и, выпустив топор, Уильям шагнул назад.

Рот был полон желчи и слюны, и Уильям утерся рукавом. Он дышал тяжело и часто, легкие работали словно кузнечные мехи, но он никак не мог вздохнуть глубоко.

Джонсон шел на него, шатаясь и вытянув руки вперед; топор так и торчал у него в голове, и топорище ходило туда-сюда, словно усик у насекомого. Уильям, не в силах закричать, в ужасе попятился и почувствовал пальцами влажное пятно на штанах. Он посмотрел вниз, ожидая худшего, однако это оказалась кровь. Бедро ожгло болью. Выругавшись, Уильям схватился за пояс. Он ухитрился ранить себя своим же кинжалом; слава богу, тот все еще был на месте. Джонсон наступал, подвывая и нащупывая рукой рукоять топора, и Уильям выхватил кинжал.

Топор вышел; кровь потекла по голове Джонсона, забрызгала лицо, руки и грудь Уильяма. Джонсон с трудом замахнулся, однако двигался он медленно и неуклюже. Уильям уклонился; к нему вернулось самообладание. Он крепче сжал рукоять кинжала и задумался, куда ударить. Джонсон свободной рукой пытался стереть с глаз кровь, но лишь размазывал ее.

— Уильям!

Удивившись, он оглянулся и чуть было не попал под удар топора.

— Заткнись, я занят!

— Да уж, вижу, как ты занят. Сейчас помогу, — ответил Денни Хантер.

Бледный и тоже дрожащий, доктор шагнул вперед и внезапно вырвал топор из руки Джонсона.

— Спасибо, — сказал Уильям.

Шагнув вперед, он всадил кинжал меж ребер Джонсона, прямо в сердце. От боли глаза Джонсона широко распахнулись — серо-голубые, с золотистыми и желтыми искорками у зрачка. Таких красивых глаз Уильям еще не видел и завороженно замер. В чувство его привела стекающая по руке кровь.

Он выдернул кинжал и отошел, дав телу упасть. Уильяма трясло, он чуть не наделал в штаны и машинально направился к выходу. Денни что-то сказал ему вслед.

Уже в отхожем месте он понял, что доктор сказал: «Тебе не нужно было этого делать».

«А я это сделал», — подумал Уильям и уткнулся головой в колени, ожидая, пока из него все выйдет.

Из отхожего места Уильям вышел в холодном поту, ощущая слабость, зато живот перестал содрогаться в спазмах. Уборную тут же занял Денни Хантер.

До рассвета было уже недалеко, и черный абрис дома резко выделялся на фоне сереющего неба. Смертельно бледная Рэйчел стояла с метлой над женой Джонсона. Та шипела и плевалась, плотно обмотанная грязной простыней. Джонсон лежал у камина лицом вниз в луже остывающей крови. Кто-то из Хантеров разжег очаг и подбросил дров.

— Он мертв, — бесцветным голосом сказала Рэйчел.

— Да.

Уильям не знал, какие чувства должен испытывать в подобной ситуации, и не понимал, что чувствует вообще.

— Она тоже?..

— Она хотела перерезать Денни горло, но наступила мне на руку и разбудила. Я увидела нож и закричала. Денни схватил ее и…

Рэйчел потеряла чепец, волосы рассыпались по плечам и спутались.

— Я села на нее, а Денни замотал ее в простыню. Вряд ли она умеет говорить, — добавила Рэйчел, когда Уильям подошел ближе к женщине, — у нее язык посредине разрезан.

Услышав это, женщина мстительно показала ему язык — его половинки шевелились независимо друг от друга. Вспомнив сон о змеях, Уильям с невольным отвращением попятился. Женщина злобно усмехнулась.

— Если она может вытворять подобное своим мерзким языком, значит, говорить она тоже умеет, — сказал Уильям и, нагнувшись, схватил женщину за тощую шею. — Скажи, с чего бы мне не убить и тебя?

— Я с-сдесь ни при чем, — тут же прошипела она скрипучим голосом, напугав Уильяма так, что он чуть не разжал руку. — Он с-саставлял меня помогать ему.

— Больше не заставит. — Уильям крепче сжал ее горло, ощущая сильное биение пульса под пальцами. — Скольких путников вы убили?

Вместо ответа она сладострастно облизнула верхнюю губу сначала одной половинкой языка, а потом другой. Уильям убрал руку с горла и отвесил женщине пощечину. Рэйчел ахнула.

— Нельзя…

— Можно.

Он отер ладонь о штаны, пытаясь избавиться от ощущения потной дряблой кожи и костистого горла женщины. Руки так и чесались взять топор и обрушить на нее — отсечь голову, разрубить на куски. Он едва сдерживался; Рэйчел поняла это по его взгляду, и ее потемневшие глаза сверкнули.

— Не убивай, — прошептала она и медленно потянулась к его обожженной руке.

Уильяма мутило, в ушах стоял звон.

— Ты ранен, — тихо сказала Рэйчел. — Давай выйдем.

Она вывела его, полуослепшего и спотыкающегося, наружу, помогла сесть на колоду для рубки дров и принесла в ведре воды из корыта. Хотя дождь стих, с крыш и деревьев по-прежнему капало. Рассветный воздух был влажен, свеж и легко вливался в грудь.

Рэйчел промыла обожженную руку холодной водой, затем коснулась его бедра, где виднелась длинная полоса засохшей крови, но он покачал головой, и девушка отступилась.

— Я принесу виски, у Денни в сумке есть немного. — Она встала, но Уильям схватил ее за запястье здоровой рукой.

— Рэйчел. — Собственный голос показался ему странным, доносившимся издалека, словно говорил кто-то другой. — Я никогда не убивал. Я не знаю… не понимаю, что с этим делать. Я думал, что если когда-нибудь убью, то на поле боя. Тогда, наверное, я бы понимал. Понимал, что чувствовать, я имею в виду. Если бы в бою.

Их глаза встретились. Солнечный луч упал на Рэйчел, окрасив щеки бледно-розовым, словно перламутр. Много времени прошло, прежде чем она нежно коснулась его лица.

— Нет. Не понимал бы.

Уильям расстался с Хантерами на безымянном перекрестке недалеко от Нью-Джерси. Ехать с ними дальше было недальновидно — расспросы о том, где найти Континентальную армию, порождали в местных жителях враждебность, а это значило, что они подобрались к ней слишком близко. Ни сочувствовавшие повстанцам, ни лоялисты, опасавшиеся расправы военных, не хотели разговаривать с загадочными путниками, которые могли оказаться шпионами или кем похуже.

Квакерам будет проще без него. Скрывать им ничего не приходилось, а искреннее желание Дензила записаться в армию хирургом вызывало восхищение; если Хантеры будут одни, люди им обязательно помогут. Или хотя бы воспримут их расспросы с большей доброжелательностью. Что же до него…

В начале путешествия достаточно было сказать, что он друг Хантеров. Их маленький отряд вызывал интерес, а не подозрения. Но чем дальше они ехали по земле Нью-Джерси, тем заметней становилось бедственное положение фермеров. В поисках продовольствия на фермы приезжали как отряды гессенцев[86] из армии Хау, пытавшейся выманить Вашингтона из укрытия в горах Ватчунг и вовлечь в битву, так и солдаты Континентальной армии, отчаянно нуждавшиеся в припасах.

Фермеры, которые прежде привечали путников ради новостей, теперь отпугивали их или пугались сами. Добывать еду стало трудней. Только благодаря Рэйчел кое-как удавалось приблизиться к людям и предложить им деньги в обмен на пищу. Небольшой запас золота и серебра, который вез с собой Уильям, оказался как нельзя кстати, потому что большую часть денег, полученных от продажи дома, Дензил положил в Филадельфийский банк на имя Рэйчел, а бумажные деньги Конгресса не принимались почти нигде.

Уильям не смог бы выдать себя за квакера. Мало того что он не был способен говорить просто, его рост и манера держаться заставляли людей нервничать. Да и сам он, помня об участи капитана Натана Хейла, предпочитал молчать о том, что хочет вступить в Континентальную армию, и не расспрашивать о ней — все это потом могло быть расценено как шпионаж. Однако молчание тоже тревожило людей, воспринималось как угроза.

Он не говорил с Хантерами о расставании, а Дензил и Рэйчел из вежливости не спрашивали о его планах. Однако все знали, что скоро их пути разойдутся. Уильям однажды ощутил это, проснувшись. За завтраком Рэйчел передала ему кусок хлеба и задела ладонью его руку. Он едва удержался, чтобы не пожать ее пальцы. Она ощутила этот потаенный порыв и удивленно посмотрела на него. Их взгляды встретились; ее глаза сегодня казались больше зелеными, чем карими. Он послал бы сдержанность к черту и поцеловал Рэйчел — скорее всего, она была бы не против, — не выйди в этот миг из кустов, застегивая ширинку, ее брат.

Место и время для расставания Уильям выбрал наобум: просто остановил лошадь посреди дороги.

— Здесь я вас оставлю. — Прозвучало резче, чем он хотел. — Мой путь лежит на север. А вы, если продолжите ехать на восток, встретите кого-нибудь из армии Вашингтона. Если… — Он умолк, колеблясь. Однако их надо было предупредить — со слов фермеров становилось ясно, что Хау послал войска в этот район. — Если вы встретите английских солдат или гессенских наемников… Кстати, ты говоришь по-немецки?

Дензил покачал головой, его глаза за стеклами очков широко распахнулись.

— Только немного по-французски.

— Хорошо. Большинство гессенских офицеров хорошо говорят по-французски. Если вы встретите гессенцев, которые не говорят по-французски, и они начнут цепляться к вам, скажи им: «Ich verlange, Euren Vorgesetzten zu sehen; ich bin mit seinem Freund bekannt». Это означает: «Я требую, чтобы меня проводили к вашему офицеру, я знаком с его другом». Скажи то же самое при встрече с английскими солдатами. По-английски, разумеется.

Дензил слабо улыбнулся.

— Спасибо. А если они проводят нас к офицеру и тот захочет узнать имя этого гипотетического друга?

Уильям улыбнулся.

— Не важно. Как только вы окажетесь у офицера, вы спасены. А имя друга — Гарольд Грей, герцог Пардлоу, командир сорок шестого пехотного полка.

Дядя Хэл не знал всех офицеров, подобно его отцу, но все военные знали его — или хотя бы о нем.

Дензил зашевелил губами, запоминая.

— А кем друг Гарольд приходится тебе? — Во время разговора Рэйчел коротко поглядывала на него из-под обвисших полей шляпы, а теперь откинула ее на спину и посмотрела на Уильяма прямо.

В конце концов, какое это имеет значение?.. Вряд ли ему доведется когда-нибудь вновь встретить Хантеров. И хотя он знал, что квакеров не впечатлит выставляемая напоказ пышность титула, Уильям все же расправил плечи.

— Мой родственник, — небрежно сказал он и, порывшись в кармане, вытащил маленький кошелек, который дал ему Мюррей. — Возьми, вам пригодится.

— Мы обойдемся и без него, — сказал Дензил, отводя руку Уильяма в сторону.

— Я тоже, — сказал Уильям и бросил кошелек Рэйчел. Она машинально его поймала.

— До свидания, — угрюмо попрощался Уильям и погнал лошадь быстрой рысью, не оглядываясь.

— Ты знаешь, что он английский солдат? — провожая взглядом Уильяма, тихо сказал Денни Хантер сестре. — Дезертир, скорее всего.

— Ну и что?

— Быть рядом с таким человеком опасно — не только для тела, но и для души.

Рэйчел тронула поводья своего мула и какое-то время ехала в молчании, глядя на пустую дорогу. В кронах деревьев гудели насекомые.

— Ты лицемер, Дензил. Он спас мою жизнь — и твою тоже. Или ты предпочел бы, чтобы в том ужасном месте он не поднял руку на разбойника и позволил ему убить меня? — Она поежилась, хотя день был теплый.

— Нет, и я не устаю благодарить Бога за то, что Уильям оказался рядом и спас нас. Я грешен, раз твоя жизнь мне дороже жизни другого человека, но не настолько лицемерен, чтобы отрицать это.

Она фыркнула и, сняв шляпу, принялась отгонять насекомых.

— Я польщена. А что касается людей, творящих насилие, и опасности быть с ними рядом… Разве не ты везешь меня с собой, чтобы я присоединилась к армии?

Денни печально рассмеялся.

— Я. Возможно, ты права и я лицемер. Но, Рэйчел… — Он наклонился и схватил поводья мула, не давая повернуть его. — Ты ведь знаешь, я не допущу, чтобы тебе причинили вред. Не важно, телу или душе. Лишь пожелай — и я найду тебе местечко среди собратьев, где ты будешь в безопасности. Я верю в то, что со мной говорил Господь, и я должен исполнить веление совести. Но тебе нет необходимости идти за мной.

Она пристально посмотрела на брата.

— Откуда тебе знать, может, Господь говорил и со мной?

Его глаза заблестели.

— Я рад за тебя. Что Он сказал?

— Он сказал: «Удержи своего глупого брата от самоубийства, потому что кровь его взыщу Я от руки твоей»[87]. — Рэйчел убрала его пальцы с поводьев мула. — Если мы собираемся присоединиться к армии, Денни, то давай уже поедем поскорее и найдем ее.

Она яростно ткнула мула пятками под ребра. Поставив торчком уши, тот помчался по дороге, словно выпущенное из пушки ядро, вызвав у всадницы удивленный вскрик.

Уильям скакал с прямой спиной, выказывая отличные навыки верховой езды. После того как дорога повернула и с перекрестка его больше не могли увидеть, он придержал коня и немного расслабился. Расставаться с Хантерами было грустно, но думать приходилось уже о другом.

Бергойн. Он однажды встречался с генералом Бергойном в театре, причем пьесу, ни много ни мало, написал сам генерал. Спектакль Уильяму не запомнился — он увлеченно обменивался взглядами с девушкой из соседней ложи, однако после они с отцом подошли поздравить удачливого сценариста, раскрасневшегося и похорошевшего от триумфа и шампанского.

«Джентльмен Джонни» — так звали его в Лондоне. Звезда лондонских сливок общества — невзирая на то что он и его жена несколько лет назад были вынуждены уплыть во Францию, чтобы избежать ареста за долги. Впрочем, дело обычное, никто и не ждал возврата долга. Уильяма больше озадачивало, что дяде Хэлу, казалось, нравился Джон Бергойн. У дяди Хэла не было времени ни на театры, ни на тех, кто писал пьесы. С другой стороны, у него на полке стояло полное собрание сочинений Афры Бен[88], а отец однажды по секрету шепнул Уильяму, что его брат Хэл после смерти первой своей жены и до женитьбы на тете Минни страстно увлекся миссис Бен.

— Теперь-то безопасно, она мертва, — пояснил отец.

Уильям кивнул с понимающим видом, хотя на самом деле не понял, что отец имел в виду. Что значит — безопасно?

Уильям покачал головой. Он и не надеялся однажды понять дядю Хэла; впрочем, дядю, наверное, понимала только бабушка Бенедикта… С дяди мысль перепрыгнула на кузена Генри, и Уильям поджал губы. Адам, конечно, уже все знает, но вряд ли он что-то сможет сделать для своего брата. Как и Уильям — долг ведет его на север. Хотя между его отцом и дядей Хэлом обязательно…

Лошадь вскинула голову и зафыркала — на дороге стоял мужчина, привлекая к себе внимание поднятой рукой.

Уильям поехал медленней, зорко глядя в сторону леса — вдруг там прячутся сообщники незнакомца, устроив засаду на беспечных путников. Однако лес просматривался насквозь, молодые деревья росли редко, и никто среди них не прятался.

— Добрый день, — сказал Уильям, натягивая поводья и останавливая лошадь на значительном расстоянии от старика. А мужчина действительно был стар: он опирался на посох, его лицо избороздили глубокие морщины, похожие на отвалы пустой породы на оловянном руднике, заплетенные в косу волосы были совсем седыми.

— Добрый день, — ответил пожилой джентльмен. Да, именно джентльмен — гордая осанка, одет прилично, невдалеке щиплет траву стреноженный конь.

Уильям немного расслабился.

— Куда вы направляетесь? — вежливо спросил он.

Старик пожал плечами.

— А это зависит от того, что вы мне скажете, молодой человек. — Явно шотландец, хотя по-английски говорил очень хорошо. — Я ищу Йена Мюррея, которого, как полагаю, вы знаете.

Уильям пришел в замешательство: откуда старику известно?

— Я знаю его, но не знаю, где он сейчас, — осторожно ответил Уильям.

— В самом деле? — Старик посмотрел на него пронзительным взглядом.

Будто бы он солгал ему! Недоверчивый старый хрыч!

— В самом деле, — твердо повторил Уильям. — Несколько недель назад я встретил его в Великом Мрачном болоте в компании могавков. Но я не знаю, куда он поехал потом.

— Могавки, могавки, — задумчиво повторил старик, и его ввалившиеся глаза уставились на грудь Уильяма, где поверх рубахи висел медвежий коготь. — Они и дали тебе этот маленький bawbee?[89]

— Нет, — натянуто произнес Уильям — он не понял значения слова, но прозвучало оно пренебрежительно. — Мне его через Мюррея передал один… друг.

— Друг. — Старик разглядывал его лицо так неприкрыто, что Уильям сначала испытал неловкость, а потом разозлился. — Как вас зовут, молодой человек?

— Вам это ни к чему. Хорошего дня! — как можно вежливей ответил Уильям и подобрал поводья.

Лицо старика отвердело, рука на посохе напряглась, и Уильям резко повернул лошадь, опасаясь, как бы старый козел не попытался ударить его. Однако тот не двигался, и стало заметно, что на руке, держащей посох, не хватает двух пальцев.

Мелькнула мысль, что старик может догнать его верхом. Впрочем, обернувшись, Уильям увидел, что тот стоит на дороге и смотрит ему вслед.

И, хотя лично ему было все равно, движимый смутным нежеланием привлекать лишнее внимание, Уильям заправил коготь под рубашку, к четкам.

18 июня 1777 года, форт Тикондерога

Брианна закрыла книгу, однако то и дело невольно притрагивалась к обложке, словно хотела снова открыть и посмотреть, не написано ли там иное.

— Какой будет день, если к восемнадцатому июня прибавить двадцать три? — Брианна могла и сама высчитать дату — она быстро считала в уме, — но нервничала так сильно, что пребывала в растерянности.

— В сентябре тридцать дней, — посмотрев наверх, пробормотал Роджер себе под нос, — в апреле и июне — тоже. Да, верно, в июне тридцать дней, от восемнадцатого до тридцатого числа пройдет двенадцать дней, и еще десять оставшихся приходятся на июль… Десятое июля.

— Боже мой!

Она снова открыла книгу на странице с портретом Джона Бергойна. Красивый мужчина…

— Уж конечно, он знает об этом! — сказала Брианна вслух. Роджер изумленно посмотрел на нее.

Джошуа Рейнольдс изобразил генерала в мундире, на фоне тревожных грозовых туч. Рука Бергойна покоилась на эфесе меча. А на соседней странице черным по белому было написано: «Шестого июля генерал Бергойн напал на форт Тикондерога с армией в количестве восьми тысяч солдат, несколькими немецкими полками под командованием барона Ридизеля и индейцами».

Уильяму оказалось проще найти генерала Бергойна и его армию, чем Хантерам — генерала Вашингтона. Правда, генерал Бергойн не прятался.

По военным стандартам, лагерь был великолепен. Ровные ряды белых палаток занимали три поля и доходили до леса. У палатки генерала, к которому Уильям пришел отчитаться, громоздилась куча пустых бутылок из-под вина. Поскольку генерал не слыл горьким пьяницей, Уильям счел это проявлением широты души и любовью к дружеским посиделкам. Неплохое качество для командира.

Зевающий слуга собирал в банку обломки свинцовых пломб — по-видимому, их потом переплавят в пули. Он сонно посмотрел на Уильяма.

— Явился с докладом для генерала Бергойна, — расправив плечи, сказал Уильям.

Слуга неспешно смерил его взглядом, с ленивым любопытством задержавшись на лице. Уильям засомневался — тщательно ли он побрился сегодня утром?

— Генерал вчера ужинал с бригадиром и полковником Сент-Леджером, — наконец сказал слуга и негромко рыгнул. — Приходи днем. — Он медленно поднялся, морщась, будто движения вызывали у него головную боль, и махнул рукой. — Если что, походная кухня там.

22 июня 1777 года, форт Тикондерога

К немалому моему удивлению, капитан Стеббингс сидел. Бледный, словно полотно, в поту и покачивающийся, словно маятник, — но сидел. Дик квохтал над ним, как несушка над единственным птенцом.

— Вижу, вам лучше, капитан. Вскоре начнете вставать, — улыбнулась я ему.

— Уже… вставал. Думал, помру, — прохрипел он.

— Что?

— Он ходить! С моей рукой, но ходить, да! — заверил меня Дик, одновременно гордясь и тревожась.

Стоя на коленях, я слушала дыхание и пульс Стеббингса через деревянный стетоскоп, который сделал для меня Джейми. Сердце стучало, словно мотор восьмицилиндрового гоночного автомобиля, дышал он с присвистом и клокотанием, однако ничего криминального я не обнаружила.

— Поздравляю, капитан Стеббингс! — опустив стетоскоп и улыбнувшись, сказала я ему. Выглядел он по-прежнему ужасно, но дыхание мало-помалу выравнивалось. — Скорее всего, сегодня вы не умрете. Только скажите, чем вызван этот приступ активности?

— Мой… боцман, — выдавил он и раскашлялся.

— Джо Ормистон, — пояснил Дик. — Его нога вонять. Капитан ходить видеть его.

— Ормистон, значит. Его нога воняет?

Я насторожилась. Плохо, когда рана в подобном месте начинает пахнуть так, что привлекает внимание других людей. Я встала, собираясь выйти, но Стеббингс ухватил меня за юбку и, тяжело дыша, прихрипел:

— Позаботьтесь о нем. — Он обнажил в ухмылке пожелтевшие зубы и добавил: — Это приказ, мадам.

— Ладно, ладно, кэп, — раздраженно сказала я и направилась в здание, где лежали большинство больных и раненых.

— Миссис Фрэзер! Случилось что-то? — крикнула высокая худощавая брюнетка с порога лавки интенданта, мимо которой я прошла. Миссис Рэйвен. Ее волосы постоянно выбивались из-под чепца.

— Пока не знаю, дело может оказаться серьезным, — не останавливаясь, коротко ответила я.

— О! — воскликнула она, едва не выпалив «замечательно!». Затем решительно повесила корзинку на сгиб локтя и пошла за мной, твердо намереваясь Сотворить Добро.

Больные английские пленники лежали вместе с американскими пациентами в длинном каменном здании. Узкие окна без стекол пропускали мало света, а внутри было то холодно, то душно — в зависимости от погоды. Сейчас, в жаркий влажный полдень, войти в здание было все равно что получить по лицу горячим мокрым полотенцем, да к тому же еще и грязным.

Найти Ормистона оказалось нетрудно — вокруг его койки толпились люди. Лейтенант Стэктоу, чье присутствие меня не обрадовало, спорил с невысоким доктором Хантером — хорошо, что он тоже здесь. Еще двое хирургов пытались высказать свое мнение.

Я не глядя на больного могла сказать, что они обсуждают: видимо, рана Ормистона загнила, и они собрались ампутировать ему ногу. Скорее всего, на то имелись все основания. А спорят о том, в каком месте отрезать или кто это будет делать.

При виде хирургов миссис Рэйвен занервничала и отстала, а я набрала в грудь воздуха и устремилась вперед.

— Добрый день, доктор Хантер, — протолкавшись между двумя военными хирургами, сказала я юному квакеру. И добавила, чтобы присутствующие не сочли меня грубой: — И вам, лейтенант Стэктоу.

Я опустилась на колени у койки больного, вытерла о юбку влажную ладонь и взяла мужчину за запястье.

— Как вы себя чувствуете? Капитан Стеббингс прислал меня, чтобы я позаботилась о вашей ноге.

— Что-что он сделал? — раздраженно спросил лейтенант Стэктоу. — Миссис Фрэзер, вы и в самом деле…

— Все хорошо, мадам, — прервал его Ормистон. — Капитан говорил, что пришлет вас. Я как раз объяснял этим джентльменам, что им нет нужды беспокоиться, поскольку я уверен: вы лучше знаете, что делать.

«Да уж, им очень приятно это слышать». Улыбнувшись, я сжала его запястье. Пульс был учащенным и слегка поверхностным. Учитывая, какой горячей оказалась его рука, я ничуть не удивилась красным полосам на его раненой ноге — признаку заражения крови.

Повязку с ноги уже сняли. Дик был прав — от ноги воняло.

— Боже мой! — ахнула за моей спиной миссис Рэйвен.

Гангрена уже проявилась: помимо запаха и похрустывания газов под кожей, пальцы на ноге начали чернеть. Я не злилась на Стэктоу — я тоже не смогла бы спасти ногу, учитывая ее первоначальное состояние и то, как ее лечили. Неплохо, что гангрена так недвусмысленно проявила себя — никто не сомневался в необходимости ампутации. О чем же они тогда спорили?

— Полагаю, миссис Фрэзер, вы видите, что ампутация неизбежна? — с вежливым сарказмом поинтересовался лейтенант.

Он уже разложил свои инструменты на ткани — неплохие, только вряд ли стерилизованные.

— Разумеется, — кивнула я. — Сожалею, мистер Ормистон. После ампутации вы почувствуете себя лучше. Миссис Рэйвен, не могли бы вы принести мне миску с кипятком? — Я повернулась к Денни Хантеру, который держал другую руку Ормистона и считал его пульс. — Вы согласны со мной, доктор Хантер?

— Да, — негромко сказал он. — Мы не сошлись во мнении насчет того, в каком месте ампутировать, а не насчет самой операции. А для чего нужен кипяток, друг… Фрэзер, так он вас назвал?

— Клэр, — коротко сказала я. — Кипяток нужен для стерилизации инструментов. Чтобы предотвратить послеоперационное заражение крови. — Стэктоу презрительно фыркнул, но я не обратила на него внимания. — А как вы рекомендуете ампутировать, доктор Хантер?

— Дензил, — мимолетно улыбнувшись, сказал он. — Друг Стэктоу хочет ампутировать под коленом…

— Разумеется! — запальчиво произнес Стэктоу. — Я хочу сохранить коленный сустав, к тому же необходимости отрезать выше нет!

— Как ни странно, я склонна согласиться с вами, — сказала я ему и повернулась к Дензилу Хантеру. — У вас иное мнение?

Он покачал головой и пальцем вернул сползшие очки на переносицу.

— Нужно удалять до середины бедра. У этого мужчины подколенная аневризма. Это…

— Я знаю, что это такое, — сказала я, нащупывая аневризму под коленом Ормистона. Он хихикнул, резко умолк и покраснел от смущения. Аневризма — большая плотная опухоль в подколенной впадине — мягко пульсировала под моими пальцами. Удивительно, что сосуды не лопнули во время морского боя или тяжелого переезда в Тикондерогу. В современной операционной можно было бы ампутировать ногу до колена и удалить аневризму, но не здесь.

— Ты прав, друг Дензил, — выпрямившись, сказала я. — Как только миссис Рэйвен принесет кипяток, мы…

Мужчины не слушали — смотрели на что-то позади меня. Я обернулась. По проходу шел Гвинейский Дик, из-за жары раздетый до набедренной повязки. Украшенная татуировками кожа блестела от пота. Он торжественно нес бутылку черного стекла, держа ее между ладонями.

— Капитан послать тебе грог, Джо.

— Боже, благослови капитана за его щедрость! — искренне воскликнул Ормистон.

Взяв бутылку, он зубами вынул пробку и принялся жадно пить.

Плеск воды возвестил о приходе миссис Рэйвен — найти кипяток оказалось легко: чуть ли не у каждого очага стоял чайник. По счастью, она принесла и холодной воды, так что я смогла помыть руки, не рискуя обварить их.

Я взяла один из коротких и широких ампутационных ножей и хотела уже опустить его в кипяток, но раздраженный лейтенант Стэктоу вырвал его у меня.

— Что вы делаете, мадам! Это мой лучший нож!

— Именно поэтому я и собираюсь им воспользоваться. Только сперва обмою.

На голове у Стэктоу топорщилась седая щетина; он был худощав и невысок, на два-три дюйма ниже меня — это выяснилось, когда я выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Его лицо покраснело.

— Если вы опустите его в кипяток, то нарушите характер закалки металла!

— Нет, горячая вода всего лишь очистит его, — возразила я, до поры не проявляя своего характера. — Я не стану оперировать грязным ножом.

— Вот как? — Глаза Стэктоу радостно сверкнули, он прижал нож к груди. — Значит, оперировать придется не вам, правда?

Гвинейский Дик, с интересом прислушивавшийся к нашей перепалке, вдруг наклонился и вырвал нож из руки Стэктоу.

— Капитан говорит — она делает это для Джо. Она делает.

Грубое неповиновение разозлило Стэктоу — скривив губы, доктор бросился на Дика и попытался отобрать нож. Но у Дика была отличная реакция, натренированная межплеменными стычками и годами плавания под английским флагом, — он замахнулся на Стэктоу, похоже, намереваясь отрезать тому голову. У Дензила Хантера реакция была немногим хуже — он лишь чуточку промахнулся и не успел перехватить руку Дика, зато от толчка гвинеец врезался в Стэктоу и выронил нож. Мужчины вцепились друг в друга и какое-то время боролись, затем, потеряв равновесие, упали на койку Ормистона. Больной, бутылка грога, миска с кипятком, Дензил Хантер и хирургические инструменты полетели на каменный пол с грохотом, перекрывшим голоса всех присутствующих.

— О-о-о! — восторженно застонала потрясенная миссис Рэйвен. На подобное она не смела и надеяться.

— Денни, что ты делаешь? — раздался не менее потрясенный голос из-за моей спины.

— Помогаю оперировать другу Клэр, — сев, с достоинством ответил Дензил. В поисках очков он руками хлопал по полу вокруг себя.

Рэйчел Хантер нагнулась, подняла с каменного пола очки и водрузила их на нос брата. При этом она не сводила настороженного взгляда с лейтенанта Стэктоу. Распираемый злостью, тот медленно, словно воздушный шар, который надувают горячим воздухом, поднимался с пола.

— Ты, — хрипло сказал он и ткнул дрожащим пальцем в Дика. — Я повешу тебя за оскорбление офицера! — Обвиняющий перст указал на Дензила Хантера. — Вас предадут военному суду и уволят! А что до вас, мадам, — он выплюнул последнее слово и умолк, не в силах сразу придумать достаточно ужасную кару для меня. — Я попрошу вашего мужа вас побить!

— Пощекочи меня, дорогая, — невнятно произнес кто-то с пола. Посмотрев вниз, я увидела ухмыляющегося Ормистона. Падая, он ухитрился поймать бутылку с грогом и еще выпить.

Лейтенант Стэктоу издал звук, свидетельствующий о том, что чаша его терпения переполнена. Он торопливо собрал свои инструменты и ушел, звякая ножами и пилами и роняя некоторые из них на пол.

— Ты искала меня, Сисси? — спросил Дензил Хантер. Поднявшись с пола, он принялся расправлять пострадавшую койку.

— Не столько я, сколько миссис Браун. Она утверждает, что вот-вот родит, и хочет видеть тебя. Без промедления, — сухо ответила его сестра.

Доктор Хантер коротко фыркнул и посмотрел на меня.

— Миссис Браун — истеричка, в буквальном смысле этого слова, — пожал он плечами.

— Я знаю ее, — стараясь не улыбаться, сказала я. — Лучше вам ею заняться, коллега.

Миссис Браун и в самом деле была истеричкой. А также женой командира ополчения — и потому считала, что наблюдать ее должна не простая повитуха, а доктор. Она услышала, что доктор Дензил Хантер работал с доктором Джоном Хантером, акушером самой королевы… Полагаю, мои услуги были бы отвергнуты.

— У нее не течет кровь и воды еще не отошли? — смирившись с неизбежным, спросил Дензил у сестры.

Гвинейский Дик, на которого недавний конфликт не произвел впечатления, поднял с пола матрас и уложил его на койку. Затем, присев, поднял Ормистона с той же легкостью, что и перьевой матрас, и уложил его на койку вместе с бутылкой.

— Чуточку ниже, дорогая, да, вот так… — довольно прошептал Ормистон.

— Он готовый, — заявил Дик.

Дензил беспомощно посмотрел на сестру, потом на меня.

— Я пойду к миссис Браун, хотя срочности никакой. Не могла бы ты подождать, пока я вернусь и проведу операцию?

— Она делает это, — пристально глядя на Дензила, сказал Дик.

— Да-да, она, — заверила я его, приглаживая волосы. — Другое дело, чем она будет это делать. Ты можешь одолжить мне инструменты, док… друг Дензил?

— У меня есть неплохая пила. — Он мимолетно улыбнулся. — И я не буду против, если ты захочешь ошпарить ее кипятком. Только ножа у меня подходящего нет. Рэйчел может попросить его у других хирургов.

Рэйчел нахмурилась. Должно быть, другие хирурги недолюбливали доктора Хантера.

Я посмотрела на ногу Ормистона, оценила ее толщину, сунула руку в прорезь на юбке и коснулась ножен с ножом — хорошим, крепким, который Джейми недавно наточил. Изогнутый нож подошел бы больше, зато у моего подходящая длина…

— Не беспокойся, обойдусь своим. Пожалуйста, мисс… Рэйчел, найдите пилу брата. — Я улыбнулась ей. — Миссис Рэйвен, воды у нас больше нет, не могли бы вы…

— Разумеется! — воскликнула она и ушла, подобрав миску и по дороге пнув один из выроненных лейтенантом Стэктоу инструментов.

Многие завороженно наблюдали за скандалом вокруг ноги Ормистона, да и сейчас с опаской поглядывали на Гвинейского Дика.

— Миссис Браун может подождать четверть часа? — спросила я Дензила. — Мне будет легче оперировать с теми, кто понимает, что происходит, и может подержать ногу, пока я ее отпиливаю. А Дик будет держать больного.

— Четверть часа?

— Сама ампутация продлится меньше минуты, если не возникнет внезапных осложнений. Но подготовка к ней займет какое-то время, а еще мне потребуется ваша помощь в перевязывании перерезанных кровеносных сосудов. Кстати, куда подевалась бутылка с выпивкой?

Темные брови Дензила едва ли не коснулись линии роста волос, однако он все же указал рукой на Ормистона, который заснул в обнимку с бутылкой и уже начал похрапывать.

— Нет, я не собираюсь его поить, — сухо сказала я в ответ на выражение лица Дензила.

Взяв бутылку, я плеснула немного грога на чистую тряпицу и принялась протирать волосатое бедро Ормистона. К счастью, лейтенант забыл здесь хирургические нитки, а инструмент, который пнула миссис Рэйвен, оказался зажимом. Он пригодится, когда настанет пора зажимать концы перерезанных артерий, которые имеют неприятное свойство втягиваться в плоть, не переставая при этом кровоточить.

— Помочь? — спросил пребывающий в растерянности Дензил.

— Могу я взять твой пояс, чтобы перетянуть ногу?

— Конечно, — пробормотал он и без колебаний расстегнул пряжку. — Вижу, тебе уже приходилось делать это раньше, — добавил Дензил, глядя на меня с интересом.

— И не раз, к сожалению.

Я нагнулась к Ормистону. Дыхание у него было хриплым, но не затрудненным. За каких-то пять минут он выпил чуть ли не половину бутылки. Такая доза убила бы непривычного к грогу человека, но только не английского моряка. Невзирая на жар, пульс и дыхание Ормистона были в пределах нормы. Опьянение — не анестезия, больной в оглушенном состоянии, однако придет в себя, когда я начну резать его ногу. Хотя выпивка изгоняет страх и немного приглушает боль. Интересно, смогу ли я когда-нибудь — и где-нибудь — снова использовать эфир при анестезии?

В длинной зале было два или три небольших стола, на них лежали бандажи, корпия и прочие перевязочные материалы. Я выбрала что почище и вернулась к кровати больного. Как раз подошла миссис Рэйвен с миской воды, покрасневшая и запыхавшаяся, — видимо, боялась пропустить что-нибудь интересное. Вскоре вернулась и Рэйчел Хантер с пилой брата.

— Друг Дензил, не мог бы ты окунуть лезвие пилы в кипяток? — спросила я, обвязывая вокруг талии мешок, — он послужит мне фартуком. Капельки пота сбегали по спине и щекотали ягодицы; чтобы во время операции пот не затекал в глаза, я повязала на лоб полоску ткани. — Еще нужно соскрести грязь у рукояти. Мой нож и этот зажим тоже опусти в кипяток.

Он повиновался с озадаченным видом. Из толпы донеслись заинтересованные шепотки — людям никогда не доводилось видеть столь удивительного зрелища, хотя присутствие Дика заставляло их держаться на почтительном расстоянии.

— Как ты думаешь, лейтенант в самом деле собирается повесить нашего друга? — кивнув на Дика, шепотом спросил у меня Дензил.

— Уверена, ему бы хотелось его повесить, но вряд ли удастся. Дик — пленник-англичанин. А вот тебя лейтенант может привлечь к военному суду.

— По-моему, в армии не так уж много хирургов, чтобы начальство могло позволить себе их вешать. А если меня понизят в звании, это вряд ли отразится на моей компетенции. — Он весело улыбнулся. — У тебя вообще нет звания, а я верю, что ты справишься с операцией.

— Если будет на то воля Божия, — ответила я.

— Если будет на то воля Божия, — серьезно кивнув, повторил Дензил и дал мне нож, еще горячий после кипятка.

— Вам лучше отойти, — сказала я зрителям. — Здесь будет грязно.

— Боже мой, боже мой, — дрожащим от предвкушения голосом пробормотала миссис Рэйвен. — Какой ужас!

10 июня 1777 года, Мотвиль, Пенсильвания

Грей внезапно сел, едва не ударившись о нависающую над головой балку и какое-то время не осознавая, где находится. Сердце учащенно билось, на шее и висках выступил пот.

— Третья стрела, — произнес он вслух и тряхнул головой, пытаясь сопоставить эти слова с необычайно ярким сновидением, которое так внезапно оборвалось.

Сон, воспоминание или нечто схожее по природе с ними обоими?.. Он стоял в главной гостиной «Трех стрел» и смотрел на картину Стаббса, висящую справа от камина в стиле барокко. Стены были увешаны картинами — сверху, снизу, безо всякой последовательности. Было ли так на самом деле? Он смутно помнил давящее ощущение от обилия орнамента, но правда ли картины висели так тесно, сверху донизу, и с каждой на него смотрели лица? В этом сне барон Амандин стоял рядом с ним, мощное плечо касалось его плеча, они были одного роста. Барон рассказывал что-то об одной из картин; Грей не помнил, что именно — возможно, о приемах художника. Сесиль Бошан, сестра барона, стояла с другой стороны от Грея; ее обнаженное плечо касалось его плеча. Она благоухала жасмином, ее волосы были напудрены. Он барона пахло бергамотом и цибетом. Разве может присниться запах? В душной комнате тяжелый аромат парфюма мешался с горьким запахом пепла, вызывая дурноту. Чья-то рука легла на его зад, сжала, а потом принялась поглаживать.

Это было не во сне.

Грей медленно лег на кровать, закрыл глаза, стараясь вспомнить привидевшиеся образы. Затем сон стал эротическим: ему пригрезился чей-то рот на его исключительно чуткой плоти; собственно, именно связанные с этим видением ощущения и разбудили его. Кому принадлежал рот, он тоже не знал. Во сне присутствовал и доктор Франклин. Вспомнились его белые ягодицы, когда он шел по коридору впереди Грея, — слегка обвисшие, но еще довольно крепкие, его седые волосы, елозящие по костлявой спине, складки кожи на талии. Франклин с полнейшим равнодушием обсуждал висевшие на стенах картины. Воспоминание было ярким, окрашенным эмоциями. Разумеется, они с Франклином не… даже во сне. Но картины имели к этому какое-то отношение.

Грей попытался вспомнить что-то из картин, вот только реальность мешалась с порождением сна. Пейзажи… Нечто с египетскими мотивами, хотя вряд ли художник когда-либо бывал южнее Бретани. Традиционные семейные портреты…

— Да! — Он резко сел и на этот раз все-таки ударился головой о потолочный брус, причем сильно — до звезд в глазах, до невольного возгласа боли.

— Дядя Джон, что случилось? — донесся удивленный голос Дотти с соседней кровати; судя по шелесту покрывала на полу, ее служанка тоже проснулась.

— Ничего, ничего. Спи дальше. Я всего лишь иду… в отхожее место. — Он спустил ноги с кровати.

— Ох.

С пола донеслось шуршание, шепот, оборвавшийся после строгого шиканья Дотти. Входную дверь Грей нашел на ощупь — из-за закрытых ставней в комнате было темно, как в душе грешника. По лестнице он спустился благодаря слабому отсвету фонаря из главной залы трактира.

Свежий прохладный воздух снаружи пах чем-то знакомым; Грей не помнил, как это называется, но оно прочно засело в памяти. После сладострастных снов он почти с облегчением предался воспоминаниям. Долгие поездки в Виргинии, грязные дороги, свежие листья, отдача выстрелившего ружья, текущая по руке оленья кровь… Разумеется, они тогда охотились с Уильямом.

Внезапно он ощутил, что вокруг дикая природа — странное, острое чувство, свойственное Америке: словно где-то рядом среди деревьев таится нечто, не враждебное, но и не дружелюбное.

Ему нравились годы, проведенные в Виргинии, вдали от европейских интриг и лондонского общества. Он особо ценил их за то, что они способствовали сближению с сыном.

Грей всматривался в густую траву, однако, наверное, было уже слишком поздно: светлячки появляются в основном ранним вечером. Он хотел показать их Дотти. Когда они с сыном поселились в Виргинии, Уильям был очарован светлячками: он ловил их, осторожно накрывал другой рукой и вскрикивал от восторга, глядя, как в темноте меж ладоней зажигается свет. Каждое их летнее появление он встречал с радостью.

Облегчившись и, как ни странно, успокоившись, Грей медленно сел на колоду для рубки дров, что стояла во дворе трактира. Возвращаться в душную комнату не хотелось.

Интересно, где Генри? Где он ночует сегодня? В каком-нибудь карцере? Впрочем, в Колониях карцеров как таковых нет. Здесь даже обычные дома уютны и просторны. Наверное, его племянника держали в казарме, сарае, каком-нибудь подполе, — и все же он, насколько известно, пережил зиму, невзирая на довольно серьезные ранения. У него наверняка были какие-то деньги, он мог заплатить, чтобы его разместили в лучшем месте. Может, ему хватило денег даже на лечение.

Через два дня они уже будут в Филадельфии. К тому же у него есть рекомендательные письма, которые дал Франклин. Опять Франклин! Черт бы побрал этого мужчину с его воздушными ваннами. Хотя Грей из любопытства однажды присоединился к нему и нашел этот процесс приятным, но сидеть в чем мать родила в изысканно обставленной комнате с растениями в горшках на подоконниках и картинами на…

Нет-нет, в той комнате на верхнем этаже поместья «Три стрелы», разумеется, не было картин.

Снова нахлынули, мучительно дразня, смутные видения. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул душистый воздух летней ночи и усилием воли отогнал их.

«Три стрелы». Кто же третья?.. Словно наяву он увидел слова из письма Хэла и от удивления открыл глаза. Он давно уже привык к туманным рассуждениям Хэла, но в тот раз ничего не понял. Однако их смысл, похоже, пустил корни в его подсознании — и все для того, чтобы проявиться посредством бредовых снов в разгаре ночи, посреди дикой природы. Зачем?

Грей осторожно потер макушку, которая болела от удара о балку. Пальцы машинально скользнули вниз, нащупав место, где жена Джейми Фрэзера после трепанации прикрыла дырку в его черепе сплющенным серебряным шестипенсовиком. Она умело натянула кожу на рану, там теперь даже волосы росли. Грей редко замечал его или думал о нем, кроме тех случаев, когда в холодную погоду металл леденел, иной раз вызывая головную боль и насморк.

Промелькнула мысль, что, когда он приехал в «Три стрелы», было холодно, очень холодно.

За трактиром раздался шум. Стук копыт по засохшей грязи, чьи-то перешептывания.

Какие могут быть дела в такой час? Разве что темные…

Незнакомцы приближались. Грей не мог уйти — заметят — и затаил дыхание.

В двух шагах от него куда-то неторопливо проехали трое всадников, один из них держал поводья навьюченного мула. Грей не двигался, и всадники свернули на дорогу в Филадельфию. К чему такая таинственность? Впрочем, неудивительно. Он еще в прошлом году после возращения в Северную Каролину заметил: вокруг царило нездоровое волнение, смутная тревога витала в воздухе. Люди стали подозрительными на новый лад: они не знали, кому верить. И не верили никому.

Мысль о доверии тут же вызвала в памяти образ Перси Уэйнрайта.

«Есть ли на земле тот, кому я верю еще меньше?» — подумал Грей.

И внезапно осознал, что есть. Перси предстал перед ним, как наяву: темноглазый, улыбающийся, он водил пальцем по бокалу с вином так, словно это был член Грея, а затем произнес: «Я женился на одной из сестер барона Амандина…»

— Одной из сестер, — прошептал Грей, вспомнив сон. Источаемый камнями «Трех стрел» холод казался таким реальным, что он поежился, невзирая на теплую ночь. Два теплых похотливых тела, как наяву, сжали его с двух сторон. А на стене, незаметный среди множества картин, висел портрет троих детей: две девочки и мальчик с собакой на фоне узнаваемой стены «Трех стрел».

Вторая сестра. Третья стрела, которую Хэл, с его безошибочным чутьем на странное, никогда не видел, но все равно распознал.

Бошаны — знатный древний род, они очень любили говорить о себе. Во время визита Грей слышал о деяниях кузенов, дядьев, теть, дальних родственников… и только о второй сестре ни слова.

Разумеется, она могла умереть в детстве, подобное случается нередко. Но почему тогда Перси сказал…

Заболела голова. Грей со вздохом поднялся и вошел в трактир. Однажды он поговорит с Перси — неизвестно, когда и где, но поговорит. Как ни странно, эта перспектива его больше не тревожила.

Брианна остановилась у домика, откуда можно было наблюдать за рыбой. Сезон нереста, когда косяки лосося плыли вверх по желобу специальной лестницы, чтобы преодолеть дамбу Питлохри, еще не настал, но сердце замирало, когда то здесь, то там внезапно вспыхивала серебром чешуя.

Глупо волноваться о том, что уже случилось. Брианна знала, что у родителей все хорошо, — ну, по крайней мере, они выбрались из форта Тикондерога: в коробке оставалось еще много писем. В любой момент можно прочитать эти письма и все выяснить. Вот потому-то она и чувствовала себя странно. Похоже, она не беспокоилась по-настоящему. Так, слегка волновалась. И в то же время Бри слишком хорошо знала, сколько подробностей опускается даже в самом подробном письме. Согласно книге Роджера, генерал Бергойн покинул Канаду в начале июня и пошел на юг, намереваясь соединиться с войсками генерала Хау, что разделило бы Колонии на две части. А шестого июля он остановился, чтобы напасть на Тикондерогу…

— Coimhead air sin![91] — раздалось позади.

Брианна удивленно обернулась. Роб Кэмерон восторженно указывал на окно. Повернувшись в ту сторону, она увидела, как огромная серебристая, с темными пятнами на боках, рыбина выпрыгнула из воды и скрылась в желобе.

— Nach e sin an rud as brèagha a chunnaic thu riamh?[92] — спросил Роб, с чьего лица так и не сошло изумленнное выражение.

— Cha mhór![93] — ответила она и, невзирая на беспокойство, слабо улыбнулась. Почти улыбнулась.

На лице Роба тоже цвела улыбка, но теперь он улыбался уже ей.

— А, так ты все-таки говоришь на гэльском! Я не поверил кузену — это с твоим-то боу-стоу-нским акцентом! — сказал он, растягивая звуки, словно бостонец, — так, по крайней мере, ему казалось.

— Оставь а-авто в па-арке Гарва-арда, — сказала она с настоящим — пусть и слегка преувеличенным — бостонским акцентом.

Роб рассмеялся.

— Как это у тебя получается? На гэльском-то ты говоришь без акцента. То есть он у тебя есть, но не такой. Скорее, как на острове Барра, может, или Юст.

— Мой отец — шотландец. Я переняла акцент у него.

— Правда? А откуда он? Как его зовут?

— Джеймс Фрэзер, — ответила она. Называть имя не опасно — Джеймсов Фрэзеров десятки. — Но его… уже нет в живых.

— Соболезную тебе. Мой отец погиб в прошлом году. Вот ведь как бывает, да? — Роб сочувственно коснулся ее руки.

— Да, — кратко ответила Брианна и прошла мимо.

Он тут же повернулся и последовал за ней.

— Роджер говорил, у вас детишки есть? — Роб улыбнулся уголком рта, уловив ее удивление. — Встретил его в ложе. Хороший парень.

— Хороший, — настороженно согласилась Брианна.

Роджер не говорил, что встретил Роба. Интересно почему? Они, похоже, общались довольно долго, раз уж Роб выяснил, что Роджер ее муж и у них есть дети.

— Как жаль проводить такой чудесный день на дамбе. Сейчас бы побыть у воды… — Роб кивнул в сторону потока, где на мелководье стояли, словно цапли, шестеро рыбаков. — Вы с Роджером умеете рыбачить?

— Я умею, — сказала она и вспомнила подергивание удочки в руках, отзывающееся нетерпеливой дрожью в теле. — А ты, значит, любишь рыбачить?

— Да, у меня есть разрешение на рыбалку в национальном парке Ротимерчус. Скажи, если когда-нибудь захочешь съездить, босс.

Он обогнал ее и, насвистывая, первым вошел в офис дамбы.

— Ты какой-то смысл здесь видишь? — спросил Роджер. — По крайней мере, сейчас?

— Сейчас все, что относится к этой теме, имеет смысл.

Его серьезный вид вызвал у нее улыбку. На щеке Рождера было чернильное пятно, черные волосы растрепались.

— Преподавание должно быть в крови. — Вынув из кармана платок, Брианна лизнула его и поднесла к лицу мужа. — Знаешь, есть такое замечательное современное изобретение — шариковая ручка…

— Мне они не нравятся, — ответил он и закрыл глаза, принимая ее заботу. — Даже авторучка уже роскошь по сравнению с птичьим пером.

— Так и есть. Когда отец писал ей письма, он вечно выглядел как после взрыва на чернильной фабрике.

Ее взгляд вернулся к первому примечанию, и она коротко фыркнула, заставив Роджера улыбнуться.

— Стоящее объяснение?

— Учитывая, что оно для детей, звучит более чем убедительно, — заверила Брианна. — А что во втором примечании?

— Ах, это… — Он смущенно откинулся на спинку стула и сцепил руки.

— В нем будет что-то наподобие Самого Веского Довода в пользу того, чтобы идти туда?

— Вообще-то да, — неохотно ответил Роджер и посмотрел ей в глаза. — Записи Гейлис Дункан. Книга миссис Грэм будет третьим примечанием. Пояснения твоей матери о насаждении суеверий — четвертым.

У Брианны зашумело в ушах, и она на всякий случай села.

— Уверен, что стоит об этом писать?

Она не знала, где находятся записи Гейлис Дункан, — и не хотела знать. Маленькая книжица, которую Фиона Грэм, внучка миссис Грэм, дала им, хранилась в Эдинбурге, в сейфовой ячейке Королевского банка Шотландии.

Роджер со вздохом покачал головой.

— Не уверен. Но сама подумай — мы не знаем, сколько лет будет детям, когда они это прочтут; нам обязательно следует дать хоть какие-то указания. На тот случай, если с нами что-нибудь случится прежде, чем они достаточно повзрослеют и мы сможем рассказать им… все.

Спину обдало холодом, словно по ней скользнул кубик льда. Роджер прав. Вдруг они оба погибнут в автомобильной аварии, как родители ее матери. Или дом загорится…

— Нет, вряд ли этот дом сгорит, — сказала она вслух, глядя на окно за спиной Роджера, проделанное в каменной стене толщиной восемнадцать дюймов.

Роджер улыбнулся.

— Да уж, пожар нам не грозит. Но записи… Я понимаю, что ты имеешь в виду. Надо будет просмотреть их и отфильтровать информацию: у нее там немало написано о том, какой из каменных кругов активен в то или иное время — это может пригодиться. Потому что читать все остальное… — Он замялся в поисках верного слова.

— Противно, — предложила Бри.

— Словно наблюдаешь, как кто-то у тебя на глазах медленно сходит с ума. Но «противно» тоже подходит. — Роджер взял у нее листы и сложил в одну стопку. — Как истинный ученый, я считаю неправильным урезать оригинальный источник.

Бри фыркнула, выразив тем самым свое отношение к Гейлис Дункан как к источнику чего-либо еще, помимо неприятностей. Хотя…

— Пожалуй, ты прав, — неохотно признала она. — Можно сделать резюме и просто упомянуть, где находятся сами записи, — на случай, если кто-нибудь из потомков ими сильно заинтересуется.

— Дельная мысль. — Он положил листы в ноутбук, закрыл крышку и встал. — Я схожу за ними, скорее всего, после уроков. Может, возьму с собой Джема и покажу ему город; он уже достаточно взрослый, чтобы пройти Королевскую Милю[94], да и замок ему наверняка понравится.

— Только не води его в подземелья!

Роджер усмехнулся.

— Так познавательно — восковые фигуры людей, которых некогда пытали. Настоящая история!

— Не будь это историей, было бы не так ужасно… — Повернувшись, Брианна случайно взглянула на часы. — Роджер! У тебя ведь урок гэльского языка в школе!

Он в ужасе тоже глянул на часы, подхватил со стола стопку книг и бумаг и выскочил из комнаты, витиевато высказавшись на гэльском.

Бри вышла из комнаты и увидела, как Роджер торопливо поцеловал Мэнди и бросился к двери. Мэнди встала в дверном проеме и принялась воодушевленно махать вслед отцу.

— Пока, папа! Пвинеси мне мовоженое!

— Если он забудет купить тебе мороженое, то мы сами после ужина сходим за ним в деревню, — пообещала Брианна и подхватила дочь.

Она стояла в дверном проеме с Мэнди на руках и наблюдала, как старый оранжевый «Моррис» чихнул, поперхнулся, вздрогнул и тронулся с места, выпустив голубоватое облако дыма. Нахмурившись, Бри подумала, что нужно поменять свечи зажигания. У поворота Роджер обернулся и улыбнулся им, и она помахала ему рукой, а потом притянула ближе к себе головку Мэнди, вдыхая сладкий запах шампуня «Джонсонс бэби» и потного ребенка. Она до сих пор слегка нервничала — скорее всего, из-за упоминания о Гейлис Дункан. Эта женщина давно умерла — и все же она была прапрабабушкой Роджера. Врожденной может оказаться не только способность путешествовать через каменные круги.

Хотя кое-что со временем ослабевает. Например, Роджер не имеет ничего общего с Уильямом Баккли Маккензи — сыном Гейлис Дункан от Дугала Маккензи, который повесил Роджера.

— Сукин сын, гореть тебе в аду! — тихонько выругалась Брианна.

— Это пвохое свово, мама, — укоризненно сказала Мэнди.

Класс был заполнен детьми, пришли также некоторые из родителей, и даже несколько бабушек и дедушек расположились у стен. Роджер испытывал легкое головокружение — не полноценную панику или испуг, а то ощущение, которое возникает, когда заглядываешь в широкий каньон и не видишь его дна. Он ощущал подобное, когда выходил на сцену. Он глубоко вздохнул, положил книги и бумаги, улыбнулся присутствующим и произнес:

— Feasgar math![95]

Как всегда, этого оказалось достаточно: первое слово сказано — или спето, — и он ощущает себя проводом, по которому течет ток. Устанавливается связь между ним и публикой, и следующие слова приходят будто из ниоткуда, текут сквозь него, как водный поток через гигантскую турбину на работе Бри.

Коротко представившись, Роджер заговорил о смысле гэльских ругательств — ведь именно из-за них пришли большинство детей. Родители недоуменно подняли брови, однако дедушки и бабушки понимающе улыбнулись.

— В гэльском нет таких плохих слов, как в английском. Извини, Джимми, — усмехнулся он взъерошенному блондину во втором ряду, который, скорее всего, был сыном мерзавца Гласкока, сказавшего Джемми, что тот попадет в ад.

Когда смех утих, он продолжил:

— Впрочем, это не означает, что нам не удастся высказать свое негативное мнение. Однако гэльские ругательства — это искусство, а не грубость.

Теперь уже засмеялось старшее поколение, и несколько детей удивленно посмотрели на своих дедушек и бабушек.

— Например, я однажды слышал, как фермер сказал свинье, залезшей в кормушку с едой: «Чтоб твои кишки вылезли наружу и их склевали вороны!»

— О-о-о! — восхищенно вздохнули дети.

Роджер улыбнулся и произнес несколько отредактированных версий самых изобретательных ругательств, которые время от времени произносил его тесть. Вряд ли стоило упоминать, что, даже невзирая на отсутствие в гэльском грязной брани, при желании всегда можно выразиться по-настоящему грубо, назвав кого-либо «дочерью суки». Если же дети хотят узнать, что Джем на самом деле сказал мисс Гленденнинг, им придется спросить его самого. Может, они уже спросили.

Затем он перешел к более серьезной теме и вкратце описал гэльтахт — области Шотландии, где издавна говорили на гэльском. Потом рассказал несколько анекдотов про то, как подросток изучал гэльский на судне для ловли сельди в проливе Минч, — включая полную версию речи капитана Тейлора, которую он произнес, когда шторм вымел из нор всех омаров и расколотил все его кружки (этот образчик красноречия вместе со сжатым кулаком адресовался морю, небесам, команде и омарам). Слушатели снова засмеялись, а два старикана на заднем ряду с усмешкой принялись перешептываться — должно быть, тоже попадали в подобную ситуацию.

— Но гэльский — все-таки язык, — сказал Роджер, когда смех утих. — А значит, что изначально он предназначен для общения, а не для ругани, чтобы люди разговаривали друг с другом. Кто из вас когда-нибудь слышал построчное пение? А «песни прачек»?

Многие заинтересованно зашептались. Роджер объяснил, что такое «песни прачек»: женщины работают вместе, отбивают, трут и мнут влажную шерсть, чтобы сделать ее плотной и непромокаемой. Ведь в старину не существовало макинтошей и резиновых сапог, а людям все равно нужно было выходить из дома днем и ночью, в любую погоду, скот и земля требовали постоянного внимания. Во время работы женщины поют…

Роджер почувствовал, что его голосовые связки уже достаточно натренировались, и решил исполнить короткую «песню прачек». Раскрыв папку, он спел первый куплет и припев, а затем предложил спеть остальным. Они вместе пропели четыре куплета, пока не устали.

— Ее пела моя бабушка, — выпалила одна из женщин и покраснела, когда все взгляды устремились на нее.

— Ваша бабушка еще жива? — поинтересовался Роджер. — Тогда попросите ее научить вас этой песне, а потом вы сможете научить ваших детей. Ведь такие песни не должны исчезнуть, согласны?

Раздался одобрительный шепот. Роджер снова улыбнулся и поднял потрепанный псалтырь, который принес с собой.

— Еще я упомянул построчное пение. Его до сих пор можно услышать по воскресеньям в церквях на Островах. К примеру, на Сторнавее. Это способ исполнения псалмов, который восходит к тем временам, когда книг было мало — или, возможно, большая часть паствы не умела читать. Поэтому регент хора пел псалом по одной строке за раз, а паства повторяла за ним. Эта книга, — он поднял псалтырь, — принадлежала моему отцу, преподобному Уэйкфилду; быть может, кто-то из вас его помнит. А прежде ею владел другой священник, преподобный Александр Кармайкл…

Роджер рассказал им о преподобном Кармайкле, который в девятнадцатом веке бродил по Шотландии и Островам и просил людей спеть их песни, рассказать про обычаи и передававшиеся устно «гимны, наговоры и заклинания». После он издал ученый труд в нескольких томах под названием «Кармина Гаделика».

Роджер принес с собой один том и, пока составленный им буклет с «песнями прачек» ходил по рукам, прочел классу заговор для жевания, заклинание от несварения желудка, стих жука и несколько куплетов из «Птичьей речи».

Горло невыносимо болело от попыток изобразить крик лебедя — от тихого стона раненой птицы в начале до победных криков в конце. На последних строчках голос сорвался, но все равно звучал торжествующе, и слушатели зааплодировали.

От избытка чувств и боли Роджер какое-то время не мог говорить и потому лишь кланялся, улыбался и снова кланялся. Потом, принимая поздравления, молча вручил стопку книг и папок Джимми Гласкоку, чтобы тот раздал их остальным.

— Это было здорово! — произнес смутно знакомый голос.

Подняв взгляд, Роджер увидел, что руку ему пожимает Роб Кэмерон с сияющими от восторга глазами. Должно быть, удивление отразилось на лице Роджера, потому что Роб кивнул на стоявшего рядом с ним маленького мальчика. Это оказался Бобби Харэг, которого Роджер знал по хору. У мальчика, сущего дьяволенка, было чистейшее сопрано.

— Я привел малыша Бобби, — сказал Роб, крепко держа мальчика за руку. — Сестра работает и не смогла прийти. Она вдова.

— Спасибо, — просипел Роджер, но Кэмерон задержался лишь для того, чтобы еще раз пожать ему руку. Потом он отошел, уступив место следующему поздравителю.

В толпе Роджер увидел незнакомую пожилую женщину.

— Я и мой муж однажды видели вас на Инвернесских состязаниях. Тогда вы, кажется, выступали под отцовским именем?

— Да, — прогудел Роджер голосом лягушки-быка — голосовые связки еще недостаточно отдохнули. — Вы… у вас есть внуки? — Он махнул рукой в сторону галдящей кучки детей, столпившихся вокруг женщины. Раскрасневшись от удовольствия, та объясняла им произношение некоторых странно выглядевших гэльских слов из книги.

— Да, — сказала собеседница Роджера и, не дав отвлечь себя, указала на шрам на его горле и спросила сочувственно: — Что с вами случилось? Это навсегда?

— Несчастный случай. Боюсь, что да.

Прикрыв от огорчения глаза, она покачала головой.

— Какая потеря. У вас был великолепный голос. Сочувствую.

— Спасибо. — Только это он и мог сказать сейчас. Женщина отошла, а Роджер остался принимать похвалы от людей, которые никогда не слышали, как он пел раньше.

Затем он поблагодарил Лайонела Мензиса — широко улыбаясь, тот стоял у выхода и наблюдал за происходящим, словно ведущий после удачного циркового представления.

— Великолепно! Даже лучше, чем я ожидал. Скажи, ты не хочешь как-нибудь повторить урок? — спросил Мензис, радушно беря его за руку.

— Еще раз? Я едва дотянул до конца!

— А! Промочишь горло, и все пройдет, — отмахнулся Мензис. — Пойдешь со мной в паб?

Он выглядел таким довольным, что Роджер просто не смог отказать. И то, что он буквально истекал потом — выступления всегда повышали температуру его тела, — а жажде его позавидовала бы пустыня Гоби, конечно же, не имело к согласию никакого отношения.

— Буквально один бокал, — улыбнулся Роджер.

Когда они пересекали парковку, поблизости остановился потрепанный синий автофургон. Из окошка высунулся Роб Кэмерон и окликнул их.

— Тебе понравилось выступление, Роб? — спросил Мензис, не переставая широко улыбаться.

— Очень! — ответил Кэмерон. Судя по всему, искренне. — Хочу спросить у тебя две вещи, Родж. Не мог бы ты показать мне кое-какие из своих старых песен? Зигфрид Маклеод показал мне те, которые ты ему записал.

Роджер был польщен.

— Конечно. Не знал, что ты мой фанат, — пошутил он.

— Мне нравится кое-что старинное, — серьезно сказал Кэмерон. — Нет, правда, я был бы тебе очень благодарен.

— Хорошо. Приходи в следующие выходные.

Роб усмехнулся и коротко отсалютовал ему.

— Погоди, ты же сказал — два вопроса? — напомнил Мензис.

— Ах да. — Кэмерон нагнулся и взял что-то с сиденья. — Вот, нашел среди тех гэльских текстов, которые ты раздавал. Не по ошибке попало?.. Пишешь книгу?

Он протянул черную тетрадь — «Справочник путешествующих автостопом», и у Роджера перехватило горло, словно ему на шею накинули гарроту. Он взял тетрадь и молча кивнул.

— Дашь почитать, когда допишешь? — спросил Роб, заводя машину. — Обожаю научную фантастику.

Фургон поехал, потом вдруг остановился и сдал назад. Роджер крепче вцепился в тетрадь, но Роб на нее и не глянул.

— Совсем забыл. Брианна говорила, у вас на участке есть старая каменная крепость?

Роджер кивнул.

— У меня есть знакомый археолог, — продолжал Роб. — Ты не будешь против, если он придет как-нибудь посмотреть на эту крепость?

— Нет, — прохрипел Роджер и, откашлявшись, сказал уже уверенней: — Нет, не буду. Еще раз спасибо, что вернул тетрадь.

Роб весело усмехнулся и нажал на педаль газа.

— Не стоит благодарности, приятель.

Знакомый археолог Роба, Майкл Каллахан, оказался добродушным мужчиной лет пятидесяти, с редеющими русыми волосами. Он сильно загорел — вернее сказать, обгорел, — и на его лице темные пятна чередовались с проплешинами розовой кожи. Издавая восхищенные возгласы, Майкл рыскал среди упавших камней старой церкви и просил у Роджера разрешение выкопать яму у одной из стен.

Брианна и дети пришли полюбоваться научным действом, однако археологические раскопки — не цирковое представление: вскоре Джем и Мэнди заскучали. Мать увела их в дом и принялась готовить обед, а Роджер и Майк продолжали копать.

— Если у тебя есть другие дела, то я и один здесь управлюсь, — посмотрев на Роджера, сказал Каллахан.

Дела, разумеется, были — все-таки это ферма, пусть и небольшая, — но Роджер покачал головой.

— Мне интересно. Если я тебе не мешаю…

— Ничуть, — весело заверил его Каллахан.

Во время работы он весело насвистывал, время от времени что-то бормотал себе под нос, однако о том, что ищет, по большей части молчал. Иногда Майкл просил Роджера помочь убрать выкопанное или придержать шатающийся камень, пока он заглядывал под него с факелом. Но в основном Роджер сидел на уцелевшей стене и слушал ветер.

На вершине холма царила тишина, свойственная дикой местности: с постоянным ощущением незаметно кипящей вокруг жизни; и Роджер внезапно подумал, что так и должно быть. Люди, по-видимому, здесь изрядно наследили — судя по глубине ямы Каллахана, который время от времени заинтересованно свистел подобно обезьянке.

Брианна принесла им бутербродов с лимонадом и села рядом с Роджером на стену.

— Роб уже уехал? — заметив, что фургона у двери нет, спросил Роджер.

— Дела — так он сказал. Роб считает, что Майк вряд ли скоро закончит с раскопками. — Брианна посмотрела на куст, за которым работал Каллахан, — из-за веток торчал его зад, обтянутый брюками.

— Может, и не закончит, — сказал Роджер и, улыбнувшись, нагнулся и легко поцеловал ее.

Она мурлыкнула и отодвинулась, на миг замерев в его руках.

— Роб спрашивал о песнях, которые ты записал для Сэнди Маклеода. Ты разрешил ему посмотреть их?

— Ох нет. Забыл. Если я к его возвращению слишком устану, то можешь сама их ему показать. Оригиналы лежат в нижнем ящике моего стола, в папке с надписью Cèolas[96].

Бри кивнула и ушла, ступая уверенно и бесшумно, словно олень по утоптанной тропе; ее забранные в хвост волосы были того же цвета, что оленья шкура.

Время тянулось медленно. Роджер чувствовал, что постепенно впадает в некое подобие транса: мысли текли неспешно, так же двигалось и тело, когда он помогал Каллахану, обмениваясь с ним ничего не значащими словами. Каллахан и сам выглядел вялым. Утренняя дымка сгустилась, холодные тени среди камней выцвели на свету, влажный воздух холодил кожу. Роджеру казалось, что камни вокруг вот-вот поднимутся и снова сложатся в здание.

У подножия холма, там, где стоял дом, бурлила жизнь: хлопали двери, Брианна развешивала белье для просушки, дети и двое мальчишек с соседней фермы, которые пришли с ночевкой к Джему, носились по огороду и вокруг надворных строений. Они играли во что-то вроде догонялок, и их пронзительные возгласы напоминали резкие крики охотящегося ястреба-рыболова. Подъехал грузовичок службы доставки. Должно быть, привезли насос для молочного сепаратора — водитель нес огромную коробку, ничего из-за нее не видя, и Брианна проводила его в амбар.

Около пяти вечера подул прохладный ветер, и туман постепенно рассеялся. Это словно послужило сигналом для Каллахана, выведя его из дремотного состояния. Он выпрямился, посмотрел на что-то, затем кивнул.

— Древнее место. — С этими словами археолог вылез из ямы и со стоном принялся наклоняться в разные стороны, растягивая мышцы спины. — Правда, здание, скорее всего, было построено пару сотен лет назад, пусть и из более древних камней. Возможно, их откуда-то принесли, но могли взять и из строения, которое стояло на этом месте раньше. — Он улыбнулся Роджеру. — Горцы бережливы: недавно в Дорнохе я видел амбар, фундамент которого состоял из камней, обработанных еще пиктами.

Каллахан, прищурившись, посмотрел на восток, на утопающий в тумане дальний берег.

— Древние люди всегда выбирали возвышенности. Не важно, что они строили: крепость или святилище, они всегда поднимались к ним.

— Древние люди? Какие древние люди? — переспросил Роджер, ощущая, как волосы на затылке встали дыбом.

Каллахан рассмеялся и покачал головой:

— Не знаю. Может, пикты; все, что нам от них осталось, — руины каменных построек. А может, те, кто жил здесь до них. Порой мы находим нечто, несомненно, созданное — или помещенное сюда — человеком, но не можем отнести это ни к одной известной нам культуре. К примеру, мегалиты — стоячие камни. Неизвестно, кто поставил их, для чего.

— Так уж и неизвестно, — пробормотал Роджер. — А ты можешь сказать, что за древняя постройка была здесь раньше? То есть какого рода — для войны или молитвы?

Каллахан покачал головой:

— По тому, что осталось на поверхности, — не скажу. Вот если раскопать фундамент… Хотя, если честно, по-моему, никто за это не возьмется. На Британских островах — и в Бретани тоже — сотни подобных мест, расположенных на возвышенностях. Большинство из них построили древние кельты или те, кто жил в железном веке, а многие места еще старше.

Он поднял отломанную голову статуи какой-то святой и почти нежно погладил ее.

— Эта леди гораздо младше — примерно тринадцатый или четырнадцатый век. Вероятно, святая покровительница семьи, передававшаяся из поколения в поколение. — Он чмокнул голову и осторожно передал ее Роджеру. — Вот еще что — сразу оговорюсь, что это не научный факт, а всего лишь мои наблюдения, я видел довольно много подобных мест, — если строение было церковью, то и древнее место под ней, скорее всего, тоже являлось святилищем. Горцы не изменяют своим привычкам. Они могут строить новый сарай каждые двести-триста лет — и, скорее всего, на месте прежнего.

Роджер рассмеялся.

— Верно подмечено. Наш амбар был построен в начале тысяча семисотого года, вместе с домом, и до сих пор не перестраивался. Но когда я копал новый сток в конюшне, то обнаружил камни более древнего строения.

— Тысяча семисотый год? Значит, новая крыша вашему амбару не понадобится еще лет сто.

Туман, как порой бывает, мистическим образом исчез; выглянуло бледное солнце. Роджер провел пальцем по высеченному на лбу статуи кресту и осторожно положил голову в нишу, предназначенную, казалось, именно для нее. Раскопки закончились, но мужчины не собирались расходиться. Им было легко в компании друг друга, возникло ощущение сопричастности магии этой возвышенности.

Во дворе дома стоял потрепанный фургон Роба Кэмерона, а сам Роб сидел на ступеньках заднего крыльца в окружении Мэнди, Джема и друзей Джема. Все вглядывались в листы, которые он держал. Что он там делает, черт побери?.. Смотревший на север Каллахан внезапно обернулся и спросил:

— Кто-то поет?

Роджер тоже услышал пение. Еле слышная, но приятная мелодия, в которой Роджер узнал мотив «Кримонд».

От ревности перехватило дыхание, горло будто схватила чья-то сильная рука.

«Люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные».

Он закрыл глаза, задышал медленно и глубоко, и не без усилий вспомнил начало этой фразы: «Крепка, как смерть, любовь»[97].

Удушье отступило, и разум снова возобладал над чувствами. Разумеется, Роб Кэмерон умеет петь — ведь он же состоит в мужском хоре.

— Ты давно знаком с Робом? — спросил Роджер и обрадовался тому, что его голос звучит как обычно.

— С Робом? — Каллахан задумался. — Лет пятнадцать, наверное… Нет, вру, скорее, двадцать. Он как-то вызвался помогать мне в раскопках на Шапинсее, одном из Оркнейских островов. Ему тогда было около двадцати лет. — Каллахан остро глянул на Роджера и спросил: — А что?

Роджер пожал плечами.

— Он работает вместе с моей женой на гидроэлектростанции. Сам я с ним не знаком. Так, видел недавно на собрании в ложе.

— А! — Каллахан глянул вниз, на дом, и сказал, не глядя на Роджера: — Он был женат на француженке. Она развелась с ним пару лет назад и увезла их сына во Францию.

Это объясняло привязанность Роба к семье его овдовевшей сестры и то, что ему нравилась компания Джема и Мэнди. Роджер вздохнул полной грудью, и огонек ревности угас.

Короткий разговор словно положил конец их работе; они забрали остатки обеда, рюкзак Каллахана и молча спустились с холма.

На столе стояли два бокала.

— Что, сегодня какой-то праздник?

— Да. Во-первых, дети уже в кроватях, — сказала Бри.

— Не может быть! — Роджеру стало совестно за то, что он провел день с Каллаханом в прохладе церковных руин, а не гонял с огорода маленьких дьяволят.

— Да, и проводят там время довольно активно. — Она с подозрением посмотрела на дверь в коридор, через которую доносился приглушенный рев телевизора, стоящего в большом зале. — Надеюсь, они вымотались и не будут всю ночь прыгать на кроватях. У них там столько пиццы, что шестеро взрослых мужчин наелись бы на неделю вперед.

Роджер засмеялся — он и сам, съев чуть ли не всю большую пепперони, впадал в сытое оцепенение.

— Что еще?

— Что еще мы празднуем? — Она бросила на него довольный взгляд кошки, съевшей сливки. — Ну, что до меня…

— Так-так? — поторопил он ее.

— Мой испытательный срок закончился. Теперь им от меня не избавиться, даже если я начну пользоваться духами. — Брианна достала из ящика конверт и положила перед Роджером. — А тебя школьный комитет официально приглашает повторить в следующем месяце твою триумфальную лекцию о гэльском языке еще в пяти школах!

Роджера затопило горячей волной радости, и он с удивлением обнаружил, что щекам стало жарко.

— Правда?

— Стала бы я так шутить? — Не дожидаясь ответа, Бри налила вино, темно-багряное и душистое. Раздался тонкий звон бокалов. — За нас.

Детей отправили наверх, в спальню, и оттуда вскоре донесся шум, но появление Роджера в образе Строгого Отца положило этому конец и пижамная вечеринка сменилась приглушенным хихиканьем.

— Они рассказывают пошлые анекдоты? — спросила Бри, когда Роджер спустился.

— Скорее всего. Может, забрать оттуда Мэнди?

Бри покачала головой.

— Она, наверное, уже спит. А если и нет, то шутки, которые травят девятилетние мальчишки, вряд ли ее испортят. Она еще слишком мала, чтобы понимать, в чем соль.

— Пожалуй. — Роджер пригубил вновь наполненный бокал, и вино мягко скользнуло по языку, оставив привкус смородины и черного чая. — Сколько лет было Джему, когда он наконец научился рассказывать шутки? Помнишь, как он пытался шутить, но не понимал, в чем смысл?

— В чем разница между… э-э… пуговицей и носком? — Бри очень похоже изобразила восторг Джема. — Это… буйвол! ХА-ХА-ХА!

Роджер рассмеялся.

— Почему ты смеешься? — требовательно спросила Бри. Она прикрыла глаза, ее губы были темными от вина.

— Ты так это сказала… — Он поднял свой бокал. — Твое здоровье.

— Slàinte[98]!

Роджер наслаждался запахом вина не меньше, чем его вкусом. Казалось — приятный самообман, — что он ощущает жар тела Брианны, хотя она сидела в нескольких футах от него. Бри словно испускала медленные волны тепла.

— Как называется то, с помощью чего находят далекие звезды? — спросил он.

— Телескоп. Ты что, опьянел с половины бутылки вина?

— Да я не об этом. Есть какой-то специальный термин… Тепловая заметность?

Она прищурила один глаз, размышляя, затем пожала плечами.

— Может быть. А что?

— У тебя это есть.

Она скосила глаза вниз.

— У меня есть не только это.

Он не был пьян, она тоже, но почему бы не подурачиться?

— Тепловая заметность, — сказал Роджер и взял ее за руку.

Она была гораздо теплее его руки, и он мог бы поклясться, что ощущал, как ее пальцы пульсируют в такт биению сердца.

— Я нашел бы тебя в толпе даже с завязанными глазами, ты сияешь в темноте.

Брианна поставила бокал и опустилась на колени между его расставленных ног, не касаясь их. Она и правда сияла. Он увидел бы это даже с закрытыми глазами и сквозь ее белую футболку.

— Отличное вино. Откуда?

— Роб принес. Сказал, в качестве благодарности за то, что позволили ему переписать песни.

— Хороший человек, — великодушно признал Роджер. Сейчас он и в самом деле так думал.

Брианна вылила остатки вина из бутылки в бокал Роджера. Затем села на корточки и, прижав к груди пустую бутылку, посмотрела на мужа пьяным взглядом.

— Ты мой должник.

— До конца дней, — кивнул он.

— Нет, — вставая, заявила она, — ты сказал, что если я принесу домой свою каску, то ты расскажешь мне, что ты сделал с бутылкой шампанского. Я имею в виду те завывания.

Роджер на миг задумался: если он ей расскажет, то она может стукнуть его бутылкой. Но уговор дороже денег, а пышущая теплом обнаженная Бри в каске… да тут любой мужчина послал бы осторожность к черту!

— Я пытался сымитировать тот звук, который ты издаешь, когда мы занимаемся любовью… ну… нечто среднее между урчанием и низким стоном…

Рот Бри приоткрылся, глаза расширились. Кончик ее языка был темно-красным.

— Думаю, это в диапазоне от «фа» до «до» третьей октавы, — поспешно сказал Роджер.

Она удивленно прищурилась.

— Шутишь!

— Нет.

Он поднес к ее губам свой бокал, осторожно наклонил. Закрыв глаза, она принялась медленно пить. Он заправил прядь волос ей за ухо, пальцы его медленно прошлись по длинной шее, по выпуклой ключице. Он смотрел, как подрагивает ее горло, когда она глотает.

— Ты становишься теплее, — не открывая глаз, прошептала Бри. — Второй закон термодинамики.

— Что за закон? — понизив голос, поинтересовался он.

— При прохождении в изолированной системе самопроизвольных процессов энтропия системы возрастает.

— Да ну?

— М-м-м… Поэтому теплое тело отдает тепло холодному до тех пор, пока они не станут одной температуры.

Ее внезапно распахнувшиеся глаза были на расстоянии дюйма от его глаз, а дыхание, пахнущее черной смородиной, было таким же теплым, как и его щека. Бутылка с приглушенным стуком упала на ковер.

— Хочешь попробовать «ми-бемоль»?

14 июня 1777 года

Грей не позволил Дотти сопровождать его — не знал заранее, что увидит. В итоге он был удивлен. Нужный ему дом находился на скромной улице в Джермантауне и был уютным и ухоженным, пусть и не очень большим.

Дверь открыла юная миловидная африканка в опрятном ситцевом платье. При виде Грея ее глаза широко распахнулись. Он счел за лучшее не надевать мундир, хотя на улицах встречались мужчины в форме английской армии — освобожденные пленники, наверное, или гонцы с официальными депешами. Вместо мундира он надел добротный темно-зеленый костюм и лучший жилет из золотистого китайского шелка, расшитый изящными бабочками. Грей улыбнулся девушке, и она улыбнулась ему в ответ и тут же прикрыла ладошкой рот.

— Чем я могу помочь вам, сэр?

— Твой хозяин дома?

Она засмеялась. Негромко, но с искренним удивлением.

— Бог с вами, сэр, у меня нет хозяина. Этот дом мой.

Грей пришел в замешательство.

— Возможно, мне указали неверный адрес. Я ищу английского солдата, капитана виконта Эшера, его зовут Генри Грей. Он военнопленный.

Она опустила руку и уставилась на Грея круглыми глазами. И вдруг улыбнулась так широко, что стали видны два золотых зуба в заднем ряду.

— Генри! Почему же вы сразу этого не сказали, сэр? Входите, прошу вас!

Грей поставил трость, и его тут же провели по узкой лестнице в маленькую уютную комнату, где и находился его племянник Генри. Обнаженный до пояса, он лежал на спине, а невысокий носатый человечек в черном щупал его испещренный жуткого вида шрамами живот.

— Прошу прощения. — Грей нагнулся над плечом мужчины и помахал рукой. — Здравствуй, Генри.

Генри, напряженно смотревший в потолок, глянул на Грея, отвел взгляд, потом снова посмотрел на него и резко сел. Носатый мужчина издал протестующий возглас, а Генри вскрикнул от боли.

— Боже мой… — Генри согнулся вдвое, держась за живот. Его лицо исказилось страдальческой гримасой.

— Генри, дорогой, прости меня. Я не хотел…