[Следственная комиссия, специально назначенная Временным правительством по делу Корнилова, планировала свою работу, опираясь на широкую базу, которая охватывала весь период, предшествующий восстанию, с его начала 8 июля, когда генерал Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Несмотря на то что, строго говоря, ни одно из событий, происшедших до августовских дней, не имело не-посредственной связи с движением генерала Корнилова 26–30 августа как предмета исследования, расширение границ судебного разбирательства позволило включить ужасные дни 3–5 июля, что имеет глубокое внутреннее значение.

Рамки действий следственной комиссии нельзя было сузить, потому что события тех июльских дней — дней первого выступления большевиков, дней тарнопольского позора — выдвинули генерала Корнилова на высший пост в армии и создали во всей России ту новую для нее атмосферу ущемленного патриотизма, который породил последующие события 26–30 августа.

Я не стану подробно задерживаться на событиях, которые предшествовали назначению генерала Корнилова на пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом. Я думаю, что ни один русский не сможет забыть эти два дня — 18 июня и 6 июля 1917 года, этот великий порыв самопожертвования войск 18 июня и мрачную оргию разрушителей Тарнополя и Калуша.

Кто не помнит время, когда надежды на спасение и почетный мир, возродившиеся в России, были сметены двойным ударом, нанесенным русской армии германским правительством, встревоженным ее будущим? Вынеся падение канцлера Бетмана-Хольвега и либеральные тенденции в Вене после 18 июня, германские власти решили применить крайние меры, с целью предотвратить возрождение русской армии и развалить русский фронт.

Одного примера достаточно, чтобы дать представление о том, как эта работа была организована германским Генеральным штабом.

Я находился на Западном фронте недалеко от Молодечно во время большевистского «восстания» 3–5 июля. Наши войска готовились начать наступление. Посещая фронтовые траншеи, когда еще ничего не было известно о событиях в Петрограде, один из моих адъютантов взял у солдат свежий номер большевистской газеты «Товарищ», отпечатанной в Вильно германским Генеральным штабом для русских солдат. В этом номере имелась статья «Россия и наступление», датированная «Петроград, 3 июля» (20 июня по старому стилю), в которой со странным предвидением делалось следующее заявление: «В соответствии с новостями, полученными из России, наступление русских в Галиции вызвало великий гнев среди русского народа. Несметные толпы собирались во всех больших городах, чтобы протестовать против этого массового убийства русских сыновей. Негодование против Англии, которую все считают источником и причиной затягивания этой ужасной войны, растет с каждым днем. Керенский открыто объявляется предателем народа. Огромные манифестации прошли в Москве, куда были отправлены казаки, чтобы подавить беспорядки. Нынешнее положение не может продолжаться. „Русское слово“ заявляет, что в Петрограде недавно было снова введено военное положение. Огромное количество левых социалистов было арестовано за последние несколько недель. Газета добавляет, что многие лидеры крайних левых были вынуждены покинуть Петроград и уехать в глубинки России».

Естественно, почва была хорошо подготовлена для того, чтобы во фронтовых окопах соответствующим образом восприняли вести о настоящих беспорядках 3–5 июля. Они были поданы известными и широко распространенными на фронте «русскими» газетами как восстание пролетариата против правительства «предателя Керенского», который продался английским и французским капиталистам.

Такого же рода нападкам с фронта и тыла подвергались русские солдатские массы на всем протяжении фронта — от Карпат до Риги.

Прорыв немцев под Тарнополем полностью вывел из строя наше Верховное командование — было необходимо сделать все возможное, чтобы восстановить фронт, и как можно быстрее. Генерал Корнилов, в то время командующий 8-й армией, был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Мои показания начинаются с этого момента; начало повествования, как не имеющее особого значения, пропущено.

Генерал Гутор, чье имя упоминается в начале показаний, в мае был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Другими фронтами командовали: генерал Клембовский (Северный фронт), генерал Деникин (Западный фронт), генерал Щербатов (Румынский фронт); генерал Брусилов был Верховным главнокомандующим, а генерал Лукомский — начальником Генерального штаба.]

Керенский. Генерал Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом при следующих обстоятельствах. Генерал Гутор погиб, и Корнилов показался мне единственным человеком на фронте, способным немедленно заменить его. Тогда казалось, что опасные тенденции его характера — слишком большая стремительность в случае успеха, не представят опасности во время отступления. До того времени, когда эта тенденция станет опасной, было еще очень далеко. Отступление могло ввести в игру все его положительные свойства: решительность, организаторский талант, инициативу и независимость. Таковы были причины для назначения его командующим Юго-Западным фронтом. Другого ничего не было. Лично я считаю эти причины вполне достаточными.

[Решимость активно использовать широкие права военного командира, смелость действовать, не боясь ответственности, не прячась за спину другого, — именно такие качества были нужны в то время. К сожалению, такие качества редко обнаруживаются среди нашего высшего армейского командования. Не стоит забывать, что активная борьба против разрушения армии, против «трусов» и «мешочников», пораженцев и прогерманцев, борьба, которая часто делала необходимой использование вооруженной силы, почти полностью лежала на плечах комиссаров военного министра и армейских комитетов.

Почти весь штат высшего командования был, так сказать, «не годен» для всех практических целей в период с мая по июнь, когда предпринимались наиболее напряженные попытки восстановить боеспособность армии на всех фронтах. И все же истинное возрождение армии невозможно было достигнуть без авторитетных вождей, признанных всей армейской массой. Следовательно, было ясно, почему любая выдающаяся личность, любой инициативный и деятельный человек находил полную поддержку военного министра и получал продвижение по службе. Так же из этого следует, почему я быстро и решительно выдвинул генерала Корнилова, несмотря на изначально «ультимативные» методы его деятельности.

Если мы вспомним военно-политическую ситуацию в начале июля 1917 года, то станет очевидным, что своими требованиями генерал Корнилов не открывал Америки, — по сути это было не совсем этичное по форме требование мер, которые были отчасти применены, а отчасти планировались Временным правительством и которые полностью отвечали образу мыслей всех ответственных либеральных и демократических кругов.

Россия была потрясена и озадачена двойным ударом — попыткой большевиков «сломать внутренний фронт» в Петрограде и фактическим прорывом фронта 11-й армии под Тарнополем. Попытка большевиков была почти немедленно подавлена. Задача остановить вторжение немцев была труднее в сто крат. Необходимы были быстрые и героические меры, и их принятие было тем более легким, поскольку вся Россия была необыкновенно единодушна в своей оценке текущих событий и относительно мер, которые следовало предпринять против объединенного врага.

«Собрание комитетов Н-ского корпуса» (как говорилось в полученной мною телеграмме) «считает возбудителей недовольства, предателей и людей, которые подстрекают других к нарушению дисциплины и неповиновению боевым приказам, недопустимыми в наших рядах. Мы требуем от всех региональных комитетов немедленно арестовывать всех таких людей и отдавать их под трибунал военных комитетов. Мы требуем, чтобы все товарищи из наших полков задерживали каждого, кто появляется в траншеях или в частях соединений, к которым он не относится; все такие индивидуумы должны представать перед полковыми комитетами для установления личности».

Докладывая мне о ситуации, возникшей после 6 июля, в совместной телеграмме, датированной 8 июля, Исполнительный комитет Совета Юго-Западного фронта и комитет 11-й армии заявил, что члены фронтовых комитетов армии и комиссары «единодушно признают, что ситуация требует принятия самых крайних мер, поскольку настоятельно нужно не останавливаться ни перед чем ради спасения революции от гибели. Сегодня, с согласия комиссариатов и комитетов, главнокомандующий Юго-Восточным фронтом и командующий 11-й армией издал приказ расстреливать дезертиров. Пусть страна узнает всю правду. Пусть содрогнется и исполнится решимостью наказать малодушных, кто предает и уничтожает Россию и революцию».

11 июля Центральный исполнительный комитет социал-революционной и социал-демократической партии, а также Центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов издали прокламацию «ко всему народу» — крестьянам, рабочим и работницам, всем Советам и комитетам, к армии. В этой прокламации ЦИК сделал следующее заявление: «Мы признаем Временное правительство как правительство, спасающее революцию. Мы признаем, что это правительство наделено полной и неограниченной властью. Пусть его приказы станут для всех законом. Любой, кто не подчинится какому-либо боевому приказу Временного правительства — предатель. Для трусов и предателей пощады не будет. Помните, что только суровая борьба принесет мир России и всем народам. Отступая, вы потеряете и землю, и свободу, вы потеряете мир. Победившие германские империалисты заставят вас снова и снова сражаться за свои интересы. Так пусть же не будет ни предателей, ни трусов среди вас. Для вас открыт лишь один путь — вперед».

13 июля «Известия Советов рабочих и солдатских депутатов» опубликовали заметку, озаглавленную: «Перед лицом неминуемой гибели». «Работа безответственных демагогов уже породила свои кровавые плоды на поле сражений. Вражда и замешательство проникли в ряды армии. А силы армии и ее боеспособность развеялись, как призрак… Армия разобщена и надломлена, недосчитывающие бойцов полки бегут от врага… Наши армии отступают; и хуже того — они бегут прочь, обезумевшие от войны. Мы трепещем за судьбу России и революции и исполнены позора. Войска, которые храбро сражались под кнутом царизма, превратились в толпу жалких трусов сейчас, когда знамя свободы развевается над нами: это бесчестье».

Словно отвечая на чувство волнения и тревоги, захватившей все демократические центры, армейские комиссариаты Юго-Западного фронта с Б. В. Савинковым во главе направили следующую телеграмму: «Мы чувствуем себя обязанными своей совести заявить, какие следует принять меры. Выбора нет: смертная казнь для тех, кто отказывается рисковать своей жизнью за родину, землю и свободу». К этому времени мой ответ на процитированную выше телеграмму от Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта был уже на фронте получен: «Я полностью одобряю истинно революционное и в высшей степени правильное решение, принятое Центральным исполнительным комитетом Совета Юго-Западного фронта в этот критический момент».

На гребне великой волны патриотизма, захлестнувшей всю страну, содержание телеграммы, посланной командующим 11-й армией (генералом Балуевым), было лишь естественным выражением общего чувства. «Ознакомившись с духом армии, я в ужасе, я потрясен от того, какая опасность и позор ожидают Россию. Время не ждет. Все высшее командование и офицеры не могут сделать ничего, кроме как принести в жертву свою жизнь. Параграф 14 Декларации (то есть право расстреливать на месте) исполнять нельзя, потому что командир в одиночку противостоит сотням и тысячам вооруженных людей, склонных к побегу… Как верный сын России, посвятивший свою жизнь служению моей стране, я считаю своим долгом заявить правительству, что русская демократия и революция в опасности». Далее генерал предлагает ряд мер, вплоть до смертной казни, и добавляет: «Я утверждаю, что запрещение смертной казни в армии было ошибкой: если правительство отправляет людей умирать от вражеских пуль, почему оно дает трусам и предателям возможность сбежать?»

Солидарность мнений отчетливо подчеркивается следующими выдержками из телеграммы генерала Балуева: «Вся литература, имеющая хождение на фронте, должна быть одобрена Советом рабочих и солдатских депутатов и армейскими комитетами».

Ничего удивительного, что генерал Корнилов, так же сильно переживавший, как всякий патриот, разделял общее мнение; однако с характерной для него эксцентричностью он завершил свою знаменитую телеграмму от 11 июля, касающуюся смертной казни, следующим заявлением: «Довольно! Я заявляю, что, если правительство не подтвердит меры, предложенные мне, и таким образом лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее для выполнения ее истинной цели — защиты страны и свободы, я, генерал Корнилов, самовольно покину свой пост главнокомандующего».

Такова была воля страны ради собственного спасения. По-другому и быть не могло. Временное правительство не сомневалось в вероятности получения всеобщей поддержки, когда требовались решительные действия в самый критический момент.

Фронт 11-й армии был прорван к 6 июля; закон, признающий в государственной измене всех людей, виновных в подстрекательстве офицеров и солдат к неповиновению военным приказам в военное время, был издан в тот же день. Генерал Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом в ночь с 7 на 8 июля. Утром 8 июля я издал следующий приказ за номером 28: «Прочитав рапорты, представленные мне в связи с событиями на Юго-Западном фронте и в особенности из-за печальных событий, происшедших в 11-й армии, я считаю своим долгом вновь обратить внимание на безупречно отважное поведение командиров и офицерского состава, доказавших свою преданность свободе и революции, и их неизменную любовь к своей стране. Я приказываю восстановить дисциплину в армии с полным применением революционной власти, включая вооруженные силы, чтобы спасти армию. Разложение армии терпеть нельзя. Все преступные элементы, занятые письменной или устной пропагандой и подстрекательством к неповиновению и отказу выполнять боевые приказы, должны быть немедленно изгнаны из армии».

12 июля Временное правительство — от В. Н. Львова (обер-прокурор Святейшего синода; не путать с князем Львовым, прокурором, бывшим премьером) до В. М. Чернова — выпустило единодушную ноту, согласно которой предлагалось временно ввести вновь смертную казнь на фронте и учредить революционные военные трибуналы. 13 июля военный министр и министр внутренних дел обрели право закрывать газеты и журналы, «подстрекающие к неповиновению военным командирам, к мятежу и гражданской войне». Я также получил право закрывать собрания, распускать съезды и т. д. Целый ряд законов и мер был принят правительством менее чем за две недели.

Разумеется — должен снова повторить — все это становилось возможным благодаря полнейшему единодушию всех классов русского общества и благодаря доказательству глубокого понимания существующей ситуации со стороны всех правительственных, общественных и особенно демократических кругов. Это было началом отрезвления населения, быстрого роста осознания ответственности по отношению к государству, периодом неслыханного спада анархистско-большевистского влияния на массы. Задачей правительства стало укрепление этих тенденций для усиления единства общенационального фронта. В то же время правительство должно было быть крайне осмотрительным, иначе реакция против левого максимализма привела бы к максимализму справа.]

Я вспоминаю, что А. А. Брусилов (который, кстати, как все командующие офицеры и военные авторитеты, очень не доверял несколько наивной порывистости Корнилова) вначале не одобрил назначение его на пост Гутора, и я был вынужден прибегнуть к некоторому давлению, чтобы преодолеть сомнения Брусилова. Я привел Брусилову те же доводы в пользу Корнилова, которые предоставил вам.

Председатель. (Комиссия, которая допрашивала меня, состояла из следующих членов: председатель, главный военный и гражданский следователь Шабловский; назначенные члены: Колоколов, Украинцев, Раупах; избранные члены: члены Центрального исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов Крохмал и Либер. Допрос проводился в моем кабинете в Зимнем дворце.) Относительно совещания 16 июля в Ставке. Какие взгляды высказывались на этой конференции, и не стала ли она причиной, которая впоследствии привела к тому, что Корнилов сменил Брусилова?

Керенский. Совещание 16 июля, безусловно, сыграло роль в назначении Корнилова. Должен сказать, эта конференция произвела на меня и всех моих коллег (Терещенко, Барановского и других) удручающее впечатление, совершенно удручающее. Я созвал это совещание по собственной инициативе и попросил Брусилова пригласить всех военачальников, которых он мог собрать… Имена вы знаете. Нет нужды повторять их.

Председатель. Да.

[Вот кто присутствовал на совещании в Ставке 16 июля: Керенский, премьер, военный и морской министр; Терещенко, министр иностранных дел; генерал Алексеев, прикрепленный к Временному правительству; Верховный главнокомандующий Брусилов; его начальник штаба, генерал Лукомский; генерал Клембовский, главнокомандующий Северным фронтом; генерал Деникин, главнокомандующий Западным фронтом, его начальник штаба, генерал Марков; генерал Рузский, бывший главнокомандующий Северным фронтом; главный инженер Величко, Савинков, комиссар Юго-Западного фронта, чиновники военного министерства и штаба Верховного главнокомандующего.

Совещание было созвано для чисто стратегических военных целей. Оно имело важнейшее значение для Временного правительства и в особенности для военного министра, чтобы можно было сформировать обстоятельное и беспристрастное мнение о реальной ситуации на фронте и о стратегических последствиях прорыва фронта, обрисовать план будущей военной политики и т. д. Этот последний пункт был особенно важен для министра иностранных дел, поэтому он и сопровождал меня на совещании. Мы желали услышать мнение людей с трехлетним опытом военных действий, людей, которые прошли суровую школу краха 1915 года и несчастий года 1916-го. Наблюдения, касающиеся подготовки и осуществления наступления 1917 года, наполнили меня страхом и мрачными предчувствиями. И я хотел, чтобы были определены неотложные проблемы обороны, хотя бы в общих чертах, нынешними и, возможно, будущими военачальниками. Естественно, эти страхи породили определенные сомнения относительно сохранения за генералом Брусиловым поста Верховного главнокомандующего.

Увы! Ни одного военачальника не нашлось на этом совещании, ни даже обычного военного специалиста, который знал бы современные военные стандарты. Не было никого, и не из-за недостатка способностей у тех, кто присутствовал, но, как я твердо убежден, из-за недостатка желания обнаружить это. Желание свести старые счеты затмило все остальное. Все несчастья, катастрофы, позор, ужас первых трех лет войны для них больше не существовали. Первопричину всего этого, в том числе и июльских событий в Петрограде, они склонны были видеть исключительно и единственно в революции и ее влиянии на русского солдата. Зольдау, Варшава, Ковно, Перемышль, Сан, Ковель, Митава и так далее и так далее — всего этого как будто бы не было никогда… Вино ненависти ко всему новому бросилось в эти старые мудрые головы. Россия и Временное правительство не получили ни совета, ни помощи от военачальников. С другой стороны, здесь в первый раз генерал Деникин обрисовал программу «реванша» — этой «музыки будущего» военной реакции, которая вдохновляла многих и многих сторонников корниловского движения. Некоторые пункты программы Деникина уже были представлены Временному правительству в форме требований. Так, в самом начале тарнопольского прорыва в многозначительной телеграмме, переданной через Главный комитет Союза офицеров армии и флота и адресованной Временному правительству, говорилось следующее: «Мы настаиваем на восстановлении полной власти, авторитета и дисциплинарных прав командиров всех рангов».]

Керенский. Корнилов на этом совещании не присутствовал. Он получил телеграмму из Ставки, которая, похоже, подразумевала, что его присутствие нежелательно. Я не могу вспомнить точный текст, но смысл сводился к следующему: «В свете критической ситуации на Юго-Западном фронте вы не можете приехать».

[Генерал Корнилов, упоминая об этой телеграмме в своих показаниях, говорит следующее: «Я получил телеграмму за № 5067 от Верховного главнокомандующего насчет того, что из-за положения на Юго-Западном фронте мое прибытие в Ставку считается невозможным и что меня приглашают высказать свои соображения».]

Среди этих обескураживающих мнений и предложений, высказанных присутствовавшими генералами, телеграмма Корнилова, казалось, пролила слабый луч света. Она была весьма властной, но все же в ней чувствовалось больше беспристрастного отношения к солдатской массе и командующему составу. Должен сказать, что все генералы, особенно Алексеев, Рузский и Деникин, проявили полный недостаток стратегического и политического мышления. По их мнению, настроение простых солдат было истоком всего зла. Например, один из них считал, что единственная реформа, способная отвратить солдат от дезертирства, — это введение салюта.

[Генерал, на которого я ссылаюсь в последнем предложении, — не Деникин.]

Таковы были высказываемые суждения. И на таком фоне мнение генерала Корнилова, что в нынешних бедствиях виновата не только деморализация солдат, но и давнишняя и изначальная нехватка командующего состава, и что поэтому одновременно с карательными мерами необходимо предпринимать немедленные шаги для чистки в рядах командующих органов, — такие высказывания создавали впечатление, что это человек с более глубокими и широкими взглядами на ситуацию, нежели его товарищи. Позднее мне стало понятно по стилю телеграммы, что она была составлена не им. Странно, но все назначения генерала Корнилова после того, как он стал Верховным главнокомандующим, опирались на превратные принципы. Он немедленно начал выдвигать и восстанавливать людей, придерживавшихся старых традиций. Возьмите, например, полное отстранение от должностей командного состава Юго-Западного фронта, которое произошло вскоре после того, как генерал Корнилов перевел туда генералов Деникина и Маркова. Они начали тотальное устранение всех командиров, сочувствовавших новым армейским организациям. Я был вынужден вступить в серьезный конфликт с Корниловым, который склонялся к тому, чтобы назначить на высокий пост генерала Лечицкого, офицера, совершенно неприемлемого в сложившихся новых условиях. В конце концов политика Корнилова вступила в полное противоречие с содержанием его же собственной телеграммы, представленной на совещании в Ставке 16 июля, так что я решил, что эта телеграмма была написана либо Савинковым, либо Филоненко; я не уверен, кем из этих двоих именно, но, явно, ее составил один из них.

[Постоянная тенденция генерала Корнилова назначать на посты высшего командования сторонников предреволюционных методов армейского управления и его пассивное отношение к абсолютно недопустимому поведению некоторых командиров в отношении солдат, его безразличие, мягко говоря, к кампании, затеянной некоторыми командирами и офицерами против армейских организаций, приводили меня в отчаяние. Я был совершенно озадачен, пока не понял, что у генерала Корнилова имелись две программы: одна для представления Временному правительству и другая — для повседневной практики. Например, в одном из рапортов его относительно армейских организаций, представленных Временному правительству, говорится следующее: «Несомненно, вызывает удивление, что молодые выборные органы не свернули с правильной тропы и так часто оказывались вполне соответствующими ситуации, даже в совершении высшего жертвоприношения кровью в своей доблестной военной деятельности. Комитеты, символизирующие в глазах масс существование революции, гарантируют спокойное принятие всех мер на фронте и в тылу, необходимых для спасения армии и страны». Между тем на практике фронт сражений, который был гораздо лучше организован (а именно Юго-Западный фронт), быстро развалился из-за курса, принятого генералами Деникиным и Марковым, рьяно поддерживавшим «муштровщика» генерала Селиванова и недавнего демократа, генерала Эрдели. И все же служба, которую сослужили Исполнительные комитеты Совета и комиссариаты Юго-Западного фронта в подъеме боеспособности армии и в борьбе против анархии во время прорыва, оказалась абсолютно неоценимой. Я сожалею, что был вынужден подтвердить следующую оценку политики генерала Деникина, указанную в резолюции Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта: «С момента назначения генерала Деникина на пост главнокомандующего Юго-Западным фронтом штаб начал целенаправленно противостоять всем выборным армейским организациям… Явное пристрастие практиковалось в отношении командного состава. Офицеры, попирающие права, обретенные революцией, поощряются, в то время как те, что работают в контакте с выборными организациями, подвергаются преследованиям. Офицерский состав не только желает ущемлять эти права, но и на самом деле пытается восстановить телесные наказания и битье». Кстати, генерал Алексеев в своем хорошо известном письме П. Н. Милюкову приводит следующее объяснение враждебного отношения Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта к Деникину и Маркову: «Комитет имеет основания урегулировать вопрос с Деникиным и Марковым, которые положили конец разворовыванию комитетом общественных денег». Я считаю своим долгом отвести эти полностью ложные обвинения. Исполнительный комитет Совета Юго-Западного фронта был одним из наиболее серьезных, самоотверженных и патриотичных армейских организаций, который после 6 июля поднял протест против «трусов» и авторитетно поддерживал правительство в его борьбе против самосуда солдат-большевиков.]

Председатель. Кстати, об этом совещании. Деникин принимал в нем участие?

Керенский. Да.

Председатель. Он показал, что его взгляды на немедленные реформы, необходимые армии, получили ваше одобрение.

Керенский. Нет. Деникин — хороший и смелый человек. Видите ли, когда я прибыл на совещание (не забывайте, что оно созывалось во время поражения, а не успеха), я сразу понял, что все затаенное возмущение против меня и нового режима готово было выплеснуться наружу. Однако Алексеев, Брусилов и Рузский, люди, больше искушенные в дипломатии, сдерживали себя, хотя и кипели от негодования, в то время как Деникин вел себя как простой прямолинейный вояка. Его речь была такова, что никто, ни при каком правительстве даже не осмелился бы так обратиться к главе правительства. Такую речь при старом режиме даже не стали бы слушать. В ней содержались личные нападки на меня… Итак, после речи Деникина, чтобы подчеркнуть, что я принимаю точку зрения о прямолинейном разговоре (который так отличался от речей, допустимых при старом режиме) и уважаю свободу мнений, а также чтобы избежать скандала (другие генералы пришли в замешательство), я встал, протянул ему руку и сказал: «Благодарю вас, генерал, за мужество и за то, что вы откровенно высказали свое мнение». Я хотел этим показать то, что ценю его поведение, но не его речь. Позднее я возражал против точки зрения Деникина и защищал свою собственную. Между тем Деникин лишь резко выразил мнение, которое молча разделяли все остальные. Немедленный роспуск всех выборных органов, уничтожение всех прав, провозглашенных в Декларации, передача всей власти и дисциплинарных прав командующим офицерам, включая восстановление военного приветствия — салюта, — такова была программа генерала Деникина. [Одним словом, это означало немедленный возврат к старому порядку в армии.] Однако даже присутствовавшие на совещании сторонники Деникина признавали, что такая полная реакция невозможна в столь короткий период.

Сам генерал Деникин в телеграмме от 27 августа № 145, обращенной к Временному правительству, по поводу освобождения Корнилова от поста главнокомандующего, ссылается на свою речь на совещании в Ставке 16 июля следующим образом: «16 июля на совещании с членами Временного правительства я заявил, что рядом актов оно разрушило и разложило армию и втоптало наши боевые знамена в грязь». Он был так твердо убежден, что ни одно правительство не стало бы терпеть такую открытую критику и нападки со стороны подчиненного, что «решил: то, что ему позволили остаться на посту главнокомандующего — знак того, что правительство признается в своем тяжком грехе…». Он так и не понял, что правительство, действуя по принципу правды и справедливости, должно и может спокойно выслушивать каждое честное и независимое мнение.

[Какая ирония судьбы! Генерал Деникин, арестованный как соучастник Корнилова на Юго-Западном фронте, был спасен от ярости обезумевших солдат членами Исполнительного комитета Совета Юго-Западного фронта и комиссарами Временного правительства. Я помню, с какими эмоциями незабвенный Н. Н. Духонин и я читали отчет о том, как горстка бравых людей сопровождала арестованных генералов Маркова, Деникина и других через весь город, сквозь толпу из тысяч солдат, жаждавших их крови; как они посадили генералов на поезд и, силой расчистив пути, в целости вывезли их из Бердичева. В высшей степени несправедливо утверждение генерала Алексеева в его письме к Милюкову, что «страсть и ненависть грубой толпы и солдатни Бердичева были искусственно возбуждены нечистоплотной и дрянной личностью господина Н. и разложившимся персоналом комитета, выказывавшего демагогические тенденции». И далее, «если бы основные агенты в Бердичеве, играющие на грубых страстях грабителей, провалили бы свою игру — военные трибуналы и казни в Бердичеве, — то у них были бы иные средства в их распоряжении, а именно линчевание оскорбленными демократами». Судьба Н. Н. Духонина дает поразительный пример того, как вожди на самом деле играют страстями толпы. Жертвы в таком случае обречены на гибель.]

Председатель. А разве это совещание не дало основание для последующей замены генерала Брусилова Корниловым?

Керенский. В некотором роде, да. В общем, у нас был весьма ограниченный выбор. По моему мнению, генерал Брусилов не мог остаться. Кроме того, он казался в полнейшей растерянности и не знал, что делать дальше, поэтому явно был не способен продолжать опираться больше на простых солдат, чем на командные органы. Между тем ситуация была такова, что события могли бы развиться с катастрофической неожиданностью, если бы не было твердой руки, способной контролировать весь фронт. Мы ожидали дальнейшего развития германского наступления. С другой стороны, я был вынужден учитывать тот факт, что назначение приверженца политики Деникина спровоцирует одновременный мятеж среди всех войск. Эти доводы решили вопрос.

Председатель. А не было ли намеков, возможно, политических соображений определенного рода, указывающих на реакционные тенденции генерала Брусилова или даже контрреволюционные стремления? Или никаких таких данных не было, ничего, кроме нерешительности и колебаний?

Керенский. Я еще раньше замечал, что до переворота в Ставке плана не было', не было стабильности; казалось, никто не предчувствует грядущие события, что все идет своим чередом. Например, я помню, озабоченность Брусилова, когда наступление не стало развиваться так быстро, как ожидалось. Я видел, что он совершенно не способен распутать ситуацию на всех фронтах, взятых как единое целое. Однако не было никаких данных о том, что Брусилов был контрреволюционер. Просто я считал невозможным для него оставаться во главе армии из-за недостатка у него определенной ориентации. На этом совещании он не высказал ни одного собственного аргумента в противовес тем, что были выражены командирами [пассивно подчинился общей тенденции].

Все это создавало такую ситуацию, что, если бы Брусилов остался, мы могли бы столкнуться с надвигающимися событиями в полной неизвестности относительно того, что нам предпринимать дальше. Мы не могли бы сказать, что бы случилось с армией, какой курс нам нужно было бы принять завтра, стоит ли нам одновременно продвигаться во всех направлениях и т. д.

[План наступления в июле 1917 года состоял из серии атак, которые следовало провести на позиции врага на всех фронтах поочередно, таким образом не давая ему сконцентрировать силы на месте атак. Успех общего наступления зависел от его быстрого развития, но в реальности все расчеты были опровергнуты с самого начала. Связь между операциями на разных фронтах оказалась затруднена, и вследствие этого наступление было сорвано. Как только состояние вещей стало очевидным, я посоветовал генералу Брусилову перед 6 июля остановить общее наступление. Но я не встретил никакой поддержки. Отдельные наступления продолжались на разных фронтах, но в них уже не было ни духа, ни смысла. Ничего не оставалось, кроме инерции движения, которая приводила к дальнейшему усугублению краха и разложению армии. Я помню, что телеграмма Корнилова от 11 июля, указывающая на необходимость «немедленно прекратить наступление на всех фронтах», сыграла важную роль в его назначении на пост Верховного главнокомандующего.]

Председатель. Не состоялась ли данная беседа о совещании между Савинковым и Филоненко в железнодорожном вагоне, что объясняет наш предыдущий вопрос?

Керенский. Я не знаю, о какой беседе вы говорите. Бесед было несколько.

Председатель. Насчет замены Брусилова Корниловым.

Керенский. Я хотел бы сказать, что Савинкова следует отличать от Филоненко. Насколько я помню, на этом совещании меня сопровождал Савинков.

…О нет, он прибыл с Юго-Западного фронта [хотя это я его вызвал]. В то время он был комиссаром. Сначала я даже не знал, что Филоненко находится в Ставке. Я был знаком с деятельностью Савинкова на Юго-Западном фронте; я говорил с ним, в то время как лично с Филоненко я был едва знаком. Я в первый раз встретился с ним в Ставке. После совещания 16 июля в железнодорожном вагоне и в самом деле проводились беседы. Я не помню, присутствовал ли на них Филоненко, но не думаю, что он мог выступать так же, как Савинков.

Председатель. Вероятно, в связи с этим совещанием проходили переговоры о переменах в правительстве. Кого предлагали сделать членами кабинета министров и какие предполагались перемены?

Керенский. Я не помню всего, что происходило в поезде. Я тогда уже был премьер-министром… И я не помню, был ли в то время кризис преодолен или нет. Кажется, все это происходило до того, как был реформирован кабинет. Не могу сказать, не помню. Если кабинет был неполным, тогда переговоры имели место. Этот кризис длился долго, думаю, целый месяц, и закончился моей отставкой. Это был единственный способ заставить общественное мнение прийти к какому-то решению. И вообще, должен сказать в отношении ваших ссылок на разные переговоры, в которых я принимал участие, — дело в том, что они беспрепятственно проводились и без меня. Я никогда никому, даже младшему лейтенанту (не говоря уже о комиссаре), не препятствовал выражать свое мнение, давать советы и т. д. Однако такие переговоры редко влияют на последующие события.

[При правильно проводимом расследовании подобные вопросы относительно бесед в железнодорожном вагоне казались мне ненужными и неуместными. Но сейчас, познакомившись на досуге с разными заявлениями о деле Корнилова, я понимаю, с какой целью была сделана попытка извлечь пользу из таких переговоров и чем была вызвана необходимость более полно обсудить это дело.

Теперь я понимаю, что следственная комиссия пыталась прояснить вопрос о «безответственных влияниях» на премьер-министра. Вот некоторые из этих заявлений, затрагивающих этот вопрос и сделанных в связи с делом Корнилова, с которыми я ознакомился. Генерал Корнилов говорит, что он «открыто» заявил Савинкову, что считает «Керенского человеком слабохарактерным, на которого легко влияют другие». Савинков показывает: «По дороге я узнал от А. Ф. Керенского, что он вызвал меня с Юго-Западного фронта, имея в виду формирование нового кабинета, основанного на принципах сильной революционной власти… Между тем, после нашего прибытия в Петербург, комбинации Керенского не было суждено осуществиться. Проблема сильной революционной власти осталась нерешенной, однако генерал Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим, Филоненко — главным комиссаром, а я заместителем военного министра». «В некотором роде, — говорит Филоненко, — мы привлекли внимание премьер-министра к настоятельной необходимости создания сильной власти, и нас энергично поддерживал М. И. Терещенко. Частично обсуждался вопрос о формировании внутреннего „военного кабинета“ из членов правительства… Эту идею, получившую полное одобрение А. Ф. Керенского, также горячо поддержал Терещенко…» И наконец, в дополнительном заявлении Савинкова был особый пункт 4 «О безответственных советчиках», в котором говорилось следующее: «Я убедился, что и Н. В. Некрасов, и М. И. Терещенко с ведома Керенского вмешиваются в дела военного департамента». Однако и Некрасов, и Терещенко являются совершенно законными членами Временного правительства и в качестве таковых имеют полное право «вмешиваться» даже без моего «ведома» во все дела любого департамента. И они не только обладали этим правом — это был их долг так поступать, ибо члены Временного правительства несут общую ответственность за действия каждого. Кроме того, В. Н. Некрасов тогда был моим заместителем, а М. И. Терещенко являлся министром иностранных дел. Обоих близко затрагивали военные проблемы. Я советовался с ними по вопросам военной политики чаще, чем с другими министрами. Только человек, весьма не искушенный в государственных делах, может в данном случае говорить о «безответственных влияниях». «Кроме этого, — продолжает Савинков, — я убедился, что A. Ф. Керенский получает советы по государственным делам от людей, не относящихся к Временному правительству. Так, полковник Барановский и командир флагманского корабля Муравьев, а также, насколько я помню, Гоц и Сенсинов давали ему советы относительно формирования нового кабинета, в то время как господа Балавинский и Вырубов обсуждали „ультиматум“ B. Н. Львова».

Балавинский и Вырубов, как мы увидим позднее, сослужили мне весьма важную службу вечером 26 августа, и ничего более. Я также затем остановлюсь на обстоятельствах, при которых полковник Барановский и капитан флагманского корабля Муравьев выражали свои взгляды. Относительно намеков на влияние на меня Гоца и Сенсинова я могу значительно расширить список «безответственных советчиков», добавив в него представителей других политических партий (c.-д., эсеров, кадетов и других)[6], с которыми я в обязательном порядке консультировался всякий раз при реформировании правительства. Я не считаю возможным сформировать серьезный кабинет, не изучив пожелания и тенденции политических партий, призванных поддерживать правительство.

Однако когда встает вопрос не о политическом соглашении для формирования коалиционного правительства, а лишь об одной из административных мер, тогда наиболее влиятельные «безответственные советчики» остаются бессильными, даже «Гоц и Сенсинов». Например, оба они решительно протестовали от имени с.-д. партии против назначения Б. В. Савинкова заместителем военного министра, и все же он был назначен, несмотря на их возражения.

«Более того, — продолжает Савинков свои разоблачения, — полковник Барановский часто выражал свои взгляды о назначении и отставке людей, относящихся к высшему командованию». Однако полковник Барановский был главой моего военного кабинета, и его обязанность состояла в том, чтобы давать мне правильную информацию и делать выводы по военным вопросам, встававшим передо мной. Более того, одно только его мнение о штате военного департамента помогало мне более тщательно изучать каждое дело. Савинков даже внес моего восемнадцатилетнего адъютанта в список «безответственных советчиков». Что ж, в данном случае он нанес мне удар, и я не в силах отвести это обвинение.

Я намеренно задержался на этих частностях, чтобы привести пример того, как пишется история и создаются легенды. События 3–5 июля в Петрограде, прорыв фронта, правительственный кризис, сложности с разными народностями (инородцами), экономические трудности, продовольственный кризис — все это создавало проблемы, которые численно сократившемуся правительству (его только что покинули кадеты) приходилось решать сразу и одновременно.

Лично на мне лежала задача справляться со всеми этими делами: почти двадцать четыре часа, растягивая их, я должен был делить свое время между высшим государственным руководством, внутренней политикой, докладами из Министерства войны и флота, а также продолжительными поездками на фронт или в Ставку. В такое время железнодорожный вагон означал отдых — передышку, когда человек мог перестать быть премьер-министром, а просто спокойно сидеть и слушать, и когда можно было позволить собеседникам вести неофициальную, непринужденную беседу, обсуждая разные темы, ибо вне поезда мои сотрудники работали, как каторжники. И вот теперь такая железнодорожная передышка обретала историческое значение, а случай преобразовал обычные разговоры компаньонов на животрепещущие темы в политическое событие, в центре которого они оказались. И когда позже Временное правительство не действовало согласно «нашему докладу», естественно, вся вина упала на других советчиков, которые играли на «слабости» премьера. Люди, желающие править, должны уметь спокойно выслушивать других и позволять им высказывать свои мысли, потому что это позволяет человеку соприкоснуться с еще неосознанными надеждами и стремлениями представителей разных социальных кругов. Разумеется, мы не освобождали себя от работы даже в поезде. Поэтому в данном случае я внимательно прислушивался ко всем заключениям Савинкова по военным вопросам и к его беглой характеристике генерала Корнилова, поскольку в будущем им обоим было суждено занять более ответственные посты.]

Председатель. Каково было ваше отношение, а также отношение Временного правительства к предложению генерала Корнилова об укреплении дисциплины в армии и возвращении порядка на фронте и в тылу? А также относительно его программы и приказов после того, как он был назначен Верховным главнокомандующим?

Керенский. Ну, понимаете ли, здесь следует рассмотреть обе стороны вопроса: суть его желаний и внешние формы, в которые он их облек. По существу, предложенный им план уже отчасти был выработан Временным правительством, и ожидалось, что он будет применен на практике в соответствии с мерами правительства, которые предусматривали координацию отношений между комитетами, комиссарами и командным составом; определение их прав и обязанностей; укрепление армейской дисциплины, восстановление и укрепление авторитета офицеров и т. д. Все это уже было выработано правительством. Единственное новшество состояло в том, что предложения стали требованиями, выдвинутыми генералом Корниловым в адрес Временного правительства, что было особо подчеркнуто. Более того, он настаивал на репрессиях, например, на смертной казни, революционных трибуналах в тылу и т. д. Часть Временного правительства ратовала за полное принятие «требований» генерала Корнилова. Я лично и большинство его состава придерживались такого мнения, что требования Корнилова, как и все предложения других командующих, какой бы высокий пост они ни занимали, могли лишь служить материалом для свободного обсуждения Временным правительством. Ибо мы в принципе не могли отклониться от принятого курса действий, который состоял в постепенном введении необходимых мер, без создания при этом ненужных потрясений в армии и в стране. Что же касается формы требований Корнилова, то здесь Временное правительство, выступив единодушно, было вынуждено энергично протестовать против ультимативной манеры Корнилова, чтобы защитить права и престиж верховной власти государства.

Первый свой ультиматум генерал Корнилов представил немедленно после его назначения на пост Верховного главнокомандующего и еще до того, как он покинул Бендеры. Я отправил ему общепринятую телеграмму с поздравлением, выражая надежду, что под его командованием и т. д. Короче говоря, в тексте было то, что обычно говорится в подобных случаях. Мне казалось, что этот человек честно желает работать, и будет делать это. В ответе на мою телеграмму я сразу же и получил этот первый ультиматум. Вы знаете, дело Черемисова. Я сказал Временному правительству, что мы должны немедленно отправить в отставку Корнилова и что если мы желаем восстановить дисциплину в армии, то мы должны начать, приведя в пример Ставку главнокомандующего. Однако мое предложение не было принято, а Корнилов истолковал нашу снисходительность как признак беспомощности.

[На самом деле генерал Корнилов во время первых суток своего пребывания на посту Верховного главнокомандующего умудрился послать мне две ультимативные телеграммы, с которыми я поступил не одинаково. Я просто для себя отметил первую телеграмму. Я не стал докладывать Временному правительству, несмотря на то что в ней содержались не больше не меньше как «условия», при которых генерал Корнилов соглашался оставаться главнокомандующим. Вот текст его ультиматума: «Как солдат, обязанный показывать пример военной дисциплины, я повинуюсь приказу Временного правительства, назначающего меня на пост Верховного главнокомандующего; но теперь, будучи им и гражданином свободной России, я заявляю, что буду оставаться на этом посту столько времени, насколько, по моему убеждению, я буду полезным для моей страны и установления режима. В соответствии с вышеприведенным утверждением, заявляю, что я принимаю это назначение, но при этом выдвигаю следующие условия: 1. Я несу ответственность только перед своей совестью и всем народом. 2. Абсолютное невмешательство в мои властные приказы, включая назначения на высшие командные посты. 3. Распространение всех мер, недавно принятых на фронте на все районы в тылу, где находятся резервы армии. 4. Принятие моих предложений, обозначенных в телеграмме в адрес совещания 16 июля в Ставке…»

Сегодня, оглядываясь на события, произошедшие позже, я могу сказать, что эти «условия» производят гораздо менее наивное впечатление, чем это было 20 июля 1917 года. Тогда, если бы к ним отнеслись серьезно, официальное обсуждение ультиматума генерала Корнилова, действующего «теперь, как Верховный главнокомандующий», могло бы привести к неизбежным последствиям (см. пункты 1 и 2 условий), а именно — к отстранению генерала Корнилова с его поста с привлечением его к суду в соответствии с военным статутом. И все же, весь документ доказывал отсутствие хотя бы элементарного знания основ государственного управления в такой степени, что кажется невозможным корить этого отважного солдата, который, ничтоже сумняшеся, подписал документ, навязанный ему «случайными людьми». В то время я полностью разделял выраженное позднее мнение князя Г. Н. Трубецкого о генерале Корнилове.

«Мое общее мнение о Корнилове, — писал князь Трубецкой, — состоит в том, что он, прежде всего, солдат, неспособный ухватить сложные политические вопросы, и в качестве такового он являет собой особенно замечательный образец нашего командного состава». Вспоминаю, что, прочитав условия Корнилова, я вручил телеграмму Савинкову и Барановскому. Оба они сказали, что она не стоит внимания, а Савинков добавил, что на генерала снова оказали влияние беспринципные авантюристы, окружавшие его, и что, получив соответствующие объяснения, Корнилов осознает свою ошибку.

Если вы не будете забывать, что это были времена, когда «все и всякий» ничего, кроме «требований», не адресовал Временному правительству, когда отношение человека, требовавшего что-то, было единственно принятой формой отношений к властям; если вы поймете вполне закономерное поведение людей, опьяненных свободой после долгих лет рабства, властный стиль которых был выработан на уличных митингах и заседаниях Государственной думы (именно в такой манере вещал оратор со стороны «революционной демократии» и Главного комитета Союза офицеров), если вы будете все это держать в уме, то поймете, почему я посчитал условия генерала Корнилова простой литературой. Вдобавок к этому на фронте сложилось исключительно критическое положение, с которым надо было справиться с крайней осмотрительностью и вокруг которого шумели не из-за «политики», а из-за военного искусства; и я думаю, что каждый беспристрастный критик поймет, почему я просто запер телеграмму Корнилова в своем столе. Я не мог поступить с нею иначе.

Дело генерала Черемисова было совсем иного рода. На этот раз я имел дело не с простой литературщиной, но с весьма решительным актом, который требовал от верховной власти немедленной негативной реакции. В своем заявлении следственной комиссии генерал Корнилов сам приводит следующее описание своего «конфликта» из-за Черемисова с Временным правительством:

«Я был назначен Верховным главнокомандующим 10 июля согласно приказу Временного правительства. Я телеграфировал ответ, указывая, на каких условиях я считаю возможным принять этот пост. Одним из условий было абсолютное невмешательство Временного правительства во все назначения на должности Верховного командования… В ответ я получил телеграмму от военного министра, который признавал мое право назначать моих соратников, а на следующий день я узнал из прессы новость о том, что генерал Черемисов без моего ведома был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Я был вынужден телеграфировать военному министру и просить его о том, чтобы он отменил это назначение. Я предупредил его, что в противном случае сочту невозможным принять на себя Верховное командование. 20 июля я телеграфировал Савинкову, сообщая ему, что не отправлюсь в Ставку прежде, чем не получу решительного ответа на мои телеграммы».

Во-первых, одновременное назначение генералов Корнилова и Черемисова приказом Сената было произведено 18 июля, то есть до того, как Корнилов выдвинул свои условия, и, следовательно, мой ответ на телеграммы генерала Корнилова от 19 июля не имел никакого отношения к событиям 18 июля. Тогда в моем ответе не содержалось согласия на условия «невмешательства». Я лишь признавал право генерала Корнилова как Верховного главнокомандующего делать такие назначения на командные посты, поскольку это в юрисдикции Верховного главнокомандующего. Однако это право никогда не оспаривалось. Дело в том, что закон, касающийся прав Верховного главнокомандующего, который был издан для великого князя Николая Николаевича, давал ему право назначать на командные посты людей, которые должны были пройти представление как кандидаты на этот пост и получить подтверждение от верховной власти. Этот закон оставался в силе после революции, а власть соверена передавалась Временному правительству. На практике и до и после революции взаимоотношения между верховной властью и Ставкой относительно назначений на высшие командные посты основывались в каждом случае на предварительных соглашениях. Я не могу вспомнить ни одного примера, чтобы Временное правительство назначило какого-нибудь военачальника, предварительно не посоветовавшись со Ставкой, или отказало бы подтвердить назначение, сделанное последней. С другой стороны, я должен засвидетельствовать, что ни генерал Алексеев, ни генерал Брусилов ни разу не воспользовались своим правом в особо значительных случаях, предварительно не проконсультировавшись с премьером или военным министром. Естественно, что попытка генерала Корнилова столь широко интерпретировать права Верховного главнокомандующего, чтобы сделаться полностью независимым от правительства, была обречена на провал. Во времена Корнилова Временное правительство извлекало максимум пользы из своего права контролировать и окончательно утверждать все назначения и при необходимости решительно вмешивалось в деятельность Ставки. И самое главное — генерал Корнилов, несмотря на мою телеграмму, продолжал настаивать на отставке генерала Черемисова и угрожал оставить свой пост в разгар наступления противника. Приняв пост Верховного главнокомандующего 19 июля, Корнилов произвольно медлил приступить к своим обязанностям и тянул до 24 июля. Это уже была не литература, но серьезное нарушение воинского долга, который грозил стране тяжкими последствиями.

Я чувствую себя виноватым в том, что, в конце концов, не настоял на немедленной отставке Корнилова, но… В те ужасные времена фронт отчаянно нуждался в сильной личности. Кроме того, если бы при тех обстоятельствах генерал Черемисов оставался на посту главнокомандующего Юго-Западным фронтом, то это принесло бы лишь один вред. Пытаясь судить об этом «конфликте», следует помнить, что генерал Черемисов, командовавший корпусом 8-й армии, провел успешные атаки в Галиче и добавил новые лавры к славе генерала Корнилова. Во время моего посещения 8-й армии, как раз накануне наступления на Галич, генерал Корнилов хорошо отзывался о Черемисове, и у меня сложилось личное впечатление о Черемисове как о человеке, способном командовать войсками в новых, послереволюционных условиях. По мнению любого непредубежденного человека, генерал Черемисов являлся наиболее естественным преемником Корнилова на Юго-Западном фронте. И когда под давлением обстоятельств я обоих назначил 18 июля, я и понятия не имел, что тем самым создал «конфликт».

С тех пор я еженедельно стал получать ультиматумы от генерала Корнилова. И здесь я снова повторяю, что я в высшей степени решительно боролся с этими ультиматумами и против его манеры так обращаться к Временному правительству. Я сражался с начала и до конца.

Эта борьба была особенно трудна потому, что я не мог и не желал использовать излюбленный метод как правых, так и левых партий — демагогию. Вам стоит лишь открыть газеты этого периода, чтобы увидеть, какую организованную демагогическую кампанию проводила Ставка посредством специальных корреспондентов, интервью и телеграмм-заявлений, которые появлялись в прессе, прежде чем достичь кабинета премьера, — и все они отзывались эхом демагогов слева. Учитывая нешуточную игру страстей, правительство пыталось всеми средствами успокоить социальную атмосферу, поддержать авторитет Ставки как высшего военного центра в глазах демократии и держать генерала Корнилова в рамках таким образом, чтобы не создавать разногласий в армии. За время долгих недель борьбы не было ни одного примера враждебного акта, совершенного каким-либо членом правительства против Ставки. Наоборот, когда генерал Корнилов прибыл в Петроград 3 августа, я воспользовался возможностью поприветствовать его на собрании Временного правительства и проследил, чтобы об этом факте было упомянуто во всех газетах. Как раз накануне и во время Московского государственного совещания, как можно будет увидеть позднее, правительство предпринимало шаги к тому, чтобы Корнилов не скомпрометировал себя. Правительственный конфликт с Корниловым принял форму пассивного сопротивления, главной целью которого было недопущение со стороны генерала и его сторонников шагов, выходящих за рамки, очерченные Временным правительством таким образом, чтобы все попытки Корнилова использовать правительство как средство для достижения его собственных целей обернулись крахом. Временное правительство исполняло волю всего народа, выраженную в соглашении между всеми политическими партиями, которые делегировали своих представителей в него. Единственный способ заставить Временное правительство отклониться от этой общенациональной программы в интересах одной, отдельной партии заключался в свержении этого правительства. 27 августа такая попытка провалилась, однако была успешно завершена 23 октября.]

Председатель. Всегда ли Корнилов адресовал свои требования по реформе в армии и в тылу лично вам или через Савинкова, и где вы всегда с ними знакомились?

Керенский. Нет. Я должен сказать, что самый критический период был в то время, когда возникла возможность воспрепятствовать проведению Московского государственного совещания (10–11 августа) уже в самом начале его созыва, когда, без моего ведома, Корнилов был вызван в Петроград. И хотя он отказался приехать [из-за тяжелой ситуации в Риге], военное министерство, то есть Савинков и Филоненко, настояли на его прибытии. Когда я услышал об этой настойчивости (приблизительно в полночь, накануне приезда Корнилова в Петроград), я направил ему следующую телеграмму: «Временное правительство не вызывало вас и не настаивает на вашем прибытии, и не несет за это ответственности ввиду стратегической ситуации». Несмотря на это, Корнилов прибыл и вручил мне меморандум [который должен был представить в тот вечер на совещании Временного правительства], который, предположительно, был выдвинут совместно Верховным главнокомандующим и военным министром. Но я не видел его раньше, прежде чем его показал мне Корнилов. Не видел его и сам Корнилов до того, как прибыл в Петроград, однако он предполагал, что я с ним знаком. Вот тут он сидел, на небольшом стуле, а я в кресле. Мне показалось, что я почти убедил его в том, что, какое бы мнение ни сложилось у кого-либо о самом меморандуме, невозможно издать документ от имени военного министра, о содержании которого я, тогдашний военный министр, ничего бы не знал. [И следовательно, до моего основательного ознакомления с ним, документ этот не мог обсуждаться Временным правительством.]

Корнилов согласился с этим, взял документ и удалился. Однако тем же вечером он вернулся, кардинально переменив мнение, и объявил, что он полностью согласен с Савинковым и Филоненко и что уже подписал меморандум.

Председатель. Следовательно, этот меморандум исходил не от него, а был, очевидно, написан Савинковым?

Керенский. Похоже, он был составлен Филоненко.

[Как станет ясно в конечном итоге, мое показание в этом пункте относится к так называемому второму рапорту генерала Корнилова. Этот документ должен был быть доставлен Временному правительству вместо первого доклада Верховного главнокомандующего, который он предполагал предъявить правительству 3 августа, однако чтение которого было отложено до одобрения его содержания военным министром. Таким образом, само происхождение второго рапорта доказывает, что даже если я и не полностью соглашался с его содержанием, то мое знание сути его было необходимым предварительным условием его представления Временному правительству. Из показаний генерала Корнилова очевидно, что его решение подписать рапорт Савинкова и Филоненко в 6 часов пополудни 10 августа было продиктовано заявлением Савинкова о том, что, «хотя меморандум фактически не был представлен А. Ф. Керенскому для его окончательного просмотра, он докладывал ему шаг за шагом о ходе его подготовки, и что в любом случае содержание рапорта было известно премьер-министру». На самом деле я был проинформирован только о первом параграфе, относившемся к «введению военных судов-трибуналов в тылу». Между тем Савинков в своих показаниях заменил конкретный термин «содержание» расплывчатым словом «сущность». «Этот меморандум, — говорит Савинков, — помимо проектов законов о комитетах и комиссариатах, содержит в себе другие предлагаемые меры: 1) учреждение революционных судов-трибуналов в тылу; 2) реставрация дисциплинарных властей командующих офицеров; 3) милитаризация железных дорог; 4) милитаризация предприятий, работающих на оборону. А. Ф. Керенский был мною до некоторой степени информирован о подготовке такого рапорта военным министерством, поскольку в ряде случаев я передавал ему содержание доклада, подчеркнув в особенности закон о военно-революционных судах-трибуналах, из-за чего рапорт приобретал решительно важное значение. Керенский не выражал свои взгляды относительно предложенных мною мер до 8 августа, когда в военном министерстве он категорически заявил мне, что ни в коем случае и ни при каких мыслимых обстоятельствах он не подпишет такой документ. После этого его заявления я сказал, что в таком случае доклад Временному правительству должен быть представлен генералом Корниловым, а я подаю прошение об отставке».

Эти показания достаточно ярко отображают отношения между заместителем военного министра и военным министром; однако необходимые комментарии осторожных слов Савинкова можно обнаружить в телеграммных переговорах между Филоненко и комиссаром Юго-Западного фронта Гобечия, 27 августа. «Вы знаете наше правило, — говорил Филоненко, — мы всегда действуем, принимая во внимание не только наших союзников, но и наших настоящих или предполагаемых врагов. Поэтому мы своевременно проинформировали премьер-министра о том факте, что я пишу рапорт, что Борис Викторович[7] находится в постоянном контакте со мной, и что генерал Корнилов полностью разделяет наши взгляды на положение дел… Премьер не счел возможным положить такой рапорт перед Временным правительством, чтобы принять его к сведению. Тогда мы предупредили его, что доклад все равно будет представлен Временному правительству тем человеком, кто имеет на это право, то есть главнокомандующим. К сожалению, премьер не оценил ни нашу искренность, ни откровенный стиль поведения, принятый нами.

…Прощаясь (Филоненко нужно было выезжать в Ставку вечером 10 августа), я заверил Савинкова, что в таком экстраординарном политическом конфликте он, разумеется, имеет право поддерживать своих сторонников».

Таким образом, на почве политической ссоры было сочтено возможным отдать приказ о присутствии генерала Корнилова, несмотря на тот факт, что «перемены в стратегической ситуации требовали его присутствия в Ставке», как, в соответствии с показаниями Савинкова, Корнилов заявил ему об этом лично, в телеграмме от 9 августа. (Это были критические дни для Риги.)

Савинков, полностью осознавая, насколько серьезным были его действия, заверил генерала Корнилова, как позднее утверждал последний, что «вызов в Петроград был сделан с ведома Временного правительства». В собственных показаниях Савинков говорит следующее: «Я вызвал генерала Корнилова в Петроград в полной уверенности, что действую в совершенном согласии с Керенским, ибо: 1) 3 августа генерал Корнилов уведомил меня, что он прибывает в Петроград, чтобы обсудить меморандум, и его заявление было встречено безо всяких возражений со стороны Керенского; 2) 7 августа генерал Корнилов телеграфировал Керенскому и не получил возражений; 3) 8 августа я изложил это дело Керенскому и также не встретил возражений. Тот факт, что Керенский отправил Корнилову телеграмму 9-го, в которой намекал, что его поездка в Петроград необязательна, и которая не застала генерала в Ставке, мне был неизвестен». Столь точно демонстрируя, что 3, 7 и 8 августа он имел веские основания для того, чтобы убедиться, что действовал в полном согласии со мной, Савинков забывает, что он сам был проинформирован лишь 9 августа об отказе генерала Корнилова прибыть в Петроград; в то же время относительно того, что Савинков не знал о моей телеграмме, посланной вдогонку за генералом Корниловым, чтобы застать последнего, то это дело вполне объяснимо: телеграмма была послана поздно вечером, после того, как я случайно узнал о несанкционированном и настойчивом приглашении Корнилова, о котором я, к сожалению, узнал не лично от Савинкова.]

Раупах. Это было 10 августа?

Керенский. Все это произошло 10 августа, а утром 11 августа Кокошкин пришел ко мне с объявлением, что он сразу же подаст в отставку, если программа генерала Корнилова не будет принята в этот день. Напряжение было велико, однако мне удалось все сгладить.

[Необходимо еще вспомнить о том исключительном накале политических страстей, под давлением которого открылось Московское совещание, чтобы осознать, какое чувство изумления охватило меня при появлении Кокошкина с его отставкой. Ибо я находился в самом эпицентре этого напряжения. Это утреннее интервью с Кокошкиным было одним из самых бурных моих политических столкновений. Но сегодня я с радостью вспоминаю о том, какое страстное пламя любви к родине пылало в глубине его души; эта любовь вскоре поглотила мученика в погребальном костре. Тогда же эта любовь позволяла нам говорить независимо от партии и ставила нас превыше каких бы то ни было партийных чувств; это был братский язык сыновей одной матери — России.

Уход одной группы министров из Временного правительства из-за Кокошкина, вероятно, мог бы сопровождаться отставкой остальных министров накануне открытия совещания по той же причине, как и в случае Кокошкина, — из-за «требований» Корнилова. Это могло сделать любое дальнейшее сохранение национального равновесия невозможным. Тем не менее правительство слишком хорошо знало о состоянии страны, чтобы рисковать и предпринять разрушительную попытку создать в правительстве «гомогенный» кабинет, и поэтому было вынуждено отложить в сторону любой вопрос, которым «большевики справа» (сторонники абсолютной власти) могли бы воспользоваться и попробовать создать (что и было подготовлено Московским совещанием) так называемую «сильную власть» и в любом случае отойти, отклониться от правительственного курса в сторону правых. Разумеется, такая попытка могла жестоко опозорить тех, кто принял бы в ней участие. А ее опасность могла бы заключаться в том факте, что это отбросило бы в сторону лидеров демократических кругов, которые на этом этапе искренне и с честью следовали за правительством. Я думаю, что Московское совещание доказало, что гипотеза о том, что народные массы могут отойти от Временного правительства, чтобы следовать более правым курсом, была опасной утопией, потому что такие мечты, неспособные привести к результатам, могут лишь вызывать раздражение в массах и усиливать их недоверие к другому сословию. В то время на Московском совещании утопистам справа указали на их соответствующее место без особых серьезных проблем. Однако никакие уроки, извлеченные из фактов и реальности, не смогли разубедить их, и они продолжали шуметь достаточно для того, чтобы сделаться удобным оружием в руках демагогов слева, стремившихся пробудить в массах зверя, который в конечном итоге разбил свою клетку и в бешенстве вырвался на волю.

Позднее, после Московского совещания, я изложил это дело перед Савинковым и убедил его не уходить в отставку. Когда показалось, что в Москве все яснее осознавали, что невозможно напасть на Временное правительство на этой почве, я решил, что не стоит далее задерживаться на последствиях эпизода, связанного с меморандумом и вызовом Корнилова.

Конечно, может показаться, что это решение было ошибочным, но я не усматривал в поступках Савинкова никаких дурных намерений и лишь видел в них крайнее проявление его воинственного темперамента. Но в любом случае его отставка не смогла бы предотвратить действия Корнилова, потому что я убежден, что события 27–29 августа были подготовлены за спиной Савинкова. Я думаю, позже для читателя будет очевидно, что это заключение правильно.]

Председатель. Касались ли доклады, сделанные вам Филоненко, заговора в Ставке и на чем они основаны? Особенно в отношении Лукомского и Тихменьева?

Керенский. Я читал в газетах, что определенные свидетели придают огромное значение тому «факту», что я якобы был информирован о заговоре почти под руководством Лукомского и, тем не менее, не обратил на это внимания…

На самом деле дело обстояло совершенно иным образом. Были какие-то разговоры о Лукомском, но при следующих обстоятельствах. Через день или два после того, как Филоненко был избран комиссаром Верховного главнокомандующего, Савинков сказал мне, что Филоненко что-то «обнаружил» и что он настаивает на немедленном увольнении Лукомского. Я спросил его, откуда он об этом узнал, ведь он только что вернулся из Ставки. Тогда Филоненко пришел сюда и сказал мне: «Я не доверяю генералу Лукомскому и настаиваю на его немедленной отставке». В ответ я заметил, что не могу сделать это, потому что совершенно невозможно отстранить начальника штаба Верховного главнокомандующего, не имея на то оснований и не располагая информацией. Моя позиция будет смехотворной, и все скажут, что это самоуправство в его самой неприемлемой форме — в один день отправить в отставку человека неизвестно за что, а на другой день — сделать то же самое со следующим. До сих пор генерал Лукомский сознательно исполнял свой долг, и против него ничего не было. «Если вы снабдите меня позитивной информацией, тогда будет другое дело», — сказал я.

Шабловский. И он не представил фактов?

Керенский. Он ничего не сообщил, лишь сказал: «Я заявляю, что полностью не доверяю Лукомскому и настаиваю на его немедленной отставке». М. И. Терещенко, который в то время находился в Ставке, прибыл ко мне и сообщил, что атмосфера весьма серьезна, потому что Филоненко проводит крайне настойчивую кампанию против Лукомского. После этого я более не получал никаких данных относительно Лукомского, кроме информации, которая дошла до меня, о том, что люди в Ставке сумели сработаться лучше, чем прежде.

Шабловский. В связи с этим указанием Филоненко о недостатке данных, которые могли бы подтвердить его желание добиться отставки Лукомского, вы не объяснили Филоненко, что как комиссар Верховного командования он должен был установить хорошие отношения с начальником штаба?

Керенский. Вот как я сказал: я считаю, вообще-то говоря, что такое поведение нежелательно и что без достаточных оснований мне не должны быть сделаны подобные заявления. Я также настаиваю на том, чтобы отношения между ним, как комиссаром, прикрепленным к Верховному главнокомандующему, и начальником штаба были корректными.

Председатель. А не сказали ли вы, что в то время не подозревали, что Лукомский — контрреволюционер?

Керенский. Да. Потому что не было никаких свидетельств в пользу этого. [Назначение генерала Лукомского на пост начальника штаба состоялось одновременно с назначением генерала Брусилова, который стал главнокомандующим. Сравнительно молодой, энергичный, очень умный, превосходный специалист, с огромным опытом в административных и военных вопросах, генерал Лукомский выполнял свои обязанности как начальник штаба во время крайне сложной стадии войны самым образцовым, достойным подражания образом, тактично ограничивая сферу своей деятельности и обязанностей, и никогда не вмешивался в политику. Поэтому то, что произошло позднее — союз между Лукомским и генералом Корниловым, — для меня совершенно непостижимо. А теперь, когда я ознакомился в деталях со всем, что произошло в Ставке до 27 августа, и когда роль, которую играл там сам Филоненко, стала для меня ясна, я понимаю, почему Лукомский в последний момент оказался заодно с Корниловым. Но тогда, в конце июля, кампанию против Лукомского можно было объяснить как простую попытку освободить Ставку от человека, которому никто не доверяет (и похоже, на самом деле так оно и было). Вот характерный отрывок из заявления князя Трубецкого, который подтверждает мои предположения: «Должен сказать, что еще 24 августа, зайдя к Лукомскому после разговора с генералом Корниловым, я указал первому, что люди, окружающие Корнилова, своим влиянием приносят ему большой вред. Лукомский, полностью согласившись со мной по этому вопросу, заметил, что он всегда держался подальше от недавних политических дискуссий <…> и что он поднимал вопрос о том, пользуется ли он доверием Корнилова или нет, после чего его в общих чертах проинформировали о политических движениях». Повсюду Трубецкой поминает о том, как 27 августа Лукомский в его присутствии просил Корнилова «устроить для них беседу наедине, хотя бы на несколько минут».

Я не думаю, что попытки избавиться от Лукомского в июле были предприняты без ведома Корнилова, потому что о его желании поменять начальника штаба мне было известно, и только на Московском совещании Корнилов сказал мне, что он пришел к соглашению с Лукомским.]

Председатель. Более подробно остановитесь на отношениях с Тихменьевым. Не была ли его отставка вызвана теми же причинами, а именно не был ли он главой заговора, и не имели ли предубеждения против него какие-либо основания?

Керенский. Я должен признать, что инцидент, имеющий отношение к Тихменьеву, прошел мимо меня, как во сне. Я слышал, что Тихменьеву была послана телеграмма, чтобы вызвать его к военному министру, и, когда генерал направился к нему, его вернули назад. Все это было сделано из-за телеграммы Филоненко Савинкову, фраза из которой позже была обнаружена в записной книжке, принадлежавшей Корнилову, во время его ареста — там было что-то насчет «Коня бледного»[8]. Эта история официально до меня не дошла. Вся эта суета опиралась на тот факт, что почти немедленно после своего прибытия в Ставку Филоненко направил Савинкову кодированную телеграмму, чтобы подчеркнуть, что Тихменьев возглавляет войска против Корнилова. После Филоненко объяснял эту телеграмму тем, что именно в это время корпус 3-й армии был переброшен с юга в Ставку.

Шабловский. А разве полковник Барановский не специально ручался за Тихменьева, говоря, что до сих пор вокруг него не возникало никаких подозрений, и не послужило ли это реабилитации Тихменьева?

Керенский. Был какой-то разговор насчет Лукомского, однако история о Тихменьеве не дошла до меня. Кто-то просто упоминал, что была получена какая-то любопытная телеграмма, и содержание ее таинственно. Вероятно, я что-то путаю, но мне кажется, что так обстояло дело. [Генерал Тихменьев был главой военного транспорта в Ставке, и соответственно, приказы о транспортировке войск, направленные из штаба, были подписаны им. Однако Тихменьев мог отдать такие распоряжения после получения соответствующих приказов из Ставки. Следовательно, обязанности главы военного транспорта были чисто техническими и административными. Случай с генералом Тихменьевым вполне пустяковый, это почти фарс; он затронут следственной комиссией, очевидно, в связи с той версией, которая упорно выдвигается Филоненко и другими: имелся заговор, однако все нити его сводились к Ставке, а Керенский, будучи разубежденным Барановским, закрыл на это глаза… На самом деле недоразумение с Тихменьевым произошло потому, что в то время, когда генерал Корнилов прибыл в Ставку, корпус 3-й армии также направился туда, вызванный после событий 3–5 июля, чтобы разместиться в регионе Ставки. Фактически, получив ложные донесения о победе большевиков в Петрограде, их товарищи из Советов в Могилеве (где находилась Ставка) попытались добиться такого же результата в Ставке и предстали перед генералом Брусиловым с предложением признать их как власть. Во время обсуждения этого вопроса выяснилось, что Ставка на самом деле совершенно не защищена против такой дерзости. А вот создать, пусть даже на время, путаницу в работе Ставки могло стать весьма привлекательным делом, и не только для русских большевиков.

…Следовательно, мы с Брусиловым решили укрепить оборону Ставки. Вот и все.]

Председатель. Ну тогда что вы скажете о прибытии Корнилова 3 августа, каковы причины приезда, цели и вообще всего, что тогда произошло? И Корнилов, и Савинков довольно ясно выразились на этот счет.

Керенский. 3 августа Корнилов приехал, чтобы…

Раупах. Доложить о стратегической ситуации…

Керенский. Да, да…

Председатель. Они сослались на меморандум, который Савинков написал Корнилову и передал через министра Терещенко. В этой связи Корнилов дает подробные показания; в них он говорит, что тогда ход мыслей у него полностью переменился…

Керенский. В этих показаниях он утверждает то же, что говорил я. Пожалуйста, не повторяйте все это снова.

Шабловский. Да, и Савинков вручил ему ноту… Был ли Корнилов вызван правительством, или он приехал 10 августа по приглашению Савинкова?

Керенский. Я не могу сказать, по чьей инициативе это было — правительство ли вызвало его, или он выразил желание представить рапорт? Мы обычно соблюдаем следующую процедуру: главнокомандующий приезжал к нам, чтобы лично сделать общий обзор военной ситуации и посоветоваться с Временным правительством относительно важных вопросов, касающихся фронта. В любом случае приезд Корнилова 3 августа был вполне целенаправленным. По чьей инициативе он прибыл, не важно. Он приехал, и в тот же день было созвано специальное заседание Временного правительства, на котором Корнилов представил рапорт. Этому рапорту предшествовало следующее. Корнилов привез с собой меморандум (который, разумеется, не был написан им лично, но кем-то из Ставки) такого рода, что я счел невозможным зачитать его перед Временным правительством. Рапорт выдвигал целый ряд мер, и большая часть их была вполне приемлема, но сформулирована таким образом и поддерживалась такими аргументами, что провозглашение их привело бы совершенно к противоположному результату. В любом случае они породили бы взрыв, а после опубликования меморандума стало бы невозможным оставить Корнилова главнокомандующим. И тогда я попросил заместителя военного министра организовать дело таким образом, чтобы рапорт не был прочитан перед Временным правительством. Было решено, что меморандум должен быть просмотрен вместе с военным министром (то есть со мной), чтобы сделать его приемлемым для Ставки, общественного мнения и меня; и что в определенный день генерал Корнилов должен будет докладывать лишь о стратегической ситуации в армии и о возможных событиях по ходу войны. Кстати, я не знаю, в курсе ли вы, что во втором меморандуме, представленном 10 августа, появились два совершенно новых пункта, относящихся к фабрикам и путям сообщения.

Шабловский. Которые не фигурировали в рапорте от 3 августа?

Керенский. Да. Оба этих пункта очень напоминали произведение щедринского чиновника. Как оказалось, об этом не было известно Корнилову до того, как он 10 августа приехал в Петроград. В тот день мы, то есть Некрасов, Терещенко и я, настойчиво просили Корнилова ни в коем случае не поднимать эти вопросы на Московском совещании.

В то же время мы сказали, что если он сделает эти пункты достоянием общественности, то просто разразится огромный скандал. На самом деле если бы кто-нибудь желал свержения Корнилова на Московском совещании, то было бы необходимо, чтобы он публично зачитал рапорт, и особенно два пункта, касающиеся фабрик и путей сообщения. Тогда все разом и закончилось бы.

Я хорошо помню, как Некрасов и Терещенко с великой осторожностью к чувствам генерала старались спустить его на землю, урезонить его; указывая на собственный опыт в Думе, в военно-промышленном комитете и в других общественных организациях, пытались разъяснить ему, что все предложенные им меры о возрождении тыла — милитаризация железных дорог и заводов — уже выдвигались министрами старого режима, и даже тогда были отвергнуты не только общественным мнением, но даже и официальными экспертами; что невозможно, например, приговорить инженера к смерти за какую-нибудь техническую ошибку или привязать рабочих к заводам под угрозой репрессивных мер и т. д.; и что если генерал Корнилов выдвинет проекты, извлеченные из архивов бюрократии, то это едва ли упрочит его авторитет и т. д. Однако все было тщетно. Генерал был слишком неискушенным в вопросах государственного управления и экономики; не утруждая себя размышлениями над этими вопросами, он подписал это школьное сочинение в стиле Угрюм-Бурчеева[9] и не поверил ни единому слову из тех, что говорили ему два министра. Он был убежден, что Временное правительство по той или иной причине не хочет, чтобы вся Россия узнала о его новой программе спасения страны. Более того, генерал Корнилов был настолько уверен в уникальности и важности своего рапорта, что в речи на Московском совещании даже приписал себе его авторство. («Мой рапорт был представлен Временному правительству, и этот документ без колебаний подписал заместитель военного министра Савинков, а также комиссар, прикрепленный к Верховному командованию Филоненко».)

Итак, 3 августа все получилось так, как было задумано. На заседании Временного правительства генерал Корнилов сделал доклад о стратегической ситуации, заявив, что доложит о предложенных мерах по возрождению армии во время его следующего визита. Что же касается показаний Корнилова относительно полученной им ноты от Савинкова во время заседания 3 августа, то я не знаю, о чем писал Савинков генералу Корнилову. Сейчас я не желаю решать, искренне ли интерпретировал мои слова Корнилов в отношении этого документа, однако разговор, который у нас состоялся с ним, затрагивал совсем иную тему. Он весьма подробно доложил о предложенных наступательных операциях на Юго-Западном фронте и о целом ряде других мер, а затем начал в деталях обсуждать разные технические вопросы. Я повернулся к нему и сказал: «Генерал, не нужно здесь обсуждать эти детали». Вот и все.

Шабловский. Итак, была обрисована общая стратегическая ситуация?

Керенский. Более того; он даже говорил, как я уже отметил, о приготовлениях для наступления на Юго-Западном фронте. И только после того, как я понял, что обо всем существенном уже доложено, я сказал генералу, что эти подробности здесь не нужны. Следует отметить, — члены Временного правительства могут это подтвердить, — что я всегда старался как можно короче проводить заседания Временного правительства и обычно даже безжалостно обрывал министров, как только понимал, что суть дела изложена…

Крохмал. А у вас не возникло мысли о необходимости секретности?

Керенский. У меня такой мысли не было. Просто, если бы это был член Временного правительства или близкий друг, я сказал бы: «Иван Иванович, хватит. Дело уже ясное». Я не желал…

Крохмал. Обидеть его?

Керенский. Поставить его в неловкое положение, и поэтому сказал: «Генерал, эти подробности здесь не нужны».

Шабловский. Но что же было в ноте Савинкова?

Керенский. Не знаю. Она была обращена к Корнилову.

Шабловский. J\3l, но эта нота поступила к Корнилову от Савинкова, и в своих показаниях он настаивает на этой ноте.

Керенский. Не думаю, что это могло бы случиться позднее, и это была не нота, а разговор. Я сидел рядом с Корниловым и заметил бы, если бы документ был вручен ему. Даже если бы это было сделано за моей спиной, я заметил бы, как Корнилов протягивает руку.

Шабловский. А этот эпизод вы не припоминаете?

Керенский. Я этого не помню.

[Чтобы иметь ясное представление, о какой именно ноте так упорно желала получить сведения следственная комиссия, я процитирую показания по этому вопросу Корнилова и Савинкова, которые мне известны. Говоря о заседании Временного правительства 3 августа, генерал Корнилов добавил: «Я считаю своим долгом заметить, что, когда я затрагивал вопрос о том, на каком из фронтов можно провести атаку при определенных условиях, премьер-министр, который сидел возле меня, повернулся ко мне и прошептал мне на ухо, что этот вопрос нужно решать осмотрительно. Вскоре после этого нота Савинкова была передана мне с таким же предупреждением. Я наполнился страхом и негодованием из-за того, что на Совете министров России главнокомандующий не может, не рискуя, касаться вопросов, которые он считает необходимыми, не может в интересах обороны страны проинформировать правительство! Однако к концу заседания из нескольких слов Савинкова мне стало очевидно, что это предупреждение касалось министра». О том же эпизоде Савинков говорит: «Во время заседания Временного правительства я направил Керенскому ноту, в которой содержалось примерно следующее: „Уверен ли премьер-министр, что передача генералом Корниловым секретов нашего правительства и его союзников не станет известно через `товарищей` нашим врагам?“ Более того, в конце заседания я сказал генералу Корнилову, что, к сожалению, я не уверен, что все, что говорилось на заседаниях Временного правительства, сохранялось в тайне. Разумеется, я не намеревался подозревать какого-либо министра в том, что он имеет сношения с врагом, но я знал, что некоторые члены правительства вступают в частые и дружеские связи с Советами, среди которых, в соответствии с информацией из департамента разведки, были люди, поведение которых вызывало подозрение. Кроме того, я знал, что офицер австрийской армии (Отто Бауэр) был приглашен на собрание Советов». Из этих двух показаний может показаться, что Корнилов не получал ноты от Савинкова и что я получил такую ноту от последнего, которую немедленно порвал (насколько я помню). Савинков был очень осторожен, поскольку находился в тесном контакте с департаментом военной разведки и изучал все донесения тайной службы. Так, в другой части показаний он говорит: «Завойко подозревали в том, что он принимает участие в заговоре, и в то же время департамент разведки обратил на него мое внимание по причине его отличных отношений с господином Курцем, который был выслан в Рыбинск по подозрению в шпионаже в пользу Германии».

Такова история этой ноты на заседании 3 августа. Причина того, почему следственная комиссия заинтересовалась этой историей и почему я подробно о ней рассказываю, лежит в том, что она дала генералу Корнилову основания, которые тот расценил как достаточные для позорного заявления, что «Временное правительство действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба». Это обвинение появляется в его знаменитом первом «Обращении к народу», которое, кстати, был делом рук друга Курца — господина Завойко.]

Председатель. А не посещал ли генерал (тогдашний полковник) Барановский Ставку 3–4 августа? С какой целью была предпринята эта поездка? Мы желаем получить показания насчет того, когда более определенные рапорты относительно возможного заговора начали поступать в штаб.

Керенский. Это старая история. Началась задолго до поездки Барановского.

Шабловский. Раньше 3–4 августа?

Керенский. Вы знаете, что на Московском совещании была предпринята попытка…

Шабловский. Это было позже… А 3–4 августа?

Керенский. Почему Барановский поехал в Ставку? Вероятно, в это время возник вопрос о введения смертной казни в связи с событиями в Риге.

Крохмал. Нет. Рига была взята после Московского совещания.

Раупах. Барановский выехал 3 августа?

Керенский. Да. Он отправился туда, когда необходимо было решать вопрос об отделении…

Либер. Это другая поездка; нет сомнения, что в связи с отделением территории Петрограда…

Шабловский. Это было, когда он поехал с Савинковым, 23–24 августа. Однако 3–4 августа он поехал туда по причине особых отношений, которые уже существовали между штабом и Временным правительством. Вопрос о замене главнокомандующего тогда еще не возникал?

Крохмал. Но отчего же, Корнилов находился там 3 августа. Я должен напомнить вам, что поездка Барановского состоялась после этого.

Украинцев. Полковник Барановский должен был поехать в Киев проведать свою больную мать (или отца?) и по пути остановился в Ставке.

Керенский. Да. Он поехал в Киев к больному отцу. Я хочу быть точным и боюсь положительно утверждать, просил ли я его заехать в Ставку, или он поехал туда по своему решению. Давайте предположим, что это я попросил Барановского поехать туда. Вопрос в данный момент состоит в том, чтобы прояснить, какова была позиция Союза офицеров. Должен сказать, что с 3–5 июля Союз офицеров придерживался несколько агрессивного отношения к Временному правительству и обращался к последнему с телеграммами в духе «большевизма справа». «Мы просим это», «мы требуем то», «мы протестуем» и т. д. Когда я прибыл в штаб, Новосильцев всегда встречал меня, проявляя явную оппозиционность. В отношениях между людьми часто бывает такое — особенно в политических и социальных вопросах, — когда кто-то ясно ощущает противодействие, хотя и не может дать никакого документального подтверждения этому. Напряженность атмосферы в Ставке, особенно среди Главного комитета Союза офицеров, ощущалась уже давно; а за месяц или, возможно, раньше, до всех этих событий — примерно в конце июля, я получил точную информацию о заговоре, который готовился среди офицеров и имел центры в Петрограде и в Ставке.

Шабловский. В конце июля?

Керенский. Да, возможно, еще раньше; это можно проверить следующим образом: когда вышел закон, дающий право арестовывать офицеров, которые не несли службу, и отправлять их в ссылку?

Либер. Думаю, 9 июля.

Керенский. Нет, позже. Через неделю или две до того, как этот закон был обнародован, я думал о способе организовать борьбу против заговорщиков. В конечном итоге законные меры, которые не позднее апреля месяца я, как министр юстиции, выработал для формальных целей, теперь стало необходимо применить на практике. Конечно, я информировал Временное правительство об этом новом феномене — «волне заговоров». В это время произошли аресты великих князей, но казалось, что нас намеренно навели на ложный след. Барановский направился в Ставку, чтобы расследовать, каково настроение и образ мыслей у людей на месте, и пролить свет на то, что делается в Союзе офицеров. В следующий раз, после поездки с Савинковым, он, между прочим, сказал мне по возвращении: «Сейчас атмосфера в Ставке отчаянная; они совершенно не выносят вас».

[Я считаю необходимым заострить тот факт, что поездка полковника Барановского в Ставку не была и не могла быть связана с вопросами политических расследований. Устройство заговоров в Союзе офицеров было своего рода делом контрабандным, и расследование по этому делу велось отдельно. Из гущи Главного комитета Союза офицеров набирались наиболее активные заговорщики; члены Союза в разных городах также являлись агентами конспираторов на местах; с другой стороны, они также определяли характер легальных заявлений или акций Союза. Итак, полковник Барановский был заинтересован в Союзе офицеров именно как в легитимной общественной организации — организации, в которой объект был чрезвычайно полезен и необходим, несмотря на то что в деятельности этого Главного комитета проступали черты, которые все больше и больше беспокоили меня и как премьер-министра, и как военного министра. По своей концепции и правилам Союз офицеров был профессиональной непартийной организацией. «Союз офицеров армии и флота, — как заявляется на первой странице его статуса, — это профессиональный Союз… У него нет политической платформы, и он не преследует политические цели. Каждый член Союза имеет полное право свободно формировать свои политические взгляды. Члены обязуются не вносить политическую нетерпимость в свои профессиональные отношения и в повседневную жизнь армии и флота». Это совершенно правомерное определение характера каждого профессионального союза. Разумеется, было бы абсурдно ожидать совершенно аполитичного отношения от какой бы то ни было профессиональной ассоциации в России летом 1917 года, но профессиональный союз и еще больше его управляющие никогда не вели, да и не могли вести себя как воинствующий и «нетерпимый» политический орган. Теперь же Главный комитет Союза офицеров попрал эту основу основ профессиональной организации, а также собственные правила, причем в самой радикальной манере. Правда, 25 июля предыдущего года «Вестник Главного комитета Союза офицеров армии и флота» завершил свою передовицу следующим образом: «В этой статье мы отвечаем на прошлые и будущие обвинения против Союза, относящиеся к его политической деятельности, для того чтобы мы могли указать тем, кто желает втянуть нас в политику, что Союз отказывается идти таким путем. Его миссия намного шире, а деятельность намного полезнее, ибо цели его — сделать возможным для каждого офицера русской революционной армии и флота выполнить свой долг при наиболее благоприятных условиях и с твердой верой, что Союз может оказать ему полную и организованную поддержку в его усилиях защищать интересы и величие его родины». Однако в своей концепции о «наиболее благоприятных условиях», при которых офицеры могут «исполнить свой долг», Главный комитет представил целую политическую программу и от имени целого корпуса офицеров выдвигал весьма определенные и резкие требования и делал четкие политические заявления. Для того чтобы убедиться, насколько странно Главный комитет понимал свой «профессионализм», достаточно одного взгляда на нескольких сотрудников его «Вестника»; при этом не стоит забывать, что Главный комитет занимал далеко не нейтральную позицию и часто проявлял себя довольно «нетерпимым» по отношению к самому Временному правительству.

Лучше, чем кто-либо, я, как военный министр, вместе с моими близкими соратниками знал и понимал весь ужас — моральный, профессиональный и политический — положения офицеров; лучше, чем другие, мы осознавали, что офицеры русской армии, которые после революции становились «козлами отпущения» за чужие грехи, не могут держаться вне политики. Менее, чем кто-либо, мы были бы удивлены или же разгневаны оппозицией (какой бы резкой она ни была) со стороны части офицеров, которые, не понимая всей сложности новых политических условий жизни страны, могли справедливо и вполне естественно не только жаловаться, но и негодовать по поводу правительства. Они не понимали, что означает это странное, мощное давление элементов, высвобожденных революцией и проникших в народ и частично в солдатские массы, — давление, которое напрягло до предела весь организм государства. Они не могли постичь причины кажущейся медлительности, с которой правительство оказывало отрезвляющее влияние на эти элементы, не понимали того, что любая неосмотрительная мера могла лишь заново всколыхнуть эти элементы, которые сметут все перед собой, и прежде всего всех офицеров, а вместе с ними и всю русскую армию.

В раскаленной атмосфере революции, как в знойной пустыне, многие видели перед собой мираж и в стремлении добраться до него навлекли несчастье — и не только на самих себя. То, что Главный комитет Союза офицеров собирался бежать за миражом, было крайне опасно, потому что комитет говорил от имени всего офицерского штата, называя себя «представителем офицерского корпуса». Претендуя на то, что его политическое кредо является культом всех офицеров, комитет накладывал печать на всю организацию. Это была слишком рискованная игра — все равно что шутить с огнем у порога порохового склада. Надо принять во внимание, что Главный комитет Союза находился в штабе и опирался в своей работе на сотрудничество с официальными лицами из ставок фронтов и в разных армиях; назначал собственных конфиденциальных представителей; хранил черный список офицеров, политические взгляды которых расходились со взглядами Союза; учреждал собственные следственные комиссии; выражал свое одобрение или неодобрение и т. д. Если бы мы принимали эти факты в расчет, то, с одной стороны, было бы очевидно, почему действия Главного комитета Союза носили «в высшей степени официальный» характер. С другой стороны, было бы понятно, почему ответственность за действия даже не всего Союза, а только его Главного комитета, ложилась на всех русских офицеров вместе и на каждого в отдельности.

Я приведу пример натянутых отношений между военными властями и Главным комитетом, которые преобладали прошлым летом и потребовали вмешательства военного министра. Тогда Савинков телеграфировал Корнилову следующее: «Ваши указания, обязывающие штаб обеспечить Главный комитет Союза списками офицеров-большевиков, могут привести к весьма нежелательным недоразумениям, потому что эти приказы приведут к определенному контролю Главного комитета над партийными организациями и деятельностью офицеров, а этот контроль конечно же не является функцией Главного комитета; право такого контроля может принадлежать только комиссарам и компетентным трибуналам. В свете вышеприведенных соображений я полагаю желательным отменить ваши указания». И опять же штаб пускал в обращение определенные воинственные резолюции комитета, и это понималось как официальное одобрение курса, проводимого комитетом; этот курс послужил нарастанию напряженности и без того существовавшей в отношениях между офицерами армии и рядовым составом.

Я считал это положение совершенно ненормальным, недопустимым и чреватым серьезными последствиями. Приведу пример, показывающий, какую тревогу подняла деятельность Союза среди морских офицеров, которые болезненно реагировали на малейшие колебания политической температуры. «В свете сильной агитации на обоих флотах против офицеров, вызванной деятельностью Союза, я прошу вас довести до сведения флота, что имеется информация о том, что офицеры Балтийского флота никогда не имели представителей в Главном комитете Союза в Ставке и что Черноморский флот отозвал своих представителей». Вот что телеграфировал мне начальник штаба главнокомандующего военно-морским флотом в начале августа.

Между тем, принимая во внимание, что основополагающая идея Союза — здоровая и полезная, я и мои соратники, особенно генерал Барановский, пожелали прояснить общее положение путем обмена мнениями и указать на возможные негативные результаты такого курса. Таким образом, мы пытались удержать Главный комитет от тенденций, которые были психологически понятными, однако опасными для офицерского состава в целом и, что еще более важно, роковыми для всей армии. Я помню, что дал указания, чтобы полковник Пронин, представитель Главного комитета, был приглашен ко мне лично для обсуждения этого вопроса, но, к сожалению, по некоторым причинам эта беседа так и не состоялась.

В конце июля начала поступать информация об участии влиятельной секции Главного комитета (особенно штабных офицеров) в организации заговора, и вопрос о конечной судьбе комитета сделался еще более острым. Возникла настоятельная необходимость найти какой-нибудь выход, пока не стало слишком поздно. К несчастью, лидеры комитета, и среди них бывший член 4-й императорской Думы, полковник Новосильцев (конституционный демократ), настаивал на этой опасной игре. После Московского совещания я принял решение заставить Главный комитет покинуть Ставку… Кошмар, который мы переживаем сегодня, полностью подтвердил наши опасения, показал нам, как жестоко весь корпус офицеров страдает из-за действий отдельной и малозначительной группы фантазеров и неразумных игроков. И все же, как я говорил в моем манифесте от 22 августа, «цвет армии — штат ее офицеров — прошел через великую бескровную революцию в братском союзе с солдатами, укрепляя работу тех, кто сбросил с себя позорные узы рабства. Офицеры показали, что они — плоть от плоти народа. Первые радостные дни миновали; тяжелой задачей оказалось удержать каждого человека на его посту и не дать ему опустить руки, чтобы враг не смог отобрать у него только что обретенную свободу. Офицеры оставались на своих постах, лучшая часть их, несмотря на все клеветнические слухи, поскольку они верили в здравый смысл народа, проявлявшего высочайший героизм; в некоторых объединениях клевета затрагивала почти всех офицеров. Офицерский корпус отдавал кровь на полях сражений и доказал свою веру в отечество и в революцию… История будет чтить своих героев».]

Шабловский. Какова, в частности, была информация относительно распространения заговора, об отдельных людях или, возможно, организаторах, которые могли быть в нем замешаны? Может, была просто общая информация, что кто-то вынашивал план?

Керенский. Была не только простая информация о том, что что-то вынашивается, были конкретные данные. Вы знаете, какова наша позиция сейчас. Без специальных средств расследования мы подобны слепым щенкам. Нас могут дурачить со всех сторон, а мы ничего не замечаем.

Вообще-то говоря, были собраны груды информации, и даже перед Московским совещанием я ожидал, что некое развитие событий неизбежно. Эта информация поступила в конце июля и в самом начале августа.

Шабловский. Это был военный заговор?

Керенский. Ситуация такова, что люди, о которых мы получили информацию, все находились в армии, но у них были отношения с некоторыми гражданскими элементами; у них были щедрые источники. Появилась целая серия газет — некоторые из них процветают и сейчас, — которые принялись нападать на Временное правительство и лично на меня. Все они были органами сторонников «сильной власти» — «Живое слово», «Народная газета», «Новая Русь», «Вечернее время» и другие. Естественно, я не могу в настоящий момент предоставить доказательства, которые могли бы удовлетворить цели расследования, но для меня весь план ясен.

Шабловский. Создание подходящего общественного мнения в определенных кругах посредством пропаганды в прессе?

Керенский. Да.

Шабловский. Но были ли еще какие-нибудь указания, например, какая преследовалась немедленная цель?

Керенский. Захватить власть и арестовать временное правительство. Г'ото вилась типичная контрреволюция', не массовое движение, но государственный переворот.

Шабловский. А на кого «они» могли полагаться?

Керенский. У «них» были связи со Ставкой. В то время ничто определенно не указывало на Корнилова, но были какие-то разговоры о роли, которую играли кадровые офицеры. Первый источник информации был совершенно достоверным. Он был получен не через агентов и не был, так сказать, обличительной информацией; но она исходила от высоконадежных людей, которые честно и серьезно тревожились о том, чтобы я своевременно приготовился к возможным событиям. Позже информация была получена от менее достоверных источников, но она полностью совпадала с первыми намеками. Затем мы предприняли собственные наблюдения, насколько нам позволяли средства. Естественно, это было очень трудно делать, ибо общее настроение в Ставке было настолько напряженным, что каждый человек, приезжавший туда из Центра, возбуждал раздражение и подозрение.

[В отношении заговора необходимо сделать несколько общих замечаний. Откуда пошла волна заговоров? Здесь может быть только один ответ: она зародилась в Тарнополе и 3–4 июля в Петрограде. Разгром на фронте породил чувство израненной национальной гордости, что само по себе легко привело к методам заговора, а неподчинение большевиков вскрыло непросвещенным массам, насколько далеко идущим было внутреннее крушение демократии, беспомощность революции против анархии, и как велика власть меньшинства, если ее грамотно организовать и действовать неожиданно. Тот факт, что лишь горстка казаков и несколько солдат, еще не утративших дисциплины, спасли Таврический дворец (то есть сами Советы) от разгрома, был должным образом замечен теми, кто интересуется подобными вещами. Следующая серия ошибок и, в частности, нелепый террор, дошедший почти до паники, слухи о грядущей контрреволюции, которые после 3–4 июля положительно сделались модной болезнью демократии, — из всего этого авантюристы создавали впечатление, что демократия боялась потому, что сама чувствовала свою слабость.

И тогда началось трагическое недопонимание: одна сторона потеряла веру в свою силу, что было на самом деле, в то время как другая, наслышавшись о том, что все говорят о ее власти, поверила в этот миф. Первая, одержимая паникой перед лицом «грядущей» контрреволюции, деморализовалась и таким образом внесла вклад в распространение в массах анархо-большевистского влияния; другая сторона делалась все более дерзкой в своих нападках на «революционную демократию» и таким образом раздражала людей, к величайшей радости непокорных элементов. Кроме того, среди кругов, примыкавших к правым, существовала уверенность, что народное недовольство им на руку, и вследствие этого они считали правильным возбуждать страсти в массах. Например, посмотрите, как «Народная газета» Суворина подпевала господину Бронштейну (Троцкому) и компании: «В самые первые дни, когда на улицах Петрограда появился торжественный плакат „Да здравствует Демократическая республика!“, мы говорили, что такого рода политическая кастрация России не будет пользоваться успехом, потому что здесь только великая Народная республика может быть установлена в качестве нового общественного строя — великая Социалистическая Республика». А вот эхо большевистских военных кличей, на этот раз из органа Черной сотни «Гроза»: «18 июня [когда состоялся ряд демонстраций] рабочие столицы и солдаты показали свою силу, пройдя маршем против капиталистов, чтобы закончить войну и заменить министров, выбранных из купцов и помещиков, и вместо них поставить министров из их рядов. Против них маршировали евреи, поддерживаемые капиталистами, которые выступают за продолжение войны. Рабочие и солдаты набросились на евреев, сильно избили их и разорвали их знамена».

На этой «июльской» почве «беспартийные организации» вырастали как грибы и вскоре начали формироваться в различные кружки и группы, которые собирались предпринимать практические шаги по подготовке к контрреволюции. Из разных таких же начинаний в конечном итоге образовалось серьезное ядро, работа которого планировалась по широкой шкале. Специальная пресса подготовила его появление, началась усиленная пропаганда и регистрация новых членов, в некоторых местах была создана сеть агентов, учреждены явочные места. Ценная информация, полученная мною в это время, позволила нам увидеть то, что происходило, и, по крайней мере, выявить отдельных людей и отчасти разоблачить их цели и задачи. Одно для нас было ясно: цель контрреволюции была не в восстановлении низложенной династии; следовательно, уже где-то готовилось то, что должно было сменить Временное правительство. Позднее это сделалось специальной целью определенных групп — «убрать» меня каким-нибудь способом, каким бы жестоким он ни оказался. Меня предупредили о такой возможности, когда уже тянули жребий, чтобы решить, кто вынесет приговор, и лишь авария помешала исполнению самого действа… Обдумывая каждый аспект этого подстрекательского движения, я решил, что в данном случае арест без суда и высылка видных конспираторов будет единственной подходящей мерой предосторожности (хотя в случае массового движения такая процедура бесполезна и даже вредна). Между тем наши средства расследования технически были настолько несовершенны, что мы не сумели вовремя подавить ведущие центры.

Все время между 3 июля и 27 августа можно разделить на три периода: в первый ведется работа примитивными методами по созданию отдельных маленьких групп, переходящая в процесс слияния наиболее важных из них в одну организацию; во втором периоде силы были уже организованы и изысканы средства для попытки воспользоваться Московским совещанием; третий, и последний, период представляет собой решительную попытку захватить правящую власть силой под предлогом столкновения с большевиками. Цель движения была военная диктатура.}

Шабловский. Когда Корнилов был здесь 3 августа, разве вы не беседовали с ним и разве просто не размышляли на тему, как он отнесется к тому, если лично вы оставите власть? Неужели не было такой беседы, дискуссии или разговора?

Керенский. Я читал об этом и изумлялся. Где-то в его опубликованных показаниях он говорит, что «Керенский обсуждал со мной и спрашивал меня, не пора ли ему идти в отставку» — или что-то в таком роде.

Шабловский. Он говорит об этом совсем иначе.

Керенский. На самом деле (это было в моем кабинете) я заверил его, настолько убедительно, насколько сумел, что существующее коалиционное правительство — единственно возможная комбинация сил и что любой иной ход событий будет фатальным. Я сказал ему: «Что ж, допустим, я уйду, каков будет исход?» Вот что я сказал…

Шабловский. Значит, обсуждение все же было?

Керенский. Никаких размышлений по этому поводу не было. Все, что Корнилов и другие говорили по поводу того, что Временное правительство придает ему политическую ценность, — полнейший абсурд. Я и другие члены правительства делали все, что могли, чтобы удержать Корнилова от политики, ибо это было недоступно его интеллекту; он совершенно не разбирался ни в политике, ни в политическом развитии.

Председатель. Следовательно, эта беседа, если она состоялась, носила характер обсуждения или, на самом деле, консультации?

Керенский. Я сказал: «Каковы ваши цели? Вы просто задохнетесь в безвоздушном пространстве: железные дороги остановятся, телеграф не будет работать». Разговор шел в таком духе.

[Я помню, как в ответ на мой вопрос о диктатуре Корнилов задумчиво произнес: «Ну, возможно, нам придется настроиться и на это…» — «Что ж, — заметил я, — и это неминуемо приведет к новым убийствам офицеров». — «Я предвижу эту возможность, но, по крайней мере, те, кто останется в живых, возьмут солдат в руки», — решительно ответил Корнилов.]

На самом деле все мои связи с Корниловым и мое отношение к его начинаниям были хорошо известны Временному правительству и должны быть известны всем. Мне приходилось вести упорную борьбу за то, чтобы управлять единственным источником власти и предотвратить политические авантюры. Я полагаю, что это был единственный метод, которым я мог воспользоваться, — наблюдать и быть готовым. Уверен, что это был мой единственный способ, потому что я не мог действовать (так сказать, выдвинуть официальные обвинения в суде) в силу секретных данных и простой дружеской информации, которой я располагал. Тогда я в глазах общественного мнения оказался бы как человек, страдающий манией преследования. Ничего из этого не вышло бы. Но все время я был настороже и следил за малейшими изменениями, которые происходили в этих кругах.

Председатель. Тогда вернемся к этому инциденту с вызовом Корнилова. Вы утверждали в своих показаниях, что Временное правительство не вызывало Корнилова, и что вы оказались перед фактом его намерения приехать, и что, узнав об этом, вы пытались воспрепятствовать ему, послав телеграмму, которая застигла его в пути, и что после этого он приехал, а по приезде представился…

Керенский. Он прибыл, и его отношение ко мне было настолько «дружеским», что он явился ко мне с автоматами.

Украинцев. С какими автоматами? Что вы имеете в виду?

Керенский. Одна машина с автоматами ехала впереди, а вторая с автоматами ехала позади. Азиатские солдаты Корнилова внесли две сумки с автоматами и положили их в вестибюле.

Председатель. Они на самом деле принесли автоматы?

Керенский. Да!

Председатель. И оставили их там?

Керенский. Нет. После они их с собой забрали, когда уходили сами. И вновь один автомобиль с автоматами прокладывал дорогу, а другой следовал позади. Так они уезжали.

[Во время своего предыдущего приезда в Петроград Корнилов прибыл без автоматов. Следующая цитата из газеты «Русское слово» дает некоторое представление о душной атмосфере, царившей в Ставке перед Московским совещанием и визитом Корнилова в Петроград 10 августа: «Обстановка в Ставке в связи с отъездом генерала Корнилова очень напряженная, и эта нервозность нарастает отчасти из-за смутных слухов, которые приходят из Петрограда о якобы зреющем заговоре против главнокомандующего… Это объясняет, почему во время поездки генерала Корнилова были предприняты меры предосторожности… Ближе к Петрограду ощущение настороженности возрастало, хотя никакой мнимой причины для этого не было».]

О да, я забыл, что меня информировали о существовании некого политического «салона», в котором проводилась организованная кампания в пользу Корнилова и где имела место всяческая агитация и попытки сформировать общественное мнение. Но поскольку это был дамский салон, я не стану упоминать имена; это не имеет значения.

Председатель. Что ж, выходит, в ваших первых показаниях вы утверждали, что 3 августа Корнилов выдвинул свой меморандум, а позже он снова представил его, лично или через Савинкова, в переделанном виде, включив туда несколько новых пунктов относительно начала работы на фабриках.

Керенский. Нет. 10 августа он привез его мне в готовом виде. Насколько я помню, дело обстояло так: Савинков и Филоненко встретили Корнилова на вокзале и там вручили ему рапорт. Лично я думаю, что так оно и было, хотя и не настаиваю на этом. Думаю, все случилось так, как я сказал. В любом случае Корнилов приехал прямо ко мне с этим меморандумом. Слева внизу документа было оставлено место для его подписи; Савинков подписался сразу под этим местом. В самом низу документа свою подпись поставил Филоненко.

Председатель. А теперь об этих параграфах относительно железных дорог и фабрик. Когда Корнилов прибыл с этим новым рапортом, он был один или в сопровождении Савинкова?

Керенский. Он был совершенно один. Однако до этого Савинков настаивал на том, что Корнилов должен незамедлительно сделать доклад Временному правительству.

Председатель. 10 августа, когда он был вызван вами?

Керенский. Еще раньше. Я сказал на заседании кабинета министров, что, пока все мы заняты подготовкой к Московскому совещанию, заседания Временного правительства не могут предоставить ни подходящего времени, ни подходящего места для доклада, который требуется обсудить во всех деталях. Однако Савинков и Филоненко, невзирая на это, вызвали Корнилова; и все же все произошло так, как я предсказывал: доклад не был изложен перед Временным правительством 10 августа. Он был зачитан здесь, в этом кабинете, уже вечером. Я вызвал Терещенко и Некрасова, и Корнилов выложил перед нами этот документ.

Председатель. Вы выражали свои взгляды на протяжении дня. Корнилов раньше не показывал вам рапорт?

Керенский. Нет. Я просмотрел его в течение дня и заметил пункты о фабриках, мастерских и железных дорогах, что поднимало совершенно новые вопросы; более того, я уже сказал вам, что в рапорте содержались некоторые бессмысленные вещи.

Председатель. И тогда вы изложили свои возражения?

Керенский. Я сказал, что с формальной точки зрения рапорт совершенно некорректен. В конце концов, сказал я, кто такой заместитель военного министра? Он — чиновник, прикрепленный ко мне, министру; он мой ближайший сотрудник и мой представитель.

Заместитель военного министра не имеет права идти против своего начальника — министра — и тем более подписывать документы. Корнилов согласился, что делать этого нельзя. Он согласился с тем, что, поскольку я еще не видел меморандума, хотя он привез его мне, предполагая, что содержание документа мне известно, невозможно настаивать на том, чтобы меморандум был немедленно зачитан перед Временным правительством. Он также понимал, что Савинков вел себя недостаточно дисциплинированно. В течение вечера, пока Корнилов докладывал, приехал Савинков. Я был проинформирован о том, что «прибыл заместитель военного министра». Я его не принял. Савинков не присутствовал во время чтения Корниловым доклада, потому что я считал, что он уже покинул правительство. Для меня это было очевидным.

[Попытки Савинкова присутствовать на чтении рапорта Корнилова 10 августа, очевидно, предпринимались в расчете на мое «мягкосердечие», которое помешает мне отказать перед другими людьми принять его. На самом деле, как говорит сам Савинков, после моего категорического отказа 8 августа подписать меры, предложенные во втором рапорте, он отменил свою отставку, заявив, что «в таком случае рапорт Временному правительству будет представлен генералом Корниловым… Моя отставка, — продолжал он, — не была принята. Как обычно, я выполнял свою текущую работу, но больше не докладывал Керенскому». (Что было совершенно противозаконно, смею добавить.) В беседе с Корниловым 10 августа Савинков признал, что его поведение является нарушением дисциплины, однако его нельзя рассматривать как положительно наносящее вред государству. «С другой стороны, нарушение дисциплины — был единственный способ в моем распоряжении, чтобы заставить премьер-министра обратить серьезное внимание на доклад, которому я придавал исключительное значение».

Не раскрывается ли весь характер Савинкова в этом инциденте?

Это верно, что я не стал предпринимать официальных шагов в отношении письма Савинкова с просьбой об отставке, датированного 8 августа, надеясь, что он придет в чувство и не станет приводить свои «угрозы» о генерале Корнилове в исполнение. Когда генерал Корнилов прибыл и начал выдвигать идеи Савинкова, я понял, что недопустимо, чтобы последний дальше оставался на правительственной службе, и подписал его прошение об отставке. После этого, чтобы не ставить Савинкова в неловкое положение в тот день, я послал ему с Терещенко записку, чтобы он, Савинков, не приходил ко мне в тот день… («Терещенко сообщил мне, — говорит Савинков, касаясь этого вопроса, — что меня не пригласили посетить в тот день дворец».) Но как же при таких обстоятельствах Савинков мог решиться приехать ко мне в тот вечер и на какой прием он мог рассчитывать?]

Председатель. Значит, было решено, что своей бестактностью Корнилов был обязан Савинкову?

Раупах. А Савинков ничего на словах не говорил вам о содержании документа?

Керенский. Это было так: он начал говорить о введении смертной казни в тылу; против чего я неизменно возражал, и на этом наш разговор обычно заканчивался. «Если вы не соглашаетесь по этому основному вопросу, — говорил Савинков, — все остальное несущественно». Итак, все другие меры, за исключением пунктов, касающихся железных дорог и фабрик, еще ранее были предложены военным министром. Совершенная ошибка, в которую впадают все вновь назначенные руководители, заключается в том, что до его прихода якобы ничего не делалось, словно он был первым, кто начал предпринимать какие-то реформы: Савинков был первым, затем Корнилов первым, теперь Верховский первый и т. д. На самом деле все материалы для моих сотрудников давно были полностью собраны и систематически переработаны в ряд мер, которые все были направлены на определенные цели [восстановить организацию и боеспособность армии].

[Став военным министром, я сразу же понял, в какую невероятную путаницу вовлек министерство Гучков своими абсурдными реформами. Мне не понадобилось слишком много времени, чтобы разобраться в этом. С первого взгляда было понятно, какую огромную работу надо провести, чтобы устранить этот беспорядок и выработать хорошо спланированные и глубокие реформы. А теперь Корнилов желал действовать радикальными мерами, способом, который мог лишь потрясти все государство.

В связи с вопросом о реформах, проведенных военным министром, я вспоминаю слова, которые я произнес на Московском совещании: «Господа, то, что многие теперь приписывают революции, было выковано силой элементов, а не сознательными действиями и злыми намерениями части темных сил революции; это очевидно из того факта, что все, что возбуждает негодование нынешних обновителей армии, было сделано до меня, без меня и их собственными руками».

На самом деле статус, определявший природу комитетов и организаций, выбранных солдатами, был санкционирован Гучковым в его знаменитом приказе № 213. Бурно обсуждавшаяся комиссия генерала Поливанова (бывшего военного министра), которая выработала декларацию прав солдат и в целом так дорого обошлась армии, существовала во время срока службы Гучкова, но как только позволила данная мне власть упразднить ее, я это сделал. Адмиралтейство также заплатило большую цену за деяния комиссии Савича (члена октябристского правого крыла в 4-й императорской Думе); в то же время В. И. Лебедев[10]вернул комиссии в какой-то степени разумность и действенность. Военный совет даже изыскал средства сократить майское содержание офицеров. А потом это образование полков однородных национальностей, совершаемое без ведома Временного правительства, — сколько трудностей мне пришлось пережить позже, сражаясь с неизбежными последствиями этого нововведения! Наконец, непостижимая ни для кого перетасовка командующих на фронте! И т. д.!

Я подписал «Декларацию прав солдата», которую получил от своих предшественников, полностью, в готовом виде, как законодательный документ. Отказ подписать ее, когда о существовании декларации было известно в самых отдаленных уголках фронта, и она фактически уже применялась, означал бы действовать в стиле «страусовой политики», то есть верить, что реальность исчезнет, если закрыть на нее глаза. Я взял на себя формальную ответственность за все это; и в то же время я категорически приказал, чтобы эта декларация рассматривалась и как ясное и открытое утверждение прав командующих офицеров в условиях боя, которые могли действовать силой оружия против неповинующихся. Таково было происхождение окончательного текста знаменитого 14 параграфа, вокруг которого большевики подняли вой в армии, обвиняя меня. Теперь настало время сказать об этом; пусть упрекнут меня в преступлении против народа будущие власти и те, кто благоговейно склоняются перед неприкосновенностью человеческой жизни!

Да, когда я был военным министром, мой удел был постоянно урезывать и прикрывать различные «свободы», введенные при Гучкове, и мои соратники наверняка вспомнят, что я иногда говорил им: «Как странно, что „яростный“ революционер должен противостоять инициативам октябристских „столпов“ государства!» Они также вспомнят, как, подписывая какие-нибудь ограничения или запрещения, я со смехом говорил: «Дайте мне что-нибудь подписать, что будет приятнее „товарищам“, иначе они набросятся на меня!» Ах, меньше всего я хотел каким-нибудь образом оговорить Гучкова и еще меньше оправдать себя! История скажет свое слово и определит место каждого из нас. Я только хочу, чтобы в настоящее время можно было как можно больше узнать и понять. Я хочу снова, как на Московском совещании, подчеркнуть, что с момента моего прихода в военное министерство не было предпринято ни одной меры, которая могла бы подорвать власть в армии или авторитет командиров. С самого начала я вырабатывал систематический план для ревизии, кодификации и определения лимитов всех новых институтов в армии. Помимо всего этого, я считал необходимым объявить по всей армии, снизу доверху, что «вся армия, вне зависимости от ранга или положения, должна являть собой образец дисциплины, повиновения каждого начальству и всех — Верховному главнокомандующему».

Менее чем через месяц сам глава армии подал пример неповиновения по отношению к вышестоящему — высшей правительственной власти. Таким образом, было подтверждено право каждого, кто носил оружие, действовать по своему разумению. Поступок Корнилова сыграл ту же роковую роль для судьбы армии, какую сыграла контрреволюция 25 октября для всей России — он завел армию на дорогу, которая привела ее к окончательному краху.]

Председатель. Кто, кроме вас, принимал участие в совещании 10 августа?

Керенский. Терещенко, Некрасов и сам Корнилов.

Председатель. На этом совещании вы выразили свое мнение о рапорте или была ли у вас возможность сделать это?

Керенский. Нет. Я думаю, выступали только два человека, один из них — Некрасов; я же хранил молчание.

Председатель. А вы в тот день высказали то, что думали о нем (докладе)?

Керенский. Все мы говорили одно и то же: в военном разделе большинство предлагаемых пунктов были справедливые и приемлемые, однако форма — невозможна.

Председатель. Другой вопрос. В этом рапорте упоминалось ли подавление солдатских советов и комитетов в армии?

Керенский. Во втором рапорте — нет. Очевидно, ситуация настолько изменилась, что на другой день, накануне Московского совещания, военный раздел правительственной декларации был учтен Временным правительством, которое нашло возможным поставить вопрос о мерах в армии следующим образом: Временное правительство принимает суть первого рапорта Корнилова в моем представлении его. На Московском совещании мне выпала доля зачитать сформулированный мною рапорт Корнилова.

[Я помню это заседание Временного правительства накануне Московского совещания. На нем царило сильнейшее нервное напряжение. Только в то утро Кокошкин прислал письмо с просьбой об отставке, а заседание состоялось буквально через несколько часов после его отъезда в Москву. Когда речь зашла о том, что следует сказать об армии от имени целого правительства, было предложено, чтобы мы сначала заслушали рапорт главнокомандующего. По ходу чтения этого рапорта (первый, более воинствующий, но более приемлемый по существу, был без двух нелепых пунктов) шла весьма острая дискуссия. Тогда я выдвинул свой вариант пунктов программы, которые, по моему мнению, могли отвечать требованиям данного случая, — это были истинные намерения правительства, и в то же время они могли быть приемлемыми для Ставки и отвечать взглядам общественного мнения. Моя формула обеспечивала согласие министров (за исключением пункта, относящегося к смертной казни в тылу).

Вот суть решений, принятых Временным правительством 11 августа в отношении реформ в армии, какими они предстали перед Московским совещанием: «Опыт этих последних месяцев показал, что все, что было сделано случайно, иногда судорожно, порой без достаточного обдумывания, теперь требуется пересмотреть. Необходимо отрегулировать и права, и обязанности каждого человека, принадлежащего армии. То, что было сделано вначале, представляло собой поспешную и случайную структуру. Эта поспешность была неизбежна, иначе вся эта огромная масса материала развалилась бы на куски после падения деспотичной военной власти. Эта тенденция „разъединения“ была взята под контроль. А теперь подготовка к строительству предоставляет место настоящей конструкции. Все получат соответствующие места, и все будут знать свои права и обязанности… Будут учреждены комиссары, комитеты и дисциплинарные трибуналы; однако все примет форму, которая сейчас необходима армии. А мы, кто сейчас служит или раньше служил в армии, знаем, где можно провести черту и где та грань, за которой начинаются невозможное и беспорядок. Когда дойдет до предела, Временное правительство скажет: „Зашли далеко и не шагом далее“». А затем следовал уже процитированный пассаж о дисциплине.

Для того чтобы можно было понять, чем декларации Временного правительства отличались от «требований» генерала Корнилова, я процитирую отрывок из его речи, также произнесенной на Московском совещании, по поводу комитетов и комиссаров: «Я не отношусь враждебно к комитетам. Я работал с ними в качестве командующего 8-й армией и как командующий Юго-Западным фронтом. Но я прошу, чтобы их деятельность была ограничена экономическими интересами и внутренней жизнью армии, рамками, которые должны строго ограничиваться законом; они никоим образом не должны вмешиваться в сферу военных операций и избрания командующих офицеров. Я признаю, что в настоящий момент комиссары необходимы, однако этот институт будет эффективным, если персонал комитетов будет сочетать демократические взгляды с энергией и бесстрашием ответственности». Если мы примем во внимание то, что во время Московского совещания комитеты не имели законного права вмешиваться в вопросы операций на фронте, и сравним этот пассаж Корнилова с моей краткой формулой о комитетах и комиссарах, то станет очевидным, что разница между нами — только в тоне, а также в том, что Корнилов излагал вопрос в очень личной форме.

Вот что было опубликовано на тему Московского совещания от имени Савинкова 18 августа в газете «Известия», органе Центрального исполнительного комитета Советов: «Я могу утверждать, что остаюсь во главе администрации военного кабинета… и в соответствии с заявлением А. Ф. Керенского я снова могу работать в полном единстве с ним, чтобы осуществить эту программу, на которую он ссылается в разных абзацах своего обращения к Московскому совещанию и с которой я, так же как и главнокомандующий Корнилов, полностью согласен… Будет ошибкой думать (и вся информация, которая появилась в прессе по этому поводу, абсолютно ложная), что я предложил разделаться с солдатскими организациями. Ни я, ни генерал Корнилов не предлагали ничего подобного. И Керенский, и мы стоим за сохранение и укрепление солдатских организаций, однако с оговоркой, что они не имеют права изменять боевые приказы или вмешиваться в вопросы назначения и переводов командующих офицеров».

Насколько жизненно необходима была новая организация армии, систематически готовившаяся и энергично вводимая в жизнь военным министерством, станет очевидно, если мы сравним следующие факты. 28 июля Савинков от имени военного министра охарактеризовал новую ситуацию следующим образом: «С учреждением института комиссаров Верховное командование отвечает за военные операции, армейские организации (комитеты и т. д.), вверенные армейской администрацией (экономические дела и условия жизни), в то время как комиссары контролируют политическую жизнь в армии». На Московском совещании была зачитана декларация армейских комитетов, где помимо прочего говорилось, что «командующий корпус должен иметь свободу управлять военными операциями и действиями и иметь решающий голос в отношении военных приготовлений и обучения… Комиссары должны действовать как проводники революционной политики Временного правительства, представители воли революционного большинства в стране… Солдатские организации, являясь органами солдатского самоуправления, должны обладать правами и обязанностями, полностью закрепленными и подтвержденными законом». И наконец, следующие правила были опубликованы 30 марта 1918 года и приняты Советом народных комиссаров: «Солдатские комитеты должны выполнять только экономические функции; они лишаются права вмешиваться в вопросы службы или военных операций. Все политические вопросы должны решаться специально назначенными комиссарами, которые будут поддерживать контакт с комитетами». Очевидно, что вопросы, касающиеся операций на фронте, вновь будут в юрисдикции командующих офицеров, которые не будут больше назначаться путем выборов!

Таким образом, через кошмарный и безрассудный эксперимент Крыленко жалкие остатки армии вернулись к «контрреволюционному порядку корниловца Керенского»!]

Председатель. На Московском совещании вы предложили свой вариант всего корниловского рапорта, кроме вопроса о введении смертной казни в тылу?

Керенский. Да, за этим исключением, потому что на заседании Временного правительства 11 августа было принято решение в принципе признать возможность применения тех или иных мер, даже включая смертную казнь в тылу. Однако претворить их в жизнь предлагалось только после обсуждения в законодательной форме каждой конкретной меры отдельно [в соответствии с условиями времени и места].

[ «Пусть все знают, — сказал я на Московском совещании по поводу смертной казни в тылу, — что эта мера — очень мучительная. И пусть никто не отважится создавать нам неудобства в этом деле своими необусловленными требованиями. Этого мы не допустим. Мы лишь скажем: „Если все разрушения, малодушие и трусость, предательские убийства, нападения на мирных жителей, поджоги, грабежи — все это будет продолжаться, несмотря на наши предупреждения, правительство будет бороться с этим ныне предложенными мерами“». На Московском совещании я так безапелляционно говорил о смертной казни потому, что по этому вопросу Временное правительство не было единодушно «за», более того, на самом деле большинство было «против» этого метода борьбы с разрушением и разложением. С другой стороны, все правительство единодушно признавало, что вопрос о смертной казни не должен стать предметом острого политического конфликта, особенно внутри самого правительства. Лично я был решительно против восстановления смертной казни в тылу, потому что считал совершенно невозможным выносить смертные приговоры, скажем, в Москве или в Саратове, в условиях свободной политической жизни.

Убийство человека по приговору законного суда, в соответствии со всеми правилами и нормами официального ритуала казни, является великой «роскошью», которую может позволить себе лишь государство с отлаженным административным и политическим аппаратом. Если отставить в сторону все гуманитарные соображения, практическая невозможность вынесения юридически обоснованных смертных приговоров в России могла стать решающим доводом для каждого практикующего государственного деятеля. Короткий, но печальный опыт революционных военных трибуналов, на которых выносились смертные приговоры, даже на фронте, представляет весомые доказательства в поддержку этого моего мнения.

Я чувствую, что читатели этих строк в России в настоящее время будут раздражены этой добренькой сентиментальностью, или «маниловщиной»[11], и в негодовании спросят меня: «А как насчет казней по приказам комиссаров, большевистского террора?..» Да именно так; терроризм существует: казни, массовые казни, но без вынесенного приговора компетентными юридическими властями; убийства полицией, но не смертные приговоры, вынесенные законными судами; в этом-то и весь вопрос. Именно реакция большевиков доказала, что в России еще невозможно отнимать жизнь по приговору суда. Насколько я могу судить по информации, которая только что дошла до меня, господин Бронштейн (Троцкий) не осмелился, в конце концов, ввести свою гильотину, другими словами, вновь ввести смертную казнь, которая должны была исполняться с торжественностью приговора, вынесенного законным судом. В России теперь практикуют «расстрел на месте». Между тем это институт за пределами любой государственной Конституции, за пределами любой культуры, кроме варварской. Для того чтобы перевести каждого труса, который дезертировал с фронта, в привилегированного убийцу, надо сначала полностью разрушить государство… Но даже безотносительно этих соображений идея Корнилова и Филоненко ввести смертную казнь как особый вид наказания против забастовок, локаутов, дезорганизации на транспорте и подобных происшествий слишком оригинальна, чтобы ее можно было приложить к любому государству, которое в целом цивилизованно.]

Председатель. А касалось ли это заседание (Временного правительства 11 августа) вопроса об участии Корнилова в Московском совещании и его обращения к нему?

Керенский. Да.

Председатель. Как отнеслось к этому Временное правительство?

Керенский. У нас была совершенно определенная точка зрения. Наша задача на Московском совещании была ясна и определенна. Наша политика, которую мы применяли всегда и везде и которая, однако, часто из-за неправильного понимания считалась признаком слабости правительства, состояла в воздержании от насильственных действий или провоцирования каких-либо взрывов. Одной из наших целей было создание такой атмосферы на Московском совещании, чтобы в случае обращения к нему Корнилова он не возбудил бы враждебное отношение к себе огромных людских масс просто потому, что нам показалось, что в это время Корнилова нельзя было кем-либо заменить. И тогда, ведомое этим соображением, Временное правительство приняло следующий план: главнокомандующий передаст адрес или рапорт сходного содержания с рапортом, который он представил нам 3 августа, то есть он будет касаться лишь положения дел на фронте, состояния армии, стратегической ситуации и т. д. Временное правительство приняло решение: особенно ограничить обращение Корнилова в этом смысле, но несмотря на это…

Председатель. Несмотря на это, несмотря на предупреждение, он действовал по-своему. А он был предупрежден уже здесь, в Петрограде?

Керенский. Если я не ошибаюсь, он был предупрежден здесь.

[Теперь я вспоминаю, что мы не могли его предупредить в Петрограде, поскольку генерал Корнилов покинул Петроград накануне собрания Временного правительства.]

После приезда Корнилова в Москву министр путей сообщения позвонил ему за день до его выступления. Затем я говорил с ним по телефону и в театре[12]. Я вновь послал за ним и сказал ему во второй раз о решении Временного правительства и настойчиво попросил его действовать соответственно. Когда в ответ он сказал мне, что будет говорить по-своему, я предупредил его, что он должен понимать, что таким образом он нарушит дисциплину. «Вы должны в любом случае показывать пример остальным, а вы говорите о нарушении дисциплины», — сказал я. В то время генерал Корнилов был твердо убежден в абсолютном бессилии правительства', он смотрел на правительство, так сказать, как на некий рудимент, на который не нужно обращать никакого внимания. Если мы, то есть Временное правительство скажет, что нужно сделать то или другое, то сделает это исключительно из страха перед ним. Полагаю, что таким в то время было настроение Корнилова и его окружения.

Либер. Позвольте мне задать вам вопрос. Вы знали, что обращение, которое Корнилов привез на Московское совещание, было написано Филоненко или, по крайней мере, Филоненко был автором части его?

Керенский. Я ничего не знал об этом.

[Позже я прочитал следующие показания Филоненко, правдивость которых конечно же — дело его совести: «Вечером 13 августа я спросил генерала Корнилова, подготовил ли он свою речь, которую намеревался произнести на заседании 14-го числа, и, когда мне сказали, что речь не готова, я предложил ему свою помощь в том, чтобы набросать ее содержание. Помимо моего желания помогать генералу Корнилову, я подумал, что это мой долг в свете ответственности, которая была возложена на меня за все акты политического характера, совершенные главнокомандующим. Такая же помощь также была предложена генералу Завойко, который был знаком с генералом Корниловым. Помощь Завойко состояла в том, что он писал под мою диктовку текст речи, который я предварительно обсудил в общих чертах с генералом Корниловым. С некоторыми дополнениями, касающимися только некоторых фактов, текст, продиктованный мною, был прочитан генералом Корниловым на совещании». Составляя речь, Филоненко, очевидно, был осведомлен об инструкциях, данных Временным правительством главнокомандующему, ибо его речь в основном согласовывалась с этими инструкциями. Поэтому все острые углы, такие как вопрос о смертной казни повсюду, а не только на фронте, были обойдены.]

Я забыл упомянуть, что, кажется, за день до его приезда в Москву Корнилов, уже знавший об отставке Савинкова, направил мне телеграмму с дороги, настаивая на сохранении Савинкова на службе. Затем я получил вторую телеграмму, в которой Корнилов заявлял, что присутствие Савинкова и Филоненко на Московском совещании имело бы чрезвычайно важное значение для него (Корнилова), поскольку они (Филоненко и Савинков) должны были поддерживать его требования или его речь — я забыл, как он точно выразился. Такого рода телеграмму я получил. Давайте примем менее категоричное выражение: «поддерживать его речь». Далее в телеграмме содержалось следующее мнение о Савинкове: хорошо известный человек, пользующийся огромным влиянием на демократию. Что-то в этом роде.

[Давая свои показания, я ошибся в одном пункте: была только одна телеграмма, упоминающая Савинкова. Вот она: «До меня дошли сведения, что <…> Савинков подал заявление об отставке. Я считаю своим долгом выразить мнение, что уход такого важного человека, как Борис Викторович (Савинков), из правительства плохо отразится на престиже правительства в стране, и особенно в этот серьезный текущий момент. Я считаю, что присутствие Савинкова и поддержка им моих взглядов необходимы в свете моей речи на Московском совещании 14 августа, потому эти взгляды имеют шанс быть единодушно принятыми, учитывая престиж большого революционного опыта Бориса Викторовича и авторитет, которым он пользуется среди широких народных масс…»]

Раупах. Позвольте мне возвратиться к вопросу о меморандуме. Был ли тот проект Корнилова представлен на рассмотрение Временному правительству с вашей подачи и вашей властью как военного министра или он был передан главнокомандующему от его имени?

Керенский. Меморандум был передан Корниловым от его имени.

Раупах. Новый проект, который обсуждался 10 августа?

Керенский. Мы (Некрасов, Терещенко и я) спросили Корнилова об этом вечером 10 августа, и он оставил меморандум правительству в своем первом варианте, от 3 августа.

Раупах. Он решил, что необходимо принести…

Председатель. Премьер-министр объяснил нам, что этот проект был новым и уже подписан.

Керенский. Подпись заместителя военного министра была поставлена на втором проекте, но последний не был зачитан перед Временным правительством.

Председатель. Этот второй проект не был прочитан?

Керенский. Этот второй проект не был принесен вовремя. А позже он исчез.

[Я помню, как был удивлен, когда на Московском совещании услышал, как Корнилов говорил, что представил свой рапорт Временному правительству, который был без колебаний подписан и Савинковым, и Филоненко. Я в недоумении услышал объявление, что этот проект, подкрепленный тремя подписями, был «представлен» Временному правительству, хотя то, что я читал с согласия генерала Корнилова на собрании Временного правительства 11 августа, было его первым меморандумом. Итак, лишь прочитав разговор на телетайпе Хьюгса между Филоненко и Гобечия, помощника комиссара Юго-Западного фронта, я узнал, что «генерал Корнилов после обсуждения общей ситуации (10 августа) уехал на вокзал и увез с собой рапорт; однако там Б. В. Савинков и я, решив, что такие важные вопросы нельзя решать в частной беседе между людьми, пусть даже занимающими ответственные посты, убедили генерала Корнилова отправить рапорт в конверте Временному правительству, что он и сделал». Однако этот «конверт» так до меня и не дошел. Этот случай представляет пример того, что у генерала Корнилова не хватало независимости в политических действиях.]

Возвращаясь в Московскому совещанию, я должен сказать, что единственное нарушение, — выходящее за пределы, коими он был ограничен, — допущенное Корниловым в его речи, касалось некой общей дискуссии о мерах, которые следовало принять в тылу. Он заметил, что в настоящее время не станет вдаваться в изучение мер, необходимых для реорганизации железнодорожного движения и промышленности.

Раупах. Он уклонился от этого вопроса?

Керенский. Мы оговорили в качестве особого условия, что он не будет упоминать железные дороги, поэтому он о них ничего не сказал.

Председатель. Стала ли информация относительно заговора доходить до вас непосредственно перед Московским совещанием или еще раньше? Разве доказательства не становились с каждым днем все больше и весомее?

Керенский. Да, все время.

Председатель. А было ли имя Корнилова упомянуто в связи с заговором?

Керенский. Имя Корнилова всплыло позже, незадолго до того, как события фактически произошли. В то время обычно появлялся офицер, которого я позднее перевел в департамент разведки. Он был немного шантажистом, однако часто посещал казачий совет (круг) и, очевидно, был хорошо информирован. Этот офицер должен был приехать и предупредить, так же как это сделал Львов, о том, что мне «грозит неминуемый крах» в связи с грядущими событиями, которые вот-вот должны были разразиться, а именно: захват власти конспираторами.

Раупах. Из партий правых или…

Керенский. Да, от правых. Несомненно, этот офицер был хорошо осведомлен, но я так и не смог разобраться, приходил ли он ко мне как разведчик или просто хотел предать других и заработать кое-что для себя. Для меня очевидно лишь одно — он был вполне au courant[13].

Председатель. А он в то время не упоминал имени Корнилова или кого-нибудь другого?

Керенский. Он не упоминал Корнилова, но назвал других, тесно связанных с последним, — Завойко и других, чьи имена я забыл, эти люди были приближенными Корнилова. Потом, как вы знаете, казачий полк был вызван в Москву на время Московского совещания…

Председатель. Это был 7-й Оренбургский казачий полк?

Керенский. Без ведома командующего Московским военным округом. В то время полк князя Долгорукого продвигался на Петроград из Финляндии, но был остановлен командующим полками, генералом Васильковским. В офицерских учебных заведениях распространялись различные слухи. Например, мы получили сообщение от московских кадетов о том, что офицер предупредил их, что во время Московского совещания будет объявлена диктатура. Я не знаю, каковы были результаты расследования по этому делу. Я не знаю, почему пришли в движение казачьи полки.

Председатель. Корнилов не знал. Наверное, это было сделано для поддержки какого-нибудь приказа.

Керенский. Возможно.

Председатель. Известно ли определенно, кто именно вызвал полк?

Керенский. Было подтверждено, что полк поспешно вызвали без ведома командующего Московским военным округом, Временного правительства и даже военного министра. Мы ничего не знали; у нас хватило времени лишь на то, чтобы остановить полк под Можайском.

Председатель. Во время Московского совещания разве не возбудил подозрения в его лояльности отказ Корнилова следовать указаниям Временного правительства? Разве правительство не заподозрило его в связи со слухами о заговоре?

Керенский. Видите ли, я должен признать, что часть Временного правительства была совершенно загипнотизирована личностью Корнилова. Разумеется, я не имею в виду, что эти члены правительства, в частности, были в контакте с ним или одобряли его поведение. Просто некоторые министры считали, что вот он — человек вне политики, честный, отважный солдат, который может организовать армию и должен сделать это [но для которого трудно найти верный тон в сложных «гражданских» делах]. Следовательно, они считали это движение безнадежной затеей беспомощного человека: конечно (говорили они), этот человек совершенно не искушен в политике, не способен сотрудничать с нами, но, как и всякий другой, он наделен чувствами гражданина! Но я и некоторые другие министры принимали во внимание поведение Корнилова. Я помню, как говорил своим близким друзьям, а также Временному правительству по своему возвращению, что я совершенно удовлетворен Московским совещанием, поскольку я смог узнать и понять все, что хотел, и узнал обо всем, «откуда, что и почему». Позднее, когда произошел Корниловский мятеж, один из конституционных демократов сказал мне: «Только сейчас мы понимаем ваше поведение на Московском совещании и ваш тон; тогда ваши угрозы, адресованные правому крылу, казались нам непонятными».

[Вот соответствующие отрывки из моей речи на Московском совещании: «…Пусть те, кто полагает, что пришло время свергнуть революционную власть штыками, еще больше поостерегутся. (Громкие аплодисменты левых.) Другие на своих митингах осмелились выступать против высшей власти Российского государства и произнесли такие слова, за которые во времена старого режима они очутились бы весьма далеко, как оскорбившие его Величество… А теперь, с помощью всего Временного правительства, я приложу такую же энергию (какая была проявлена 3, 4 и 5 июля) для того, чтобы ограничить все стремления, которые имеют тенденцию воспользоваться несчастьями России, нанести вред общественным национальным интересам; <…> и тот, кто осмелится выставить мне ультиматум в какой бы то ни было форме, будет передан мною на волю верховной власти. Еще раз я повторяю: любая попытка „большевиков наизнанку“[14] найдет в моем лице отпор».

В целом Московское совещание представляет собой весьма важный этап в установлении военной диктатуры в России. Это пролог к 27 августа. Здесь реакция русских республиканцев определенно проявила себя. И здесь особенный русский «буланжизм»[15] определенно избирает своего вождя, оцениваются силы, здесь находится отправная точка социальных кругов, которые поддерживают движение как идейно, так и материально. Кружок активных заговорщиков сильно расширяется; на Московском совещании в первый раз Россия знакомится с ее будущим диктатором — Корниловым. Круги, сочувствующие идее военной диктатуры, были настолько тщательно подготовлены и организованны, что даже 30 августа Корнилов мог еще серьезно думать о получении «поддержки», когда он объявил правительству, что лишь при условии, что последнее согласится с определенными требованиями, он предпримет немедленные шаги для усмирения тех, кто «следует за ним»; организация была настолько реальна, что после его ареста генерал Корнилов горько пожаловался на то, что его все покинули в решающий момент. Генерал Алексеев в своем письме от 12 сентября Милюкову писал, что «генералу Корнилову придется подробно описать перед судом все свои приготовления, все переговоры с разными людьми и группами, рассказать об их участии в этом деле, чтобы показать русским людям, кем были его приверженцы и почему он оказался брошенным всеми в тяжкие времена, один с несколькими офицерами» и т. д.

Даже не заглядывая «за кулисы» всех этих приготовлений и переговоров, мобилизацию и концентрацию сил можно было наблюдать на открытой сцене. Как раз перед Московским совещанием проходило множество митингов различных организаций (которые некоторыми силами рассматривались как влиятельные), и один за другим, будто подчиняясь единой команде, эти митинги принимали резолюции против устранения Корнилова. 6 августа Совет Союза казачьих войск решил «проинформировать» Временное правительство и военного министра и опубликовать во всех ежедневных газетах:

«…2) Генерал Корнилов не может быть смещен, поскольку является настоящим вождем народа, и в глазах большинства населения он — единственный генерал, способный возродить боевую силу армии и вывести страну из крайне серьезной ситуации; 3) Совет Союза казачьих войск как представитель всего русского казачества заявляет, что устранение Корнилова неизбежно внушит казакам роковую идею о тщетности всех дальнейших жертв казаков в свете того, что правительство не желает принять эффективные меры для спасения Родины; 4) Совет Союза казачьих войск полагает своим моральным долгом заявить Временному правительству и народу, что он не будет нести ответственности, как нес до настоящего времени, за ПОВЕДЕНИЕ КАЗАЧЬЕЙ АРМИИ НА ФРОНТЕ И В ТЫАУ в случае смещения генерала Корнилова; 5) Совет Союза казачьих войск ГРОМКО И РЕШИТЕАЬНО заявляет о своей полной и абсолютной преданности своему героическому вождю, генералу Лавру Георгиевичу Корнилову».

7 августа Главный комитет Союза офицеров армии и флота телеграфировал военному министру, командующим группами армий разных фронтов и командующим армиями о своем решении относительно генерала Корнилова, которое было весьма дипломатично составлено и содержало следующее: «Мы взываем ко всем честным людям и всем русским офицерам и просим их без промедления заявить о своем полнейшем доверии к нему. Мы не признаем возможности вмешательства каких-либо институтов или людей в любые акты, санкционированные правительством, и готовы помогать в выполнении всех его законных требований ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ».

Поздно ночью в тот же день и в том же месте Союз рыцарей святого Георгия принял следующую резолюцию:

«Конференция Союза рыцарей святого Георгия, рассмотрев резолюцию казачьего совета на своем специальном собрании 7 августа, единодушно решила поддержать эту резолюцию и РЕШИТЕЛЬНО объявить Временному правительству, что если оно допустит торжество клеветы и смещение генерала Корнилова, то Союз рыцарей святого Георгия немедленно призовет к оружию всех рыцарей святого Георгия для объединенных действий с казаками».

Кульминацией движения за укрепление позиции генерала Корнилова стало принятие важного решения Конференцией общественных деятелей, которая состоялась с 6 по 10 августа и на которой собрались представители прогрессивного блока 4-й Думы. Родзянко телеграфировал Корнилову следующее: «Конференция общественных деятелей, приветствуя вас, вождь русской армии, заявляет, что они (рабочие) считают все попытки подорвать ваш авторитет в армии и в России преступными и присоединяет свои голоса к голосу офицеров, рыцарей святого Георгия и казаков. В ужасный час тяжких испытаний вся мыслящая Россия взирает на вас с надеждой и верой». Вся эта кампания, как уже говорилось, была спровоцирована слухами о «возможном смещении» генерала Корнилова под давлением левых сил. На самом деле эта кампания была призывом к оружию, который объединил различные политические партии, склонявшиеся к «твердому правительству». Конференция общественных деятелей, возглавляемая Родзянко, была центром, который изучал положение в войсках, определял идейные цели растущего движения и проводил окончательные приготовления к нападению на Временное правительство на Государственном совещании в Москве. Вожди движения настолько были уверены в успехе, что некоторые как более практичные политики решили принять участие в составлении резолюции от имени Корнилова, хотя всего через три дня они морщились, когда им напоминали об этом факте.

В то же время имели место многочисленные поездки представителей разных организаций и отдельных лиц в главный штаб, равно как и совещания в разных местах Москвы и т. д. Короче говоря, готовилось нечто значительное. Если бы обстоятельства сложились благоприятно, то все дело завершилось бы демонстрационной подготовкой к самому совещанию. Отсюда и попытка иметь под рукой какую-либо реальную помощь — создать необходимую атмосферу среди кадетов офицерского училища. Как раз накануне прибытия генерала Корнилова в Москву получил широкое распространение памфлет под названием «Корнилов, народный герой» (или «Корнилов — народный вождь»), написанный в соответствующем стиле видным членом одной из военных ассоциаций. И наконец, торжественный въезд генерала Корнилова в Москву был согласован с ранее принятым планом (включая заезд в Иверскую часовню). Во время его продвижения к Москве разные люди, не имеющие никакого отношения к армии, были приняты в его салон-вагоне. Известные финансовые эксперты В. и П. «докладывали» (как утверждали московские газеты) о финансовом положении России. Пуришкевич был «представлен», Милюков «принят», разумеется, приходил Каледин и др.

Между тем Московское совещание ни в малой степени не оправдало возлагавшихся на него надежд. Не только приходилось расстаться с расчетами решающего влияния на совещание, где должна была быть провозглашена диктатура, но даже сами сжатые кулаки предварительной Конференции общественных деятелей оказались рукой, протянутой для дружеского пожатия. С самого начала планы обеих экстремистских партий — правых и левых — были сметены общим настроением участвовавших в совещании, и всеобщая забастовка, объявленная большевиками, имела не больше успеха, чем посещение Иверской.

Переоценка сил Корнилова одной партией и понимание слабости его позиции другой партией (это обстоятельство было уже упомянуто мною) стали особенно очевидными на Московском совещании. Накануне его огромное число людей, даже среди демократических масс, было заражено болезненным страхом контрреволюции и уповало на совещание, страшась, что голос страны примкнет к голосу прогрессивного блока (который в то время возродился в Москве), и подозревая меня в заигрывании с реакционерами. (В то время меня еще не признавали контрреволюционером.) С другой стороны, вожди коалиции «всех мыслящих элементов России» (цитирую Родзянко), которые готовились к нападению на правительство, под давлением их провинциальных избирателей также должны были изменить свои заранее составленные резолюции. Подводя итоги Московского совещания, орган Советов, газета «Известия», с некоторым изумлением писала в своем выпуске от 16 августа, что «все люди 3 июня[16], которые были готовы пнуть мертвого льва, испытали в дни Московского совещания чувство глубокого разочарования». Отметив единодушие, продемонстрированное представителями рабочих и крестьян, солдатами и матросами армии и флота, земствами, городами, кооперативными организациями, железнодорожниками, учителями и так далее, газета «Известия» справедливо заметила, что «демократия укрепилась благодаря Московскому совещанию. И хотя результаты совещания, казалось, похоронили все надежды на государственный переворот справа, активные сторонники диктатуры не угомонились, а, напротив, намеревались достигнуть цели другими, более решительными мерами. Когда они обнаружили, что открытая политическая борьба с Временным правительством им не под силу, они решили покончить с ним неожиданным „резким ударом“».]

Председатель. Появился ли план относительно некоторых перемен в составе правительства после Московского совещания и были ли упомянуты определенные имена в этой связи?

Керенский. Нет, шли разговоры только о необходимости воспользоваться переменами в настроении, которые возникли после инцидента Бубликова — Церетели: после речи Бубликова на Московском совещании, в которой он взывал к необходимости лояльного сотрудничества буржуазии с демократическими элементами, Церетели демонстративно пожал ему руку. Говорилось и о начале pourparlers[17] с промышленными кругами с учетом того, что они были представителями Временного правительства. Вопрос тогда заключался лишь в том, чтобы напомнить администрации государственных представителей об имущем классе — не кадетах (конституционных демократах), но Коновалове и других настоящих представителях этих классов.

Председатель. А какими данными разведки вы располагали насчет действий большевиков, каким образом вы их получили и не носили ли они намеренно провокационный характер?

Керенский. Обычно мы получали информацию о действиях большевиков почти каждую неделю или две. Например, незадолго до 27 августа на собрании правительства один из министров спросил меня, знал ли я или министр внутренних дел о слухах относительно надвигающегося восстания большевиков и имеют ли эти слухи под собой серьезные основания. Тогда я ответил (и думаю, то же сказал и Скобелев), что эти слухи не имеют никакого значения.

Председатель. Какие меры предприняло бы правительство в случае, если бы ожидаемое восстание большевиков в Петрограде и в Кронштадте состоялось?

Керенский. В Кронштадте предполагалось ничего не делать. Я должен заявить, что акция большевиков не имела никакого значения. В моих показаниях на предварительном следствии я упомянул свой разговор с господином В. Львовым. Здесь указывается, что Львов заверял меня в том, что восстание большевиков неизбежно, а я ответил, что, насколько мне известно, никакой акции большевиков не предвидится. Я даже сказал ему: «Вы говорите с такой уверенностью, будто сами собираетесь принять участие в восстании».

[Теперь, после контрреволюции большевиков или (воспользовавшись более подходящим словом) после всероссийской новой «пугачевщины», которая разрушила Российское государство, и, принимая в расчет нашу замечательную способность напрочь забывать вчерашние события, очень многие из моих читателей подумают об этой части моего заявления, что, стреляя из пушек по воробьям (корниловцы), Временное правительство проигнорировало настоящую угрозу, и многие другие скажут, что Корнилов предвидел возможность восстания большевиков, в то время как Временное правительство было фатально слепо, или, по крайней мере, у него была повязка на левом глазу. Эта критика глубоко ошибочна, потому что 1) до мятежа Корнилова и во время него не существовало реальной опасности, ни даже симптомов восстания большевиков, и 2) до Корниловского мятежа большевистская угроза встречала отпор со стороны громадной демократической силы, организованной в новом местном самоуправлении — Советах и армейских комитетах, — силы, которая защищала страну и правительство от хаоса крайних левых.

Движение Корнилова готовилось как раз во время наиболее напряженной борьбы государственно и патриотически мыслящих демократов с ее анархистскими и большевистскими элементами. 8 июля резолюция Центрального исполнительного комитета Советов настоятельно подчеркивала «острые перемены в сознании масс, которые произошли из-за авантюристских политических попыток (3–5 июля) совершить вооруженное восстание против Временного правительства», подготовленных анархистскими и большевистскими элементами и другими темными силами, действовавшими под их знаменами.

18 июля тот же Центральный исполнительный комитет единодушно заявил, что «реставрация боевой способности армии является наиболее серьезной проблемой текущего момента». Я уже цитировал многие другие его прокламации и резолюции, отмеченные тем же здравым смыслом. Достаточно пробежаться по страницам «Известий», чтобы убедиться в напряженности борьбы между государственными и анархическими партиями и заметить, как классовое чувство все больше и больше подчинялось в умах демократов нуждам государства, как возрождалось стремление к работе и порядку и как сознание необходимости жертв ради страны все глубже и глубже проникало в мысли людей. Стоит вспомнить, как самоотверженно армейские организации и комиссары сражались на фронте с большевистской пропагандой, как многие из них переоценили свои безрассудные ошибки первых дней революции и освятили свою борьбу с трусами и предателями собственной кровью. Стоит только просмотреть сотни резолюций, принятых в то время батальонами, полками и дивизиями, чтобы убедиться в том, что в умах солдат быстро протекал процесс очистки и что положение командующих офицеров постепенно улучшалось. В первую очередь мы не должны забывать, что повсюду в то время большевики были в меньшинстве и играли роль безответственной оппозиции. Их жалкая попытка организовать всеобщую забастовку во время Московского совещания, запрещение независимых акций на их митингах, а с другой стороны, дерзость демократии, протянувшей дружескую руку буржуазии, — все это не сон, но настоящая реальность, в которой мы жили до 27 августа и которая позволила мне ответить на предложение отложить провозглашение закона о смертной казни до прибытия 3-го кавалерийского корпуса, который для этой цели мне был совсем не нужен.

В целом сравнение сил показало, что все попытки повторить 3–5 июля наверняка обернулись бы ПОЛНЫМ ПРОВАЛОМ. И еще меньшей была какая-либо реальная опасность существовавшему тогда режиму, которую можно было бы ожидать от попыток правых экстремистов. «БОЛЬШЕВИЗМА ПРАВЫХ» КАК ТАКОВОГО БОЯТЬСЯ НЕ СТОИЛО. Это не был пороховой склад, который при взрыве уничтожает основы всего, но спичка, которая могла попасть на склад взрывчатых веществ, и тогда… Итоги 27 августа показали, ЧТО могло за этим последовать.

Один из наиболее выдающихся лидеров партии социалистов-революционеров, печально известный из-за своей неизлечимой склонности к левому экстремизму, говоря о мятеже Корнилова на последнем съезде своей партии в ноябре 1917 года, сказал: «Благодаря внезапному нарастанию энергии в борьбе против грозящего военного заговора и контрреволюции в какой-то миг удалось воссоединить силы революционной демократии против единственной великой партии класса русских собственников, который все еще занимал неопределенную позицию, — „партии народной свободы“ (конституционные демократы). Позиция социалистической демократии и довольно пошатнувшееся влияние Советов сильно укрепились благодаря этому подъему энтузиазма и энергии. Это дало возможность Советам, которые после событий 3–5 июля и дислокации на демократическом фронте сделались более умеренными, чтобы вновь соединиться в одну линию и спровоцировать новое ДВИЖЕНИЕ ВЛЕВО. Вот почему неудивительно, что многие товарищи, и я среди них, приветствовали действия Корнилова, как шаги, которые приведут эту УМЕРЕННОСТЬ страны к ее логическому завершению, к абсурду, к военному заговору, что позволит нам воспользоваться ошибками и промахами красных для того, чтобы сгладить и устранить весь тот вред, который был нанесен ошибками и промахами левых».

Я не был среди тех, кто «приветствовал» возможность передачи Советов под влияние большевиков, но я должен заявить, что на самом деле именно 27 августа сделало возможным 25 октября. А это на самом деле великое преступление, неискупимый грех против нашей родины тех наивных мечтателей, изощренных политиков и дерзких авантюристов, которые предприняли попытку спасти Россию методами «белого генерала» (генерала на белом коне). В своем «Обращении к народу» генерал Корнилов, несмотря на все доказательства обратного, заявлял, что Временное правительство действует под давлением большевистского большинства в Советах. Верил ли в этот вымысел сам Корнилов или намеренно лгал, не имеет значения, — не было ничего подобного, чтобы Советы явственно склонялись к правым. Однако сам Корнилов оказался замечательным пророком: почти незамедлительно за его заявлением Советы повсюду были фактически захвачены большевиками.

27 августа зажженная спичка попала в пороховой склад. 1 сентября резолюция большевиков, содержащая программу государственного переворота, была представлена Центральному исполнительному комитету Советов. Вот некоторые наиболее «выдающиеся» пункты. «Вся неустойчивая политика в отношении организации власти должна быть решительно отложена; политику компромиссов нужно пресечь на корню… Экстраординарную власть и безответственность Временного правительства более терпеть невозможно. Единственное средство состоит в создании власти, составленной из представителей революционного пролетариата и крестьян, чья политика будет основываться на следующих принципах: немедленное упразднение всей частной собственности на землю, то есть помещиков; земля должна быть изъята без компенсации и т. д.; трудовой контроль над всей продукцией и распределением согласно шкале, охватывающей все государство; национализация наиболее важных отраслей промышленности… жесткое налогообложение на все большие инвестиции и собственность и конфискация военных доходов; аннулирование всех тайных договоров и немедленное предложение демократического мира всем народам. Следует немедленно узаконить следующие меры: отмена всех репрессий, направленных против трудовых классов (читайте: „большевиков“) и их организаций; упразднение смертной казни на фронте и восстановление полной свободы пропаганды и всех демократических армейских организаций…» и т. д.

На этом же собрании Центрального исполнительного комитета даже Дан протестовал против «безответственности» Временного правительства, заявив, что «власти не имеют права» принимать какие-либо репрессивные меры для подавления двух большевистских газет, которые вели клеветническую кампанию против офицеров.

Была создана Красная гвардия, и она стала развиваться столь стремительно, что уже 5 сентября в Москве был выработан ее статус. 6 сентября меньшевики и социал-революционный президиум Петроградского Совета сложили с себя полномочия, и через несколько дней вместо Гоца, Скобелева и Церетели появились Бронштейн (Троцкий), Розенфельд (Каменев) и компания…

Повсюду проявлялась настоящая мания произвольных арестов; самопровозглашенные «комитеты по подавлению контрреволюции» вырастали во всех штабах, открыто отказываясь повиноваться моим приказам о прекращении деятельности после подавления Корниловского мятежа. Так называемая «межрайонная конференция» в Петрограде 6 сентября объявила: «…обсудив приказ Керенского, мы решили не распускать революционные организации для подавления контрреволюции и информировать Центральный исполнительный комитет Советов о вышеприведенном решении». Центральный исполнительный комитет согласился с точкой зрения межрайонной конференции.

7 сентября Московский Совет в первый раз отклонил резолюцию меньшевиков, выражавшую доверие Временному правительству и содержащую обещание поддерживать его на условии исключения из него кадетов (членов конституционно-демократической партии). Совет принял большевистскую резолюцию, которая 1 сентября не прошла в Петрограде.

30 августа вновь произошли отвратительные убийства офицеров армии и флота, и я был вынужден послать на флот следующую телеграмму: «Приказываю немедленно прекратить все зверские акты насилия. Команды, совершающие подобные преступления под предлогом спасения страны и революции, на самом деле сокрушают военную мощь флота перед лицом врага, забыли свой долг, нравственное чувство и являются предателями родины. Эти контрреволюционные акты убийц и скотов навсегда покроют все балтийские команды пятном позора. Жду немедленного рапорта о том, что порядок полностью восстановлен». Положение офицеров стало по-настоящему отчаянным. Армейские организации под давлением потерявшей разум из-за агитаторов солдатни произвольно забирали власть в свои руки; многое из того, что было восстановлено с неимоверными трудностями, пришлось отбросить ради спасения, по крайней мере, каких-то остатков.

Руководимая расчетливыми демагогами безрассудная авантюра группы лиц превратилась в «контрреволюционный правительственный заговор против трудовых масс». Хуже всего, что неосмотрительное поведение нескольких выдающихся членов кадетской партии, связанных с движением Корнилова, давало возможность объявить самую влиятельную либеральную партию преступной и контрреволюционной организацией, и за эту возможность хватался каждый, кто в июле негодовал из-за попытки правых переложить вину на восстание 3–5 июля на всю партию большевиков. Смертельный удар был сознательно нанесен по самой идее общенациональной власти в то время, когда эту власть ничто, кроме анархии, не могло заменить.

В то же время обезумевшая от неудачи корниловская фракция развернула постыдную клеветническую кампанию против меня, создав легенду о «великой провокации», которая, умело направляемая писаками из «Правды» (ведущего органа большевиков), превратилась в миф о моем соучастии, о том, что я — корниловец. Это было началом хаоса. Сентябрь и октябрь наблюдали мучительную агонию революции, которой было уготовано стать агонией России… Мы склонны быстро забывать даже то, что произошло вчера. Я говорю таким забывчивым: не проклинайте только одну демократию за гибель Родины; помните: 25 октября не могло бы наступить без 27 августа.}

Председатель. Было ли провозглашение военного положения, которое намеревались ввести в Петрограде, вызвано стратегическими соображениями, не связанными с движением большевиков и с вопросом организации сильной власти?

Керенский. Если бы у меня в распоряжении было достаточно времени, я бы, в соответствии со своей привычкой иметь дело с серьезными законными расследованиями политических событий, правильно воссоздал всю историю. Конечно же существовала определенная группа людей в Ставке, которые всегда стремились, какие бы события ни происходили в стране, воспользоваться ими в соответствии с их собственной определенной тенденцией. Например, сразу же после прорыва под Ригой я начал получать приказы о введении военного положения и о том, чтобы все войска Петроградского региона были переданы под начало Верховного главнокомандующего.

Крохмал. Приказы от кого?

Керенский. От Ставки, от Корнилова. Моя задача тогда была довольно трудная, потому что опять же часть Временного правительства была готова принять ЧТО УГОДНО, исходящее из Ставки. Что же до меня, то я учитывал, что фронт приближался к Петрограду и что весь регион поблизости от Петрограда мог постепенно стать тыловой линией армии. Перед тем как Протопопов представил отдельное командование для Петрограда (что имело место 10 февраля 1917 года, то есть только за несколько дней до революции), Петроградский район находился под Верховным командованием, и, следовательно, такое положение вещей изменилось только семь месяцев назад. Поэтому тогда у меня не было причин ратовать за отделение Петроградской области. Учитывая все это, я преследовал всего одну цель — сохранить независимость правительства. Я объяснил это Временному правительству, указав, что из-за критической политической ситуации невозможно для правительства полностью зависеть от Ставки, из которой оно должно было получать военные приказы. Я предложил следующее: в любом случае Петроград и его ближайшие окрестности должны быть отделены и представлять собой особую военную зону, подчиняющуюся правительству. На этом я твердо настаивал. Таким образом, Временное правительство должно было передать Ставке все необходимое для стратегических целей, в то время как Петроград как политический центр и резиденция Временного правительства должен был оставаться экстратерриториальным, то есть независимым в военном отношении от Ставки. Этот план стоил мне недельной борьбы, но, наконец, мне удалось привести членов Временного правительства к единому мнению, а также получить формальное назначение генерала Корнилова. Позже стало известно, что Корнилов думал, что задержка составит от четырех до пяти дней; условие «пока Временное правительство остается в Петрограде» он истолковал таким образом, будто Временное правительство покинет Петроград почти на другой день после провозглашения нового военного порядка. Хотя у нас не было, конечно, ни малейшего намерения так поступать, так как практически никаких мер для возможной эвакуации не предпринималось. Позднее генерал Корнилов говорил мне перед тем, как совершил самоубийство, что он приехал в Петроград, наделенный полномочиями командующего армией с приказом провозгласить осадное положение и разделить Петроград на военные сектора. Итак, мы могли оказаться в ловушке в любой момент. Следовательно, в свете образа мыслей Ставки и возможных затруднений, возникающих из-за отправки войск на фронт (что проходило не вполне гладко), а также в свете возможных эксцессов во время переезда правительственных учреждений в Москву, мы решили держать определенное количество вооруженных войск в специальном распоряжении Временного правительства, которые ни в коем случае не должны были подчиняться Верховному командованию.

Председатель. Следовательно, закон о военном положении не должен был быть введен вследствие того, что Петроград был преобразован в отдельное соединение?

Керенский. Нет. Закон о военном положении должен был быть издан, но на особом принципе, под непосредственным контролем не Ставки, а Временного правительства.

Шабловский. Было ли какое-нибудь намерение разоружить Кронштадт и каковы причины для этого? Были ли это стратегические соображения?

Керенский. Об этом не упоминалось в связи с введением закона о военном положении в Петрограде. Это старое дело — дело прошлого лета.

Либер. Официальный документ был подписан 8 августа, следовательно, какая-то связь была.

Керенский. Нет, это старая история. В Кронштадте были очень хорошие пушки, которые были нужны нам для других позиций, но Кронштадтский гарнизон не отдал их. Я думаю, что это не из-за революционного рвения, но из-за намеренной германской пропаганды, потому что Кронштадт был наводнен немецкими агентами. С самого начала революции, особенно летом, Ставка отдавала постоянные приказы о том, чтобы пушки были доставлены в распоряжение Северного фронта для некоторых новых позиций, но эти приказы всегда встречали решительное сопротивление со стороны Кронштадтского гарнизона под вымышленным предлогом предательских намерений Ставки разоружить Кронштадт.

Крохмал. По политическим причинам?

Керенский. Не только по политическим, но и с целью измены. Результат поведения кронштадтцев вылился в то, что упомянутые ранее позиции были недостаточно укреплены, и они не могли быть укреплены в ближайшем будущем. Было решено в июне или, самое позднее, в июле разоружить Кронштадтскую крепость и преобразовать Кронштадт в базу для припасов, складов и т. д.

Шабловский. А разве считалось, что крепость не имела никакой военной ценности, а берег тоже потерял какое-либо значение?

Керенский. Да, вот почему все это и было предложено — перевозка орудий и разоружение крепости. Все это мы намеревались сделать исключительно из военных и стратегических соображений.

Либер. А перевод Кронштадтского гарнизона?

Керенский. Это было естественным следствием разоружения крепости Кронштадта. Если бы крепость была нужна и имела бы какое-нибудь значение как пункт обороны, тогда, каким бы ни был дух гарнизона, правительство никогда не приказало бы его разоружить и упразднить ради политических соображений — предполагать это абсурдно; но если бы была убрана тяжелая артиллерия, тогда в таком разоружении был бы смысл. В общем, Кронштадт не имел ни военного, ни стратегического значения.

[Вопрос о Кронштадте, очевидно, поднимался из-за следующего заявления генерала Корнилова. Ссылаясь на две задачи, которые должен был выполнить генерал Крымов по прибытии его войск в Петроград, генерал Корнилов пишет, что «после выполнения его первого задания генерал Крымов должен был прислать бригаду с артиллерией в Ораниенбаум и, оказавшись там, приказать Кронштадтскому гарнизону разоружить крепость и перейти на континент. Согласие премьер-министра на разоружение крепости было получено 8 августа». Это не я «дал согласие» на разоружение крепости, но я как морской министр поднял этот вопрос и добился согласия у Временного правительства, однако я так и не согласился со способом преобразования крепости, предложенный Временным правительством… Должен сказать, что падение Риги слегка отрезвило Кронштадтский гарнизон, и, когда Корнилов доверил Крымову это «задание», моряки уже «сдавали» орудия. По ужасной иронии судьбы в прошлом феврале подозрение в измене Кронштадтского гарнизона, ощущавшееся в приказе Ставки о выводе тяжелой артиллерии, опиралось на приказ Ставки, подписанный немецким именем капитана Альтватера, который сейчас, очевидно, играет важную роль у господ «народных комиссаров», ибо был делегирован ими в качестве «эксперта» в Брест. Легенда о предательстве в Ставке настолько глубоко укоренилась в Кронштадте, что любая попытка вывезти артиллерию приводила толпу в абсолютную ярость, усиленную действиями дальновидных агитаторов.

Я должен указать, как это ни покажется странным, на то, что, судя по ужасным результатам шестимесячной деятельности революционных масс, они были готовы верить самым нелепым историям и слухам об измене и искали ее с исключительным рвением. Например, в балтийских провинциях моряки в своих ретивых поисках предателей среди местных немецких баронов превзошли все примеры подобного рода, записанные в практике агентов старого режима.]

Либер. Сократились ли фортификационные работы в Финляндии с ведома Корнилова, и было ли об этом принято решение на Московском совещании?

Керенский. Нет, об этом было решено намного раньше.

Либер. Но что насчет сведений Корнилова? Он был с этим знаком?

Керенский. Нет. Решение было принято до назначения Корнилова на пост Верховного главнокомандующего. Это может быть подтверждено протоколами собраний Временного правительства. Было решено ограничить меры по укреплению Финляндии, потому что они оказались совершенно бесполезными и нелепыми. Они были неудачными. А почему вы придаете какое-то значение этому делу?

Либер. Потому что в своем заявлении Корнилов заявляет, что прекращение работ в Финляндии было намеренным актом правительства, что сейчас привело к разрушительным последствиям.

Керенский. Чепуха!

[ «Намеренный акт» — член следственной комиссии слишком смягчил значение, которое придавал этому генерал Корнилов. «Ограничение фортификационных работ в Финляндии» генерал Корнилов считал доказательством того, что Временное правительство действовало в полном согласии с планом германского Генерального штаба. История о ноте, переданной на собрании 3 августа, была, так сказать, подготовкой к нападению. Финляндская история — это бомбардировка из 48-дюймовой пушки. Я не возмущен и не негодую: год революции слишком глубоко обнажил тайную природу людей. Я только хочу сказать всем прошлым, нынешним и будущим клеветникам, что тот, кто желает успешно порочить, должен хорошо понимать то, о чем говорит.

Насколько я могу припомнить, ограничение работ в Финляндии имело место ранней весной, и в любом случае вопрос возник во времена А. Т. Гучкова. Факты таковы, что помимо важных военных оборонительных сооружений огромное количество работ проводилось в Финляндии под прикрытием необходимости обороны. Эта работа, весьма прибыльная для тех, кто руководил ею, была необязательна для обороны страны, губительна для казны и крайне пагубна с политической точки зрения, поскольку грабежи, разбои и насилие по отношению к населению работали более эффективно, нежели любая прогерманская пропаганда. Дюжины квадратных километров леса были вырублены вокруг Гельсингфорса[18] и других городов. Бесценные леса были уничтожены бесцельно и без нужды. Долг правительства состоял в том, чтобы прекратить этот карнавал несчастий и положить конец деятельности мародеров в тылу. Нет нужды говорить, что все по-настоящему оборонительные работы в Финляндии не прекращались ни на минуту.

В общем, можно указать на целую серию предприятий и заводов, которые при старом режиме управлялись как оборонные заводы, зачастую только ради того, чтобы избежать необходимости просить Государственную думу о вотуме доверия. Это ограничение заводов в Финляндии сформировало небольшую часть миллиардов, сэкономленных от «военных расходов» Временным правительством срочным путем, главным образом благодаря настойчивости всех четырех министров финансов (Терещенко, Шингарева, Некрасова и Вернадского), без партийных различий. И все же, зачем заботиться демагогам справа или слева о скучной реальности, когда так много простаков, всегда готовых поверить в любую глупость?]

Председатель. В свете грядущего введения военного положения, ожидалась ли какая-либо оппозиция со стороны Советов, и вступало ли правительство в переговоры или советовалось с Центральным исполнительным комитетом относительно предотвращения возможного конфликта?

Керенский. Нет, переговоров не было. Вероятно, Либер также знает, что я не проводил переговоры относительно введения военного положения, никто не проводил переговоры от моего имени. У нас было достаточно представителей Советов: Авксентьев, Чернов, Скобелев. Оппозиционных заявлений ни из одного штаба не поступало. Временное правительство только желало уберечь столицу и страну от сюрпризов и экспериментов.

Шабловский. Тогда 3-й корпус, который маршировал здесь, должен был представить военную силу, отданную в распоряжение не главнокомандующего, но Временного правительства в случае опасности?

Керенский. Да.

Шабловский. Были ли какие-либо намерения использовать эти войска для подавления возможных беспорядков или не обсуждался ли этот вопрос Временным правительством?

Керенский. Определенно никогда не говорилось, для каких целей могли понадобиться войска. В общем, на случай любой опасности. Потому что правительство нуждалось в поддержке. Даже не было известно, с какой стороны их нужно будет использовать. Впрочем, я не думаю, что могла возникнуть необходимость в этих войсках. В любом случае они не должны были иметь никакого отношения ни к командующему на фронте, ни к главнокомандующему.

Шабловский. А разве войска не намеревались образовать ядро для формирования новой армии на берегу в связи с прорывом Рижского фронта?

Керенский. Вряд ли. Шел давнишний спор об образовании любой армии на побережье. Это специфически военный вопрос. Он был поднят во времена Гучкова, между Ставкой, с одной стороны, и Гучковым и Корниловым — с другой. Было много планов об организации Петроградского войска на случай, если они сочтут своим долгом защищать не только «революцию», но и подступы к Петрограду. Это старый вопрос.

Крохмал. Намерения вызвать 3-й корпус возникли лишь после падения Риги?

Керенский. Да.

Крохмал. Был ли какой-нибудь разговор между вами и Савинковым насчет того, что этот корпус был вызван для возможного подавления восстания большевиков? Известно ли что-нибудь о том, что сказал о вызове этого корпуса Савинков Корнилову во время их разговора?

Керенский. Я не знаю дословно, о чем говорили Савинков с Корниловым, потому что я узнал из газет, что в Ставке говорилось многое из того, что потом ни разу не упоминалось здесь. Например, я читал, что состоялась дискуссия о возможных переменах во Временном правительстве; предлагались совершенно фантастичные имена, хотя мы и понятия не имели о том, что здесь происходило. Но вопрос о вызове войска против большевиков никогда конкретно не формулировался Временным правительством. И такого большого значения, как в Ставке, здесь большевикам не придавали. Их выступления считались простым инцидентом. В то время вообще никаких дискуссий не велось. Например, когда мы одно время думали о переезде в Москву, то собирались вызвать железнодорожный батальон, чтобы поднять эффективность Николаевской железной дороги (из Петрограда в Москву). Однако все эти эпизоды не имели последствий. Я только вспоминаю, что после возвращения Савинкова из Ставки, предположительно 25 августа, я получил первую информацию о том, что этот 3-й корпус на марше, и на самом деле это был он. Я упоминаю все это потому, что в начале эпизода многие близкие мне люди спрашивали меня, не могу ли я вспомнить, как все это зародилось и почему был отправлен 3-й корпус; и мы не можем сейчас вспомнить, как все это случилось, почему и что было — обо всем сохранилось так мало записей.

[В своем заявлении от 13 сентября Савинков дает следующие объяснения причин, которые привели к вызову 3-го кавалерийского корпуса: «По приказу премьер-министра я попросил главнокомандующего направить кавалерийский полк для того, чтобы на самом деле ввести военное положение в Петрограде. Введение военного положения в Петрограде было вызвано необходимостью подчинения Петроградского военного округа Верховному командованию в связи с недавними событиями на фронте. Проект закона о военном положении был одобрен, насколько я помню, Временным правительством, членом которого являлся Чернов. Не стоит говорить о том, что этот кавалерийский корпус, бывший в распоряжении Временного правительства, должен был защищать его от всяких антагонистических попыток, независимо от их происхождения, так же как объединенное подразделение защищало правительство от большевиков в начале июля» («Воля народа», 12 сентября). Эта формула совершенно справедлива. Вполне возможно, что Савинков, попросив Корнилова от моего имени направить войска Временному правительству, основывал это требование на возможной опасности со стороны левых.

…Что еще он мог сказать Корнилову?.. Что же до самого Савинкова, он прекрасно понимал опасность со стороны правых, что видно из его следующего заявления: «Я был удовлетворен (24 августа) заверениями Корнилова о его готовности полностью поддерживать А. Ф. Керенского. Между тем общее настроение в Ставке показалось мне в высшей степени напряженным, и я вовсе не был удивлен, когда при возвращении на поезде назад комиссар 8-й армии сказал мне о возможных попытках устроить заговор в Ставке. Он предложил мне сразу же передать всю 8-ю армию (в которой он был уверен) в распоряжение Временного правительства. Это предложение я принял с благодарностью и пообещал ему направить телеграмму в случае необходимости. Я послал эту телеграмму 27 августа, предварительно доложив о моем разговоре А. Ф. Керенскому». По возвращении из Ставки 25 августа Савинков сказал мне, что в первый день его пребывания там отношение Корнилова было довольно «непримиримым», но к концу второго дня Савинкову удалось заставить его переменить мнение. Должен сказать, что сам Савинков всегда подозревал, что персонал Ставки плетет заговор, однако исключал самого Корнилова.]

Керенский. Относительно 3-го корпуса я вспоминаю, как Савинков говорил мне по своем возвращении из Ставки, что ему удалось разубедить Корнилова от отправки сюда Дикой дивизии и назначения Крымова. Я не знаю, в курсе вы или нет, что я как раз в это время подписал приказ о назначении Крымова командовать 11-й армией. Это было сделано для большей уверенности.

Крохмал. Для чьей уверенности?

Керенский. Для моей. Как только генерал Крымов стал бы командовать 11-й армией, больше говорить было бы не о чем. Но кажется, он некоторое время оставался в Ставке, работая над диспозицией войск «в случае восстания большевиков», и затем неожиданно появился здесь. Я был крайне удивлен, когда услышал о его приезде. Я спросил его: «Кто вы?» — «Я командующий специальной армией». — «Какой?» — «Той, что назначена в Петроград».

Крохмал. И все же, не было приказа о его назначении командовать этой самой армией?

Керенский. Нет. Мой помощник, генерал Якубович, присутствовал при нашей беседе. Я спросил его: «Вы знаете что-нибудь об этом?» — «Нет, ничего не знаю, и военный министр тоже».

Председатель. У нас есть пробел в отношении генерала Крымова, поскольку мы не допрашивали его; и все же комиссия просит вас сказать, получили ли вы от него какие-нибудь разъяснения?

Керенский. У меня сохранилось яркое воспоминание обо всей сцене, и я могу описать вам ее.

Председатель. Какой информацией вы располагали относительно передвижений его полка до того, как он появился?

Керенский. Видите ли, мы отправили офицера, который прежде служил с Крымовым, чтобы он встретился с ним в Луге и объяснил ситуацию. Мы сделали это после того, как наши телеграммы, приказывавшие Крымову остановить продвижение, остались без внимания. Эта миссия удалась. Генерал Крымов прибыл сюда в сопровождении своего офицера (генерала Самарина). Когда объявили о прибытии генерала Крымова, я вышел встретить его, пригласил в свой кабинет, и затем мы побеседовали. Насколько я помню, также присутствовал генерал Якубович, помощник военного министра. Генерал Крымов начал со слов, что корпус прибыл сюда без особой цели, что его отправили в распоряжение Временного правительства, что они получили приказ защищать Временное правительство, что никто даже не мечтает выступать против правительства и что, как только недоразумения развеются, он получит приказ остановиться. Затем он добавил, что находится в распоряжении письменного приказа на этот счет. Сначала он не показал мне этот приказ, и я не имел оснований сомневаться, что обманут им. Наверное, он сомневался, стоит ли предъявлять его, но в конце концов сделал это. Приказ был совершенно ясен и точен.

Председатель. Вы были настолько любезны, что передали его мне.

Керенский. Вы это знаете… Он очень умно составлен. Я читал приказ. Я знал Крымова и всегда глубоко уважал его, как человека с умеренными взглядами, но весьма честного и порядочного. Я встал и медленно приблизился к нему. Он также встал. Он видел, что приказ произвел на меня огромное впечатление. Он подошел к этому столу; я остановился довольно близко от него и тихо сказал: «Да, генерал, я понимаю. Несомненно, вы очень умный человек. Благодарю вас». Крымов понял, что роль, которую он играл, для меня совершенно ясна. (Обращаясь к председателю.) Я сразу же послал за вами и передал его вам.

Председатель. Вы передали мне приказ.

Керенский. После этого генерал Крымов сказал мне, что он находился в Ставке, где они составили проект диспозиции и статут для объявления осадного положения в Петрограде; он добавил, что в соответствии с этим планом Петроград должен быть разделен на военные зоны. Я уверен, что он находил это положение невыносимым, потому что он, Крымов, уклонился от истины. Прежде всего, он не признал открыто свою роль в этом деле, и, во-вторых, пункт 4 приказа начинается словами: «Из сообщений Ставки и информации, полученной мною, я узнал, что в Петрограде имеют место бунты…» и т. д. Я спросил его, каковы у него основания делать такое заявление о бунтах. Он тогда был вынужден сослаться на некоего «офицера», которого он не знал, куда тот едет и зачем. Короче говоря, он не смог этого объяснить. Затем мы расстались, то есть я отпустил его, отказавшись пожать ему руку.

[Оказалось, что через час или два после того, как Крымов покинул мой кабинет, он покончил жизнь самоубийством. Не стоит думать, что я перестал уважать его, когда отказался пожать ему руку. Вовсе нет. Все поведение Крымова во время его разговора со мной, его спокойная решительность (после секундного колебания) вручить мне немедленно подтверждающий документ (приказ его полку), его благородное молчание относительно телеграмм Корнилова от 27–29 августа, его мужественное признание в том, что он верит в диктатуру, — все это дает ему неоспоримое право на высочайшую оценку даже со стороны его политических врагов. Все эти факты прекрасно характеризуют честную, мужественную и доблестную натуру этого человека. Но я, как премьер и военный министр, официальное лицо в самой официальной обстановке, не мог и не имел права признать этого генерала виновным в преступлении против государства каким-либо иным способом.

Кстати, генерал Крымов был одним из тех высших офицеров русской армии, которые зимой, предшествовавшей революции 27 февраля, вместе с частью «имущих классов» планировал и готовил свержение Николая II.

История с маршем 3-го корпуса, ведомого генералом Крымовым на Петроград, проливает яркий свет на вопрос, был ли мятеж Корнилова «недоразумением», вызванным моей «провокацией», как это сформулировано в обращении Корнилова к народу, или это было предумышленное преступление. Я должен записать несколько фактов, которые смогут разрешить этот вопрос, хотя не стану делать из этого каких-либо выводов.

21 августа Савинков, заместитель военного министра, прибыл в Ставку и доложил главнокомандующему о предложении премьера передать подразделение корпуса в распоряжение Временного правительства на строгих условиях, что Крымов не должен возглавлять подразделение и что с ним не должна быть направлена Дикая дивизия.

24 августа Савинков уехал из штаба, заручившись (в соответствии с его заявлением) согласием генерала Корнилова «отправить кавалерийский полк, не назначать генерала Крымова его командующим и заменить Дикую дивизию регулярной кавалерийской дивизией».

Но, во-первых, генерал Крымов, только что назначенный командующим 11-й армией Временным правительством обычным путем, то есть по рекомендации главнокомандующего, оказывается в штабе, как «выбранный» командовать Петроградской армией, и именно в то время завершал изучение планов не только «обороны» Петрограда от немцев, но также и его оккупации. Во-вторых, не только кавалерийский полк оставался под началом генерала Крымова, но и, насколько я помню, точно 24 августа по специальному приказу Корнилова Крымов также был поставлен командовать Дикой дивизией. В-третьих, Дикая дивизия не только не была заменена регулярной кавалерией, но и возглавила продвижение на Петроград. И наконец, в-четвертых, подразделение отнюдь не было передано в распоряжение Временного правительства и выступало для выполнения «двух задач», вверенных генералу Крымову генералом Корниловым.

25 августа Савинков вернулся в Петроград и проинформировал меня о «согласии» генерала Корнилова принять мои условия; в то же время войска уже приближались к Петрограду, но это были не те войска, которые имели на это право. 26 августа Корнилов подписал приказ об образовании Петроградской армии, приказ, который под предлогом его преждевременности не был передан войскам, и Временное правительство также не было информировано о нем. Почему это произошло именно 26 августа? Наверняка должна быть какая-то определенная причина того факта, что в самый день своего отъезда для присоединения к войскам генералу Крымову было доверено следующее задание: «После того как от меня (генерала Корнилова) или из местных источников станет известно о начале восстания большевиков, немедленно выступайте на Петроград, оккупируйте город, разоружите все дивизии Петроградского гарнизона, примкнувшие к восстанию, разоружите население и разгоните Советы». Все это случилось вечером, накануне 26 августа, то есть перед моим разговором с В. Н. Львовым и с генералом Корниловым по прямому проводу, когда якобы имела место «огромная провокация». 27 августа в 2:40 утра генерал Корнилов, еще не знающий о своей отставке, отправил телеграмму заместителю военного министра, начинающуюся следующими словами: «Концентрация полков в окрестностях Петрограда будет завершена к вечеру 27 августа…»

Таким образом, он заставил Временное правительство поверить, что это подразделение должно было поступить в распоряжение Временного правительства без Крымова и Дикой дивизии. В то же время нас с Савинковым с нетерпением «ждали в штабе» 28 августа, и конечно же не позднее. Не напрасно В. Н. Львов уговаривал меня не ехать туда. И какова должна была быть позиция Временного правительства, если бы оно, следуя той же телеграмме, провозгласило введение военного положения в Петрограде 28 августа, а затем столкнулось бы с войсками Крымова, которые должны были выполнять свою собственную задачу? Не объявили ли бы потом, что само Временное правительство действует под влиянием «большевистского большинства в Советах», как это вскоре и случилось (27 августа). Если бы это было так, произошли бы перемены в поведении штаба после вечера 26 августа, после моего разговора с Корниловым по прямому проводу. Никаких изменений не произошло.

«То, что генерал Крымов не выполнил доверенную ему задачу», Корнилов объяснял тем фактом, что «связь с ним была затруднена, и он не мог получить моих (Корнилова) инструкций. Никаких специальных мер для установления моей связи с ним предпринято не было, потому что полки уже продвигались к Петрограду по приказу Временного правительства, и я не мог предвидеть, что само правительство прикажет ограничить средства связи между полками и штабом». Другими словами, генерал Корнилов полагал, что перед лицом команд, отданных через В. Н. Львова, и после нашего «разговора» по прямому проводу я все еще буду пребывать в счастливой уверенности, что связи между «предложениями» штаба и продвижением 3-го корпуса нет.

29 августа генерал Корнилов отдал приказ генералу Крымову продолжать движение на Петроград и «в случае, если связь опять прервется, действовать в соответствии с обстоятельствами и по моим первоначальным указаниям».

Однако это был не первый приказ с 27 августа. Утром 29 августа генерал Крымов уже издал собственный приказ за № 128, который он позднее лично вручил мне. Вот наиболее характерные пункты приказа:

«1. Я получил следующие телеграммы от премьер-министра и главнокомандующего:

(Здесь он цитирует текст моего распоряжения об отстранении генерала Корнилова и о причинах этого, а также текст заявления генерала Корнилова о его открытом выступлении против Временного правительства.)

3…Получив телеграмму господина Керенского, я запросил главнокомандующего Северным фронтом о дальнейших приказах. Генерал К-ский в ответе указал, что в эти тяжелые времена все главнокомандующие признают генерала Корнилова единственным Верховным главнокомандующим, каждый приказ которого действителен. Более того, казаки (следует напомнить, что 3-й армейский корпус был казачий) давно решили, что генерал Корнилов не может быть смещен, и я это объявляю здесь главным руководством.

4. Сегодня я услышал от штаба Верховного главнокомандующего и из Петрограда, что в городе разразились бунты. Голод распространился из-за безрассудных действий людей, которые, впав в панику при виде своих же войск, вступающих в Петроград, разрушили железную дорогу и таким образом остановили поставку продовольствия в город. А кто эти войска, которых так испугались? Это были те, кто поклялся быть верным новому режиму, те, кто на Московском государственном совещании заявили о своей вере в республиканский порядок, как наиболее подходящий России» и т. д.

Этот «порядок» вряд ли нуждается в объяснении. Я думаю, каждый теперь поймет, почему генерал Крымов не сразу передал мне этот приказ. И разве этот приказ не напоминает о поведении Каледина на Московском государственном совещании и о шумной кампании в пользу «не-устранимости» Корнилова, о чем я уже упоминал выше.

До какой степени марш генерала Крымова на Петроград был предвкушаем и насколько серьезны были надежды, возлагавшиеся на него, можно понять из того факта, что штаб до самого конца не мог примириться с тем, что произошло на самом деле. 1 сентября генерал Лукомский говорил по телетайпу Хьюгса с генералом Алексеевым, который тогда находился в Витебске, уже по пути в Могилев: «Для меня, получившего определенный ответ от генерала Корнилова, весьма желательно, чтобы вы объяснили, что происходит с Крымовым».

Даже сам Корнилов признает, что только в тот момент, «когда я узнал из разговора по прямому проводу о смерти генерала Крымова, я предпринял меры, чтобы урегулировать свой конфликт с премьер-министром Керенским бескровным и безболезненным путем, поскольку в этом были заинтересованы страна и армия».

Таковы факты. Один из них я хотел бы подчеркнуть. Как премьер-министр я предложил, чтобы подразделение войск было направлено в распоряжение Временного правительства на определенных условиях. Это предложение не было выдвинуто Корниловым, поэтому марш Крымова невозможно представить как результат «соглашения» с правительством.

И здесь возникает уместный вопрос, почему его войска двинулись маршем на Петроград еще раньше вечера 26 августа.]

Крохмал. Решался ли вопрос о привлечении дополнительных войск Временным правительством или на тайной конференции каких-либо его членов?

Керенский. Я думаю, вопрос был решен путем разговоров. Обычно на собраниях Временного правительства отдельные министры ставили передо мною вопросы, например, об общем положении или о том, имеется ли в распоряжении Временного правительства достаточно сил, на которые оно может положиться, или каковы отношения между отдельными родами войск, каково состояние того или иного военного корпуса и т. д.

Крохмал. Не на официальных собраниях?

Керенский. У нас проводились разного рода собрания — деловые, политические, частные. Я всегда старался доложить Временному правительству об общей политической ситуации, чтобы оно было постоянно хорошо информировано. В то время возник вопрос о необходимости обеспечения достаточной силы, которой командовало бы правительство, чтобы оно могло сохранять порядок в столь сложных обстоятельствах. Я помню, что нам также приходилось заниматься серьезным вопросом в связи с притоком беженцев из балтийских провинций. Я помню, господин Шабловский, ваш доклад по этому вопросу в связи с состоянием дел на балтийских железнодорожных путях, который я тогда представил на рассмотрение Временному правительству. Тогда велась активная пропаганда среди войск, находящихся на линии отступления к Петрограду. В целом атмосфера была весьма напряженной. Вдобавок к этому назревал неизбежный конфликт между мною и Ставкой, который, я уверен, должен был бы возникнуть, раньше или позже. И я думаю, вы признаете, что было достаточно причин, чтобы тревожиться по поводу положения в Петрограде.

Крохмал. А вы помните, когда Временным правительством был решен вопрос о переводе войск и кто из членов правительства при этом присутствовал?

Керенский. Нет, не помню. Я даже думаю, что могу с уверенностью утверждать, что мы вовсе не обсуждали, какой полк призвать, — 3-й, 5-й или 12-й. Был просто задан вопрос: «Вы достаточно защищены?» И военный министр (или министр внутренних дел) ответил: «Необходимые шаги предприняты» или «все будет организовано».

Крохмал. Вы помните, ставился ли перед Временным правительством вопрос о необходимости привлечения войск в связи с возможным или ожидаемым восстанием большевиков?

Керенский. Нет, не помню.

Крохмал. А разве Савинков не говорил с вами об этом?

Керенский. Возможно. Этот вопрос обсуждался.

Крохмал. Однако речь определенно не заходила, когда было решено привлечь войска?

Керенский. Будет неверно утверждать, что наше внимание было главным образом направлено в эту сторону, что мы ожидали большевистского переворота. Наше внимание, лично мое внимание, было направлено на разные вопросы. Вы помните, как раз в это время некоторые великие князья были арестованы, проводились всевозможные дознания. После Московского государственного совещания для меня стало совершенно ясно, что следующий удар придет справа, а не слева.

Председатель. Поехал ли Савинков в штаб, зная инструкции правительства, в соответствии с ними или по собственной инициативе?

Керенский. И то и другое. Понимаете, он организовал конференцию всех комиссаров в штабе 24 августа (о чем я даже не знал или забыл), чтобы обсудить разные предложения реформ; в то же время было необходимо прийти к решению по многим срочным вопросам, например, об Офицерском союзе, об отправке войск и т. д. Что же касается вопроса об обнародовании закона о смертной казни, за исключением Петроградской области, то его также нужно было решать, и я попросил Барановского поехать с Савинковым, чтобы военным делам было уделено больше внимания. [Помню, что в этой самой комнате я встречался с Савинковым, двумя моими коллегами (Якубовичем и Тумановым) и с Барановским. Мы занимались определением области, которую следовало исключить из юрисдикции главнокомандующего после того, как Петроградский район будет передан под юрисдикцию Ставки. Тогда же было решено, что Барановский также поедет в Ставку.]

Председатель. Что было вам доложено, и знали ли вы, что Савинков брал с собой Миронова, и какова была цель этого?

Керенский. Нет, я не знаю о Миронове. Я помню, что через день после его отъезда я хотел, чтобы Миронов организовал так, чтобы за передвижениями отдельных людей велось наблюдение. Я послал за Мироновым. Мне сказали, что он поехал в Ставку с Савинковым.

[В то время Н. Д. Миронов возглавлял департамент контрразведки при Генеральном штабе Петроградского военного округа. Его прибытие в Ставку с Савинковым вызвало значительную тревогу и чрезвычайное раздражение.

«Я знаю, — возбужденно сказал Савинкову Корнилов, — Керенский хочет арестовать ценного офицера… Он отправил с вами Миронова, этого профессора санскрита. Я знаю, что Миронов замешан в политическом шпионаже. Он приехал сюда, чтобы следить за нами…»

«Миронов приехал с моего разрешения, — ответил Савинков. — Керенский даже не знал, что он едет со мной…»

«Все равно, я предупреждаю вас, если Миронов осмелится арестовать здесь кого-нибудь, я прикажу его застрелить моим текинцам (солдаты-азиаты)».

«Он не может никого арестовать без моего приказа», — заметил Савинков.

Это красноречивый отрывок из разговора Савинкова с Корниловым 24 августа. Тревогу, вызванную приездом в Ставку Миронова, быть может, легче понять в свете того факта, что Савинков намеревался предпринять решительные меры против Главного комитета Союза офицеров и политического отдела штаба в связи с полученной информацией о заговоре.]

Председатель. Какой рапорт о своей поездке в штаб представил Савинков?

Керенский. Не слишком подробный. Он сказал мне помимо прочего, что в первый день (23 августа) Корнилов принял чрезвычайно возбужденный и непримиримый тон в отношении меня. И только после долгих переговоров Савинкову удалось смягчить эту враждебность, и после его отъезда сам Корнилов или его представитель — не помню кто — позвонил Савинкову и попросил его передать мне, что Корнилов желает сотрудничать со мной и что он предан мне.

В то же время Барановский, который также возвратился, сказал мне, как я уже упоминал, что атмосфера в штабе была невыносима, что «даже невозможно там упоминать ваше имя», что «практически никакая работа не делается», потому что за всеми столами невозможно ничего услышать, кроме политических дискуссий.

[Я должен здесь упомянуть, что один из наиболее неожиданных аспектов политики Корнилова состоял в том, что с момента его назначения Верховным главнокомандующим все вопросы — военные, стратегические или касающиеся фронта — полностью перестали интересовать штаб. То, что было главным предметом моих обсуждений с Алексеевым и Брусиловым, теперь отошло на задний план. Я помню, как по нескольким поводам я выражал удивление таким увлечением политикой, когда такие вопросы вообще не должны были обсуждаться.]

Председатель. Говорил ли вам Савинков о своем предложении не объявлять введение военного положения в Петрограде до того, как к городу подойдет 3-й корпус?

Керенский. Да, говорил. Но я подчеркнул, что не придаю какого-либо значения продвижению полка, что я считаю задержку совершенно излишней, что меры эти необходимы в свете изменившихся обстоятельств и что введение военного положения должно быть обнародовано, не дожидаясь новых войск. Итак, вы видите, я не согласился с Савинковым. Правительство не обсуждало, в частности, этот вопрос.

Председатель. А он доложил только вам лично?

Керенский. Насколько я помню, ни одного доклада не было сделано правительству по этому вопросу, если не считать заявления об общих результатах его поездки в штаб.

Председатель. А разве тогда не намеревались послать Терещенко с миссией в штаб и с какой целью?

Керенский. О какой миссии вы говорите?

Председатель. О той, что последовала сразу после возвращения Савинкова. Какова была причина этого?

Керенский. Он посетил штаб в июле и привез новости, что Филоненко интриговал против Лукомского.

Либер. А что насчет его визита перед поездкой В. Львова?

Керенский. О да. Он поехал в Ставку по своим делам и, возможно, захотел лично обсудить общую ситуацию. По-моему, в то время Маклаков должен был поехать туда — в то время назначение его послом в Париж находилось на рассмотрении.

Председатель. Значит, не было связи между визитом Терещенко и миссией Савинкова?

Керенский. Я думаю, что это несущественно. В то время это не занимало моего внимания. [Но сейчас я могу сказать определенно, что это не имело никакого отношения к миссии Савинкова.]

Раупах. Могу ли я спросить, возражал ли сам Барановский против того, чтобы сопровождать Савинкова в Ставку?

Керенский. Он поехал как глава военного кабинета, главным образом для того, чтобы расследовать вопрос (об исключении территории Петрограда из подчинения Ставке) с военной точки зрения, и он только присутствовал на собрании, на котором этот вопрос обсуждался.

Раупах. Значит ли это, что он получил инструкции насчет исключения Петрограда?

Керенский. Военные власти всегда были против исключения Петрограда, равно как и Якубович и князь Туманов на собрании в моем кабинете, о котором я уже упоминал. Однако по своим соображениям я желал разъяснить военный аспект этого вопроса Корнилову, и, поскольку все здесь были более или менее единодушны, Барановский был отправлен в Ставку, чтобы защищать мою точку зрения.

Шабловский. Когда вы в первый раз обсуждали со Львовым вопрос реорганизации и укрепления правительства, кто инициировал дискуссию и каковы были конкретные предложения, сделанные В. Львовым?

Керенский. Я не проводил с ним такой дискуссии.

Шабловский. Какие конкретные предложения он сделал?

Керенский. Среди бесконечного потока людей, приходивших ко мне со всякого рода серьезными предложениями или «планами», полезными советами и праздными разговорами (при этом каждый был убежден, что истинная причина всех бедствий в том, что я не прислушался к нему), приходил и В. Львов. Он особенно не распространялся о своих «планах» или о переменах во Временном правительстве, однако пытался убедить меня, что «моя песенка спета», что у меня нигде нет поддержки, потому что сейчас «меня ненавидят правые» и что я «утратил влияние» у демократов из-за моих решительных репрессивных мер против большевиков и преследования их, что я и мое Временное правительство «потеряли почву под ногами», что необходимо найти поддержку, что он может помочь, что кабинет нуждается в переменах и что в него следует включить элементы еще более умеренные, чем кадеты. Поскольку все это произошло вскоре после Московского совещания, я решил, что это естественно — прийти и высказать свое мнение. Я отвечал ему общими фразами, что я — убежденный приверженец коалиционного правительства и т. д. Сейчас я не помню подробности нашего разговора, но суть его была в том, что В. Львов пытался показать, что у меня «нет поддержки», в то время как у него что-то или кто-то был за спиной. Он все время повторял: «Мы можем сделать это. Мы можем сделать то». Я спросил его, кто эти «мы», что он может сделать и от чьего имени говорит? На эти вопросы он ответил: «Я не имею права говорить вам. Я лишь уполномочен спросить вас, желаете ли вы вступать в дискуссию». Я понял из того, что он говорил, что он пришел по поручению какой-то определенной группы. В этом сомнений быть не могло. Он неоднократно намекал, что только что откуда-то приехал и что должен вернуться в этот же день, но «прежде чем я уеду, я должен получить от вас ответ». Он подчеркнул следующее: «Меня проинструктировали спросить вас, желаете ли вы или нет включать новые элементы во Временное правительство, и обсудить с вами этот вопрос». Я ответил: «Прежде чем я дам вам ответ, я должен знать, с кем я имею дело, кто те люди, которых вы представляете, и что они хотят». — «Это общественные люди». — «Общественные люди бывают разные», — заметил я. И наконец я сказал: «Что ж, предположим, у меня нет поддержки, что вы можете предложить, каковы на самом деле силы, на которые вы опираетесь? Я могу представить, из кого состоит ваша группа и кто эти публичные люди». И тогда он намекнул на то, что я ошибаюсь, что «их» поддерживают значительные силы, которые никто не может себе позволить игнорировать.

Такой разговор состоялся у меня со В. Львовым. Разумеется, я не дал ему ни инструкций, ни полномочий. Я считаю, что он, говоря (в Ставке) в мою пользу, «расширил» свои полномочия, потому что я ничего ему не обещал. Я прямо сказал ему: «Прежде чем я дам вам какой-либо ответ, вы должны мне сказать, с кем я имею дело».

Шабловский. А он сказал, что не уполномочен говорить вам?

Керенский. Да, и это больше всего меня озадачило. В дебрях информации, которую я получал относительно планируемых линий поведения различных групп, эта секретность привлекла мое внимание. Я давно знал Львова: я понимал, что он зашел ко мне не для того, чтобы просто поболтать. Он говорил, что желает мне добра, что моя личность интересует его, что он не хочет моего падения и т. д.

Шабловский. Поскольку он не сказал, откуда пришел, потому что не был уполномочен сделать это, не предположили ли вы, что именно он наделен такой властью?

Керенский. Я не говорил «власть». Я сказал: «Прежде чем я выскажу свое мнение, я должен знать, с кем я имею дело и от чьего имени вы говорите».

Шабловский. Как он закончил разговор?

Керенский. Он этого не сделал. Он спросил: «Вы будете вести переговоры, если я скажу вам?» Я ответил: «Скажите мне более определенно, что вы хотите узнать от меня и почему». Он сказал: «До свидания» — и удалился. Так все закончилось. Ставка даже не упоминалась.

Шабловский. Вы ожидали, что он придет снова после этого разговора с более ясными и определенными предложениями, или вы решили, что дело закончено?

Керенский. Я подумал, что дело именно так и закончится. Вообще-то говоря, я не придавал никакого значения этому, но некоторые детали, и особенно поведение В. Львова, привлекли мое внимание. Я подозревал, что он ссылался на группу Родзянко, группу «людей, которые были» и у которых тогда был свой штаб в Москве. Не следует забывать, что это было время всякого рода праздных разговоров и происков. Даже в июне — июле иногда ко мне приходили люди с разными предложениями относительно «правильной организации» правительства. Мне даже делали прямые предложения о введении диктатуры. Такие предложения позволяли мне легче следить за людьми из окружения Корнилова, потому что они были из тех, кто раньше пытался добиться моего благосклонного внимания.

Шабловский. Не вносил ли Львов предложение включить в правительство только те элементы справа, на чью поддержку он мог бы опереться, или он предлагал укрепить правительство, заручившись поддержкой более широких масс? Или он предлагал какую-то реальную силу, имея целью укрепление правительства?

Керенский. Когда он пришел ко мне в первый раз, мы говорили о включении новых элементов, чтобы расширить границы влияния Временного правительства, а когда я спросил его: «Кто может повысить авторитет правительства, какой смысл назначать двух или более министров?» — он ответил с улыбкой: «О да, быть может, вы ошибаетесь; за нами есть силы». — «Какие силы?» — «Вы их не знаете, но они есть». Это особенно произвело на меня впечатление. Казалось, что Львов что-то знает: он говорил не от себя.

Шабловский. Вы говорили со своими коллегами, Зарудным или Некрасовым, или еще с кем-нибудь о предложениях Львова как о привлекательных, и проинструктировали ли вы кого-нибудь выяснить, кто стоит за его спиной и кто ответственен за эти предложения?

Керенский. Не помню… Нет, на самом деле таких инструкция я не давал.

Шабловский. А вы вообще упоминали об этом деле?

Керенский. Не могу сказать вам. По-моему, я просто невзначай упомянул в беседе с одним из моих коллег, что Львов разговаривал со мной, но я не могу сейчас об этом с уверенностью говорить, потому что я не придал слишком большого значения его визиту. Я должен сказать, что во время своего второго визита, 26 августа, он совершенно изменил поведение. Он усиленно пытался устроить со мной интервью. Я помню, что у меня не было ни времени, ни желания его видеть, особенно потому, что он был ожесточен, когда покинул Временное правительство. Полагаю, он тогда сказал Терещенко: «Керенский — c’est mon ennemi mortel»[19]. Когда он пришел во второй раз, я встретил его следующими словами: «Вы снова пришли поговорить о включении новых элементов во Временное правительство?» (Я не уверен, в каких именно выражениях это было сказано, но смысл таков.) Он ответил: «Нет, я пришел обсудить совершенно другой вопрос; ситуация полностью изменилась». На этот раз он никоим образом не упоминал о необходимости включения новых элементов во Временное правительство или о расширении границ поддержки его. Он без обиняков сказал мне, что пришел предупредить меня, что мое положение весьма опасно, что я под колпаком', что в ближайшем будущем произойдет восстание большевиков, и тогда правительство не получит никакой поддержки; что никто не возьмется гарантировать мою жизнь и т. д. Когда он увидел, что все это не произвело на меня впечатления и что я воспринял это как шутку — «Ничего не сделаешь, такова судьба», — он резко оборвал разговор. А потом, очевидно весьма разволновавшись, добавил: «Я должен сделать вам формальное предложение». — «От кого?» — «От Корнилова». Когда я выслушал весь этот бред, мне показалось, что либо он сошел с ума, либо случилось нечто весьма серьезное. Те, кто был рядом со мной, могут подтвердить, как сильно я был расстроен. Когда Львов покинул мой кабинет, ко мне зашел В. В. Вырубов. Я показал ему только что составленный документ и сказал: «Вот к чему мы пришли, таково состояние дел».

[Должен принести извинения за неизбежные повторения, но я считаю необходимым воспроизвести события вечера 26 августа как можно точнее. На самом деле меня подвергли перекрестному допросу по определенным частным эпизодам этого дела, природа которого в достаточной мере была знакома следственной комиссии, но которую, возможно, трудно уловить читателю.

Вечер 26 августа имеет исключительное значение. Благодаря приходу Львова стало возможным, если использовать образное выражение Некрасова — «взорвать уже подготовленную мину за два дня до того, как это было назначено» (то есть 28 августа), и именно из-за событий того вечера генерал Корнилов говорил о «великой провокации» и обо всех его последователях, которые проводили против меня и определенной части Временного правительства в высшей степени ожесточенную кампанию.

Итак, примерно в шесть часов 26 августа В. Н. Львов прибыл в мой официальный кабинет и после долгого разговора насчет «колпака» надо мной и его тревоге о «спасении» меня, многословно заявил, что генерал Корнилов объявил мне (Керенскому) через него (Львова), что никакой помощи Временному правительству в его борьбе с большевиками оказано не будет и что, в частности, Корнилов не отвечает за мою жизнь в любом месте, кроме штаба; что Временному правительству не позволено будет дольше оставаться у власти; что генерал Корнилов настаивает на том, чтобы я подстрекал Временное правительство передать власть в этот самый день ему, Корнилову, и, при условии образования им нового кабинета, передать управление текущими делами помощникам министров, а также обнародовать закон о смертной казни по всей России. Что касается меня и Савинкова, нам настойчиво советовали в ту же ночь отправиться в штаб, где нас ждут министерские портфели: для Савинкова должность военного министра, а для меня — министра юстиции.

К этому Львов добавил, что последнее условие — так сказать, наш отъезд в штаб и остальное — будет мне передано приватно и не должно быть раскрыто на заседании Временного правительства.

Это сообщение было для меня совершенным сюрпризом, и особенно тот факт, что оно исходило из уст Львова, потому что его имя перед этим никогда не упоминалось ни в одном из рапортов или заявлений, касающихся заговора, которые я имел в своем распоряжении.

Вначале я рассмеялся. «Не шутите, В.Н.», — сказал я. «Сейчас не время для шуток; положение очень серьезное», — ответил Львов, и с крайним волнением и явно искренне он начал уговаривать меня спасать свою жизнь. Для этого, конечно, был «один путь — согласиться на требования Корнилова». Он был вне себя.

Я быстро зашагал взад-вперед по своему большому кабинету, пытаясь понять, прочувствовать, каково истинное значение прихода Львова и его слов. Я вспомнил, что он говорил во время своего первого визита насчет «реальной силы», и сравнивал это с настроем, который существовал против меня в штабе, со всеми рапортами о зреющем заговоре, который, несомненно, был связан со штабом. И как только я справился с первым удивлением, или, скорее, шоком, я решил еще раз проверить Львова, удостовериться в его заявлениях, а потом действовать — действовать немедленно и решительно. Моя голова заработала. Я скорее чувствовал, чем понимал, всю крайнюю серьезность положения, если… если только слова Львова, хотя бы отдаленно, соответствовали реальности!

Немного успокоившись, я намеренно сделал вид, что больше не сомневаюсь и не колеблюсь и что лично я решил согласиться. При этом я начал объяснять Львову, что не могу передать такое сообщение Временному правительству, не имея доказательств. Он убеждал меня, что каждое слово, произнесенное им, — правда. Наконец, я попросил его записать все пункты Корнилова. Готовность, уверенность и быстрота, с которой Львов согласился на это и записал предложения Корнилова, полностью уверили меня, что Львов не только вполне информирован, но и не сомневается в реализации этого плана.

Вот текст записки, составленный Львовым.

А теперь вернемся к вопросу: было ли у меня право после всего, что случилось 26 августа, между пятью и десятью вечера, объявить народу:

«26 августа генерал Корнилов отправил В. Львова, члена Думы, с приказом передать ему (Корнилову) всю гражданскую и военную власть Временного правительства, так, чтобы он мог собственным тайным образом сформировать новое правительство для управления страной. Этот Львов, член Думы, был наделен полномочиями сделать такое предложение, которое позднее было подтверждено генералом Корниловым в его разговоре со мной по прямому проводу».

Или «телеграмма премьер-министра во всей ее первой части была ложью», как осмелился заявить Корнилов русскому народу? Или, наконец, все это — «взаимное непонимание», если процитировать робкое выражение осторожных сторонников Корнилова?

Корнилов сам не отрицает, что направил В. Львова, члена Думы, что-то сказать мне, и, разговаривая 27 августа около пяти вечера по прямой линии с Савинковым, Корнилов, среди прочего, сказал: «Вчера вечером, когда я разговаривал с премьером по телеграфу, я подтвердил ему, что просил Львова связаться с ним, и я был вполне доволен, что премьер, убежденный в серьезности положения страны и желающий работать в полном согласии со мной, решил сегодня же поехать в Генеральный штаб, чтобы здесь прийти к какому-нибудь определенному решению».

Правда, позднее, давая показания следственной комиссии, генерал Корнилов утверждал, что он «только подтвердил свою просьбу Керенскому прибыть в Генеральный штаб». Однако достаточно взглянуть на текст сообщения на ленте, чтобы понять, что перед тем, как подтвердить необходимость моего приезда в Могилев, генерал Корнилов (пункт 1) уже ответил категорическим подтверждением на вопрос: должен ли я действовать согласно заявлению Львова?

Кроме этого, характер второго вопроса и ответ на него генерала Корнилова в отношении его дальнейших слов: «все, что сказал Львов, в равной степени относится к Б. В. Савинкову», — несомненно, показывали, что Корнилов прекрасно понимал, почему «А. Ф. Керенский колеблется полностью довериться нам», понимал, что имелось в виду не только под словом «начало», но и под выражением: «сделать это сегодня» невозможно, и т. д.

Одним словом, весь текст телеграфной ленты не оставлял сомнений в том, что генерал Корнилов не осмелился сказать правду следственной комиссии. И если генерал говорил, что только подтвердил свое приглашение мне приехать в Генеральный штаб, то почему это приглашение последовало «после того разговора», поясняет князь Трубецкой: «Вздох облегчения вырвался из груди Корнилова, и на мой вопрос: „Тогда Временное правительство согласится с вами во всем?“ — он ответил: „Да“». Почему?

Так что это не было «ложью», когда я заявил, что это было сродни «приказу» передать полную власть Временного правительства генералу Корнилову и что Львов прибыл ко мне именно с этой миссией. «События требуют вполне определенного решения в наикратчайший срок», — сказал Корнилов по прямой линии. Более того, на следующий день в разговоре с Савинковым на эту же тему Корнилов сказал: «После вашего отъезда[21] я получил два тревожных сообщения о состоянии дел на фронте и в тылу (и я могу добавить, что Крымов тогда на самом деле двигался к Петрограду). Я сказал Львову, что глубоко убежден, что единственное решение можно найти в установлении диктатуры и во введении военного положения и смертной казни по всей стране. Я попросил В. Львова сказать Керенскому и вам, что считаю абсолютно необходимым, чтобы вы и Керенский разделили власть в правительстве. Я попросил его передать мою настоятельную просьбу о вашем приезде в Генеральный штаб, чтобы мы могли принять какое-нибудь определенное решение, и добавил к этому, что в свете точной информации, которой я располагаю о восстании большевиков в Петрограде, считаю положение крайне серьезным и, в частности, полагаю, что ваше и Керенского присутствие в Петрограде весьма опасно для вас обоих, и по этой причине я предлагаю вам прибыть в Генеральный штаб, гарантируя своим честным словом вашу абсолютную безопасность». Разве не более чем очевидно, что услуги Львова полностью совпадают с фактическим замыслом генерала Корнилова, а «опасения» Львова за мою жизнь — с обещаниями «безопасности» со стороны генерала? Почему, однако, должен главнокомандующий давать «слово чести», что премьер-министр, глава государства, останется в живых, если прибудет в Генеральный штаб главнокомандующего по приглашению последнего?

То, что произошло в штабе после разговора, еще раз подтвердило, что Львов не следовал игре своего воображения, когда обращался ко мне, чтобы я немедленно выполнил приказ («в наиболее кратчайший срок», в соответствии с сообщением генерала Корнилова по машине Хьюгса).

«Главнокомандующий, — продолжает свои показания князь Трубецкой, — утверждал, что он в принципе пришел к полному пониманию с премьер-министром, и отдает приказ, подтверждающий отправку в Петроград необходимых войск. В то же время он направил телеграммы ряду видных политических деятелей, приглашая их прибыть в свой штаб, чтобы обсудить возникшую ситуацию, и с тем, чтобы побудить их вместе с некоторыми членами Временного правительства (Керенским и Савинковым) сформировать новый кабинет, который, по словам Корнилова, должен будет выработать строго демократическую программу, консолидирующую свободу людей и имеющую своей главной чертой решение аграрного вопроса». Я должен добавить, что уже примерно за две недели до 26 августа некий профессор из Москвы прибыл в штаб для «разговора» по аграрному вопросу, и к 26 августа уже был составлен полный проект аграрного закона или манифеста.

Следовательно, мне кажется, что во время Московского совещания генерал Корнилов уже интересовался не только обсуждением финансовых и международных вопросов и проводил переговоры не только с железнодорожниками.

Таким образом, картина совершенно ясна: 28 августа в штабе должны были собраться вместе с главнокомандующим «старейшины нации», премьер-министр с военным министром, который «согласился» вручить власть генералу Корнилову, в то время как в Петрограде находились бы войска Крымова, а «большевистское большинство» Советов оказывало бы давление на «обезглавленное» Временное правительство…

Временное правительство, таким образом, «лояльно» прекратило бы свое существование.

Генерал Алексеев, прекрасно информированный о намерениях конспираторов, в одном конфиденциальном письме к Милюкову утверждает, что движение Корнилова «было направлено исключительно против людей, которые один за другим примкнули к правительству, а затем быстро покинули его», то есть против Временного правительства того периода, и признает, что именно для этой цели д-й кавалерийский корпус двигался на Петроград.

До какой степени накануне 26 августа все было подготовлено и организовано в штабе, можно понять из следующего характерного разговора Корнилова с тем же князем Трубецким: «На мой вопрос, почему Корнилов настаивает на участии Керенского и Савинкова в кабинете (следовательно, были те, кто не настаивал!), я получил ответ: „Новое правительство будет вынуждено в силу обстоятельств принять некоторые строгие меры, и я желаю, чтобы эти меры не оказались бы более строгими, чем требуется“». Это заявление не грешит скромностью и достаточно откровенно.

Я думаю, что никто из посвященных и тех, кто интересовался делом Корнилова, не станет отрицать, что намерения группы Корнилова по отношению к Временному правительству должны были подчиниться воле диктатора; никакого «непонимания» в отношении Временного правительства в целом в штабе не существовало. 28 августа роковой вопрос должен был быть урегулирован, и для этой цели войска двигались на Петроград; Львов на самом деле явился вольной или невольной причиной того, что мина, которая через два дня должна была взорвать Временное правительство, сработала до назначенного срока.

Сами участники восстания не отрицали и не отрицают своих намерений в отношении Временного правительства, даже если объявляют, что слова премьер-министра — «абсолютная ложь». Надо очень внимательно читать первые строки воззвания или манифеста главнокомандующего к «народу России», чтобы понять их истинное значение и оценить мастерство автора воззвания — Завойко. Вот эти строки: «Телеграмма № 4163 премьер-министра — абсолютная ложь во всей первой части; это не я посылал члена Думы В. Львова во Временное правительство, но Львов прибыл ко мне как посол премьер-министра, что может подтвердить Аладин, другой член Думы. Была совершена вопиющая провокация, которая поставила на кон судьбу страны». Как можно понять истинное значение этих строк, если сравнить их с моей телеграммой № 4163? Там премьер-министр заявляет: «1) Львов прибыл ко мне по поручению Корнилова; 2) он призвал Временное правительство передать власть Корнилову; 3) Корнилов подтвердил, что дал Львову необходимые полномочия». «Все это абсолютная ложь», — отвечает своим манифестом Корнилов в расчете на то, что даже недалекий читатель из всего этого может сделать вывод: 1) Львов вовсе не приезжал к Керенскому; 2) он не передавал никаких требований Временному правительству; 3) Корнилов не был расположен наделять Львова должной властью. Более того, бесхитростный читатель должен был бы понять, что не только ничего подобного не было, но что якобы все было как раз наоборот: Львов был послом Керенского, который прибыл к Корнилову. Таково, несомненно, прямое значение той части воззвания Корнилова, которое было передано в ночь с 27 на 28 августа по всем железным дорогам «всем людям, облеченным властью», и «железнодорожным комитетам». Эти слова ясно разоблачают намерения захватить врасплох всех тех, в чьей груди, говоря словами самого заявления, «бьется русское сердце и кто верит в Бога и в храмы», так, чтобы у них не было бы времени понять и узнать истину.

Однако этот откровенно демагогический текст, адаптированный для хождения в массах, имел иное, подлинное значение, которое мог бы понять только думающий или хорошо информированный читатель: «Да, я (Корнилов) отдавал приказы Временному правительству, я этого не отрицаю; но я отдавал эти приказы с ведома премьер-министра. Это он сначала отправил Львова ко мне, чтобы тот провел со мной переговоры; это Керенский „провоцировал“ меня». Таков был истинный смысл.

И тогда началась вакханалия лжи: Керенский неискренен и предал Корнилова — это клевета правых. Керенский — «корниловец», контрреволюционер, он собирался предать демократию — ложь со стороны левых, к сожалению, не только одних большевистских демагогов. «Участие Керенского вне всякого сомнения» — так генерал Алексеев как бы подвел итоги этому разноголосому хору. Следовательно, в чем бы я ни участвовал, все равно это оставалось бы преступлением', было бы еще на одного преступника больше. Но каковы доказательства моего участия? Есть «безусловное» доказательство — вызов 3-го кавалерийского корпуса (о чем уже упоминалось) в связи с определенными действиями и заявлениями Савинкова, поведение в штабе Филоненко (о нем я упомяну позднее) и, наконец, миссия Львова.

Мне кажется, что все приведенное выше в достаточной мере демонстрирует абсурдность этого неуклюжего вымысла заговорщиков. В спешке они проглядели даже самое простое соображение: предположим, что на самом деле через Савинкова и Филоненко я вступил в соглашение с Корниловым, тогда почему я должен был в последний момент «ввести в дело» постороннего (В. Львова), который перестал быть членом Временного правительства и не был моим другом?

Как же в таком случае получилось, что вечером 26 августа В. Н. Львов оказался в моей комнате? Вот как это произошло: Львов, приехав, чтобы принять участие в Московском совещании, встретился в гостинице «Националь» (где был московский штаб Завойко и Аладина) со старым другом, неким Добринским, членом Исполнительного комитета Союза рыцарей святого Георгия, боевого товарища и сослуживца Крымова, который в то время часто посещал штаб. Добринский представил Львова Аладину, и оба они до какой-то степени посвятили Львова в свои планы. В то время (сразу после Московского совещания) продолжились лихорадочные приготовления, и срочно требовался человек для выполнения специального задания: ухитриться связать меня, минуя обычные каналы связи, со штабом (через Савинкова или Барановского). Аладин знал по собственному опыту, что люди, подобные ему, не имеют шансов быть принятыми мною лично. Попытка того же Аладина добиться беседы со мной через посредника провалилась. Незадолго до прибытия В. Н. Львова Аладин просил князя Г. Е. Львова получить мое согласие увидеться с ним (Аладиным) по вопросу исключительной важности; князь отказал Аладину в его просьбе. Тем не менее, покидая князя Львова, Аладин предусмотрительно упомянул, что много дней (я не помню сколько) он будет ждать решения в гостинице «Националь», и по ходу разговора с князем Аладин подчеркнул, что он прибыл из штаба. Однако Аладин не получил моего послания, и поэтому был делегирован В. Н. Львов, который как член Думы и бывший член Временного правительства, естественно, имел право быть принятым мною.

Следующие подробности уместны и весьма интересны. 17 августа вернулся из Могилева Добринский и, как заметил Аладин, «представил» В. Н. Львова Аладину, и Львов там же и тогда же сообщил Аладину, что он собирается ехать в Петроград к Керенскому и как его «личный друг» будет настаивать на необходимости образования министерства, которое будет пользоваться всеобщим доверием. 21 августа В. Н. Львов выехал из Москвы, чтобы встретиться со мной; 23 августа он возвращается в Москву. В той же гостинице «Националь» в присутствии Добринского Львов информирует Аладина, что Керенский «согласился» вступить в переговоры со штабом. Заявление Львова перед его отъездом в Петроград, чтобы встретиться со мной (как об этом упомянул тот же Аладин), едва ли согласуется с тем, что он говорил о штабе после того, как увидел меня. Однако для Аладина это безразлично. В тот же день, 23 августа, Львов и Добринский вдвоем поспешили в Ставку с письмом от Аладина к Завойко.

Аладин 24 августа прибывает в Ставку. Вечером того же дня генерал Корнилов принимает Львова. Вначале они говорят с глазу на глаз, но позднее в присутствии «старшего офицера Завойко я (показывал генерал Корнилов) подтвердил Львову существенные пункты моих заявлений». После интервью с Корниловым Львов большую часть ночи проводит с Завойко, Аладиным, Родионовым (если я правильно помню, автор «Нашей вины») и остальными.

26 августа Львов спешит в Петроград и чуть ли не с поезда направляется в мою приемную. Следует телеграмма из Ставки: «Зимний дворец, Керенскому для Львова». Увы! Эта телеграмма пришла, когда Львов уже был арестован.

Так, с 21 августа (день, когда он был «представлен» Аладину) Львов не жалел себя и не отдыхал. Поэтому не без причины в разговоре со мной он пожаловался, что не спал четыре ночи подряд. Разве не был странным этот «мой» посол? Он ездил не от меня, но ко мне — один раз из Москвы, направленный Аладиным и Добринским, другой раз из Могилева, где проводил время в компании с Корниловым, Завойко и опять же с Корниловым и Аладиным.

После этого кто может засвидетельствовать лучше, чем Аладин, перед теми, «кто верит в Бога и в храмы», что вымысел о том, что Львов был «моим» послом, — «полная ложь»?

Я взял на себя труд привести подробности телодвижений Львова в течение тех решающих дней, вместе с поясняющими отрывками из воспоминаний людей, которые были сами этим делом озабочены. Какова была позиция Львова в этой толпе и до какой степени он был посвящен в их планы, я еще не сумел установить. Между тем представляется, что он не был одним из главных заговорщиков, но был одним из тех, кого его начальники использовали для выполнения поручений, к которым они были пригодны.

Заявление стороннего наблюдателя, князя Трубецкого, прекрасно иллюстрирует мои подозрения. «Когда я услышал, что В. Львов посетил Корнилова, я спросил одного адъютанта: „Знает ли Корнилов, что Львов не слишком умный человек?“ Адъютант улыбнулся и сказал: „Все знают это, но генерал Корнилов сказал, что в любом случае он способен доставить данное ему послание, и, более того, до недавнего времени он был членом кабинета Керенского“». «Он способен доставить данное ему послание» — вот цена Львова, как полагали в Ставке. Соответственно с ним и обращались. Вначале его послали ко мне с приказами, а когда игра провалилась, предложение «от меня к Корнилову» вложили в уста Львова: «Корнилов должен принять диктатуру, которая будет провозглашена нынешним Временным правительством» (слова генерала Корнилова, сказанные им Савинкову 27 августа и переданные по аппарату Хьюгса). И здесь мы снова видим полное совпадение с версией Львова о том, что на самом деле сказал генерал Корнилов: вечером 26 августа Львов настаивал на важности «законной» передачи власти. И что особенно важно, эти слова Корнилова, переданные по аппарату Хьюгса, полностью подтверждают основополагающий второй пункт из письменного ультиматума Львова.

Сам Львов после серии сумбурных полуправдивых или не совсем лживых заявлений подтвердил в своих последних показаниях (которые полностью направлены против меня), что я якобы дал ему поручение. При этом он признал, что он не должен был принимать никаких предложений от моего имени, но должен был выяснить желания других — желания определенных политических групп, включая ту, что действовала в Ставке.

Следует сказать, что позднее, давая показания перед следственной комиссией, генерал Корнилов, который к этому времени знал, что третий человек слышал мой явно приватный разговор со Львовым, брал инициативу относительно диктатуры на себя.

«В. Львов сказал мне от имени Керенского, что если он продолжит занимать кабинет, то это лишит правительство необходимой силы и твердости, поэтому, сказал Львов, Керенский готовится к тому, чтобы покинуть Временное правительство. Если же Керенский может рассчитывать на поддержку, то он останется. По этому поводу я, кратко обрисовав общее положение дел в стране и в армии, заявил, что единственный способ исправить тяжелое положение дел, как я глубоко убежден, — это диктатура и немедленное введение закона о смертной казни по всей России… (Сравните с пунктом 1 ответа Корнилова по аппарату Хьюгса 26 августа.) Я заявлял, что лично не гонюсь за властью и готов немедленно подчиниться человеку, которого сделают диктатором. Львов утверждал, что такое решение не невозможно; что в свете общей сложной ситуации в стране Временное правительство, в нынешнем его состоянии, само по себе придет к решению о необходимости назначения диктатора, и вполне возможно, что я буду избран принять это назначение». Какая перемена, слава Богу!

История об отправке мною посланника в Ставку с крайне униженной просьбой «прийти и править нами» — это просто отчаянная попытка людей, потерявших голову после того, как их поймали с поличным и которые теперь пытались спрятаться за спиной других, замести свои следы, которые не слишком-то разборчивы в средствах. К сожалению, это далеко не единственная попытка такого рода. В тот самый день, когда было опубликовано обращение, содержащее абсолютную ложь о «великой провокации», генерал Лукомский отправил мне телеграмму (№ 6406), в которой писал inter alia[22], что генерал Корнилов принял «окончательное решение». И после «прибытия

Савинкова и Львова, которые сделали от вашего имени предложение генералу Корнилову на этот счет и в соответствии с вашим предложением, он отдал окончательные приказы, которые теперь слишком поздно отменить». Прочитав телеграмму, Савинков немедленно вручил мне письменное заявление. Это заявление было сразу же передано мною Временному правительству, а оттуда послано председателю следственной комиссии, поэтому я цитирую его по памяти. «Ознакомившись со ссылками на меня, содержащимися в телеграмме генерала Лукомского, № 6406, датированной 27 августа, я заявляю, что это клевета. Никаких политических заявлений генералу Корнилову от вашего имени не было сделано и не могло быть сделано мною». Подписано: САВИНКОВ, 27 августа 1917 года. Савинков был в ярости из-за этой клеветы и выразил свой гнев по прямому проводу генералу Корнилову, повторив, что слова генерала Лукомского, касающиеся его, Савинкова, — клевета. На это был немедленно дан один возможный ответ, что телеграмма Лукомского относилась только к тому, что сказал Савинков в присутствии генерала Лукомского, генерала Романовского и полковника Барановского, когда отправлялись войска в распоряжение Временного правительства и провозглашался закон о смертной казни.

На этот раз попытка вновь провалилась. Следует сожалеть о том, что разговор со Львовым происходил либо без присутствия кого-то еще, либо в присутствии такого «свидетеля», как Завойко. И соответственно крайне трудно установить здесь истину. Не случайно генерал Лукомский упомянул вместе Львова и Савинкова. Они оба встречались со мной 22 августа в Петрограде. Оба уехали из столицы в тот же вечер — Львов в Москву, а Савинков в Могилев; они оба были в Могилеве 24 августа: Савинков уезжал, а Львов только прибыл. Можно спросить: почему я должен был выбрать для «заговора» окружной путь через Москву и через Львова и игнорировать более прямые и удобные средства связи через Савинкова, тем более что он мог гораздо легче и незаметнее для посторонних лиц или третьих партий провести строго секретный разговор с глазу на глаз с Корниловым?

Председатель. 26 августа, когда здесь появился Львов, он сначала доложил о себе через кого-то или пришел неожиданно? И далее, дошла ли до вас какая-нибудь информация о том, что Львов распространяет по городу невероятные слухи?

Керенский. К моему сожалению, я узнал об этом позже, когда Львов уже ушел от меня. До прихода Львова у меня находился Верховный комиссар Туркестана с весьма важным докладом. Как только он ушел от меня, вошел Львов… Кто мне сказал? Кто-то из моих людей сказал, что видели Львова в крайне возбужденном состоянии… О да, другой человек, который говорил со Львовым как раз перед тем, как я встретился с ним, позднее говорил мне, что не только на улице, но и здесь, в Зимнем дворце, Львов выражался весьма крепкими словами. Сейчас не могу вспомнить, кто мне об этом говорил.

Председатель. Ну, тогда о докладе Львова. Как он представил его? Какие мотивы выдвигал? Связывал ли он его с каким-либо из своих предыдущих визитов к вам или говорил о нем, будто это было совершенно новое, другое дело?

Керенский. Так и было. Это был совершенно другой человек. Прошлое было стерто, все как есть.

Председатель. Значит, этот эпизод совершенно не связан с тем, что ему предшествовало…

Керенский. Да. Я уже говорил, что встретил его словами: «Вот вы опять пришли сюда со своим делом», а он ответил: «Нет, обстоятельства изменились» — или что-то в таком роде. В то время существовала лишь одна тема для разговора. Я должен передать свой кабинет и уйти. Никто не упоминал о каком-либо «вливании новой крови» во Временное правительство или о каком-либо «расширении» его базы… Я остаюсь твердо убежден, и в то время выразил свою уверенность в том, что это был, вероятно, единственный вечер, когда Львов был искренен, и, понимая, что грядет, он искренне желал спасти меня. Совесть ли заставила его заговорить, или он испугался, значения не имеет. Я отчасти получил подтверждение в этом после нашей беседы в автомобиле (когда мы ехали с телеграфной станции в Зимний дворец), когда в присутствии В. В. Вырубова я намеренно сказал Львову, что «я переменил мнение и поеду в Ставку». Я сказал это, чтобы проверить его. После этого он сильно разволновался и, положив руку на сердце, с мольбой сказал: «Да упасет вас Господь от этого. Ради бога, не ездите в Ставку; вы погибнете там».

[Когда 30 августа, находясь под арестом, Львов узнал о полном провале Корниловского мятежа, он отправил мне записку:

Председатель. Кому и в какой последовательности вы передали предложение Львова и разговор с Корниловым по телеграфу; и после того как вы прочитали ленту и записку, были ли какие-то возражения со стороны ваших коллег?

Керенский. Все было так: мы возвратились из аппаратной, состоялся второй разговор со Львовым, затем я приказал его арестовать. К этому времени мы объединились, насколько я помню, с Некрасовым, Вырубовым, Балавинским; я не уверен, был ли там Терещенко. За столом было занято несколько стульев, но не могу точно сказать, кто там присутствовал. Савинков пришел позже.

Председатель. Ни один из этих господ, ознакомившись с лентой, не возразил вам по этому вопросу?

Керенский. Я вспоминаю, что Савинков предложил немедленно переговорить с Корниловым по прямому проводу.

[Я также хорошо помню, что тогда отказал в просьбе Савинкову. Я отказался потому, что, по мнению Савинкова, долг Временного правительства состоял в том, чтобы использовать любое средство для мирного решения «конфликта», который должен остаться неизвестным. Сам я полагал, что это не «конфликт» между двумя равными партиями, но преступление; его непременно нужно было урегулировать мирными средствами; однако не переговорами с виновным генералом, но волей Временного правительства, которому главнокомандующий, потерявший доверие, должен немедленно подчиниться. С того момента, как разговор с Корниловым убедил меня в его плане, никто и ничто не смогло бы заставить меня изменить эту точку зрения.

Мысль о том, что Львов «устраивает вокруг этого суету» и что все это дело — «недоразумение», сделалась популярной на следующий день — 27 августа. Савинков сам сообщил Филоненко по прямому проводу утром 27-го: «Мне очень жаль говорить вам, что вы плохо информированы: генерал Корнилов подтвердил заявление своего посланника в разговоре с А.Ф. по аппарату Хьюгса. Решение сейчас принято». И вечером 26-го Савинков предложил направить на фронт телеграмму в особое соединение, которое он считал достаточно «надежным», чтоб выступить с маршем на Ставку. Информация, которая прибыла из Ставки ночью 26–27 августа, только усилила нашу тревогу. Примерно в час ночи Филоненко отправил довольно путаное сообщение по аппарату Хьюгса своим «шифрованным» языком о том, что высоты (Корнилов) меняют руки; что отважные генералы собираются нападать; что между Геркулесовыми столбами (Керенским и Корниловым) должен состояться танец; что некоторые великие люди должны встретиться в Ставке и так далее; из всего этого послания можно было сделать один определенный вывод: в Ставке что-то происходит. То, что происходило, теперь можно описать следующим образом: в зависимости от результатов миссии Львова Корнилов в своем кабинете обсуждал окончательное решение о форме диктатуры. Были изучены два плана; согласно одному, Корнилов должен был быть единственным диктатором, и Совет министров должен был подчиняться ему; согласно другому — создавался Совет национальной обороны с Корниловым во главе, в то время как Совет министров должен был получать инструкции от Совета национальной обороны. Второй план был одобрен, а диктатура одного человека отвергнута. Кем? Господами Завойко, Аладиным и Филоненко. Честь отказа от диктатуры одного человека была приписана Филоненко!

Урегулировав с помощью «высококвалифицированных» советчиков форму правительства, Корнилов в той же компании составил список своего кабинета, обсудив детали программы. Наконец, получив сообщение о моем «согласии» сдать Временное правительство без борьбы, Корнилов «со вздохом облегчения» поспешно направил телеграммы своим фаворитам — Милюкову, Родзянко, Маклакову и другим, чтобы они немедленно прибыли в Ставку «в свете опасного состояния дел». Таково было «недоразумение» относительно того, что происходило в Ставке.

Тем не менее на следующий день, 27 августа, после разговора Савинкова с Корниловым около шести часов вечера, по Петрограду распространилась версия о том, что Львов просто «создал вокруг этого суету» и что возникло «недоразумение». Эта версия нашла много энергичных сторонников. Тот же Савинков, настаивая на том, чтобы Филоненко уехал из Ставки, говорил ему на следующее утро: «Поверьте мне, я лучше информирован, чем вы, вы не знали о многих вещах так же, как я, когда в последний раз находился в Ставке». Однако после своего разговора с Корниловым Савинков прибывает около восьми вечера в Зимний дворец и настаивает на необходимости «попытаться разобраться в недоразумении и вступить в переговоры с генералом Корниловым». Несмотря на тот факт, что в ходе этого разговора Корнилов заявлял, что отказался дать команду, он признал, что отправил Львова, чтобы тот сделал заявление о диктатуре. Вместе с тем он сказал, что это заявление было якобы ответом на мое предложение. Что же это было за «недоразумение», которое сделало желательным переговоры? Главнокомандующий всех действующих полевых армий, который сообщает правительству о немедленном провозглашении своей диктатуры, ни одним правительством ни на минуту не может быть оставлен во главе армий. В то же время генерал, который при таких обстоятельствах отказывается уйти со своего поста, явно совершает тяжелейшее преступление против государства. Для тех, кто сейчас буквально воспринимает слова Корнилова и, соответственно, считает меня сообщником, я скажу, что любые переговоры должны были проводиться не со мной, но с Временным правительством, у которого следовало просить ордер на мой арест.

Те, кто полагает, что генералом Корниловым была совершена bona fide[24] ошибка, могли придерживаться такого мнения до момента, пока Корнилову дали ясно понять, что Львов не имел никаких поручений от меня к генералу Корнилову и не мог иметь их.

В любом случае, если до 27 августа было возможно поверить, что генерал Корнилов совершает настоящую ошибку, то невозможно отрицать, что поступок его был преступлением. И следовательно, любые переговоры Временного правительства с действующим преступно человеком были бы вне закона. Следует признать, что были причины снисходительно обойтись с ним на том основании, что его «ошибка» была совершена при смягчающих обстоятельствах. Это была единственная причина, почему я счел для себя возможным выслушать Савинкова и других, выступавших в пользу переговоров 27 августа, ибо я понял это так, что они признают настоящую ошибку Корнилова. Я предложил, чтобы они сами «вели переговоры» с генералом Корниловым, то есть я попросил их использовать все их влияние на генерала, чтобы побудить его подчиниться Временному правительству пока не поздно, пока его действия не привели к слишком серьезным последствиям лично для него и помимо всего для государства. Однако я считал недопустимым позволить проведение каких бы то ни было pourparlers[25] между Корниловым и Временным правительством. Я не мог даже позволить какой-либо задержки в принятии необходимых мер в отношении генерала Корнилова. По моему мнению, лишь немедленные и решительные действия могли воспрепятствовать дальнейшему развитию событий и спасти Россию от кровопролития.

Очевидно, те, кто искренне верил, что все беды были вызваны тем, что Львов ввел в заблуждение Корнилова, склонялись к переговорам только до утра 27 августа, то есть до того дня, когда была опубликована прокламация Корнилова о «великой провокации» и «миссии Львова». С этого момента исчезли все возможные сомнения: опасные намерения были налицо, стало ясно, что любая возможность переговоров исчезла. Когда Савинков к утру 28 августа узнал о том, что Корнилов отказался расстаться с властью, арестовал Филоненко и направил Дикую дивизию в вагоне для кавалерийских войск, назначив Крымова командовать ею, то есть нарушил свое обещание, то даже он, Савинков, понял, что при «таких обстоятельствах» невозможно вступать в переговоры с генералом Корниловым. На следующий день, 29 августа, Савинков, как военный губернатор Петрограда, издал воззвание к жителям столиц, которое начиналось словами: «В опасный час, когда враг прорвался через наш фронт и когда пала Рига, генерал Корнилов попытался дискредитировать Временное правительство и революцию и примкнул к рядам врагов».]

Керенский. В ту ночь, когда я зачитывал Временному правительству оба документа (лента разговора с Корниловым и «пункты» Львова), один за другим, насколько я помню, никаких возражений не возникло.

Председатель. Значит, после этого собрание было назначено в ночь с 26 на 27 августа, когда…

Керенский. Собрание Временного правительства уже предварительно было назначено на эту ночь. На встрече я доложил обо всех обстоятельствах довольно подробно — о визите Львова и всех последующих событиях. Затем я сделал предложение… Мое предложение сводилось к тому, чтобы генерал Корнилов передал власть, и больше ни к чему другому.

Председатель. А разве вы не предлагали другим министрам или министры не предлагали вам, что в свете обстоятельств, в свете очевидного переворота вам нужно предоставить особую власть — неограниченную власть, чтобы сражаться с контрреволюцией?

Керенский. Да. Хотя точных слов я не помню. Не думаю, что я сказал именно так, но я указал, что необходимо, чтобы у меня была определенная свобода действий. По моему мнению, это было обязательно.

Председатель. Следовательно, Временное правительство уже в ночь с 26 на 27 августа имело дело с проблемой восстания, о котором мы сейчас говорим?

Керенский. Я не помню, упоминалось ли слово «восстание». Мы в общих чертах говорили о крайне серьезной ситуации, о явных фактах несоблюдения субординации Корниловым, о попытке сбросить Временное правительство.

Я забыл сказать, почему «они» желали, чтобы я поехал в Ставку. Львов несколько раз говорил, что они считали крайне важным, чтобы имела место законная передача власти, чтобы не было захвата власти, но чтобы было официальное решение Временного правительства передать ее. «Они», похоже, особенно подчеркивали это. Львов, по крайней мере, три раза заострил внимание на этом пункте и настойчиво повторял, что они придают крайне важное значение тому, чтобы Временное правительство решило передать власть и чтобы все было сделано в совершенно законной форме.

Раупах. Скажите нам, пожалуйста, а не была ли сдача портфелей министрами на заседании той ночью вызвана попыткой предоставить вам больше власти, чтобы сражаться с восстанием?

Керенский. Положение было такое сложное! Взаимоотношения внутри Временного правительства уже были довольно напряженные, в то время как сейчас, при вновь возникших обстоятельствах, необходимые шаги едва ли можно было предпринять поспешно. Правительству не хватало сплоченности и солидарности. Больше всего смущала «полярность» Кокошкина и Чернова. Эти два элемента едва ли могли действовать совместно или даже оставаться рядом в такой момент.

[Границы власти, полученной мною у Временного правительства накануне 27 августа для подавления мятежа Корнилова, были сформулированы в моем послании к народу, изданном в тот же день, 27 августа: «Временное правительство находит необходимым ради спасения страны и республиканского порядка наделить меня властью принять срочные и решительные меры, чтобы погубить в зародыше любые попытки захватить высшую власть в государстве и права, завоеванные революцией для своих граждан. Я принимаю все необходимые меры для сохранения порядка и свободы в стране». Этот текст подтверждает, что в ночь накануне 1Л августа я не получил «всей полноты власти», но лишь определил силы для решения определенной проблемы, а именно: быстрой и наименее болезненной «ликвидации» корниловского движения. Если тогда, после почти мгновенного подавления восстания, наступил бы период «квинквирата» — правления, состоящего из пяти человек (так называемого директората), то такая форма правительства меньше всего соответствовала бы моему желанию, при том, что такая концентрация власти, какая сложилась 27 августа, казалась мне совершенно необходимой. Вступая в борьбу с заговором, направляемым волею одного человека, государство должно противостоять этой воли властью, способной к быстрым и решительным действиям. Ни один коллегиальный орган не может выступать как такая власть, и тем более если он представляет собой коалицию.

Удар, нанесенный Корниловым, был нацелен на само соединение сил, которые правили страной, на Временное правительство, и не мог не укрепить центробежные элементы внутри оного. Временное правительство переживало такой же кризис, как в период 3–5 июля; единственная разница состояла в той роли, которую играли политические партии (правые и левые), — роль эта теперь стала противоположной по сравнению с прежними. Борьба с Корниловым должна была вестись во имя всего народа и с его участием. А правительство должно было действовать только как общая власть народа, не примыкая к правому крылу для соглашения с восставшими и не склоняясь к левому крылу для сражения с целыми группами и классами населения под предлогом подавления контрреволюции. Насколько мы можем судить, Временное правительство выполнило свою задачу концентрации власти. В любом случае оно не пролило ни капли крови и не позволило принести ни одной лишней жертвы, не отступило ни на один шаг от клятвенных обещаний править во имя общих интересов всего государства.

Таков был мой точный ответ на риторический вопрос, заданный мне 5 сентября на демократической конференции Д. Г. Церетели: «Когда в момент броска Корнилова для того, чтобы иметь развязанными руки против него, того, кто двигался на революционный Петроград с диктатурой, глава правительства почувствовал необходимость (но только в этом особом случае) противопоставить Корнилову революционную власть одного человека, был ли он прав или нет?» На этот вопрос сам Церетели немедленно ответил, что, по его мнению, «он был не прав». Он думает, что «фактически только союз всей демократии в тот момент, безраздельный союз правительства и всех его представителей в демократии мог на самом деле спасти революцию».

Но если они спасли ее, что тогда было неправильно? Почему тогда Церетели не только говорил обо мне, что «во время его правления он совершал ошибки», но также и счел возможным заявить: «Пусть демократия сама обвиняет себя, если на такой высоте ее представитель повернет голову и свернет шею». (Смех.) Каким образом «поворот моей головы» мог стать очевидным? Разве я сам склонялся к тому, чтобы между 27 и 30 августа броситься в руки экстремистов и развернуть, при поддержке Советов, кампанию против всей России, жившей вне Советов, подтверждая таким образом полноту своей власти путем ужасов гражданской войны? Или заключалось ли это в том, что, оставаясь представителем всей демократии, всей свободной и преданной свободе России, я не появился в ночь накануне 28 августа перед Центральным исполнительным комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов, чтобы «безраздельно соединиться» только с одной частью демократии, пусть даже весьма влиятельной? Разве не ясно каждому, что, если бы моя голова действительно пошла бы кругом, я смог бы восстановить в России тиранию на два месяца раньше (чем она пришла на самом деле) на этом самом Центральном исполнительном комитете в ночь перед 28 августа, прикрываясь паролем: «Вся власть Советам»? Или, вероятно, поворот моей головы проявился бы в том факте, что на следующий день после бескровного разрешения Корниловского мятежа я настоял на возобновлении работы Временного правительства как целого. Но мне помешали выполнить мое желание лишь помехи извне, которые вынудили меня сдерживаться три недели, стиснув зубы при виде того, как государство разрушается, а революция гибнет, просто из-за того, что победа всей России, о которой все думали, была полностью и исключительно приписана Совету рабочих и солдатских депутатов. А они (воображаемые победители!) все время готовились к тому, чтобы диктовать свои условия России и правительству! Нет, вино победы не бросилось мне в голову; хотя, если хотите, голова у меня действительно шла кругом, но только из-за моего осознания того, что, несмотря на все искушения, я оставался трезвым до последнего, хотя и в полном одиночестве. Я был одинок с самого начала восстания, когда из-за поведения Милюкова и газеты «Речь» левые начали охоту на всю партию конституционных демократов, а «Известия» Центрального исполнительного комитета требовали устранения представителей этой партии из правительства. Тогда я был единственным, кто сказал, в чем позже Церетели тщетно пытался убедить демократическую конференцию: «Нельзя подходить к политическим течениям с критериями уголовного кодекса». И «когда вам говорят, что вы должны определить степень участия отдельных людей или организаций и что участие обязывает вас отстранить от политической деятельности целую политическую партию, состоящую из чужеродных элементов, значит, говоря политическим языком, проблема поставлена неправильно».]

Раупах. Выходит, что с того момента, когда вам были переданы портфели, вы решили, что полнота власти принадлежит вам?

Керенский. Нет, я так не считал, и поэтому отказался принять отставку. Проблема просто состояла в том, чтобы создать такие условия, которые позволили бы действовать быстро и решительно и сделали бы возможным в случае необходимости совершить перегруппировку внутри Временного правительства. Это привело к тому, что отношения с некоторыми кадетами среди министров стали несколько напряженными. Впрочем, определенные соответствующие различия в наших и их отношениях к событиям говорили сами за себя. Большинство министров продолжали выполнять свои функции, и в конечном итоге все они вносили вклад в подавление восстания. Только очень маленькая группа министров, два человека, не более, подняла вопрос об отставке достаточно формально и решительно устранилась от всяческих контактов с Временным правительством. Они подчеркивали, что больше не являются министрами. Я постоянно пытался внушить им, что они сами подали в отставку, поскольку я не принял отставку членов Временного правительства.

[Чернов тогда тоже немедленно подал в отставку и вышел из состава Временного правительства, однако он энергично участвовал в подавлении восстания; он проехал по всем позициям вокруг Петрограда и издал свое воззвание в «Сельском министре», который в то время сделался известным органом. В настоящее время, когда в России или, скорее, в Московии «рыцари разоблачений и казней» рвут и мечут, я считаю своим долгом подчеркнуть тот факт, что поведение тех двух министров-кадетов ни в коем случае не было типичным. Другие министры — конституционные демократы — остались с большинством Временного правительства. Еще меньше выводов можно сделать из поведения двух членов правительства относительно настроений всей кадетской партии в то время. Нам надо смотреть на факты и помнить, что случилось с 3 по 5 июля. Тогда все было то же самое, но vice versa[26]. Попытка восстания тогда также происходила с участием элементов, враждебных коалиции, только тогда это были левые элементы. Тогда также было необходимо принимать быстрые и решительные меры, и тогда тоже были колеблющиеся, но на противоположном крыле Временного правительства. Эти колебания продолжались до раскатов грома, которые гремели под Калушем и Тарнополем, но не достигли Петрограда. Теперь, как и тогда, никто не одобрил «способ действий»: в обоих случаях была полная солидарность по этому вопросу между обоими крылами Временного правительства.

В обоих случаях вопрос заключался лишь в способе борьбы с мятежниками, то есть нужно ли действовать решительно или искать пути к примирению. Подобно тому как 3–5 июля для людей, которые были совершенно незнакомы с социал-максималистским менталитетом, простые колебания в необходимости решительных мер казались преступлением. И так же после 26–30 августа «предателями революции» были названы те, которых оскорбляли, называя людьми, слишком приблизившимися к чувствам «корниловцев», или теми, кто слишком хорошо понимал мотивы деятельности последних. Обе эти партии, в свою очередь, не смогли «разглядеть леса за деревьями»; увлекшись личными чувствами, они проглядели государство, ту страшную опасность, которая в равной степени таилась в большевизме и в корниловщине. В обоих случаях позиция членов правительства, которые прекрасно понимали мотивы преступных движений, была тем более сложной, потому что внутри их партий, и левых и правых, максимализм уже нашел весьма действенный отклик. Давайте вспомним Камкова или Мартова в дни с 3 по 5 июля и Милюкова или Струве в дни корниловского движения.

Недостаток остроты на краях составлял как силу, так и слабость коалиционного правительства; он составлял силу столько времени, пока государственная сознательность преобладала над классовыми и групповыми интересами, но стала слабостью, когда сознательность эта исчезла.

Возвращаясь к министрам-кадетам, которые раньше, во время и после корниловщины, находились во Временном правительстве, я чувствую себя обязанным засвидетельствовать злонамеренные попытки опорочить таких чистых людей, как Карташев, Ольденбург, Кишкин и других, обвиняя их в том, что они интриговали или пытались устроить заговор против демократии. Если эти убежденные радикалы представляли русскую буржуазию как члены кадетской партии, то самая мудрая часть их, по словам самого Церетели, «понимала, что в этот момент авантюра Корнилова не означала подтверждения принципов, выдвинутых Корниловым, но „полное разрушение страны“». Кадетская партия также повторила ошибку некоторых ее членов: после 27–29 августа Милюков вскоре уехал «отдохнуть» в Крым, в то время как я, премьер-министр, до самого открытия Временного совета республики, ведя переговоры с кадетской партией, был вынужден иметь дело главным образом с довольно проницательным, дальновидным, настоящим государственным деятелем В. Д. Набоковым.]

Раупах. Я ставлю вопрос относительно вашей власти потому, что отстранение главнокомандующего могло быть возможным лишь по приказу правительства.

Керенский. Это было сделано до отставки министров.

Раупах. Значит, был указ, решение правительства снять с Корнилова полномочия?

Керенский. Это было немедленное решение.

Председатель. А оно существует в письменном виде?

Керенский. Не знаю, существует ли оно в письменном виде, поскольку заседание было весьма бурным.

Раупах. Значит, отстранение было не вашим личным волеизъявлением, но решением правительства?

Керенский. Конечно. Я только не могу сказать, было ли это решение записано где-либо. На заседании присутствовали главный секретарь Временного правительства и чиновники из бюро, которые позднее внесли все решения в журнал. Я только помню, что мой порыв был обращен на просьбу к Корнилову немедленно оставить свой пост. Таково мое заявление.

Раупах. Вы помните, как была составлена телеграмма? От вашего имени или от имени Временного правительства?

Керенский. Телеграмма была составлена впопыхах.

Раупах. А она не вошла в журнал исходящих документов?

Керенский. Она была составлена очень поспешно. Надо не забывать об обстоятельствах той ночи.

Раупах. Но она должна существовать. Она была передана по прямому проводу. Она должна быть здесь; но мы не смогли найти ее там.

Керенский. Что вы имеете в виду под «там»?

Раупах. В Ставке. Ее и не должны были там найти.

Керенский. Что вы имеете в виду «ее и не должны были там найти»!

Шабловский. Оказалось, что она пропала. Ее забрал Корнилов; ее привезли в Ставку; использовали как доказательство, однако там ее так и не обнаружили. Мы не получили ее оригинал.

Раупах. Значит, отстранение Корнилова не было вашим личным актом, но решением Временного правительства? Это очень важно.

Керенский. Меня подвигло на это одобрение Временного правительства, прежде чем прошения об отставке министров были вручены мне. В этом не следует сомневаться. Я сделал подробный доклад, вместе с вытекающими из этого выводами.

[Следственная комиссия так подробно вникала в вопрос о времени отстранения генерала Корнилова и обстоятельств, при которых телеграмма об этом была ему направлена, потому, что по ходу следствия формальные недостатки телеграммы, упомянутой в одном из пунктов моего допроса, были расценены как один из серьезных мотивов отказа Корнилова сложить с себя полномочия. Эти недостатки были следующие: 1) отсутствие серийного номера; 2) простая подпись «Керенский» без добавления моего статуса; 3) отсутствие каких-либо ссылок на решение Временного правительства. Но если генерал Корнилов на самом деле испытывал какие-либо серьезные сомнения в подлинности этой телеграммы или в том, что я обладал властью послать ее, то он мог и должен был, прежде всего, немедленно обратиться к следствию, чтобы удостовериться в подлинности ее; и во-вторых, его скептицизм каким-нибудь образом отразился бы в разговоре с Савинковым по аппарату Хьюгса 27 августа. Но конечно, он ничем не показал, что не уверен. Среди других мотивов отказаться сдать полномочия, которые были записаны машиной Хьюгса, не упоминается о формальных дефектах телеграммы. Только в одном из показаний Корнилова, известных мне, он, кстати, говорит: «Утром 27 августа я получил телеграмму, подписанную „Керенский“, но без номера, в которой содержалось указание, чтобы я передал свой пост Лукомскому». Вот и все!

Филоненко, если можно верить его показаниям по этому делу, утверждает, что это именно он вызвал у генерала Корнилова сомнения относительно аутентичности телеграммы и что именно он признал ее подлинность 27 августа в разговоре с Савинковым. Другими словами, из версии Филоненко следует, что устранение всяческих сомнений в подлинности телеграммы не оказало ни малейшего влияния на дальнейшее поведение Корнилова. Генерал Лукомский также ни на минуту не сомневался в подлинности моей телеграммы, потому что без вопросов отправил мне ответную телеграмму с обоснованным отказом взять на себя командование вместо генерала Корнилова.

Я намеренно объясняю этот незначительный эпизод с телеграммой с такими доскональными подробностями, чтобы показать, насколько дотошно и внимательно следственная комиссия проверяла каждое указание в пользу генерала Корнилова и жаждала установить мельчайший факт, который мог бы подтвердить мотив, оправдывающий поведение генерала Корнилова. Насколько отличалась деятельность следственной комиссии, образованной лично мною, от попытки «спрятать под замком признания в суде и в могиле правду, цели движения и участие членов Временного правительства в этом деле»! Но именно такова была цель, которую приписывает генерал Алексеев «невидимым участникам (Корниловского мятежа), которые выступали как хозяева судьбы и руководители следствия».

Разве весь характер деталей моего расследования не доказывает настоящую независимость следственной комиссии, что позволило следователям так пристально и порой даже придирчиво расследовать действия «хозяев судьбы»? Инсинуации Алексеева лишь подтверждают одну вещь: то, что общество, образованное судопроизводством Щегловитова, лишь заслуживает трибунала а 1а[27] Стучки[28].

Шабловский. Что произошло в хронологическом порядке после того, как вы отправили первую телеграмму; какие возражения возникли в свете обращения к населению премьер-министра от 1Л августа, которое было тогда составлено?

Керенский. Я думаю, тогда возник вопрос о желательности задержки этой телеграммы, и, по-моему, она и была задержана. Но о какой телеграмме вы говорите?

Шабловский. О сообщении от вашего имени от 27 августа. (Один из членов комиссии передает данную телеграмму Керенскому.)

[Я помню, что отправка по телеграфу этой телеграммы, которую я адресовал населению, была задержана, но не из-за мотивов, на которых настаивали люди, предложившие задержать ее. Эти люди беспокоились о том, чтобы отложить обнародование «конфликта» между Временным правительством и генералом Корниловым, чтобы не потерять возможность найти «компромисс» и урегулировать недоразумение мирными путями, на основе «взаимных уступок». Как я уже объяснял, я не мог согласиться на это, и мое согласие было еще менее возможным, поскольку ближе к вечеру 27 августа, особенно в течение ночи, большинство переговорщиков настаивали на компромиссе, не предполагая настоящую ошибку Корнилова (которая к тому времени была полностью опровергнута фактами), но на почве «трезвого расчета реальных сил». К тому времени генерал Корнилов уже находился в партии войны, которая мобилизовала свои силы.

Среди публики в основном царило убеждение, что активные действия генерала Корнилова против Временного правительства начались не после того, как он ознакомился с моим телеграфным обращением к населению от 28 августа, а после того, как по телеграфу всем железным дорогам было передано запрещение выполнять какие-либо приказы «бывшего» Верховного главнокомандующего, то есть Корнилова. Это ошибочное убеждение усиленно поддерживают корниловцы. На самом деле сам Корнилов, когда говорит, что только 28 августа он «принял решение открыто выступить и выдавить Временное правительство силой», пытается представить свое движение как следствие того, что Временное правительство «28 августа объявило его предателем родины».

На самом деле мое обращение не сыграло никакой роли в решении Корнилова предпринять выступление. Это ясно даже из реплики, записанной генералом Корниловым в день 28 августа, со ссылкой на копию моей телеграммы, адресованной генералу Клембовскому, о которой было доложено Корнилову. Генерал Корнилов написал на копии этой телеграммы следующее: «Я прошу генерала Клембовского дать мне немедленно знать о его решении, поскольку на почве его вчерашней телеграммы (то есть от 27 августа) я уже принял определенное решение, отмена которого вызовет небывалые конвульсии в армии и в стране». В тот же день (27 августа) эшелоны Крымова начали пробиваться вперед, поэтому возникла необходимость снять рельсы, чтобы удержать его войска. 27 августа сообщения генерала Корнилова с фронтом были завершены, и был послан приказ командующим отдаленными округами, чтобы они отныне и далее подчинялись Корнилову. Я знаю по крайней мере об одной такой телеграмме, которая была направлена командующему Московским военным округом. Генерал Деникин уже отправлял в тот день Временному правительству свою лаконичную, но понятную телеграмму за № 145, которая начиналась словами: «Я солдат и не могу играть в прятки», и он предпринял на месте ряд недвусмысленных мер. Короче говоря, 27 августа мобилизация войск для операций на широком фронте интенсивнее всего проводилась в Ставке. Поэтому ночью 27 августа, пока переговорщики осаждали меня в Зимнем дворце, в Ставке уже было принято безоговорочное решение «вынудить Временное правительство убрать из своих рядов тех министров, которые, согласно моей (Корнилова) информации, являются предателями родины, и, во-вторых, реорганизовать само правительство таким образом, чтобы обеспечить для страны сильную и твердую власть. Для оказания давления на Временное правительство я решил использовать 3-й кавалерийский корпус генерала Крымова, приказав ему продолжать концентрацию по направлению к Петрограду». Это представляет собой весьма ценное признание генерала Корнилова.

Между тем он думает, что все поверят его солдатскому слову чести и что никто даже не усомнится в том, что только после того, как правительство оскорбило его, Корнилов вдруг принял решение открыто выступить; между тем проект его знаменитого «Обращения к народу» фактически уже был готов 27 августа, а мое обращение, вероятно, лишь ускорило его обнародование, с уместными изменениями в начале текста[29].

Председатель. А были ли возражения против отправки телеграммы 27 августа?

Керенский. Возражения были. Настаивали, чтобы дело окончилось компромиссом. Это говорилось теми, кто впоследствии наиболее ярко выражал точку зрения Милюкова, который зашел ко мне, чтобы высказать свои соображения, и заявил, что я должен понять реальные силы, которые лежат на стороне Корнилова.

До тех пор пока не стало окончательно ясно, что мои предсказания были правильными и что Корнилов окажется в полном «вакууме», — до самого последнего момента оставалось большое количество сторонников политики компромисса, или, правильнее говоря, сдачи позиции Корнилову.

[Визит Милюкова в мой кабинет состоялся днем 28 августа.

В этой связи генерал Алексеев говорит в своих показаниях следующее: «Казалось весьма вероятным, что в этом деле генерал Корнилов действовал в соглашении с несколькими членами Временного правительства и что не только в течение последних дней августа — с 26-го по 28-е — это соглашение было нарушено, а в промежутке произошло некоторое недоразумение. Милюков и я снова обратились к премьер-министру 28 августа в три часа дня, чтобы попытаться убедить его отправить в Могилев нескольких членов правительства вместе с Милюковым, чтобы прояснить обстановку и достичь тем самым соглашения; или, по крайней мере, продолжить переговоры по аппарату Хьюгса. Однако в этом нам было решительно отказано». Я должен упомянуть, что, находясь в моем кабинете, генерал Алексеев все время хранил молчание, если не считать нескольких слов о положении на фронте в отсутствии командования, что имело место. Поэтому я смутно понимал причину его присутствия во время моего разговора с Милюковым. В любом случае до меня не дошло, что 28 августа в три часа дня передо мной сидели не просто сторонники, но соучастники, которые пришли ко мне с определенной встречи, как я об этом узнал позднее. Вряд ли нужно говорить, что на мотивы необходимости продолжения переговоров, которые изложены в приведенном выше показании генерала Алексеева, Милюков в нашем с ним разговоре даже не намекал; ибо, если бы он это сделал, у него не было бы возможности довести разговор со мною до конца.

Милюков рассуждал об интересах государства, о «патриотизме выступления генерала Корнилова», который ошибался единственно в своих методах. Наконец, в качестве ultima ratio[30] он выдвинул причину, которая казалась ему наиболее убедительной и эффективной, а именно, что реальная сила лежит на стороне Корнилова. На какие реальные силы рассчитывали в Ставке и на чем они основывали свою уверенность в широкой поддержке и успехе «открытого выступления против Временного правительства», можно понять из следующей дипломатической телеграммы за № 262 князя Трубецкого, получившего полномочия от генерала Корнилова, которая была отправлена утром 28 августа министру иностранных дел. Я пишу об этой телеграмме как о посланной по поручению Корнилова потому, что перед отправкой ее в Петроград князь Трубецкой показал ее генералу Корнилову, а тот, ознакомившись с текстом, сказал: «Отправьте ее». Вот текст этой телеграммы, которой мне стал известен только сейчас:

«При трезвой оценке положения следует признать, что весь командующий персонал, подавляющее большинство офицеров, и лучшая часть армии на фронте пойдет за генералом Корниловым. В тылу на ее стороне будет стоять все казачество, большинство военных школ, равно как лучшие части войск. К их физической силе нужно добавить превосходство военной организации над слабостью правительственных органов, моральное сочувствие всех несоциалистических элементов населения, постоянно растущее недовольство существующим порядком среди низших классов и среди большинства народных и городских масс, которые одурманены во всех отношениях, и равнодушие, которое повинуется лишь удару хлыста. Бесчисленное множество тех, кто были социалистами в марте, без колебаний немедленно перейдут на их сторону. С другой стороны, последние события на фронте и в тылу, особенно в Казани, продемонстрировали с безошибочной ясностью картину полного банкротства нынешнего порядка вещей и неизбежность катастрофы, если немедленно не разразится кризис.

Это соображение кажется решающим для генерала Корнилова, который понимает, что только решительностью можно остановить Россию на краю пропасти, в которую она иначе скатится. Нечего и говорить, что Корнилов готовит триумф кайзеру, когда германским войскам не придется ничего преодолевать, кроме наших широких просторов. Теперь зависит от людей, смогут ли они на полдороге остановить неминуемый кризис, сделав его, таким образом, безболезненным и сохранив реальные гарантии народной свободы, или если они возьмут на себя, путем оппозиции, ответственность за новые бесчисленные бедствия. Я убежден, что лишь немедленное прибытие сюда премьера, заместителя военного министра и вас, для установления совместно с Верховным главнокомандующим основ сильной власти, поможет отвратить грозную опасность гражданской войны».

Разве эта телеграмма еще раз не подтверждает, что мои срочные меры против выступления генерала Корнилова имели достаточные основания?

Шабловский. А о чем конкретно доложил Филоненко по прибытии из Ставки?

Керенский. Приезд Филоненко в Петроград был не до конца понятен мне. Я не знаю настоящей причины его приезда. Он ни о чем мне не докладывал, пока я сам не вызвал его в Зимний дворец. Ночью я послал его в районный штаб. Как только Филоненко появился там, Савинков намекнул мне, что он желал бы получить его в качестве ближайшего помощника по обороне Петрограда. Я возразил, но в конечном итоге согласился на это, поскольку я решил, что главный распорядитель операции может выбирать себе в помощники кого угодно под свою ответственность. Однако на следующий день стало известно, что Филоненко проводил весьма неуместные переговоры с генералом Корниловым. Тогда я вызвал его сюда, и он признался в характере разговора, который между ними состоялся. Между тем Савинков начал делать ряд смягчающих комментариев. Должен сказать, что Савинков — весьма доверчивый человек, и если он когда-нибудь в кого-то поверит, то долгое время не замечает в этом человеке никаких недостатков. Вот что рассказал мне Филоненко: Корнилов спросил у него, не будут ли ему препятствовать, если он объявит себя диктатором. Филоненко ответил, что он против личной диктатуры, и отказался поддерживать Корнилова. Тогда последний предложил ему «коллективную» диктатуру, которая будет состоять из Корнилова, Керенского, Филоненко и Савинкова. На это Филоненко ответил, что он готов примкнуть к такой комбинации.

Я решил, что этот разговор недопустим сам по себе, не говоря уже о том факте, что любой может предположить, что Филоненко имеет какие-то причины, чтобы говорить так, поскольку он является представителем правительства у Верховного главнокомандующего. Следовательно, я нашел, что невозможно дольше задерживать его на службе. Сначала я даже хотел арестовать Филоненко, но позднее отозвал приказ ввиду позиции, которую по этому вопросу занял Савинков. Я решил, что это можно сделать позже с таким же успехом, и ограничился пока тем, что приказал ему немедленно освободить свой пост.

[Филоненко прибыл в Петроград из Ставки в ночь на 28 августа. Рано утром 29-го ко мне зашел В. Т. Лебедев (бывший заместитель министра морского флота, которого я 28 августа назначил помощником генерал-губернатора Петрограда). Он казался сильно встревоженным и сказал мне, что вместе с полковником Багратуни (начальником штаба Петроградского военного округа) слышал, как Филоненко в разговоре с Савинковым использовал совершенно недопустимые фразы. Я приказал арестовать Филоненко. Вскоре после этого мне позвонил Савинков и попросил меня либо арестовать его вместе с Филоненко, либо допросить обвинителей Филоненко в присутствии нас обоих. Тогда я распорядился, чтобы Лебедева, Багратуни и Филоненко вызвали в мой кабинет, где все они появились примерно в 11 утра. Продолжение, которое я процитирую, — из самого точного рапорта, сделанного В. Т. Лебедевым в газете «Воля народа» № 145:

«А. Ф. Керенский обратился к нам следующим образом: „Я собрал вас вместе, господа, по следующей причине: В. Т. Лебедев сказал мне, что в его докладе Б. В. Савинкову М. М. Филоненко использовал следующую фразу: `Но я продолжал защищать наш план: Корнилов и Керенский как два столпа диктатуры`. Вы это подтверждаете, полковник Багратуни?“

„Да, я подтверждаю это“, — ответил полковник Багратуни.

„А вы, М. М. Филоненко?“

„Да, я сделал такое замечание“.

Затем М. Филоненко рассказал, что после прибытия В. Н. Львова он обсуждал с Корниловым план диктатуры в форме Совета обороны, составленного из следующих людей: генерал Корнилов, А. Ф. Керенский, Савинков и он. Он обсуждал этот план, чтобы противодействовать вероятности единоличной диктатуры Корнилова, которая в противном случае стала бы неизбежной. Премьер был совершенно ошеломлен таким признанием.

„Как могли вы, верховный комиссар Временного правительства, вести такие переговоры с Корниловым! Кто уполномочил вас делать это? Генерал Корнилов теперь и в самом деле может сказать, что его косвенно ввели в заблуждение“.

Филоненко пытался доказать, что он выдвинул свой план в противовес планам заговорщиков; что нельзя было терять время и, наконец, что этот разговор велся в духе частных отношений и личной дружбы.

„Для генерала Корнилова вы были верховным комиссаром, и этот ваш разговор был разговором между верховным комиссаром и Верховным главнокомандующим. Вы появились перед генералом Корниловым как представитель Временного правительства, которое, между прочим, не уполномочивало вас делать какие-либо заявления“.

Когда Савинков и Филоненко указали, что по сути такой же план Совета обороны был предложен Временным правительством, А. Ф. Керенский ответил: „Никогда, никогда! Поднимался и рассматривался вопрос об образовании Совета обороны (скорее, военный кабинет, а не Совет обороны) внутри самого Временного правительства, для сосредоточения в его руках обороны всей страны, по примеру Англии. Но никогда никому не приходило в голову, что генерал Корнилов, подчиненный Временному правительству, может вообще войти в этот Совет. Между тем вы, будучи комиссаром Временного правительства, обсуждали с генералом Корниловым без ведома правительства планы директората, в который должны были войти три человека, не являющиеся членами Временного правительства: вы сами, Б. В. Савинков и генерал Корнилов. А один человек, который представляет собой часть Временного правительства, а именно я, ничего об этом не знал!“

В результате разговора А. Ф. Керенский сказал, что он рассматривает действия М. М. Филоненко как, мягко говоря, бестактные и что он считает невозможным для последнего продолжать какую-либо политическую работу.

Я со своей стороны заявил, что не считаю поведение М. М. Филоненко в Ставке преступным.

Филоненко согласился подчиниться решению А. Ф. Керенского и отказаться от любого участия в политической жизни страны; в то же время Савинков защищал правильность поведения Филоненко и пытался пояснить его признание таким образом, что А. Ф. Керенский несколько раз поправлял его словами:

„Мы, все трое — я, В. Т. Лебедев и полковник Багратуни, — слышали, что говорил Филоненко. Он сказал нечто совсем другое“.

Поскольку Савинков продолжал настаивать на том, что действия Филоненко были правильны, и выражал солидарность с ним, премьер предложил передать все это дело Временному правительству, что, впрочем, Филоненко отклонил, заявив, что он предпочитает подчиниться решению А. Ф. Керенского».

Ближе к вечеру того же дня Филоненко был официально отправлен в отставку. Как я указывал ранее, поведение Филоненко в Ставке используется как одно из трех доказательств моего тайного сговора с Корниловым. Правда, генерал Алексеев прямо сказал, что вопрос о выступлении Корнилова обсуждался с Керенским через Савинкова и Филоненко. Я уже говорил о Савинкове, к которому мне все еще приходится возвращаться; но когда дело касается Филоненко, я думаю, что сцена в моем кабинете служит достаточно убедительным доказательством того, что у меня через Филоненко никаких обсуждений не было, и я больше не буду касаться этого вопроса.

Между тем признание Филоненко очень важно самом по себе, поскольку совпадает с соответствующими показаниями генерала Корнилова и с его хьюгсограммой от 27 августа. Если добавить их к свидетельствам Трубецкого, Лукомского и некоторых других, то можно получить точную картину изменений, которые претерпел план диктатуры в штабе, а также свидетельство того, по чьей инициативе вообще был поднят этот вопрос. Разговор Корнилова с Филоненко о диктатуре состоялся 26 августа. Заявление, касающееся диктатуры, однако, было сделано Корниловым В. Н. Львову 24-го. В тот день Савинкову было дано фиктивное согласие не посылать Крымова с Дикой дивизией в Петроград, и в то же день эта дивизия по специальному приказу и с генералом Крымовым во главе двинулась на Петроград. В соответствии с признанием самого генерала Корнилова в разговоре со Львовым, он объявил о необходимости введения диктатуры по собственной инициативе. О прибытии Львова в Ставку и отъезде из нее Филоненко позже узнал от Завойко и Аладина, которые нанесли ему визит. Из телеграфного разговора от 27 августа по аппарату Хьюгса и из соответствующих показаний Корнилова и Филоненко можно установить, что вплоть до самого вечера 26 августа предполагалось введение единоличной диктатуры Корнилова. В показаниях не было данных ни подтверждающих, ни опровергающих участие Филоненко в каких-либо консультациях по вопросу о диктатуре до вечера 26 августа. Нет никаких указаний и на то, что Филоненко внезапно изменил свою точку зрения на этот вопрос, когда он 26 августа поддержал коллективную диктатуру. Следовательно, Филоненко нельзя признать инициатором введения индивидуальной диктатуры, безотносительно его роли в Ставке. Я думаю, что можно убедиться в полном соответствии с фактами, что вопрос о диктатуре был поднят независимо от Филоненко и что позиция этого вопроса в Ставке не была известна ему в полной мере. К сожалению, консультации генерала Корнилова с Крымовым и другими военными участниками заговора, похоже, до сих пор совсем не разъяснены следствием. В то же время я убежден, что практическая часть этого рискованного предприятия точно обсуждалась с таким умным человеком, как Крымов, и что среди заговорщиков, вероятно, можно найти настоящего инициатора этого дела. Опираясь на материалы, известные мне, я считаю, что самым активным сторонником в Ставке, если не инициатором идеи индивидуальной диктатуры, нужно признать самого Корнилова.

Все обстоятельства последних консультаций о диктатуре, проведенных 26 августа, похоже, указывают на то, что Филоненко, вероятно, сказал правду, когда в моем кабинете утверждал, что только после того, как он оказался перед фактом неизбежного провозглашения единоличной диктатуры Корнилова, он выдвинул контрпредложение о коллективной диктатуре как о меньшем зле. Он говорил правду. В любом случае следствие твердо установило, что этот план возник 26 августа на совещании между Корниловым, Завойко, Аладиным и Филоненко; и исходя из всех данных дела Корнилова, версия Филоненко — единственная из тех, что мне удалось найти, которая дает объяснение этого неожиданного изменения плана действий. Но даже рассказ Филоненко не открывает те мотивы, которые вынудили генерала Корнилова согласиться на такие изменения в форме диктатуры. Не ясно, убедил ли на самом деле Филоненко Корнилова, что его план более целесообразен, или, нуждаясь в тот вечер по той или иной причине в согласии Филоненко, генерал Корнилов лишь на время сделал вид, что Филоненко его убедил. Я скорее предположил бы последнее, потому что едва ли возможно вообразить, что генерал Корнилов не понимал всей абсурдности такого квартета диктаторов, состоящего из Корнилова, Керенского, Савинкова и Филоненко! Я просто думаю, что в тот вечер Корнилов не особенно интересовался формой диктатуры, поскольку он понимал или, по крайней мере, чувствовал, что в день после государственного переворота окончательное решение будет принадлежать ему — тому, кто останется у власти.

Что же до степени участия в заговоре самого Филоненко, то я скорее склонен думать, что он, так же как, например, Лукомский, был втянут в дело в самый последний момент; его поставили перед фактом, и он повязал себя своей хвастливой болтливостью. Впрочем, вполне возможно, что тщательное судебное расследование могло бы раскрыть, что Филоненко был глубоко замешан в заговоре. В любом случае очень трудно выяснить роль Филоненко в Ставке, потому что, с одной стороны, поведение его весьма скользкое, а с другой стороны, отношение к нему в Ставке было весьма изменчивым. То он persona grata у Корнилова, то его едва терпят рядом с ним, то его приказывают арестовать, а то ему дают специальный поезд, чтобы он выехал в Петроград. Как утверждают свидетели, он то нападал на меня, то уверял, что без меня невозможно ни одно правительство. То он настаивал на отставке Лукомского, то обсуждал вместе с ним и Корниловым состав будущего кабинета, в котором требовал для себя пост министра иностранных дел, и лишь на худой конец «соглашался» выступать как министр внутренних дел. Насколько я помню, Лукомский писал, что во всех своих отношениях с Корниловым Филоненко проявлял полное согласие со всеми планами генерала и часто говорил, что идет с ним рука об руку, и в то же время Филоненко в Ставке «не доверяли».

Даже об аресте Филоненко существуют две версии. В соответствии с одной, он сам попросил, чтобы его арестовали, поскольку «как представитель Временного правительства он должен быть на его стороне, хотя он всем сердцем симпатизирует Корнилову». Согласно другой версии, «заметив полную перемену в Филоненко и принимая в расчет обстоятельства, генерал Корнилов объявил, что он задерживает его в Ставке». Что же происходило? Утром 27-го, получив мою телеграмму об отставке Корнилова, в кабинете последнего собрались Лукомский, Завойко, Аладин и Филоненко. Они обсуждали создавшееся положение, когда в ходе разговора Филоненко заявил, что ему нужно выехать в Петроград, куда он был вызван. Завершив разговор, Корнилов и Лукомский покинули кабинет и вместе вышли. Сразу же после этого из кабинета в вестибюль вышел Завойко и сообщил присутствующим, что «Филоненко только что попросил, чтобы его арестовали». С другой стороны, Лукомский при встрече с Трубецким сказал ему, что «с Филоненко взяли слово не покидать это место». Сам Филоненко положительно утверждает, что это не он попросил, чтобы его арестовали, но что он был задержан Корниловым, и это произошло во время утреннего разговора в кабинете Корнилова. То, что Лукомский подтверждает слова Филоненко, свидетельствует о том, что версия последнего более правдоподобна.

Ну так что же заставило Завойко представить Филоненко в образе унтер-офицерской вдовы из гоголевского «Ревизора», которая, как сказал местный губернатор, сама себя высекла? Почему роль Филоненко в Ставке кажется такой скользкой и изменчивой? Почему, послав 27 августа из Ставки в Петроград телеграмму о необходимости сохранения за Корниловым поста Верховного главнокомандующего и о том, чтобы прийти с ним к соглашению, Филоненко, добравшись до Петрограда, издал воинственную прокламацию против Корнилова? Из-за нехватки достаточных улик я не могу дать определенного ответа. В любом случае поведение Филоненко в Ставке как комиссара Временного правительства настоятельно требует судебного расследования, и я не чувствую никакого раскаяния из-за того, что хотел арестовать его.]

Шабловский. Продвижение Филоненко по службе происходило благодаря его личным качествам или он просто был протеже Савинкова?

Керенский. До того как Савинков повстречался с ним во время отступления и операций на Юго-Западном фронте, Савинков очень мало знал его. По крайней мере, я помню, что перед тем, как его назначили в армию, Филоненко представил меня Савинкову, и в то же время Савинков позднее сказал мне, что он очень плохо его знал. Филоненко был одним из тех молодых военных, которые много сделали для организации в армии комиссариатов и для отправки на фронт комиссаров, которые действовали там не только путем убеждений, но и лично участвовали в сражениях. Это были «комиссары личного примера». Он сам проявил огромное мужество в операциях 8-й армии во время наступления и выходов из боя. Очевидно, там, на фронте, Савинков и Филоненко подружились. Позднее, когда назначение Корнилова сделалось неизбежным, в свете его «странностей» я захотел назначить Савинкова в качестве верховного комиссара при нем. Дальше этого я не пошел. Однако Савинков сказал, что будет более правильно назначить комиссаром Филоненко, поскольку последний привык к манерам Корнилова, с которым он работал. Я видел Филоненко один или два раза в Петрограде, весной, а также, когда провел день в секторе 8-й армии, но вряд ли когда-либо разговаривал с ним. Я также видел его в Ставке и в поезде, после совещания 16 июля. Тогда комиссар должен был получить свое первое назначение к Верховному главнокомандующему для того, чтобы помимо прочего быть всегда уверенным в правильности политического курса в Ставке, учитывая особенности характера генерала Корнилова. Я пожелал, чтобы Савинков, которого сначала предназначали на должность верховного комиссара, контролировал и руководил этой общественной и политической работой. Когда Савинков был назначен заместителем военного министра, вопрос о личности комиссара при Верховном главнокомандующем сделался для меня безразличным, поскольку управление политической работой в Ставке оставалось в руках Савинкова.

Шабловский. В показаниях Савинкова на нас произвело впечатление, как он поддерживал Филоненко. Он даже отождествлял себя с ним. Когда вы захотели отстранить Филоненко, Савинков чуть ли не подал в отставку вместе с ним.

Керенский. Да, я сказал Савинкову: «Я полностью доверяю вам; я думаю, что вы, наверное, совершили ошибки, но я ничуть не сомневаюсь, что вы преданы революции, и в то же время я совсем не знаю Филоненко». И в этом случае также в полной мере проявилась особая черта Савинкова — стоять до конца за людей, «преданных ему». Каждый раз он ставил вопрос о Филоненко так, словно это касалось его собственной персоны. Когда я предложил Филоненко немедленно прекратить исполнять свои служебные обязанности, Савинков поставил вопрос о собственной отставке, так что мне пришлось отложить на некоторое время официальную отставку Филоненко (поскольку я не хотел терять Савинкова). Однако я считал невозможным оставить Филоненко на службе, и Савинков почти немедленно подал в отставку. Он категорически заявил мне, что не желает больше служить со мной, так как он не одобряет нового назначения Верховского и Вердеревского и абсолютно настаивает на отставке.

[В отношении признания Филоненко может возникнуть неловкий вопрос: почему, когда Филоненко говорил о «нашем плане», то есть не только о своем плане, но и о плане Савинкова, я захотел арестовать одного Филоненко и ему одному сказал, чтобы он подал в отставку? Я должен ответить прямо: потому что я был совершенно уверен, что Савинков не играл никакой роли в заговоре, и я истолковал эти слова Филоненко как простую попытку оправдать перед Савинковым свое участие в недопустимых и преступных переговорах. В то же время я видел упорную и безнадежную попытку Савинкова в моем кабинете вложить в уста Филоненко такие слова, которые последний никогда не произносил; это было страстное желание спасти Филоненко.

То, что Савинков наверняка не был посвящен в заговор в Ставке, можно вычислить из следующих фактов: прежде всего, даже 23 и 24 августа он проводил в Ставке борьбу с Главным комитетом Союза офицеров и с политическим отделом Ставки (во главе которого стоял член того же Главного комитета Союза офицеров, капитан С.), то есть с двумя организациями, многие члены которых были активными участниками событий; во-вторых, генерал Корнилов лично обманул Савинкова в вопросе о Крымове и Кавказской дивизии (насколько я помню, даже само присутствие Крымова в Ставке оставалось не известным Савинкову); в-третьих, даже в самый критический момент, после телеграммы Лукомского в ответ на предложения Львова и Савинкова и после прямого заявления последнего, что ссылка на него является клеветой, Корнилов не только не сделал никакого возражения, но и был вынужден молча принять это. В-четвертых, Савинков никогда не был в тесных взаимоотношениях с Завойко и Аладиным и не мог вообще выносить первого, который смотрел на него с большим подозрением и избегал его, — даже как-то раз Савинков добился его временной высылки; в-пятых, Савинков сам подозревал и пытался разоблачить в Ставке заговор, хотя и сдерживался относительно самого Корнилова, которого считал патриотом и «чуждым политике»; в-шестых, с 27 по 30 августа Савинков ни на миг не сомневался, на чьей стороне он должен стоять.

Для того чтобы проиллюстрировать характер взаимоотношений Корнилова и Савинкова и моей собственной роли в их взаимоотношениях, процитирую несколько выдержек из разговора Савинкова с Корниловым, записанного самим Савинковым:

«Лавр Георгиевич, — сказал Савинков Корнилову 23 августа, — я хотел бы поговорить с вами наедине (при этих словах Лукомский и Филоненко встали и вышли из комнаты). Вот какое дело: телеграммы, недавно полученные министерством и подписанные разными людьми, относящимися к штату Ставки, откровенно скажу вам, внушают мне тревогу. Эти телеграммы часто затрагивают вопросы политического характера, и в недопустимом тоне. Я уже говорил вам, что уверен, что вы лояльно поддержите Временное правительство и не пойдете против него. Но я не могу сказать того же про ваш штаб.

Корнилов. Должен сказать вам, что я больше не доверяю Керенскому и Временному правительству. Последнее не имеет силы, чтобы опираться на твердую власть, которая одна только может спасти страну. Что же до Керенского, он не только слабый и нерешительный, но даже неискренний. Он незаслуженно оскорбил меня (на Московском совещании). Более того, он проводил переговоры за моей спиной с Черемисовым и хотел назначить его Верховным главнокомандующим. (Ничего подобного не было. — А. К.).

Савинков. Мне кажется, что в вопросе о государстве нет места личным обидам. Что же до Керенского, я не могу разделить ваше мнение о нем. Я знаю Керенского.

Корнилов. Состав правительства должен быть изменен.

Савинков. Насколько я знаю, Керенский того же мнения.

Корнилов. Необходимо, чтобы Керенский не вмешивался в дела.

Савинков. Сейчас это невозможно, даже если бы было необходимо.

Корнилов. Необходимо, чтобы Алексеев, Плеханов и Аргунов вошли бы в правительство.

Савинков. Это более необходимо, чем замена советских социалистов несоветскими социалистами. Вы это имеете в виду?

Корнилов. Да; Советы доказали свою непрактичность и неспособность защищать страну.

Савинков. Все это дело будущего. Вы недовольны правительством; обговорите это с Керенским. В любом случае вы должны признать, что без Керенского во главе ни одно правительство немыслимо.

Корнилов. Я не войду в правительство. Разумеется, вы правы, что без Керенского во главе ни одно правительство немыслимо. Но Керенский нерешителен, он колеблется, он обещает и не выполняет своих обещаний.

Савинков. Это неверно. Позвольте мне сообщить вам, что в течение шести дней, которые прошли с Московского совещания, на котором Керенский заявил, что принимает методы твердой власти, военный министр сделал многое, а именно…»

Этот разговор состоялся 23 августа. Вот некоторые выдержки из разговора, состоявшегося на следующий день:

Корнилов. Очень хорошо, я не назначу Крымова.

Савинков. Александр Федорович (Керенский) хотел бы, чтобы вы назначили генерала Д.

Корнилов. Александр Федорович имеет право возразить против любого назначения, однако он не может давать мне указания, кого назначить.

Савинков. Александр Федорович не указывает вам, он лишь просит.

Корнилов. Я назначу генерала Д. начальником штаба.

Савинков. А что насчет туземной дивизии?

Корнилов. Я заменю ее регулярной кавалерией.

Савинков. Премного благодарен. Александр Федорович поручил мне попросить вас передать в его распоряжение полковника Пронина (заместитель председателя Главного комитета Союза офицеров).

Корнилов. Пронина? Для чего? Понимаю. Это скрытый арест. Я не позволю Пронину ехать. Предоставьте мне доказательства, и я сам арестую Пронина.

Савинков. Очень хорошо. Я именно так доложу об этом Александру Федоровичу.

Корнилов. Конечно.

(Далее следует разговор о Миронове, который я уже цитировал.)

Савинков. Вы позволите мне, Лавр Георгиевич, вернуться к вчерашнему разговору? Каково ваше отношение к Временному правительству?

Корнилов. Передайте Александру Федоровичу, что я всячески поддержу его, ибо этого требует благо отечества.

Савинков. Лавр Георгиевич! Я счастлив слышать эти слова. Я никогда не сомневался в вас. Я передам Александру Федоровичу то, что вы сейчас сказали.

После этого разговора Савинков, ободренный и уверенный в отношении Корнилова, в три часа утра уезжает в Петроград. Однако несколько часов спустя после его отъезда имел место прием В. Н. Львова, которому было сделано знаменитое заявление для передачи мне… Таковы были «искренность и правдивость» Корнилова даже в его отношениях с Савинковым! Пытаясь как-то объяснить Савинкову двойственность своего поведения, Корнилов в разговоре с ним по прямой линии 1Л августа сказал: «После вашего отъезда я получил тревожные новости о положении дел на фронте и в тылу». И это в течение трех-четырех часов, которые прошли между отъездом Савинкова от Корнилова и приходом в его кабинет Львова! Предположим, что так все и было. Но, когда генерал Корнилов перечисляет свежие тревожные новости (которые, кстати, не содержали ничего нового), он не упоминает никаких особых известий, которые получил за те часы из Петрограда. Тогда почему он, по крайней мере, не предупредил Савинкова лично, на вокзале, что в силу «точной информации» из Петрограда он считает положение «чрезвычайно угрожающим» и присутствие меня или Савинкова в Петрограде «весьма опасным» для нас обоих?

Почему тогда, вслед за последним в высшей степени дружеским разговором с Савинковым, Корнилов счел необходимым не только передать такие тревожные новости через человека, который случайно зашел к нему, но и даже «гарантировать» через него полную «безопасность» нашего пребывания в Ставке? Самый мудрый человек не смог бы разгадать загадочное поведение Корнилова; тот же Савинков считал, что в лице Корнилова имел дело с искренним и честным солдатом, «чуждым политике». Но для любого, кто беспристрастно ищет истину, этот день 24 августа проливает более яркий свет на события, чем целая кипа документов: пока Корнилов «искренно» беседовал с Савинковым, он в то же время не обговаривал, а делал свое дело с Крымовым, Завойко и другими посвященными людьми.

Савинков на самом деле виноват, но не в заговоре с Корниловым. Его вина состоит в том, что, пребывая в абсолютном неведении о характере и истинных намерениях Корнилова, он невольно помогал ему в его борьбе за власть тем, что выдвигал Корнилова как политическую силу, наделенную правами, близкими к правам членов правительства. Он также виновен в том, что, находясь в Ставке, превысил свои полномочия, и в том, что, помимо действий в качестве моего ближайшего помощника, он предпринимал особые политические шаги по собственной инициативе. Он виновен в том, что, будучи недостаточно информированным в отношении общего положения дел в государстве и будучи неспособным после длительной заграничной ссылки разобраться в сложных политических отношениях и настоящем настроении масс, он самоуверенно начал проводить свою собственную политику, не принимая в расчет опыт и планы даже тех, кто, выдвинув его на исключительно ответственный пост, взял на себя формальную ответственность за всю его деятельность в качестве государственного деятеля.

Но какой бы ни была моя личная оценка такого поведения со стороны Савинкова, я должен решительно возразить против заявления, сделанного со ссылкой на него на четвертой конференции социалистической революционной партии В. М. Черновым 28 ноября прошлого года насчет того, что в деле Корнилова «более чем двусмысленная, можно сказать, предательская роль выпала на долю человека, который когда-то был членом партии социалистов-революционеров». Дело Корнилова не предоставляет никаких данных для декларации подобного рода. Выдвигать такое, более чем неосторожное, обвинение особенно непростительно в то время, когда Россия в прошлом ноябре пережила оргию кровожадных инстинктов!

Именно потому, что я знал, что Савинков не был замешан в заговоре, мне никогда не приходило в голову отстранить Савинкова вместе с Филоненко. Между тем Савинков сам с особым упорством настаивал принять сторону Филоненко, и после утра 29 августа я понял, что он просто ищет предлог для того, чтобы уйти в отставку. Такой предлог он нашел в «недостаточной корректности по отношению к нему» (этого я здесь касаться не буду, поскольку вопрос этот — чисто личный) и в назначении Верховского и Вердеревского соответственно военным и морским министрами.

Против последней причины его отставки в принципе я не выдвинул никаких возражений, ибо теперь я могу признать, что негативное отношение Савинкова к этим назначениям было объяснимо, поскольку результаты, ожидаемые от назначения на мое место «настоящих» военных, никоим образом не оправдались. Впрочем, следует признать, что между Верховским и Вердеревским существовала значительная разница. Умный и весьма дипломатичный Вердеревский прекрасно понимал положение, созданное корниловщиной, и хотел спасти все, что еще можно было спасти. Он считал своей главной задачей защитить морских офицеров от дальнейших линчеваний и окончательного истребления. Это объясняет его излишний оппортунизм в его отношении к организациям моряков. Но, «отбивая» каким-то образом натиск матросов и низших офицеров, Вердеревский целиком посвятил себя задаче по разработке и приготовлению ряда важных мер, направленных на попытку в течение зимы восстановить боеспособность морского флота. Генерал Верховский, с другой стороны, не только совсем не мог справиться с ситуацией, но даже и не мог постичь ее. Его поймали в сети левые политические игроки, и он быстро поплыл без парусов и руля навстречу катастрофе. Можно вполне обоснованно вменить мне в вину, что я назначил Верховского на пост военного министра, и я принимаю этот упрек. Это было самое неудачное из всех назначений. Тем не менее (не для того, чтобы оправдать себя, но просто как факт) я должен сказать, что перед тем, как получить назначение на должность военного министра, Верховский казался совершенно другим человеком. Я не стану говорить о его деятельности в Севастополе и еще раньше, но даже 27 августа в телеграмме Корнилову он выражал свою солидарность с сутью мер Корнилова и лишь протестовал против способа его действий: «Можно и должно сменить политику, но нельзя подрывать последние силы людей в то время, когда фронт прорван». По прибытии в Петроград после своего назначения Верховский всем представлялся как «корниловец». Кроме того, из-за некоторой неопределенности в поведении других кандидатов мне буквально не из кого было выбирать, в то время как и справа, и слева выражалось неожиданное желание видеть на посту военного министра военного.]

Шабловский. Располагало ли правительство какими-либо данными, когда привлекало Корнилова, Лукомского, Кислякова, Деникина и Маркова к суду: чем-то, чего нет у нас, какой-нибудь информацией, которую мы проглядели? Мы только что провели следствие в Петрограде, допросили отдельных людей, но правительство, наверное, располагает чем-то, о чем мы не знаем?

Керенский. Насколько я знаю, все, кто проявлял активность после формального отстранения Корнилова от командования, были привлечены к суду. Генерал Кисляков продолжал отдавать приказы. Лукомский… ну, я думаю, его позиция ясна, в то время как история Деникина и Маркова вам известна.

Шабловский. Никаких специальных рапортов не было?

Керенский. Наоборот, телеграмма и поведение Лукомского были для меня сюрпризом. Я не думал, что Лукомский пойдет таким путем. Даже сейчас я считаю возможным, что Лукомский присоединился бы последним. В конце концов, средоточие дела, несомненно, заключается в Завойко, Аладине и компании.

Раупах. Каковы фактические данные, свидетельствующие об их участии в мятеже?

Керенский. Вы сейчас переходите к вопросу об определении преступления, которое они совершили. Мы считаем, что открытое неповиновение Корнилова главе верховной власти и его отказ сдать свои полномочия вместе с призывами и приказами войскам, которые он издавал, составляли «мятеж», в то время как его сторонники и участники предстают как «подстрекатели мятежа». Вина всегда определяется действиями главного преступника. Не знаю, какими иными методами ее можно определить.

Раупах. Степенью участия Кислякова, Лукомского, Деникина и Маркова?

Керенский. На самом деле каждый может подумать, что, когда Временное правительство применяет меры преследования, оно само кажется мятежной организацией! Но это зависит от точки зрения. Что касается меня, я не сомневаюсь, что генерал, который позволяет себе называть Временное правительство «агентами германского штаба» и объявляет, что он может составить новое правительство, — мятежник! Я не понимаю, в чем заключается неправильность определения.

Раупах. Я не возражаю против определения; но были ли какие-нибудь улики против Деникина, Лукомского, Кислякова, Маркова и других?

Керенский. Они продолжали сотрудничать с мятежным генералом, этих фактов вполне достаточно. Когда генералу Лукомскому приказывают занять пост Верховного главнокомандующего, что он по закону обязан сделать, и арестовать Корнилова в случае сопротивления, он заявляет, что не может сделать этого, потому что он на стороне Корнилова. Разве этого недостаточно?

Председатель. А теперь о Новосильцеве (председатель Главного комитета Союза офицеров). Кто проводил его арест; были ли рапорты, касающиеся действий Новосильцева во время его ареста?

Керенский. Новосильцев был арестован по местной инициативе.

Председатель. Он был председателем Главного комитета; значит, он отсутствовал в Ставке?

Керенский. Он в то время как раз уехал.

Председатель. Похоже, что существовал ордер отсюда на его арест.

Керенский. Я думаю, что, если бы такой ордер был, он носил бы административный характер. Правительство, премьер и министр внутренних дел имеют право арестовать любого, если они сочтут это нужным.

Председатель. Я только хотел спросить об информации; может, вы располагаете таковой?

Керенский. Точной информацией? Нет. Лично я убежден (при условиях нашей детективной системы, вероятно, это будет невозможно доказать), что часть Союза офицеров и особенно ее Главный комитет очень тесно связаны со всеми попытками, включая и эту. Я уже говорил о приготовлениях, которые были сделаны здесь, в Петрограде, и в которых приняла участие часть офицеров Союза. Я не стану упоминать, как можно определить так называемые «легальные» телеграммы, которые все до одной были подписаны Новосильцевым. Как он вел себя во время этого дела? Если бы он не уехал, то думаю… Он мог бы остаться на службе! Предположим, например, что де Семитер должен был появиться здесь после того, как он спрятался, когда его хотели арестовать, что до некоторой степени подтверждало подозрения; предположим, ему пришлось бы появиться сейчас, то он был бы арестован в своем кабинете наилучшим образом; поскольку он — офицер Генерального штаба, то правительство конечно же не способно было выказать ничего, кроме «открытой пристрастности и произвольности».

[В соответствии с достоверной информацией, де Семитер был одним из главных агентов заговора в Петрограде. Там через его руки проходили те люди, которых присылали из Ставки и с фронтов в столицу «в целях сотрудничества». Он держал одну из тайных явочных квартир, где заговорщики «докладывали». В тот момент, когда на его квартиру с обыском прибыли компетентные власти, чтобы арестовать его, он удрал в Финляндию. К сожалению, техническая сторона заговора, подготовка движения, осталась, насколько мне известно, полностью проигнорированной следственной комиссией. Вот почему личности Завойко, Аладина и подобных людей в этом деле стали чрезмерно выдающимися. Лишь эпизод с Крымовым слегка приподнимает завесу с технической стороны дела. Этот пробел можно объяснить не только великой сплоченностью тех milieu[32], которые руководили военной и технической стороной заговора, но также и тем фактом, что под влиянием «контратак» («провокаций», «недоразумений» и т. д.), проводимых в прессе (в соответствии с германским правилом — «нападение — лучшая оборона»), внимание следственной комиссии было главным образом сосредоточено на тех сторонах дела, к которым в то время общественное мнение проявляло особый интерес. Между тем возможность проникновения по еще свежим следам в лабораторию заговора исчезла. Ссылаясь на де Семитера, в качестве ответа на вопрос о Новосильцеве, я хотел подчеркнуть, что не сомневаюсь в участии Новосильцева в движении Корнилова, и в то же время указать следственной комиссии, какие веские основания мы считали абсолютно необходимыми, прежде чем применить меры по административному приказу.

Говоря в целом, можно заметить из текста стенограммы, что в этом пункте допроса я говорил несколько раздраженным тоном. Я признаю, что меня выводила из терпения чрезмерная беспристрастность некоторых членов комиссии, которая уже принимала форму открытой тенденции не находить ничего преступного в деятельности людей, которых преследовали за участие в Корниловском мятеже. В подобном настроении части комиссии я усмотрел нарушение почти единственного указания, которое я дал следственной комиссии в начале ее работы: «Проводить допрос, не поддаваясь каким-либо внешним влияниям». Я думаю, что характер моего допроса (даже ради собственного достоинства самой комиссии) не должен был позволять ее отдельным членам обнаруживать в своих вопросах следы влияния общественного мнения, которое было прокорниловским.

Я дал еще два указания следственной комиссии. В моей телеграмме от 2 сентября за № 8887, адресованной председателю комиссии, в которой я писал о недопустимости «влияний», я инструктировал его проводить следствие «в самой энергичной манере и закончить его в кратчайший срок». Третье и последнее указание было дано мною председателю комиссии устно: насчет того, чтобы следственная комиссия, имея дело с военными элементами, ограничила свою работу расследованием, насколько это возможно, виновности главных участников. Эти последние две инструкции я дал потому, что считал необходимым парализовать в кратчайший срок влияние на армию того, что, вероятно, было самым ужасным последствием корниловщины. Я имею в виду возрождение внутри армии взаимного недоверия солдат и младших офицерских чинов, всего офицерского корпуса.]

Председатель. Возвращаясь к газетным абзацам: у нас нет показаний Алексеева, хотя газеты упоминали приказ, отданный полковнику Короткову взять Могилев. Кто отдал такой приказ?

Керенский. Да, это было так: мой план, который благополучно был завершен, состоял в урегулировании эпизода с Корниловым как можно быстрее, мирным путем и без эксцессов. Мы вызвали генерала Алексеева, который предпринял эту в высшей степени трудную миссию. Но точно в это же время мы были осаждены рядом…

Председатель. Приказов?

Керенский. Не только приказов, но и информацией, которая позднее оказалась отчасти выдуманной, например, что Могилев окружен крепостями; артиллерия и пушки размещены в позиции на склонах Губернаторского холма и в саду губернатора. Более того, никому не подчиняющиеся подразделения войск якобы повсюду начали бунтовать и потянулись к Могилеву, чтобы подавить Корнилова. В конце концов Московский военный округ…

Председатель. Кстати о движении этого эшелона.

Керенский. Командующий Московским военным округом, даже после того как генерал Алексеев уехал в Ставку, в высшей степени категорически настаивал на том, чтобы ему позволили немедленно двинуть смешанное подразделение пехоты, артиллерии и кавалерии в сторону Могилева. Когда же подразделение Короткова по собственной инициативе появилось в Орше, я отправил полковнику Короткову телеграмму о том, чтобы он подготовился и организовал наступление, но при этом чтобы действовал только в согласии с Алексеевым. Таким образом, всему была придана определенная форма.

Председатель. Значит, все это движение отдельных соединений и особенно то, что было организовано Московским военным округом, должным образом подчинялось Временному правительству?

Керенский. В некоторых аспектах нам приходилось действовать осторожно. Лично я не особенно верил во всю эту информацию, но в любом случае необходимо было принимать в расчет всяческие слухи. Предположим, мы не предприняли бы никаких мер, а после эти слухи обернулись бы правдой, — тогда я наверняка оказался бы «предателем и контрреволюционером». Единственное, что оказалось правдой, — было положение осады, объявленное в Могилеве, и что там наблюдалось довольно серьезное проявление террора. Корнилов открыто заявил, что каждый, кто пойдет против него, будет застрелен. Строго говоря, это заявление спасло всех участников восстания, поскольку каждый из них теперь мог утверждать, что он действовал в условиях террора, созданного в Могилеве Корниловым.

[Мирное разрешение восстания Корнилова в Ставке — одно из воспоминаний, которое дает мне огромное моральное удовлетворение. В самом начале революции теперь становилось необходимым любой ценой защищать жизнь отдельных людей от дикости линчевания, и я делал это. После некоторых колебаний я настоял на принятии генералом Алексеевым поста начальника штаба Верховного командования. Несмотря на все раздражение по поводу Алексеева в широких демократических кругах, невзирая на его упорный личный отказ, в течение сорока восьми часов, пока не проявилось реальное соотношение сил, я продолжал настаивать на том, чтобы он принял эту должность. Мне было понятно, что только Алексеев, благодаря своим связям в Ставке и своему безграничному влиянию среди высших военных кругов, сможет успешно выполнить задачу по безболезненной передаче командования в новые руки из рук Корнилова. Если я точно помню, Алексеев был вызван рано утром 27 августа. В ту ночь он был уже в Петрограде, и до утра 30 августа он не давал решительного ответа на сделанное ему предложение — принять должность начальника штаба. Между тем время шло; вопрос о Верховном командовании так и оставался неясным в Ставке; в самом сердце армии все еще оставался Корнилов, продолжавший издавать технические приказы. Все это приводило к огромной нервозности среди масс, которые еще не оправились от чувства паники, охватившей их. На этой почве настроение начать «самим по себе», чтобы «покончить» с Корниловым, быстро росло с каждым часом, поскольку власти также не могли «убрать его» из Ставки или находились с ним в «сговоре»! Положение становилось поистине серьезным, поскольку, не говоря уже о соображениях гуманности и чести, было невозможно позволить малейшее вмешательство и еще меньше — расшатывание работы Ставки. Промедление, с одной стороны, и нервное упорство, с другой, становились совершенно невыносимыми! Тогда мне пришлось прибегнуть к приказам в форме ультиматума по отношению к медлившим и в то же время сдерживать нервных добровольцев, которые готовы были броситься, чтобы «продавить» Корнилова. Процитирую хьюгсограмму, отправленную 1 сентября начальником моего военного кабинета Барановским в Ставку, которая точно описывает состояние дел в то время:

«А. Ф. Керенский установил для генерала Алексеева срок два часа, которые истекают в 7:10 вечера, но ответа до сих пор нет. Главнокомандующий (то есть Керенский) приказывает, чтобы генерал Корнилов и его сообщники были бы немедленно арестованы, поскольку любое дальнейшее промедление будет угрожать бесчисленными бедствиями. Демократия взволнована сверх меры и постоянно угрожает взорваться; последствия этого предвидеть нетрудно. Такой взрыв в форме движения со стороны Советов и большеви-ков ожидается не только в Петрограде, но также в Москве и в других городах; в Омске командующий войсками был арестован, и власть его передана Советам. Обстоятельства таковы, что дольше медлить невозможно; альтернатива либо в опоздании и крушении всей работы по спасению страны, либо в немедленных и решительных действиях и аресте людей, на которых вам указано. Тогда борьба еще будет возможна. Другой альтернативы нет; А. Ф. Керенский ожидает, что мудрость государственного человека подскажет решение генералу Алексееву и что он немедленно к нему придет: арестовать Корнилова и его сообщников. Я жду у аппарата вполне определенного и единственно возможного ответа о том, что люди, участвовавшие в мятеже, арестованы. Вы должны понимать накал политических движений, которые возникли из-за обвинения правительства в бездействии и попустительстве. Говорить больше невозможно. Необходимо принять решение и действовать»

Немного позднее пришел ответ от самого генерала Алексеева: «Около 10 часов вечера генерал Корнилов и другие арестованы».

В то же время генерал Верховский, уже военный министр, попросил меня и почти настоял на получении разрешения направить целую военную экспедицию в Ставку и послал Алексееву следующую телеграмму:

«Сегодня я выступаю в Ставку с большим вооруженным подразделением, чтобы положить конец этой насмешке над здравым смыслом, которая все еще имеет место. Корнилов и другие (чьи имена следуют) должны быть немедленно арестованы; такова цель моей поездки, которую я считаю совершенно безотлагательной».

Излишнюю нервозность и агрессивность тона Верховского, вероятно, можно отчасти объяснить переговорами, состоявшимися 24 августа в Ставке, а также телеграммой за № 6457, которую он получил 27 августа от генерала Корнилова. Вот она: «В настоящий угрожающий момент во избежание гражданской войны и чтобы не допустить кровопролития на улицах Москвы, я приказываю вам подчиниться мне и отныне выполнять мои приказы».

В ответ на повторяющиеся запросы Верховского, а также запросы полковника Короткова я присоединялся к их «готовности», но призывал не выступать без моего разрешения. И лишь с великими усилиями, используя все мое влияние и упорство, я сумел избежать возможных осложнений в Ставке. Разумеется, в показаниях генерала Алексеева все это усилия добровольцев прорваться в Ставку преобразовались в некую «злую волю», которая хотела любой ценой «бросить войска на Могилев». Нетрудно догадаться, где генерал Алексеев искал источник этой «злой воли»! Ну, это не важно. Как бы то ни было, генерал Алексеев выполнил задачу разобраться с делами в Ставке, которая была ему доверена. Затянувшееся сотрудничество было невозможно для нас обоих. Алексеев предложил свою отставку, которую я принял без возражений.

Тем временем я не могу не вспомнить, что генерала Корнилова постоянно охраняли все время, что он находился в Быховской тюрьме, не только солдаты, но и его личный эскорт текинцев — тех самых, вооруженных автоматами, с которыми он пришел ко мне в Зимний дворец. Такая двойная охрана была назначена председателем следственной комиссии не только для того, чтобы воспрепятствовать побегу Корнилова, но также и для того, чтобы помешать солдатам предать его суду Линча. Я хорошо помню, как меня злобно атаковала за это пресса левых и как будущий сообщник дикого линчевания Н. Н. Духонина генерал Бонч-Бруевич появился передо мной во главе депутации от местных Советов с требованием «убрать текинцев из Быхова», поскольку революционный гарнизон не доверяет им, и также потребовал усилить охрану Корнилова. Я возмутился таким поведением со стороны генерала русской армии, который в прошлом был одним из наиболее преданных слуг царизма, и хотел убрать его из Ставки. И в то же время я вспоминаю, как честный Духонин ходатайствовал за него. Такова судьба!]

Председатель. У меня больше нет общих вопросов. Может, какие-нибудь вопросы есть у моих коллег?

Колоколов. У меня есть вопросы.

Керенский. Я хотел бы снабдить мои показания общими выводами. Я думаю, для следственной комиссии окажется очень сложным и, вероятно, невозможным установить фактический ход событий и самих людей, которые принимали участие в организации движения Корнилова. Это на самом деле отчасти вина администрации и нашего правительства, что из-за отсутствия департамента расследований мы не можем обеспечить вас такими материалами, которые мог бы предоставить вам старый режим. Мы не можем представить их. Но лично я нисколько не сомневаюсь, что за спиной Корнилова стояла весьма определенная группа людей, не только объединенных подготовкой спланированного заговора, но и обладавших также большими финансовыми средствами и положением, позволявшим им забирать суммы денег из банков. Я ничуть в этом не сомневаюсь.

[Знаменитое письмо генерала Алексеева к Милюкову от 12 сентября, которое было опубликовано 12 декабря 1917 года в газете «Известия» Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов № 249, преобразовало это субъективное мое убеждение, которое никого не связывало, в очевидный факт, который никто не сможет отрицать. Главная цель письма генерала Алексеева состояла в том, чтобы привлечь внимание «честной прессы» к ужасному положению «явных участников заговора», которые были арестованы в связи с делом Корнилова и которых «невидимые участники заговора», «хозяева судьбы» и «кукловоды следствия» хотели отдать на суд самому примитивному из всех трибуналов — революционному трибуналу, который неизбежно вынес бы смертный приговор. Цель таких злонамеренных действий со стороны «хозяев судьбы» генерал объясняет очень просто: «Преступление Корнилова не было тайной для членов правительства. Вопрос обсуждался с Савинковым и Филоненко и через них — с Керенским. Только примитивный революционный военный суд мог замять участие этих людей в предварительных переговорах и соглашениях. Савинкову уже пришлось признаться об этом в прессе… Участие Керенского неоспоримо».

Прежде всего, генерал Алексеев должен был начать не простым утверждением, но доказательством этого самого «через них с Керенским», поскольку до настоящего момента никто в мире, кроме генерала Алексеева, ничего не знает об этом «через». Во-вторых, ни до ни после 12 сентября Савинков не «признавался» в прессе, что он виновен в заговоре, но просто ссылался на эти фактические переговоры и соглашения, которые нарушил Корнилов и которые не имеют никакого отношения к движению Корнилова. На каком основании генерал Алексеев строит свое предположение о моем «неоспоримом» участии? На передвижении 3-го кавалерийского корпуса, возглавляемого Крымовым; на телеграмме Корнилова за № 6394, посланной Савинкову в ночь на 27 августа в 2:30 утра, о введении смертной казни в Петрограде; и наконец, на телеграмме Лукомского за № 6406, в которой говорится о предложении, сделанном «от моего имени» генералу Корнилову Савинковым и Львовым. Вот и все. Для любого, кто ознакомился бы с этими моими показаниями и с моими объяснениями того же, думаю, должно быть ясно, что совершенно невозможно доказать этими свидетельствами мое участие в заговоре, если только кто-то не пожелает намеренно ложно истолковать факты. Генерал Алексеев не мог игнорировать ни рассказ о корпусе Крымова, ни подлинное значение телеграммы Лукомского и, наконец, истинные причины вызова войск в распоряжение Временного правительства, поскольку все документы, требуемые для установления правды, были ему доступны, так как он являлся начальником штаба Верховного главнокомандующего. В любом случае в начале сентября, когда он разрабатывал свое конфиденциальное разоблачение, у него была возможность получить любое объяснение, которое могло ему потребоваться, и от председателя следственной комиссии, и от меня лично.

Как он говорит, «невидимые участники желали уничтожить очевидных», которых те, кто все знал, обязаны были спасти. Кто они? Вот как об этом пишет Алексеев:

«Дело Корнилова не было актом горстки авантюристов; оно поддерживалось сочувствием и помощью больших кругов среди наших интеллектуалов… Вы, Павел Николаевич (Милюков), знаете до некоторой степени, что определенные круги нашей публики не только знали обо всем и не только сочувствовали идее, но и помогали Корнилову по мере своих возможностей… У меня другая просьба; я не обращаюсь к господам В., П. и другим. Семьи заключенных офицеров начинают голодать… Я настоятельно требую, чтобы им пришли на помощь. Наверняка они не собираются бросить на произвол судьбы и заставить голодать семьи тех, с кем они были связаны общностью идей и приготовлений. Я убедительно прошу вас взять эту работу на себя и дать мне знать о результатах. В этом деле мы, офицеры, больше всего заинтересованы».

Весь смысл письма Алексеева по-прежнему не содержит в себе каких-либо серьезных указаний на участие кого-либо в заговоре Корнилова, особенно если принять во внимание крайнее злоупотребление фактами генералом Алексеевым. Между тем эта «просьба» — оказать помощь и немедленно начать кампанию в пользу обвиненных в колонках «честной прессы» — сопровождалась добавлением, роковым для тех, кого он имел в виду: «В этом случае (то есть если просьба Алексеева не будет немедленно выполнена. — А. К.) генерал Корнилов будет вынужден полностью разоблачить перед судом все приготовления, все переговоры с людьми и органами, а также их участие, чтобы показать русским людям, с которыми он работал, каковы истинные цели, которые он преследовал, и как в критический момент, покинутый всеми, он появился с небольшой группой офицеров перед поспешно созванным трибуналом… В этом суть моего обращения к вам».

Не обладая никакими весомыми доказательствами, даже шантажисты не сопровождают свои призывы к помощи такими недвусмысленными намеками разоблачения! Я не стану касаться моральной стороны такого способа обращения, особенно поскольку генерал Алексеев, очевидно, был лучше знаком с milieu, к которым обращался, чем я. В любом случае в газете «Речь» от 13 декабря 1917 года автор передовой статьи придерживался мнения, что письмо Алексеева не содержит ничего компрометирующего и что «оно отражает необыкновенную чистоту и благородство его автора». На самом деле существуют разные понятия о благородстве и чистоте! Автор передовицы, конечно, торопится согласиться с «совершенно правильной точкой зрения Алексеева на двойственную позицию Керенского» в деле Корнилова. Я не стану следовать методам политической войны ни Алексеева, ни печатного органа Милюкова. Я еще раз повторю, что письмо Алексеева, которое сыграло такую фатальную роль в судьбе участников и организаторов корниловского движения, ни при каких обстоятельствах нельзя использовать как инструмент борьбы целых партий и групп населения.]

Либер. Только один вопрос, Александр Федорович. Когда правительство собиралось ввести военное положение в Петрограде, оно не считало, что это может встретить оппозицию или в любом случае резко негативное отношение со стороны Советов, и если так, не собиралось ли оно принять какие-либо меры предосторожности?

Керенский. Могу сказать, что если внутри правительства о большевиках говорили, то о Советах разговоров не было, ибо в то время они были далеки от большевиков. Не говорили и о Центральном исполнительном комитете Советов.

Либер. Я должен сказать определенно, что в соответствии со свидетельствами Савинкова это соображение сыграло огромную роль. Он положительно утверждает, что ожидали оппозиции именно со стороны Советов, и если такое предположение можно принять во внимание, тогда присутствие полка также могло быть целесообразным в такой опасной обстановке. Нам очень важно установить, обсуждало ли Временное правительство такую возможность или нет.

[Для того чтобы прояснить, что это была за оппозиция со стороны Советов, на которую ссылается Савинков, я процитирую соответствующий отрывок из показаний, составленных генералом Корниловым, Лукомским и Романовским, «О пребывании заместителя военного министра в Могилеве в течение 23 и 24 августа». Эти показания были набросаны после 27 августа и, следовательно, в условиях, когда слова Савинкова могли быть особенно близки к намерениям Ставки. В соответствии с этими показаниями Савинков сказал Корнилову: «Вы, конечно, знаете, что приблизительно 28 или 29 августа в Петрограде ожидается выступление большевиков. Публикация ваших приказов, переданных через Временное правительство, разумеется, послужит импульсом для большевиков начать восстание, если по той или иной причине им придется отложить его. Несмотря на то что мы имеем в своем распоряжении достаточно войск, мы все равно не можем рассчитывать на них, тем более что мы на самом деле не знаем, каково будет отношение Советов рабочих и солдатских депутатов к новому закону. Советы могут также оказаться против правительства, и в таком случае мы не сможем рассчитывать на наши войска. Если, помимо большевиков, члены Советов рабочих и солдатских депутатов также поднимутся, то нам придется действовать и против них тоже».

Даже из приведенного выше expose[33] слов Савинкова ясно, что он говорил о Советах лишь предположительно, с учетом их отношения к будущему закону, который в то время обсуждался Временным правительством. Однако, понимая, что внутри Временного правительства были представители Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, можно увидеть, что даже такая гипотетическая вероятность была невозможна, поскольку либо военный закон должен был быть принят в форме, приемлемой для всей коалиции и, следовательно, для Советов, либо коалиционное правительство прекратило бы существование до принятия закона.

Когда Савинкову довелось узнать об этих показаниях, которые были составлены post factum и в его отсутствие, он сделал следующие заметки на тексте оных: «Я никогда не употреблял таких слов, как „требования генерала Корнилова“; никогда мне не приходило в голову, что Советы рабочих и солдатских депутатов наверняка будут выступать против Временного правительства, если возникнут беспорядки. Я настаивал на аргументах, что 3-й кавалерийский корпус, который я просил у главнокомандующего по просьбе премьера, должен быть передан в распоряжение Временного правительства, чтобы защищать правительство от любых враждебных действий, не важно, с какой стороны. Если бы в период восстания большевиков Советы рабочих и солдатских депутатов оказались бы большевистскими, тогда 3-й кавалерийский корпус использовали бы также и против Советов».]

Керенский. Вы поймете по составу правительства, что не могли проходить какие-либо переговоры ни о Центральном исполнительном комитете Советов рабочих и солдатских депутатов, ни о самих Советах как таковых. Я даже не собирался вводить закон о введении военного положения в таких формах, которые могли быть одиозными для общественного мнения в целом. И наконец, если бы какие-либо переговоры о большевиках на самом деле происходили (как вы знаете, циркулировали слухи о возможности повторения событий 3–5 июля), то предполагалось бы, что большевики стояли бы на одной стороне, в то время как вся страна стояла бы на другой (против них).

Колоколов. Позвольте мне задать вопрос. Вы говорили, господин Керенский, что нет никаких свидетельств такого характера, которые могли бы установить с полнейшей точностью существование заговора; и все же, есть ли у вас какие-нибудь основания, проверка которых могла быть необходимой для следственной комиссии?

Керенский. Я могу лишь предложить вам, чтобы вы спросили М. Е. Терещенко, министра иностранных дел, помнит ли он разговор, который повторил мне. В нем Завойко говорил о средствах, которые были «у них» в распоряжении для свержения правительства.

[Во время моих скитаний после 25 октября я встретил человека, который сказал мне, что он наверняка знал о подобных переговорах, которые в начале прошлого года вел Завойко.]

Между тем я должен сказать, что в настоящее время вообще очень трудно передавать информацию. С самого момента революции люди почти перестали отличать правительство в нашем лице от отдельных индивидуумов: любая информация, которой мы обладали как компетентные члены правительства, очень быстро становилась достоянием человека с улицы и превращалась в средство сведения личных счетов или в требования доказательств со стороны заинтересованных людей и т. д. Учитывая, что заговор был организован группой военных, офицеров, мы располагали весьма точной информацией и следили за его участниками, насколько нам было доступно. События Корниловского мятежа показали, что кое-что мы знали. Более того, часть Совета союза казачьих войск также обладала большой долей «информации». Я тоже не сомневаюсь на этот счет; но опять же, есть вещи, доказать которые невозможно. Однако по многим соображениям в настоящее время нежелательно проводить расследование в этом направлении (среди военных); и все это по той простой причине, что его результаты окажутся плохой компенсацией неизбежных последствий, судя по нынешнему настроению масс. Мы не желаем, и я лично открещиваюсь от того, чтобы предоставить новые поводы для вражды между разными группами населения, поскольку группа, как таковая, не отвечает за поступки отдельных людей.

Колоколов. На каком основании вы арестовали Львова?

Керенский. Для меня было вполне ясно из всего разговора, что он знает намного больше, чем говорит. Я принял это за предупреждение меня в последний момент о том, что мне грозит опасность, либо потому, что он просто испугался, либо потому, что в нем заговорила совесть. В конце концов он от меня не получал ничего, кроме хорошего отношения. Однако настроение, с которым он вышел из Временного правительства, указывало на возможность того, что он пойдет против меня. И опять же, как насчет Аладина? Я не уверен, что вы знаете о визите Аладина к князю Г. Е. Львову в Москве. Как раз перед тем, как мне позвонил В. Н. Львов, Вырубов сообщил мне по поручению князя Г. Е. Львова, что Аладин звонил князю, которому вполне серьезно заявил: «Пусть Керенский не забывает, что отныне не должно быть никаких изменений во Временном правительстве без согласия Ставки». На князя это произвело впечатление. Теперь в отношении аграрной реформы. Я знал, что они заняты подготовкой аграрного манифеста или закона; я забыл имя этого профессора из Москвы.

Председатель. Я-в.

Керенский. Все это подтверждает, что приготовления про должались.

Украинцев. Возвращаюсь к вашему утверждению, что по вопросу о конспирации у вас был «целый рулон» информации из двух источников, один из которых достоверный, в то время как другой ненадежный. Не могли бы вы предоставить их нам? Это помогло бы нам разобраться в заговоре.

Керенский. Нет. Я могу повторить, что одна часть информации пришла от агентов, а другая — из контрразведки. Есть еще и третий источник, и, следовательно, четвертый. Я все передал офицеру из отдела разведки. Хотя, как его фамилия? Ах да — В-ин. Он также пришел предупредить меня, что мне угрожает неминуемая…

Украинцев. Это не был ли тот же офицер, который проникал в казацкие круги, а затем разоблачил Завойко?

Керенский. Да. Неблагоприятные слухи о Завойко дошли до нас задолго до событий. Вообще он был человеком с весьма странным прошлым. Его роль, которую он играл в Ставке, была довольно невразумительной. И все же это был человек, который оказывал огромное влияние на генерала Корнилова. Савинкову как-то раз удалось убрать его с Юго-Западного фронта, поскольку уже в то время влияние Завойко было губительным. Однако он позже вернулся и, более того, присоединился к Аладину.

[О своих отношениях с Завойко генерал Корнилов приводит следующие свидетельства:

«Я познакомился с В. С. Завойко в апреле прошлого года в Петрограде. В соответствии с информацией, которой я располагал, он несколько лет назад был предводителем дворянства в Хайзинском округе, в правительстве Подолии. Он работал на нефтяных скважинах около Баку и, как он говорил мне, занимался разведкой минеральных ресурсов в Туркестане и Западной Сибири. В мае он прибыл в Черновцы и, примкнув добровольцем к Дагестанскому кавалерийскому полку, остался в штабе армии моим личным ординарцем. Он в совершенстве владеет пером. Следовательно, я доверил ему разработку тех приказов и документов, которые требовали особой энергичности и художественного стиля».

Мне приходилось не единожды обращаться к «Обращению к народу», которое является великолепным образцом не только художественного стиля, но также и делом лукавых рук Завойко. Из всех обстоятельств видно, что позиция Завойко в кругах, близких к Корнилову, не имела никакого отношения к его скромным функциям ординарца. Его прошлое финансиста, очевидно, создавало Завойко положение, благодаря которому он содействовал привлечению тех средств в Ставку, о которых могли получать информацию В. и П. Последние упоминаются в письме генерала Алексеева. Кроме того, он имел дело с редакторами нескольких газет и листовок, которые так усиленно травили меня на всем протяжении лета и славили генерала Корнилова. Завойко — одна из самых одиозных и отвратительных фигур среди конспираторов; трудно понять, в чем заключалась тайна его влияния на Корнилова.]

Украинцев. Вы говорили среди прочего, что вам делали предложение стать диктатором и что вы позже встречались с некоторыми людьми среди тех, кем был окружен Корнилов. Кто были эти люди?

Керенский. Разговоры такого рода возникали в тех же казацких кругах. Тогда некоторые публичные люди…

Украинцев. Это означает, что вы можете указать на круги, но не на отдельных людей?

Керенский. Я не стану утруждать себя и указывать на них.

Крохмал. Но это не имело формы официального предложения? Может, это было, так сказать, советом по своей природе?

Керенский. Они обращались ко мне следующим образом: «Если вы согласитесь, то мы…» и т. д. Но это всегда падало на бесплодную почву. Давайте оставим их в покое!

Украинцев. В этом случае сами предложения не носили характер конкретных препозиций?

Керенский. Нет; когда это «общественное мнение» разочаровалось во мне как возможном организаторе и главном работнике по изменению состава правительства в направлении «сильной власти», они начали искать другого «человека». Я считаю, что стремление найти такого человека было сильным. Даже 26 августа В. Львов так выражался в разговоре с одним из своих друзей: «Если он не согласится быть диктатором, тогда мы дадим его ему\»

Либер. Вам докладывали, что по вопросу, на который вы ссылаетесь и который затем обсуждали, Керенский, Савинков и Корнилов назывались в качестве кандидатов?

Керенский. Да. Вообще-то они чувствовали почву под ногами. После моего отказа некоторые из них подумали, что лучшее, что я могу сделать, — это «убраться», «не вмешиваться» и «не путать карты». Хотя они сами предсказывали, что за моей отставкой последует период большевистского насилия, но, тем не менее, надеялись, что это даст им возможность в конечном итоге восторжествовать. Корнилов просто был неудачным исполнителем планов других людей, ибо для того, чтобы установить настоящую диктатуру в России, человеку нужно обладать не только «львиным сердцем», но также и некоторыми интеллектуальными качествами, которые не всякому даны и не так часто встречаются.

[Личные качества генерала Корнилова делали все его попытки установить в России личную диктатуру слишком наивными и бессмысленными — она не могла бы рассчитывать хотя бы на мгновенный успех. Но даже любая другая авантюра, задуманная более серьезно и выполненная более разумно, неминуемо пришла бы к такому же финалу, после более или менее продолжительного периода борьбы, либо она сама в конце концов разрушила бы государство и открыла ворота немцам, что фактически и произошло через два месяца после мятежа Корнилова руками анархистов-большевиков, политически более опытных. Трагедия положения России в конце лета 1917 года заключается именно в том, что страна не достигла еще политической зрелости, что могло бы предоставить возможность ее ведущим политическим кругам реализоваться до самого конца и разработать лишь одну систему организации государственной власти. Такая власть еще могла бы остановить угрожающий процесс гибели государства, начавшийся вместе с мировой войной. Я имею в виду систему коалиций между всеми политическими партиями (которые держались идеи сохранения государства) для того, чтобы создать общее национальное правительство. Состояние экономического организма и технического аппарата государства сделало невозможным управлять страной во время войны путем усиления какого-либо меньшинства, что всегда и неизменно сокращает применение политического террора, как единственного средства удержания в подчинении большинства. Суровая реальность, которая настоятельно показала всем сознательным и ответственным элементам страны единственный способ спасения государства — путем подчинения всех интересов и требований разных классов и слоев населения нуждам государства, — волей-неволей объединила все эти элементы вокруг Временного правительства. Любое меньшинство, которое настраивалось на борьбу с правительством, обязательно в конечном итоге оказалось бы в союзе либо с доморощенной реакцией, либо с ее разновидностью. Мы видели, какие двусмысленные элементы, как в политическом, так и в социальном смысле, окружали Корнилова. Совсем недавно мы видели нечто худшее: мы стали свидетелями того, как «коммунисты» спасли прусское юнкерство, которому они отдали в рабство — и политическое, и экономическое — русские трудящиеся массы!

К сожалению, ведущие политические круги, которые не могли не признать, что коалиция необходима, не поддержали ее активно и честно. Они скорее испугались взять на себя политическую ответственность за формальный коллапс этой системы, хотя тайно ждали «спасителя», причем одни ждали его справа, а другие — слева. В своей «безрадостной любви» к коалиции они мечтали о «разлуке без печали». Они все время ждали момента, когда я, наконец, «уйду», а сами не позволяли мне уйти, поскольку боялись ответственности. Но, задерживая меня, они хотели, чтобы пришел кто-нибудь другой и сбросил меня, в надежде воспользоваться еще чьим-то преступлением ради их собственных политических интересов. С 24 октября до 1 ноября я наблюдал такое трепетное ожидание среди моих «друзей» слева, и то же самое я замечал в корниловские дни среди некоторых «приверженцев коалиции» справа. Те, кто обвиняет меня в том, что я вовремя не «ушел» и что я каким-то образом стоял кое у кого на дороге, должны запомнить раз и навсегда, что я никогда не искал власти и не держался за нее. Я только имел дело с узурпаторами и авантюристами. Политически ответственные круги, далекие от того, чтобы встретить препятствия с моей стороны, если бы пожелали сформировать правительство без меня, получили бы от меня неоднократные предложения так и сделать. Даже за месяц до восстания большевиков на секретном совещании бюро Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов совместно с президиумом демократической конференции и представителями всех социалистических партий, включая большевиков, я поднял вопрос об отношении всех присутствующих к правительству. Тогда я заявил, что, со своей стороны, я буду делать все возможное для безболезненного и быстрого перевода государства к новой системе правления, если присутствующие на собрании возьмут на себя ответственность за роспуск коалиции с имущими классами и укажут на человека, желающего принять на себя задачу формирования вновь составленного Временного правительства, ибо я лично не могу надлежащим образом выполнить эту задачу. Однако собрание не оказалось достаточно решительным и смелым, чтобы взять ответственность за все последствия создания «однородного правительства». На последней конференции социалистической революционной партии один из членов ее Центрального комитета так поставил вопрос:

«Если принять во внимание беспомощное положение, в котором оказалась демократия (после демократической конференции), то станет ясно, что у нее не было силы для организации правительства каким-либо иным способом, кроме как вручить его Керенскому. Из этого можно сделать следующий вывод: необходимо принести жертву вере масс, что можно было сделать все, хотя на самом деле невозможно все сделать. И все же эта жертва была нужна. И соответственно мы принесли в жертву Керенского, который смирился с тем, чтобы стать жертвой, прекрасно понимая, что для него предначертано».

Между тем это не было жертвоприношением, но сознательным исполнением своего долга до самого конца. Я понимал, что никто не желал добровольно поддерживать эту форму правительства, каковой единственно возможно было удержать государство от развала. Но я не мог ради спасения собственной шкуры столкнуться на полдороге с примитивной силой и своей отставкой приблизить взрыв, пусть даже на один день. Более того, в моем сердце все еще теплится надежда, что демократия окажется способной преодолеть в себе эти темные и жестокие силы!]

Украинцев. Описывая разговор с В. Львовым, вы упомянули, что он сделал предложение в форме ультиматума; но вы разве не заметили, что в письменном рапорте он заменил фразу «генерал Корнилов требует» на «генерал Корнилов предлагает» 1

Если бы я заметил это, я должен был сказать ему: «Запишите именно так, как вы это сказали». Но я просто свернул бумагу и положил ее в карман.

[Строго говоря, в любом случае нет разницы между «Корнилов требует» или «предлагает». Предложение может носить характер ультиматума, к тому же оно часто является просто деликатной формой требования или приказа. Я сам имел обыкновение писать: «Предлагаю сделать то-то и то-то».]

Украинцев. Вы обратили внимание только на эти пункты?

Керенский. Да, а затем я положил бумагу в карман. Сами обстоятельства разговора для меня были убедительны. На самом деле я даже не мог предположить в то время, что общественное мнение когда-нибудь сочтет уместным сделать меня кем-то вроде соучастника заговора Корнилова или каким-то довольно неразумным или сомнительным, двуличным персонажем. Если бы я мог предвидеть нечто подобное, я, наверное, устроил бы что-нибудь совершенно другое именно в тот вечер. Но в любом случае я считаю, что я сделал все необходимое, чтобы пресечь попытку в зародыше и как можно быстрее.

Украинцев. Располагали ли вы какой-либо информацией насчет того, что генерал Корнилов точно поручил 3-му корпусу атаковать Временное правительство, или такая атака понималась лишь как нападение на Петроград?

Керенский. Нет, я понимал ее с позиции, которую занимал Крымов, а также исходя из факта, что в противоположность принятому решению Дикая дивизия уже находилась на пути к Петрограду. Все их расчеты были основаны на Дикой дивизии. Мне кажется, что Львов просто подорвал все дело изнутри. Наверное, он проболтался за день или два раньше, чем должен был это сделать (или сказал больше, чем нужно, и в другом тоне, чем должно было). Если бы отряду Крымова удалось прибыть сюда, то оказалось бы совсем непросто избавиться от него, понимая, что в таком случае здесь в игру вступят те силы, которые ждали, как будут развиваться события, то есть посланники, которые собрались в Петрограде, и те группы, которые были организованы для оказания помощи с тыла в нужный момент.

Украинцев. А у вас сложилось впечатление от доклада Савинкова по реформам в армии, что им придавалось большее значение с общей политической точки зрения, чем чисто военным?

Керенский. 10 августа я принял отставку Савинкова, потому что счел его доклад неосмотрительным поступком со стороны человека, которого я сам выдвинул на ответственный пост. Я был поставлен перед свершившимся фактом.

В то же время очевидно, что Савинков хотел любой ценой объединить меня с Корниловым. Мне кажется, что Савинков и Филоненко воспользовались преимуществом своих позиций во всем этом деле. Савинков никогда не стремился разделаться с Временным правительством или со мной. Такого плана у него и в помине не было. Но он вообразил, что он умнее всех, хотя на самом деле нашлись люди, которые перехитрили его. Он был лишь инструментом, подготовленным для того, чтобы выполнить свою часть работы, которая проводилась вокруг Корнилова.

[В своих показаниях Савинков подтвердил мое предположение, сказав: «Несмотря на то что я был свидетелем постоянно растущего напряжения отношений, я не оставлял надежду, что, работая вместе, А. Ф. Керенский и генерал Корнилов сумеют реализовать твердое революционное правительство, и я пытался изо всех сил добиться сближения между А. Ф. Керенским и генералом Корниловым».]

Украинцев. Еще вопрос, касающийся переговоров, состоявшихся по возвращении из Ставки после совещании от 16 июля. Разве Филоненко не предложил образовать специальный военный кабинет внутри Временного правительства?

Керенский. Этого я не помню. Я не разговаривал с ним об этом. Я помню разговор, который состоялся здесь 29 августа. Как я уже говорил, Филоненко на самом деле пытался с помощью Савинкова перевести разговор, состоявшийся в Ставке о диктатуре, в такое русло, чтобы можно было представить, что он имеет отношение к теме, которую также обсуждали во Временном правительстве, а именно — военный кабинет. Но один разговор был далек от другого, как небо и земля, и ничего общего между ними не было. Нужно быть идиотом или притворяться им, чтобы серьезно предположить, что Временное правительство либо я когда-либо могли думать о Филоненко как о возможном члене Временного правительства. Это абсурдное, нелепое предположение! Здесь видна лишь неуклюжая попытка выпутаться из дурацкого положения. Я еще раз повторяю, что Филоненко на самом деле проводил переговоры с Корниловым, но они не имели никакого отношения к «военному кабинету».

Председатель. Разрешите поблагодарить вас, господин Керенский, за ваши показания.

[Если кто-нибудь прочитает мои свидетельские показания до конца, то поймет, какой волей и какой степенью веры в окончательное торжество истины должен был обладать человек, чтобы молча выносить ту яростную травлю, которая продолжалась долгое время. Безмолвно смотреть, как яд сомнения все глубже проникает в самую гущу народа, постепенно ухудшая мои отношения с ним; видеть, как даже самые сознательные круги демократии не способны постичь причины молчания правительства, которое они ошибочно принимали за подтверждение «разоблачений», производивших впечатление убедительных «внешних свидетельских показаний». (Я цитирую резолюцию Бюро Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов от 12 сентября.)

Поднял ли кто голос в защиту людей, за которыми непристойно охотились, просто потому, что, исполняя свой долг по отношению к государству и к общественности, они хранили молчание, связанные тайной следствия, которую бесстыдно нарушали другие? Только сейчас я получил возможность сказать свое слово.

Кажется, слишком поздно. Дело сделано.

Слова, которые я произнес на Московском совещании, оказались пророческими: «Если люди окажутся недостаточно умными и сознательными, то Русское государство погибнет, его зальет волна разрушения, развала и предательства».

А люди, недавно рожденные для свободы, столь великой в прошлом, но теперь обманутой и униженной, пляшут и корчат рожи в отвратительном дурацком колпаке перед своим жестоким хозяином из Берлина.

И все же не отчаивайтесь! Не проклинайте народные массы; не покидайте их. Идите к народу со словами суровой правды; пробуждайте его дремлющую совесть, и скорее, чем вы думаете, мужество его проснется и разожжет священное пламя его любви в Родине и Свободе!]