За окном стояла холодная сырая ночь, а в небольшой гостиной на вилле «Лабурнум» были задернуты шторы и в камине ярко горел огонь. Отец и сын сидели за шахматами. Отец, обдумывая какую-то мудреную стратегию, совершил неоправданно опасный ход королем, так что даже седая дама, мирно вязавшая у огня, не смогла удержаться от комментария.

— Слышите, как завывает ветер? — произнес мистер Уайт, слишком поздно заметив свою роковую ошибку и горя энтузиазмом отвлечь внимание сына.

— Слышу. — Не отрывая взгляда от доски тот потянулся за фигурой. — Шах!

— Сомневаюсь, что он сегодня придет, — произнес отец, нерешительно делая ход.

— Мат, — ответил сын.

— Нет ничего отвратительнее, чем жить в такой глуши, — с неожиданным напором прокричал мистер Уайт. — Из всех дрянных, слякотных и непроходимых мест это худшее, в котором можно жить. Болото какое-то, а не дорога. Не знаю, о чем там люди думают. Считают, наверное, что раз у дороги всего два дома, то она и вовсе не нужна!

— Не переживай, дорогой, — попыталась успокоить его жена. — Быть может, в следующий раз выиграешь.

Мистер Уайт быстро посмотрел на нее, как раз вовремя, чтобы заметить, как мать и сын обмениваются понимающими взглядами. Слова, готовые сорваться с губ, так и не прозвучали, и старик виновато улыбнулся в редкую седую бороду.

— А вот и он, — произнес Герберт Уайт, услышав, как хлопнула калитка и чьи-то шаги тяжело ступают по направлению к дому.

Старик поспешно встал и пошел открывать. Из прихожей донеслись его слова сочувствия гостю по поводу трудной дороги. Гость и сам принялся было себя жалеть, но миссис Уайт окликнула их и тихонько кашлянула, и тогда в комнату вошел ее муж, а следом высокий грузный мужчина с маленькими, словно бусинки, глазами и румяными щеками.

— Старший сержант Моррис, — представил гостя мистер Уайт.

Моррис пожал всем руки и, усевшись на предложенное кресло у камина, с удовольствием смотрел, как хозяин достает бокалы и бутылку виски и ставит греться небольшой медный чайник.

На третьем стакане его глаза заблестели, и он заговорил. Маленький семейный круг с интересом наблюдал за этим пришельцем из далеких краев, когда он, расправив широкие плечи, рассказывал о невероятных событиях и храбрых подвигах, о войнах, чуме и диковинных народах.

— Целых двадцать лет службы, — сказал мистер Уайт, кивнув жене и сыну. — Когда его забрали, он был еще совсем юнцом и работал на складе. А теперь только поглядите на него.

— Чой-то не похоже, чтобы он сильно пострадал, — вежливо вставила миссис Уайт.

— Хотел бы я побывать в Индии, — произнес старик, — так просто, посмотреть страну.

— Лучше там, где вы сейчас, — ответил старший сержант, качая головой. Он поставил пустой бокал, тихо вздохнул и снова покачал головой.

— Мне все-таки хотелось бы посмотреть на старинные храмы, на факиров и фокусников, — не унимался мистер Уайт. — К слову, Моррис, что вы там хотели поведать мне на днях про какую-то обезьянью лапу?

— Ничего, — быстро проговорил тот. — По крайней мере, ничего, что стоило бы услышать.

— Про обезьянью лапу? — с любопытством спросила миссис Уайт.

— Ну, в общем и целом о том, что можно было бы назвать магией, — небрежно ответил старший сержант.

Трое слушателей с нетерпением подались вперед. Гость рассеянно поднес пустой бокал к губам, затем поставил его обратно на стол. Хозяин наполнил его.

— Если так посмотреть, — сказал старшина, роясь в кармане, — то это всего лишь обыкновенная лапка, высушенная на солнце.

Он вынул что-то из кармана и протянул слушающим. Миссис Уайт с отвращением отвернулась, но ее сын взял лапку и принялся разглядывать ее.

— Ну и что в ней особенного? — поинтересовался мистер Уайт после того, как принял лапку у сына и, изучив ее, положил на стол.

— Ее заколдовал один старый факир, — ответил старший сержант, — очень праведный человек. Он хотел показать, что жизнью людей управляет судьба, а те, кто пытается ей помешать, делают это себе же во вред. Заклинание позволяет трем разным людям исполнить по три своих желания.

Его рассказ был настолько впечатляющим, что собственный смех показался слушателям неуместным.

— А почему бы вам не загадать желания, сэр? — нашелся Герберт.

Старший сержант посмотрел на него так, как взрослые смотрят на самонадеянную молодежь.

— Я загадывал, — тихо ответил он, и его румяное лицо побледнело.

— И что, эти три желания и правда исполнились? — спросила миссис Уайт.

— Да, — ответил Моррис, стукнувшись зубами о бокал.

— А еще кто-нибудь загадывал желания? — не унималась она.

— Да, человек, который первым держал эту лапу в руках, — произнес он. — Не знаю, каковы были его первые два желания, но в третьем он пожелал своей смерти. Так лапа оказалась у меня.

Тон его звучал настолько серьезно, что в комнате воцарилось гробовое молчание.

— Если вы уже загадали три желания, то, выходит, она вам больше не нужна, Моррис, — сказал наконец старик. — Зачем вы ее храните?

Военный покачал головой.

— Наверное, из прихоти, — медленно проговорил он. — Я подумывал ее продать, но, пожалуй, не буду. Она и так уже принесла достаточно горя. Кроме того, никто ее не купит. Некоторые считают, что это все выдумки, а если кто и верит, то сначала хочет ее опробовать, прежде чем покупать.

— Если бы у вас была возможность загадать еще три желания, — произнес старик, глядя ему в глаза, — вы бы воспользовались ею?

— Не знаю, — ответил тот, — не знаю.

Он взял лапку и, покрутив между пальцами, вдруг бросил ее в огонь. Уайт вскрикнул, нагнулся к камину и вытащил ее.

— Лучше бы ей сгореть, — мрачно констатировал старший сержант.

— Если она вам больше не нужна, Моррис, — сказал тот, — отдайте ее мне.

— Нет, — наотрез отказал ему друг, — я выбросил ее в огонь. Если вы сохраните ее, не обвиняйте меня в том, что произойдет. Будьте благоразумны, бросьте ее обратно в огонь.

Тот покачал головой и стал внимательно изучать свое приобретение.

— Как это делается? — спросил он.

— Нужно зажать лапу в правой руке и произнести желание вслух. Но помните, я предупреждал вас о последствиях.

— Прямо как в «Тысяче и одной ночи», — заключила миссис Уайт, встав из-за стола и начав накрывать ужин. — Слушай, а может, пожелаем, чтобы у меня было четыре пары рук?

Раздался хохот, но как только мистер Уайт достал из кармана талисман, старший сержант с тревогой схватил старика за руку.

— Если уж и загадывать, — сказал он угрюмо, — то что-нибудь разумное.

Мистер Уайт засунул лапу обратно в карман и, расставляя кресла, пригласил друга к столу. Во время ужина о талисмане все позабыли, а после принялись увлеченно слушать рассказы Морриса про его приключения в Индии.

— Если история про обезьянью лапу такая же правдивая, как все его россказни, — заявил Герберт, попрощавшись с гостем, который торопился на последний поезд, — то у нас вряд ли что получится.

— А ты дал ему что-нибудь взамен? — спросила миссис Уайт, пристально глядя на мужа.

— Да так, пустяк, — ответил тот, слегка покраснев. — Он не хотел брать, но я настоял. А он снова стал меня уговаривать выбросить лапу.

— Неудивительно, — с напускным ужасом сказал Герберт. — Ну, теперь-то мы станем богаты, знамениты и счастливы. Для начала попроси, чтобы тебя сделали императором, папа; больше не придется быть у мамы под башмаком.

Он обежал стол, спасаясь от обиженной миссис Уайт, которая вооружилась тканевой салфеткой.

Мистер Уайт достал из кармана лапку и посмотрел на нее с недоверием.

— Даже и не знаю, что пожелать, — медленно произнес он. — Кажется, у меня есть все что нужно.

— Если бы ты еще оплатил закладную на дом, папа, то был бы абсолютно счастлив, правда? — проговорил Герберт, кладя руку на плечо отца. — Что ж, тогда пожелай двести фунтов; этого как раз должно хватить.

Мистер Уайт стыдливо улыбаясь собственной доверчивости, вытянул руку с талисманом, а его сын с торжественной миной, слегка исказившейся в момент, когда он подмигнул матери, сел за фортепиано и взял несколько торжественных аккордов.

— Желаю получить двести фунтов, — отчетливо проговорил старик.

В ответ на его слова инструмент издал великолепный грохот, который вдруг прервался пронзительным криком старика. Сын и жена подскочили к нему.

— Она шевельнулась! — воскликнул он, с отвращением глядя на лапку, которую выронил на пол. — Когда я загадывал двести фунтов, она вдруг стала извиваться, словно змея!

— Я что-то не вижу денег, — проговорил Герберт, поднимая лапку с пола и кладя ее на стол. — Держу пари, что и не увижу.

— Тебе это, наверное, почудилось, — предположила миссис Уайт, с тревогой глядя на мужа.

Тот покачал головой.

— Впрочем, пусть; ничего плохого ведь не случилось, хотя она меня порядком напугала.

Они снова сели у камина; мужчины закурили трубки. За окном все сильнее завывал ветер, и старик нервно вздрогнул от звука захлопнувшейся наверху двери. В комнате воцарилась непривычная гнетущая тишина. Наконец родители поднялись, чтобы идти спать.

— Полагаю, ты найдешь деньги в сумке прямо на кровати, — сказал Герберт отцу на прощание, — а на шкафу будет сидеть какое-нибудь чудище и наблюдать, как ты рассовываешь по карманам незаконно нажитое богатство!

Он сидел один в темноте, смотрел на угасающий огонь и видел в нем лица. Последнее лицо было таким ужасным и так походило на обезьянье, что он изумился. Оно стало таким живым, что он с неловким смешком протянул руку к столу за стаканом воды, намереваясь плеснуть ею в огонь. Случайно прикоснувшись к обезьяньей лапке, он с легкой дрожью вытер руку о куртку и поднялся к себе в спальню.

На следующее утро, завтракая за столом, освещенным ярким зимним солнцем, Герберт посмеялся над своими страхами. В комнате царила привычная атмосфера благообразия, которой не хватало предыдущей ночью, а грязная, сморщенная лапка была небрежно брошена на буфет, что свидетельствовало о том, что в ее достоинства не очень-то верят.

— Полагаю, все старые солдаты одинаковы, — рассудила миссис Уайт. — Боже, и мы еще слушали эту чепуху! Разве могут в наши дни исполняться желания? Даже если и так, каким образом двести фунтов могли бы тебе навредить?

— Наверное, свалились бы на голову, — развязно вставил Герберт.

— Моррис говорил, что все происходит настолько естественно, — вспомнил мистер Уайт, — что может даже показаться, будто бы это всего лишь совпадение.

— Что ж, не вздумай только завладеть деньгами до моего возвращения, — воскликнул Герберт, вставая из-за стола. — Боюсь, это превратит тебя в подлого, скупого человека, и нам придется от тебя отречься.

Мать рассмеялась и, проводив его до двери, смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Вернувшись к столу, она порадовалась, что ее муж получил по заслугам за свое легковерие. Однако все это не помешало ей броситься к двери, когда постучался почтальон, а также вспомнить недобрым словом отставных старших сержантов с их тягой к спиртному, когда оказалось, что ей пришел лишь счет от портного.

— Полагаю, Герберт не упустит возможности сделать какое-нибудь забавное замечание, когда придет домой, — заметила она мужу, когда они сели обедать.

— Осмелюсь сказать, — отозвался мистер Уайт, наливая себе пива, — что эта штуковина все-таки двигалась у меня в руке. Клянусь!

— Тебе показалось, — ответила миссис Уайт, успокаивая его.

— Да говорю же, что двигалась, — твердил он. — Это вне всяких сомнений. Я просто… В чем дело?

Его жена ничего не ответила. Она наблюдала за таинственным незнакомцем снаружи, который, нерешительно поглядывая на дом, по всей видимости собирался с духом, чтобы войти. Не забыв еще о двухстах фунтах, она заметила, что незнакомец хорошо одет и что на нем совершенно новая шелковая шляпа. Трижды он останавливался у ворот, а затем снова проходил мимо. На четвертый раз он замер, держась за калитку, а затем с внезапной решимостью распахнул ее и двинулся по тропинке. Миссис Уайт в тот же миг убрала руки за спину и, торопливо развязав фартук, положила этот полезный предмет одежды под подушку своего кресла.

Она пригласила незнакомца, который явно чувствовал себя неловко, в комнату. Он пристально смотрел на нее и с озабоченным видом слушал, как старушка извиняется за скромное убранство и за истрепавшееся пальто мужа, которое он обычно надевал, работая в саду. Тогда она замолчала, ожидая, что гость объяснит причину своего визита, однако тот почему-то долгое время не решался заговорить.

— Меня… просили зайти, — наконец произнес он и достал из кармана кусок хлопчатобумажной ткани. — Я от «Мо и Мэггинз».

Миссис Уайт вздрогнула.

— Что-то случилось? Что-нибудь с Гербертом? Что с ним? Что с ним? — спросила она, задыхаясь.

Тут вмешался мистер Уайт.

— Ну, успокойся, мать, — торопливо произнес он, — садись и не делай поспешных выводов. Вы не принесли дурных вестей, я уверен, сэр, — добавил он и с тоской посмотрел ему в глаза.

— Мне жаль… — начал гость.

— Он ранен? — чужим голосом спросила мать.

Гость поклонился в знак согласия.

— Был тяжело ранен, — тихо произнес он, — но сейчас ему уже не больно.

— О, слава богу, — воскликнула миссис Уайт, всплеснув руками, — слава богу, слава…

Ее речь вдруг оборвалась на полуслове, когда до нее дошел зловещий смысл этого заверения и она увидела ужасное подтверждение своих опасений на искаженном лице гостя. Чуть дыша, она повернулась к своему мужу и накрыла его ладонь своей дрожащей морщинистой рукой. Наступило долгое молчание.

— Его задавило станком, — наконец тихо произнес гость.

— Задавило станком, — ошеломленно повторил мистер Уайт, — да.

Он сидел, молча глядя в окно и, держа жену за руку, сжимал ее, как в те дни, когда еще только ухаживал за ней, лет сорок тому назад.

— Он был у нас единственный, — повернувшись к гостю, сказал мистер Уайт. — Как это тяжело.

Тот кашлянул, поднялся и медленно подошел к окну.

— Фирма поручила мне принести вам искренние соболезнования в связи с горем, которое постигло вашу семью, — произнес он, не оглядываясь. — Прошу вас понять, что я всего лишь служащий и только выполняю распоряжения.

Ответа не последовало. Лицо миссис Уайт покрылось бледностью, глаза остекленели, дыхания почти не слышалось; выражение лица мистера Уайта, должно быть, было таким же, что и у его друга, старшего сержанта, во время его первого боя.

— Мне поручено передать, что фирма «Мо и Мэггинз» не несет ответственности за случившееся, — продолжал гость, — она снимает с себя все обязательства, связанные с делом, однако, принимая в расчет заслуги вашего сына, она хотела бы предоставить вам некоторую сумму в качестве компенсации.

Мистер Уайт выпустил руку жены и, поднимаясь, с ужасом посмотрел на гостя. С его губ сорвалось лишь:

— Сколько?

— Двести фунтов, — прозвучал ответ.

Не слыша пронзительного крика жены, он слабо улыбнулся, протянул перед собой руки, словно слепой, и без чувств рухнул на пол.

Милях в двух, на большом новом кладбище старики похоронили своего единственного сына и вернулись в дом, погруженный во мрак и тишину. Все произошло настолько быстро, что они не сразу осознали это и находились в состоянии ожидания, словно что-то еще должно было случиться, что-то еще, что могло бы облегчить их страдания, которые легли непосильной ношей на их уже немолодые сердца.

Но дни шли, и чувство ожидания сменилось смирением — безнадежным смирением старости, которое иногда неверно называют апатией. Порой они могли не проронить ни слова целый день, потому что теперь им не о чем стало говорить, и дни их тянулись до изнеможения.

Со дня трагедии прошла неделя. Среди ночи мистер Уайт неожиданно проснулся и, протянув руку, не нашел рядом с собой жены. В комнате стояла темень. За окном слышались приглушенные рыдания. Мистер Уайт поднялся и прислушался.

— Иди домой, — сказал он с нежностью, — замерзнешь.

— Сыну холоднее, — ответила старушка и снова заплакала.

Звук ее рыданий становился все тише и тише. Постель была мягкой, а глаза слипались от усталости. Старик погрузился в тревожный сон, как вдруг раздался дикий крик его жены, и он в испуге проснулся.

— Лапа! — кричала она. — Обезьянья лапа!

Он поднялся с кровати.

— Где? Где она? В чем дело? — спросил он ее с тревогой.

Она подошла к нему, пошатываясь.

— Дай ее мне, — тихо произнесла она. — Ты ведь ее не уничтожил?

— Она в гостиной, возле лампы, — с удивлением ответил он. — А зачем она тебе?

Миссис Уайт рассмеялась, наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Я просто о ней вспомнила, — истерично ответила она. — Почему я раньше об этом не подумала?

— О чем?

— Об оставшихся двух желаниях, — быстро ответила она. — Мы же загадали только одно.

— Разве его было недостаточно? — гневно спросил он.

— Нет! — торжественно выкрикнула жена. — Мы загадаем еще одно желание. Спустись в гостиную и принеси лапу. Только быстро. Мы загадаем, чтобы наш сын ожил!

Мистер Уайт трясущимися руками отшвырнул в сторону одеяло.

— Да ты с ума сошла! — в ужасе закричал он.

— Принеси ее, — тяжело дыша, приказала она. — Быстро, и загадывай! О-о, мальчик мой…

Мистер Уайт чиркнул спичкой и зажег свечу.

— Ложись лучше в постель, — неуверенно проговорил он. — Ты сама не понимаешь, о чем говоришь.

— Наше первое желание исполнилось, — возбужденно продолжала миссис Уайт. — Почему бы не загадать второе?

— Просто совпадение, — пробормотал он.

— Возьми лапу и загадай желание! — закричала она, дрожа от возбуждения.

Старик неуверенно взглянул на нее.

— Он уже десять дней как мертв, кроме того… Я бы тебе этого не сказал, но… Я смог узнать его лишь по одежде. Если ты тогда не решилась на него даже взглянуть, что же теперь?

— Верни его, — выкрикнула она и потащила к двери. — Думаешь, я боюсь ребенка, которого сама же вырастила?

Он спустился в темноте и на ощупь добрался сперва до гостиной, затем до каминной полки. Талисман лежал на своем месте. Старика охватил страх, что их искалеченный сын может ожить до того, как он успеет убежать из комнаты. У мистера Уайта перехватило дыхание, когда он обнаружил, что не может в темноте найти дверь из гостиной. Опираясь о стол, затем о стену он нащупал путь в коридор. В руке он сжимал омерзительную лапку.

Войдя в комнату, он заметил, что лицо жены изменилось. Оно преисполнилось ожидания и казалось бледным и необычным. Мистер Уайт даже испугался.

— Загадывай, — закричала она.

— Все это глупо и жестоко, — промямлил было он.

— Загадывай, — повторила она.

Он поднял руку.

— Хочу, чтобы мой сын ожил.

Талисман упал на пол. Мистер Уайт с ужасом уставился на него. Затем он, дрожа, рухнул на стул. Миссис Уайт с горящими глазами подошла к окну и отдернула штору.

Мистер Уайт сидел и смотрел на жену, стоящую у окна, пока не задрожал от холода. Огарок свечи бросал неровный свет на потолок и стены, пока наконец не погас.

С чувством облегчения от того, что попытка не удалась, мистер Уайт забрался обратно в постель. Через несколько минут к нему присоединилась безмолвная жена.

Оба лежали молча, слушая, как тикают часы. Скрипнула лестница, за стеной поскреблась мышь. Темнота действовала угнетающе. Пролежав в кровати некоторое время, мистер Уайт собрался с мужеством, взял коробок спичек, зажег одну и спустился.

У подножья лестницы спичка потухла, и он остановился, чтобы зажечь новую. В этот момент в парадную дверь тихо и робко постучали.

Спички выпали из рук мистера Уайта. Он замер, затаив дыхание. Стук повторился. Он развернулся и, быстро вбежав в спальню, закрыл за собой дверь. Стук повторился опять.

— Что это?! — вскричала жена, поднимаясь с кровати.

— Крыса, — дрожащим голосом ответил мистер Уайт. — Крыса. Она пробежала мимо меня, когда я спускался по лестнице.

Жена села и прислушалась. Раздался отчетливый стук в дверь.

— Это Герберт! Герберт!

Она побежала к двери, но муж преградил ей дорогу и, взяв ее за руку, крепко сжал ее.

— Что ты собираешься делать? — хриплым голосом спросил он.

— Это мой мальчик! Это Герберт! — вырываясь, кричала она. — Почему ты меня держишь? Пусти! Я должна открыть дверь!

— Прошу тебя, не пускай его! — трясясь, взмолился он.

— Ты боишься собственного сына? Пусти меня. Я иду, Герберт! Я иду!

Стук раздался еще раз и еще раз. Наконец миссис Уайт вырвалась и выбежала из комнаты. Муж выбежал к лестнице и окликнул ее с мольбой в голосе, но она не остановилась. Он услышал, как загремела цепочка и медленно заскрежетал нижний засов. Затем раздался голос жены.

— Задвижка! — крикнула она, задыхаясь. — Спустись! Не могу достать!

Но мистер Уайт ползал на коленях по полу, ища лапку. Только бы найти ее до того, как в дом войдут. В дверь забарабанили, и снизу послышалось, как миссис Уайт придвигает к входной двери стул. Задвижка со скрипом поддалась, и в тот момент он нащупал лапку и загадал третье желание.

Стук неожиданно прекратился, хотя его эхо все еще раздавалось по всему дому. Он услышал, как стул отодвинули и открылась дверь. В дом задул холодный ветер, и раздался громкий и протяжный крик миссис Уайт, полный разочарования и горя, что придало ему силы выбежать к ней, а затем и к калитке. Фонарь, мерцающий на другой стороне дороги, бросал свет на тихую пустую улицу.

До Рождества оставалось всего несколько дней, и жители маленького рыночного городка Торчестер усердно готовились к празднику. Узкие улочки, обычно заполненные людьми, были почти пусты. Торговец мелочами из Лондона, еле дыша от усталости, пытался задуть свою керосиновую лампу, а последние еще работающие лавки одна за другой закрывались на ночь.

В уютной столовой старой гостиницы «Голова борова» полдюжины постояльцев, в основном коммивояжеров, удобно устроились у камина и вели беседу. Беседа их плавно перетекала от торговли к политике, от политики к религии, и так речь непринужденно зашла о сверхъестественном. Три страшные истории, всегда пользовавшиеся популярностью, так никого и не напугали: на улице было слишком шумно, а в столовой — слишком светло. Четвертая рассказанная знатоком история имела больший успех: уличный шум стих, и рассказчик погасил свет в гостиной. В мерцании пламени камина, которое отражалось в стеклах очков и пританцовывало с тенями на стенах, история настолько увлекла слушателей, что официант по имени Джордж, о котором все забыли, несколько подпортил впечатление, резко выскочив из темного угла и покинув комнату.

— Вот это отличная история, — воскликнул один из гостей, потягивая горячий виски. — Конечно, история о духах среди людей стара как мир. Как-то раз один человек поведал мне о том, как он, путешествуя по Западной железной дороге, оказался в одном купе с призраком и не догадался об этом, пока кондуктор не стал проверять билеты. Мой приятель все говорил, что призрак пытался соблюсти приличия и принялся искать билет в карманах и на полу, и это весьма тронуло моего друга. В конце концов призрак оставил свою затею и со стоном вылетел в форточку.

— Довольно, Херст, — сказал другой.

— Шутки здесь неуместны, — заявил невысокий пожилой джентльмен, внимающий происходящему. — Я сам не видел призраков, но знаю тех, кому удалось, и, полагаю, что привидения существуют между земной и загробной жизнью. Чтобы вы знали, и с этим домом связана история о призраках.

— Никогда не слышал, — ответил другой гость, — а я здесь уже давно.

— Много воды утекло с тех пор, — заметил пожилой джентльмен. — Джордж, вы слыхали о Джерри Бандлере?

— Всякую чепуху, сэр, — ответил ему пожилой официант, — но я никогда не придавал ей значения. Работал тут один малый, который твердил, что видел привидение, но управляющий в два счета его уволил.

— Мой отец родился в этом городе, — произнес пожилой джентльмен, — и хорошо помнил эту историю. Он был праведным человеком и честным прихожанином церкви, но он рассказывал, что однажды видел призрак Джерри Бандлера в этом доме.

— И кто такой этот Бандлер? — послышался чей-то голос.

— Лондонский вор, карманник, разбойник — промышлял всем, чем мог, — ответил пожилой джентльмен. — Здесь, в этом доме, его и обнаружили на Рождество лет восемьдесят тому назад. Он в последний раз поужинал в этой самой гостиной, а потом, когда лег спать, пара ищеек с Боу-стрит, которые преследовали его с самого Лондона, но слегка сбились со следа, поднялись наверх с хозяином и попытались открыть дверь. Она была из прочного дуба и не поддавалась, так что один из них вышел во двор и вскарабкался по короткой лестнице на подоконник, пока остальные ждали у двери. Люди во дворе увидели человека, сидящего на подоконнике, затем послышался звон разбитого стекла, и он с криком упал на кучу камней у их ног. Тотчас в свете луны они увидели бледное лицо преступника, выглянувшего из окна. И пока кто-то ждал внизу, остальные ринулись в дом и помогли другому сыщику взломать дверь. Дверь поддавалась с трудом, ведь вход заставили громоздкой мебелью, но как только они смогли войти, первое, что бросилось им в глаза, это труп Джерри, повесившегося на своем собственном платке на раме кровати.

— В каком номере? — произнесли два или три голоса одновременно.

Рассказчик покачал головой.

— Этого я вам не скажу. Но в истории говорится, что дух Джерри все еще обитает в этом доме, и мой отец утверждал, что в последний раз, когда он ночевал здесь, дух Джерри Бандлера спустился с рамы его кровати и попытался его придушить.

— Довольно, — послышался тревожный голос. — Надеюсь, вы спросили отца, в какой комнате это произошло?

— Зачем? — удивился пожилой джентльмен.

— Ну, чтобы я держался от нее подальше, только и всего, — последовал резкий ответ.

— Бояться нечего, — ответил тот. — Не верю, что призрак действительно мог бы кому-то навредить. Мой отец не раз признавался, что, хотя чувство, которое он испытал, было ему неприятно, пальцы Джерри казались ему мягче ваты и едва ли могли нанести вред.

— Очень хорошо, — вновь сказал предыдущий гость. — Призраки призраками, сэр, но совсем не пристало джентльмену рассказывать страшную историю в доме, в котором кто-то останется на ночлег.

— Что за вздор! — ответил пожилой джентльмен, поднимаясь с места. — Призраки не способны причинить вам вреда. Я лично не прочь встретить привидение. Доброй ночи, джентльмены.

— Доброй ночи, — ответили остальные.

— Очень надеюсь, что Джерри навестит вас, — добавил нервный джентльмен, когда дверь закрылась.

— Джордж, принесите еще виски, — произнес полный коммивояжер. — В таких разговорах всегда нужно держать ухо востро.

— Не прикажете ли зажечь свет, мистер Малькольм? — спросил Джордж.

— Нет, нам удобно при свете камина, — ответил коммивояжер. — Что ж, джентльмены, кто-нибудь знает другие истории?

— Хватит с нас историй, — заявил другой, — мы все ожидаем встречи с призраками, только не все мы такие храбрые, как тот пожилой джентльмен.

— Вот старый хмырь! — пробурчал Херст. — Я бы хотел испытать его на прочность. Может, я наряжусь Джерри Бандлером, пойду к нему и предоставлю ему возможность проявить храбрость на деле?

— Браво! — хрипло ответил Малькольм, заглушая пару протестующих голосов. — Шутки ради, джентльмены.

— Не надо! Перестаньте, Херст, — возразил было кто-то.

— Только в шутку, — произнес Херст с некоторым воодушевлением. — В моем номере есть несколько предметов одежды, в которых я собираюсь играть в «Соперниках»: бриджи до колен, пряжки и тому подобное. Это редкий случай. Если вы соизволите немного подождать, я дам вам костюмированное представление, озаглавленное «Джерри Бандлер, или Ночной удушитель».

— Вам нас не испугать, — сказал коммивояжер, хрипло смеясь.

— Ну, не знаю, — отрезал Херст, — дело лишь в актерском мастерстве. Я хороший актер, не так ли, Сомерс?

— Прекрасный — для любителя, — засмеялся его приятель.

— Готов поспорить, что вы меня не напугаете, — заявил полный коммивояжер.

— Идет! — ответил Херст. — Бьюсь об заклад, что сначала напугаю вас, а потом пожилого джентльмена. А эти джентльмены будут нам судьями.

— Вы нас не напугаете, сэр, — сказал другой человек, — ведь мы уже знаем о ваших намерениях, но лучше оставьте старика в покое. Это опасная затея.

— Что ж, попробуем на вас, — вскочив с места, ответил Херст. — Только погасите свет.

Он легко поднялся в свой номер, пока остальные, разгоряченные виски, спорили о его затее. Двое из них пошли спать.

— Он без ума от сцены, — заявил Сомерс, закуривая трубку. — Думает, что наравне с великими. Нам все равно, но я не позволю ему дурачить старика. И он не будет возражать, если сыграет только перед нами.

— Ну, пусть поспешит, — зевнул Малькольм, — уже поздно.

Прошло около тридцати минут. Малькольм достал часы из кармана и принялся их заводить, когда Джордж, официант, которого отправили в бар, неожиданно влетел в гостиную и подбежал к постояльцам.

— Идет, джентльмены, — произнес он, едва дыша.

— Да вы напуганы, Джордж, — посмеиваясь, ответил полный коммивояжер.

— Я и сам не ожидал, — смущенно отозвался Джордж. — Кроме того, я не знал, что он в баре. Там почти нет света, а он сидел на полу за барной стойкой. Я чуть на него не наступил.

— Ах, вы так никогда и не повзрослеете, Джордж, — пожурил его Малькольм.

— Он застал меня врасплох, — ответил официант. — Впрочем, я бы и не пошел туда, зная, что он там, и думаю, что вы бы сделали то же самое, сэр.

— Чепуха, — заявил Малькольм, — пойду и приведу его.

— Вы не знаете, что это такое, сэр, — сказал Джордж, хватая его за рукав. — На него просто так и не взглянешь. У него… Что это?

Все вздрогнули, когда услышали приглушенный крик с лестницы и звук чьих-то поспешных шагов по коридору. Никто не успел произнести и слова, как дверь распахнулась и в гостиную влетел человек, тяжело дыша и дрожа всем телом.

— Что это? Что случилось? — спросил Малькольм. — А, это мистер Херст.

Малькольм грубо встряхнул его, а затем поднес стакан к его губам. Херст жадно выпил содержимое и, сделав глубокий вдох, схватил его за рукав.

— Зажгите свет, Джордж, — попросил Малькольм.

Официант поспешил исполнить приказание. Херст, смешной и жалкий в своих бриджах и сюртуке, в огромном, сбившемся набок парике и с размазанным по лицу гримом, дрожал всем телом, вцепившись в руку коммивояжера.

— Ну и в чем дело? — поинтересовался у него Малькольм.

— Я его видел, — ответил Херст, судорожно всхлипывая. — Боже, я больше никогда не буду так дурачиться, никогда!

— Кого видел? — засуетились остальные.

— Его, его — призрака, привидение, что бы это ни было! — бешено выпалил Херст.

— Вздор! — с тревогой произнес Малькольм.

— Я спускался по лестнице, — начал Херст, — вприпрыжку, как, впрочем, и полагается привидению. И тут я почувствовал, как меня хлопнули…

Он вдруг замолчал и нервно выглянул в коридор через открытую дверь.

— Кажется, что я снова его увидел, — прошептал он. — Смотрите, у подножия лестницы. Что-нибудь видите?

— Нет, там ничего нет, — ответил Малькольм слегка дрожащим голосом. — Продолжайте. Вам показалось, что вас хлопнули по плечу.

— Я обернулся и увидел эту маленькую зловещую голову и мертвецки бледное лицо. Бр-р!

— То же, что я видел в баре, — подтвердил Джордж. — Ужасное, дьявольское.

Херст вздрогнул и, все еще нервно цепляясь за рукав Малькольма, опустился в кресло.

— Что же, довольно непонятно, — произнес ошеломленный Малькольм, обращаясь к остальным. — Ноги моей здесь больше не будет.

— Я завтра же увольняюсь, — сказал Джордж. — Не пойду больше в бар в одиночку, даже за пятьдесят фунтов не пойду!

— Полагаю, мы вызвали его нашими разговорами, — заявил один из постояльцев. — Мы все о нем говорили и представляли его в нашем воображении. Мы создали спиритический круг, не подозревая об этом.

— Черт бы побрал этого старика, — с жаром бросил Малькольм. — Ей-богу, мне теперь страшновато ложиться спать. И почему только им обоим кажется, что они что-то видели?

— Я видел его точно так, как вижу вас сейчас, сэр, — серьезно возразил Джордж. — Если будете смотреть в коридор, наверняка его разглядите.

Взгляд остальных устремился за его пальцем, но они ничего не увидели, хотя одному почудилась голова, выглянувшая из-за угла.

— Кто пойдет посмотреть в бар? — спросил Малькольм, оглядываясь по сторонам.

— Идите, если хотите, — сказал один из постояльцев со смешком. — А мы вас здесь подождем.

Полный коммивояжер прошел к двери и шагнул в коридор. Затем остановился. Повсюду царила тишина, и он медленно прошел до конца коридора, с опаской взглянув на стеклянную стенку, отделяющую бар. Трижды он будто бы собирался подойти к ней, затем повернулся и, оглядываясь через плечо, поспешил назад в гостиную.

— Вы видели его, сэр? — прошептал Джордж.

— Не пойму, — резко ответил Малькольм, — показалось, что я что-то увидел, но, возможно, у меня разыгралось воображение. Я не в настроении сейчас что-либо рассматривать. Как вы себя чувствуете, сэр?

— О, теперь уже получше, — несколько грубо ответил Херст, когда все взоры устремились на него. — Полагаю, вы думаете, что меня легко напугать, но вы его просто не видели.

— Совсем нет, — ответил Малькольм, невольно улыбнувшись.

— Я иду спать, — сказал Херст с отвращением, заметив его улыбку. — Вы можете остаться со мной, Сомерс?

— С удовольствием, — ответил его приятель, — если вы не прочь всю ночь спать при свете лампы.

Он встал с места и, пожелав компании доброй ночи, покинул остальных в сопровождении своего удрученного друга. Остальные увидели их у подножия лестницы и, услышав, как за ними закрылась дверь, вернулись в гостиную.

— Судя по всему, пари не состоялось, — заявил полный коммивояжер, вороша угли в камине и поднимаясь на ноги. — Хотя, насколько вижу, победа за мной. Никогда я прежде не видел более напуганного человека. Получил по заслугам, так сказать.

— Хватит с нас этих игр, — сказал один из слушателей, — кто будет ночевать со мной в номере?

— Я, — учтиво ответил Малькольм.

— Полагаю, мы с вами соседи, мистер Лик? — спросил третий гость, поворачиваясь к другому.

— Нет уж, увольте, — резко ответил тот. — Я не верю в призраков. Если кто-то зайдет ко мне в номер — пристрелю на месте.

— Ну, призраку это будет нипочем, — решительно заметил Малькольм.

— Тогда шум выстрела составит мне компанию, — отрезал Лик, — и к тому же разбудит весь дом. Но если вы переживаете, сэр, — обратился он с ухмылкой к гостю, который предложил ночевать вместе, — Джордж будет счастлив провести ночь на рогожке у двери в вашем номере.

— Несомненно, сэр, — с жаром отозвался Джордж, — и я был бы премного благодарен вам, джентльмены, если бы вы спустились со мной в бар, чтобы погасить свет.

Постояльцы отправились в бар, осторожно вглядываясь вперед — все, кроме Лика. Джордж погасил свет, и они вернулись в гостиную невредимыми, после чего, стараясь не обращать внимания на язвительную ухмылку Лика, стали распределяться на ночлег.

— Дай мне свечу, когда будешь гасить свет, — попросил коммивояжер.

Официант передал ему свечу и погасил свет, и в тот же момент все услышали шаги в коридоре снаружи. Они затихли у двери, и, пока постояльцы выжидали, затаив дыхание, дверь заскрипела и медленно открылась. Малькольм отпрянул назад, открыв рот, и бледное ухмыляющееся лицо с провалившимися глазами и коротко стриженной головой показалось в открытой двери.

Несколько секунд существо стояло и внимательно разглядывало их, странно моргая при свете свечи. Затем оно боком проскользнуло в комнату и, словно в недоумении, замерло на месте.

Никто не мог вымолвить и слова или шелохнуться, и все с благоговейным ужасом наблюдали за тем, как существо сняло с шеи грязный платок, после чего его голова перекатилась на плечо. Оно замерло на мгновение, а затем, держа перед собой тряпку, двинулось к Малькольму.

Вдруг свеча погасла, мелькнула вспышка и раздался хлопок. Запахло порохом, и нечто упало, извиваясь на полу в темноте. Приглушенный удушающий кашель, а затем — тишина. Малькольм заговорил первым.

— Спички, — сказал он не своим голосом.

Джордж зажег спичку. Затем он подбежал к лампе и зажег ее. Малькольм потрогал носком башмака лежащий на полу предмет и почувствовал что-то мягкое. Он посмотрел на своих спутников. В их глазах читался немой вопрос, но он лишь покачал головой. Малькольм зажег свечу и, опустившись на корточки, рассмотрел предмет на полу. Затем он резко встал и, намочив свой носовой платок в кувшине воды, вновь наклонился и с мрачным видом вытер белое лицо. Вдруг он резко отскочил назад, закричав от ужаса и недоверия, указывая на тело. Пистолет Лика упал на пол, и он закрыл лицо руками, в то время как остальные, выйдя вперед, словно зачарованные, смотрели на лицо покойного Херста.

Никто и слова не успел сказать, как в комнату вбежал Сомерс. Его взгляд упал на пол.

— Боже правый, — закричал он, — вы же не…

Никто не ответил.

— Я его предупреждал, — твердил он, задыхаясь. — Я его предупреждал. Я его…

Мертвенно-бледный, он прислонился к стене, бессильно вытянул перед собой руки и упал в обморок на подхватившего его коммивояжера.

— Все это вздор, — сказал Джек Барнс. — Естественно, в этом доме умирали люди — люди уходят из жизни в каждом доме. Что же касается шума, то ветер, воющий в трубе, и крысы, шныряющие за обшивкой, могут произвести впечатление на любого нервного человека. Налейте мне еще чашку, Миггл.

— Сперва Лестеру и Уайту, — ответил Миггл, председательствовавший за чайным столом в гостинице «Три пера». — Вы уже выпили две.

Лестер и Уайт допили чай с раздражающей медлительностью, делая перерывы между глотками, чтобы вдохнуть аромат… Миггл долил их чашки до краев и, обратившись к настойчиво ожидающему Барнсу, любезно попросил его позвонить, чтобы принесли еще кипятку.

— Мы будем стараться сберечь ваши нервы, — отметил он. — Если же вы спросите моего мнения, то я в некоторой степени верю в сверхъестественное.

— Все разумные люди верят, — подтвердил Лестер. — Моя тетка однажды видела привидение.

— И мой дядя видел, — кивнул ему Уайт.

— И вечно их наблюдает кто-нибудь другой, — стоял на своем Барнс.

— Что ж, вот вам дом, — начал Миггл, — огромный дом, который сдают за нелепо низкую цену, но никто не хочет его арендовать. По крайней мере один человек из каждой семьи, проживавшей в нем, — сколь бы кратким ни был этот срок — нашел там свое упокоение; а с тех пор, как он пустует, в нем один за другим умирали сторожа. Последний скончался пятнадцать лет назад.

— Вот именно, — отрезал Барнс. — Достаточно давно, чтобы успеть накопиться легендам.

— Держу пари на один фунт, что в одиночку вы не проведете там и ночи, что бы вы там ни говорили, — заявил вдруг Уайт.

— Поддержу, — добавил Лестер.

— Нет! — медленно произнес Барнс. — Я не верю в привидения или во всякое сверхъестественное; тем не менее я должен признаться, что мне было бы неприятно ночевать в этом доме одному.

— Почему же? — не унимался Уайт.

— Воет ветер, — ухмыльнулся Миггл.

— Шныряют крысы, — подхватил Лестер.

— Да хоть бы и так, — сказал Барнс, краснея.

— А что, если мы все пойдем? — предложил Миггл. — Отправимся после ужина и будем там около одиннадцати. Уже десять дней мы гуляем без приключений — если не считать сделанного Барнсом открытия, что запах стоячей воды сохраняется дольше прочих. По крайней мере, в этом будет новизна, а если мы разрушим чары, оставшись в живых все вчетвером, то благодарный владелец дома должен будет нас щедро наградить.

— Сначала послушаем, что нам расскажет хозяин гостиницы, — заключил Лестер. — Совсем не интересно провести ночь в обыкновенном пустом доме. Удостоверимся сперва, что в нем действительно водится нечистая сила.

Он позвонил и, послав за хозяином, обратился к нему с просьбой: во имя любви к человечеству не допустить их ночлега в доме, где нет ни привидений, ни домовых. Ответ был более чем обнадеживающим, и хозяин, в деталях описав, как выглядела голова, которую он однажды видел в окне дома при лунном свете, вежливо, но твердо попросил заплатить по счету прежде, чем они уйдут.

— Разумеется, нет ничего дурного в том, что вы, молодые люди, веселитесь, — снисходительно заметил он. — Но что если вас всех найдут мертвыми на следующее утро, что тогда мне, скажите на милость, делать? Недаром же этот особняк прозвали домом упокоения!

— Кто умер там последним? — с вежливой издевкой поинтересовался Барнс.

— Бродяга, — был ему ответ. — Он пошел туда ночевать за полкроны, а наутро его нашли повисшим на перилах лестницы, уже покойником.

— Самоубийство, — предположил Барнс. — Нервнобольной.

Хозяин кивнул.

— Так и постановили присяжные, — медленно произнес он, — да только он был совершенно здоров, когда туда входил. Мы общались с ним время от времени в течение многих лет. Я человек бедный, но и за сотню фунтов не согласился бы провести в этом доме ночь.

Он повторил эти слова еще раз, прощаясь с безумцами несколько часов спустя. Гостиницу уже закрывали на ночь; за спиной лязгнули засовы, и в то время, как завсегдатаи расходились по своим углам, приятели быстро шагали по направлению к особняку. В большинстве домиков уже было темно, в остальных же гаснул свет, стоило лишь пройти мимо.

— Довольно жестоко лишать нас ночного отдыха только ради того, чтобы убедить Барнса в существовании привидений, — пожаловался Уайт.

— Ничего, — возразил Миггл. — Цель в высшей степени благородная, и что-то мне подсказывает, что наши старания увенчаются успехом. Вы захватили свечи, Лестер?

— Я взял две. Больше у старика не нашлось.

Луна была неполная, небо покрыто облаками. Дорога, окаймленная высокими живыми изгородями, едва виднелась, а в лесу стояла такая тьма, что путники два раза споткнулись о кочки у края тропы.

— Подумать только, ведь мы оставили ради этой авантюры уютные постели! — не унимался Уайт. — Как мне кажется, это пресловутое жилище-усыпальница правее?

— Да, немного дальше, — сказал Миггл.

Некоторое время они шли молча, и разве что Уайт нарушал тишину, вознося оды мягким, чистым и уютным кроватям, от которых приятели все больше удалялись. Под руководством Миггла они в конце концов повернули направо и, пройдя с полкилометра, увидели перед собой ворота дома.

Сторожку почти целиком скрывали разросшиеся кусты, а подъезд поглотила буйная растительность. Следуя за Мигглом, путники продирались вперед, пока в тумане не возникли смутные очертания огромного здания.

— Сзади есть окно, через него можно залезть внутрь. По крайней мере, так говорил хозяин гостиницы, — сказал Лестер, остановившись вместе с другими перед парадной дверью.

— Окно? — прервал его Миггл. — Вздор! Надо все делать как полагается. Где дверной молоток?

Он нащупал его в темноте и трижды ударил.

— Не валяйте дурака! — рассердился Барнс.

— Все слуги-призраки уснули, — возвестил Миггл, — но я их сперва разбужу, а уже потом с ними покончу. Возмутительно, что нас так долго держат здесь во тьме.

Он опять налег на молоток, и удары далеко и гулко разнеслись в пустоте за дверью. Но вдруг, протянув руки, он с громким восклицанием подался вперед и чуть не упал.

— Да она все время была открыта, — произнес он с надрывом в голосе. — Идем!

— Я не верю, что ее оставили отпертой, — усомнился Лестер, отступая. — Кто-то над нами подшучивает.

— Вздор! — отрезал Миггл. — Дайте мне свечу. Благодарю. У кого есть спички?

Барнс вынул из кармана коробок и зажег свечу. Миггл, защищая пламя рукой, двинулся вперед к нижней площадке лестницы.

— Кто-нибудь закройте дверь, — попросил он, — очень дует!

— Она закрыта, — ответил ему Уайт, взглянув назад.

Миггл коснулся пальцами подбородка.

— Кто ее закрыл? — не унимался он, переводя взгляд с одного на другого. — Кто вошел последним?

— Я, — ответил Лестер, — но я не помню, чтобы я закрывал… впрочем, мог и закрыть.

Миггл хотел было что-то сказать, но раздумал и, продолжая тщательно защищать пламя рукой, начал осмотр дома вместе с остальными. Тени прыгали по стенам и прятались в углах по мере того, как приятели шли вперед. В конце коридора они нашли еще одну лестницу и, медленно поднявшись, оказались на втором этаже.

— Осторожно! — предупредил Миггл, дойдя до верхней площадки.

Он поднял свечу и все увидели перила, часть их оказалась отломанной. Затем он с любопытством глянул вниз.

— Полагаю, именно здесь повесился тот бродяга, — сказал он задумчиво.

— У тебя нездоровое воображение, — отметил Уайт, когда они двинулись дальше. — Здесь достаточно жутко и без твоих напоминаний. Что ж, давайте отыщем удобную комнату, выпьем по глотку виски и выкурим по трубке. Как вам идея?

Он открыл дверь в конце коридора в маленькую квадратную комнату. Миггл устремился вперед со свечой и, накапав расплавленного стеарина, приткнул ее к каминной полке. Остальные сели на пол, с удовольствием наблюдая, как Уайт достает из кармана маленькую бутылку и жестяную чашку.

— Гм! Я забыл воду, — воскликнул он.

— А вот я велю сейчас ее принести, — сказал Миггл.

Он с силой дернул ручку звонка, и где-то вдалеке раздалось дребезжание ржавого колокольчика. Он опять позвонил.

— Не дурачьтесь! — сказал Барнс сердито.

Миггл засмеялся:

— Я только хотел вас убедить! Должно же быть в людской хоть одно привидение.

Барнс поднял руку, призывая к молчанию.

— Что такое? — ухмыльнулся Миггл, глядя на Лестера и Уайта. — Кто-нибудь идет?

— А что, если мы бросим эту игру и вернемся домой? — предложил вдруг Барнс. — Я не верю в привидения, но наши нервы нам неподвластны. Вы можете смеяться сколько вам угодно, но мне действительно показалось, будто внизу открылась дверь и послышались шаги на лестнице.

Его слова заглушил взрыв хохота.

— Он начинает сдаваться! — подмигнул остальным Миггл. — Когда я с ним покончу, он будет убежденным верующим. Ну, кто же пойдет и принесет воды? Может быть, вы, Барнс?

— Нет, — ответил тот.

— Если вода и была в доме, то после стольких лет она, вероятно, не годится для питья, — сказал Лестер. — Придется обойтись без нее.

Миггл кивнул и, усевшись на пол, протянул руку за чашкой. Закурили трубки, в комнате распространился аромат хорошего табака. Уайт вынул из кармана колоду карт; разговоры и смех отзывались в комнате и с неохотой затихали в отдаленных коридорах.

— Пустые комнаты всегда приводят к странной мысли — что у меня неплохой бас, — сказал Миггл. — Завтра я…

Он вскочил, приглушенно вскрикнув: внезапно погас свет, и что-то ударило его по голове. Вскочили и остальные. Мгновение спустя Миггл засмеялся.

— Это свеча! — воскликнул он. — Я недостаточно крепко ее прилепил.

Чиркнув спичкой, Барнс заново зажег свечу, поставив ее на полку, сел и опять взялся за карты.

— Что я хотел сказать? — припоминал Миггл. — Ах, да, завтра я…

— Слышите? — остановил его Уайт, взяв за рукав. — Честное слово, мне показалось, что кто-то засмеялся.

— Говорю же, — снова начал Барнс. — Нам надо вернуться! С меня довольно. Мне все кажется, что я тоже слышу какие-то звуки в коридоре. Я знаю, что это только мерещится, но, как бы то ни было, мне не по себе.

— Можете идти, если хотите, — ответил ему Миггл, — мы будем играть в дурака с болваном[1]. Или попросите призрак того бродяги сесть за вас, когда будете спускаться с лестницы.

Барнс вздрогнул и сердито кашлянул. Он встал и, подойдя к полуприкрытой двери, стал прислушиваться.

— А вы выйдите, — в шутку предложил Миггл, подмигнув остальным. — Дойдите в одиночку до парадной и обратно.

Барнс отошел от двери и, наклонившись, прикурил трубку от свечи.

— Я встревожен, но голова на плечах у меня есть, — сказал он, выпуская полупрозрачное облако дыма. — Нервы подсказывают, что снаружи что-то рыщет по длинному коридору; разум же говорит мне, что все это просто вздор. Где мои карты?

Он опять сел, поднял свои карты и, просмотрев их, сделал ход.

— Ваша очередь, Уайт, — напомнил он после заминки.

Уайт не откликнулся.

— Да он заснул! — воскликнул Миггл. — Просыпайтесь, старина. Просыпайтесь и ходите!

Лестер, который сидел рядом, взял спящего за руку и начал его трясти, сначала тихо, а затем довольно энергично; однако Уайт, который прислонился к стене и опустил голову, не отзывался. Миггл рявкнул ему прямо в ухо и только затем повернулся к остальным с озадаченным видом.

— Спит, как убитый! — сказал он, гримасничая. — Ну что ж, мы втроем все еще можем составить друг другу компанию.

— Да, — кивнул ему Лестер. — Если только… О господи! Вдруг…

Он смолк и взглянул на спутников с опаской.

— Что вдруг? — переспросил Миггл.

— Ничего, — запнулся Лестер. — Давайте разбудим его. Попробуйте еще раз. Уайт! Уайт!

— Дело плохо, — произнес Миггл. — С этим внезапным сном что-то не так.

— Это я и хотел сказать, — подхватил Лестер, — и если он так и будет спать, что тогда?

Миггл вскочил на ноги.

— Вздор! — отрезал он, — просто он устал, и только. И все же давайте поднимем его и уберемся отсюда. Возьмите его за ноги, а Барнс пойдет впереди и будет нам светить. Да? Кто там?

Он поднял голову и быстро взглянул по направлению к двери.

— Мне показалось, что кто-то постучал, — произнес он с застенчивым смешком. — Ну, Лестер, берите его. Раз, два… Лестер! Лестер!

Он бросился вперед, но слишком поздно: Лестер, закрыв лицо руками, свалился, как подкошенный, на пол, крепко уснув, и как бы отчаянно Миггл ни пытался, ему не удалось разбудить приятеля.

— Он… заснул, — пробормотал Миггл, — заснул!

Барнс, который успел взять свечу с каминной полки, молча уставился на спящих, капая стеарином на пол.

— Нужно убираться отсюда, — говорил Миггл. — Живо!

Барнс замешкался.

— Мы не можем их здесь оставить, — возразил он.

— Нужно! — прикрикнул на него Миггл. — Если и вы заснете, я останусь один! Ну же! Скорее!

Он схватил Барнса за руку, пытаясь оттащить в сторону двери. Барнс оттолкнул его и, поставив свечу обратно на полку, снова попробовал разбудить спящих.

— Ничего не выходит! — воскликнул он наконец и повернулся к ним спиной, следя за действиями Миггла. — Не смейте засыпать! — добавил он с тревогой.

Миггл покачал головой, и на некоторое время они застыли в неловком молчании.

— Можно хотя бы затворить дверь, — наконец сказал Барнс.

Он подошел и осторожно закрыл ее. За его спиной раздался шум, и, обернувшись, он увидел Миггла, рухнувшего на плиту перед камином.

У него перехватило дыхание, и он замер на месте. Огонь свечи в комнате, колеблясь от сквозняка, освещал в полумраке нелепые фигуры спящих. За дверью, как показалось перенапряженному воображению Барнса, послышалось таинственное, едва уловимое движение. Он попытался было свистнуть, но губы его пересохли, и, машинально нагнувшись, он начал подбирать карты, разбросанные по полу.

Раз или два он замирал и, пригнувшись, прислушивался. Казалось, что шорох снаружи становится все отчетливее; на лестнице раздался громкий скрип.

— Кто там?! — выкрикнул он.

Все стихло. Он подошел к двери и, распахнув ее настежь, вышел в коридор. И вдруг испуг его исчез.

— Ну же! — выкрикнул он, посмеиваясь. — Все вы! Все вы! Покажите свои лица, свои проклятые, уродливые лица! Куда вы все попрятались?!

Он глухо рассмеялся и пошел дальше. Фигура, сгрудившаяся перед камином, вытянула голову, словно черепаха, и в ужасе прислушалась к удаляющимся шагам. Лишь когда они окончательно стихли, напряженные черты лица смягчились.

— Боже правый, Лестер, мы свели его с ума, — испуганно прошептал он. — Нужно за ним пойти.

Ответа не последовало. Миггл вскочил на ноги.

— Слышите? — закричал он. — Довольно дурачиться, дело плохо!.. Уайт! Лестер! Слышите?

Он наклонился и принялся в сердитом недоумении их осматривать.

— Ну хорошо, — произнес он дрожащим голосом. — Знайте же, вам меня не напугать.

Поднявшись, он развернулся и с напускным равнодушием двинулся по направлению к двери. Миггл даже вышел в коридор и посмотрел оттуда в щелку, но спящие так и не шевельнулись. Он оглянулся на темноту, окружавшую его, и поспешно вернулся в комнату.

Несколько секунд Миггл простоял, всматриваясь в спящих. В доме воцарилась жуткая тишина; он даже не слышал их дыхания. С внезапной решимостью он схватил свечу с камина и поднес пламя к пальцу Уайта. И в тот момент, когда он в изумлении отшатнулся, снаружи вновь послышались шаги.

Миггл держал дрожащей рукой свечу и напрягал слух. Кто-то поднялся по дальней лестнице, но стоило ему подойти к двери, как все стихло. Он снова сделал несколько шагов по коридору, и тогда кто-то проворно спустился по лестнице и трусцой побежал по нижнему этажу. Миггл вернулся к главной лестнице, и звуки опять смолкли.

Он облокотился на перила и некоторое время всматривался во мглу на первом этаже, прислушиваясь; затем медленно, шаг за шагом проделал путь вниз, поднял свечу над головой и огляделся.

— Барнс! — крикнул он. — Где вы?

Дрожа от страха, Миггл направился по коридору и, набравшись смелости, принялся одну за другой распахивать двери, с ужасом заглядывая в пустые комнаты. И вдруг впереди послышался звук шагов.

Миггл медленно последовал за ними, боясь, как бы свеча не погасла, и наконец оказался в пустой просторной кухне с отсыревшими стенами и проломанным полом. Только он вошел внутрь, как дверь, ведущая в боковую комнату, затворилась. Он бросился к ней и распахнул. Холодный ветер задул свечу, и он в ужасе замер.

— Барнс! — закричал он опять. — Не бойтесь! Это же я, Миггл!

Ему никто не ответил. Он остановился, вглядываясь в темноту и все время чувствуя, что кто-то стоит около него и наблюдает. Вдруг шаги опять раздались над головой.

Миггл поспешил назад и, пройдя через кухню, стал пробираться по узким коридорам. Теперь он мог лучше видеть в темноте и, оказавшись наконец у подножия лестницы, начал бесшумно подниматься. Он вышел на площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как фигура исчезает за углом стены. Осторожно, стараясь не шуметь, он пошел на звук шагов, пока они не привели его на верхний этаж, и в конце короткого прохода загнал своего преследователя в угол.

— Барнс! — прошептал он. — Барнс!

Что-то зашевелилось в темноте. Маленькое круглое окошко в конце коридора чуть смягчило черноту и высветило смутные очертания неподвижной фигуры. Вместо того чтобы сделать шаг вперед, Миггл застыл, и тогда им вдруг овладел ужас сомнения. Не сводя глаз с фигуры перед собой, он медленно отступил назад и, когда она шагнула к нему, разразился страшным криком:

— Барнс! Ради всего святого, вы ли это?

Отзвуки его голоса сотрясли воздух, но фигура перед ним не обращала на него никакого внимания. На миг он решился набраться мужества и выстоять перед ее приближением, но затем обернулся и с глухим криком бросился бежать.

Коридоры петляли, как лабиринт, и Миггл вслепую пробирался по ним в тщетных поисках лестницы. Если бы он мог спуститься и открыть парадную дверь…

У него перехватило дыхание: опять шаги! Звук тяжелой поступи разносился по пустынным коридорам, вперед и назад, вверх и вниз, как будто кто-то специально искал его. Он застыл от ужаса и, едва они приблизились, нырнул в маленькую комнату и встал за дверью, выжидая, пока они не минуют его. Тогда он вышел и как можно тише поспешил в противоположную сторону, но уже через мгновение шаги снова начали преследовать его. Миггл очутился в длинном коридоре и припустил по нему что было сил. Лестница, как он знал, находилась в конце, и, не обращая внимания на шаги, он кинулся вниз по ступеням. Шаги настигали его, и, не снижая скорости, он уклонился в сторону, чтобы пропустить их вперед.

И вдруг сорвался в бездну.

Одним славным весенним утром в начале прошлого века в Тетби, маленьком порту на восточном побережье, намечался большой праздник. Торговцы оставили свои лавки, а рабочие — свой ежедневный труд, и все хлынули на улицы, вливаясь в поток людей, стекавшихся к пристани.

По своему обыкновению Тетби был тихим и скучным местечком: на одном берегу сгрудилась крошечная кучка жилищ, а утесы другого усеивали домики с красными черепичными крышами.

Теперь же на каменной пристани, заваленной корзинами с рыбой и мотками канатов, замерла в ожидании толпа людей: ведь сегодня самый большой корабль, когда-либо построенный руками жителей Тетби, должен отправиться в свой первый рейс.

Пока они ждали, обсуждая предыдущие корабли Тетби, их создателей, плавание и судьбу, на благородном барке, стоявшем в гавани выше по реке, шевельнулось маленькое белое пятно. Собравшиеся на пристани все больше оживлялись, по мере того как поднимались остальные паруса и новый корабль стал медленно и степенно приближаться. Легкий бриз расправлял паруса и подгонял судно, сидевшее в воде, словно утка. Высокие мачты взмывали в небо, пробиваясь сквозь белые облака из парусины. Корабль прошел метрах в двадцати от пристани, и мужчины возликовали, а женщины подняли на руки детей, чтобы те помахали ему на прощание, ведь весь экипаж, от капитана до юнги, состоял из сыновей Тетби, которые направлялись в далекие южные моря.

Выйдя из бухты, корабль несколько изменил курс и выгнулся, словно живой, под порывом морского ветра. Команда взобралась на такелаж и замахала бескозырками, посылая удаляющемуся Тетби воздушные поцелуи с покрытых сажей ладоней. В ответ им с берега послышались одобрительные грубоватые возгласы мужчин, в шуме которых потонули всхлипы расчувствовавшихся женщин.

Корабль провожали взглядом до тех пор, пока от попыток разглядеть крошечный белый треугольник на горизонте не стало темнеть в глазах. И вот, словно тающая снежинка, судно растворилось в воздухе, а жители Тетби — кто завидуя храбрости моряков, кто благодаря судьбу за то, что оставила их на безопасном тихом берегу, — разбрелись по домам.

Шли месяцы, и спокойная жизнь Тетби текла своим чередом. В порт приходили другие суда, с легкостью разгружались и загружались, затем снова отправлялись в путь. На верфи закладывался киль еще одного корабля, и постепенно пришло время, когда можно было с полным основанием ожидать возвращения «Гордости Тетби», как ее назвали.

Боялись, что судно прибудет ночью — холодной и безрадостной, когда жены и дети будут мирно спать и, даже если их поднять и привести на пристань, ничего не увидят, кроме отражения отличительных огней в воде и смутных очертаний корабля, осторожно крадущегося вверх по реке. Лучше, если он появится днем — сперва у горизонта, за которым когда-то скрылся, затем все больше приближаясь; славный крепкий корабль, пропитавшийся южными морями и южным солнцем. Вот уже видны члены его команды, столпившиеся у бортов и завороженно смотрящие на Тетби. Сыновья, которые так выросли с тех пор.

Но корабль не появлялся. День за днем жители напрасно ждали его возвращения. Наконец стали поговаривать, будто он задержался в рейсе, а позднее — правда, только в кругу тех, у кого не было на борту ни родных, ни близких, — что он исчез.

Еще долго после того, как угасла всякая надежда, жены и матери, как и подобает их роду, смотрели и ждали на безрадостной пристани. Одна за другой они отступали и уходили, забывая о своих умерших и спеша позаботиться о живых. Младенцы выросли в крупных румяных мальчиков и девочек, мальчики и девочки — в парней и девушек, но, увы, ни весточки о сгинувшем корабле, ни слова о потерянной команде. Постепенно, год за годом, исчезнувший корабль стал легендой. Человек, который его построил, постарел и поседел, и время сгладило печали родственников пропавших моряков.

Темной промозглой сентябрьской ночью пожилая женщина сидела у камина и вязала. Огонь был слаб и горел скорее для компании, чем ради тепла, создавая тем самым приятный контраст свистевшему снаружи ветру, который нес на своих крыльях шум волн, разбивавшихся о берег.

— Боже храни тех, кто сейчас в море, — с пылом проговорила старушка, когда дом сотряс порыв ветра сильнее прежнего.

Она положила вязание на колени и всплеснула руками, ведь в тот самый миг входная дверь распахнулась. Лампа вспыхнула, задымилась и тут же погасла. Старушка поднялась с кресла, и дверь захлопнулась.

— Кто здесь? — вскрикнула она.

Она была подслеповата, да и темнота обрушилась неожиданно, но ей показалось, что у двери кто-то стоит, и, схватив щепку с каминной полки, старушка поскорее поднесла ее к огню и заново зажгла лампу.

На пороге показался мужчина средних лет с искаженным бледным лицом, поросшим густой щетиной. Одежда его изорвалась в клочья, волосы топорщились, а светло-серые глаза запали и выглядели устало.

Пожилая женщина взглянула на него, ожидая, что тот заговорит. В конце концов он сделал шаг ей навстречу и произнес:

— Мама!

Громко вскрикнув, она бросилась к нему на шею и прижала к своей увядшей груди, покрывая его лицо поцелуями. Она не могла поверить глазам, ей казалось, что чувства обманывают ее, и она судорожно цеплялась за него руками, упрашивая сказать еще хоть слово, и плакала, и благодарила Бога, и смеялась одновременно.

Затем она опомнилась и, ковыляя, повела его к столу, усадила в старый виндзорский стул, достала из серванта дрожащими от волнения руками еду и питье и поставила перед ним. Он с жадностью набросился на снедь, а старушка молча наблюдала за ним, стоя рядом, чтобы вовремя наполнять его стакан домашним пивом. Несколько раз он хотел заговорить, и тогда она жестом заставляла его помолчать и сперва поесть. От вида его бледного исхудавшего лица у нее наворачивались слезы и стекали по дряблым от старости щекам.

Наконец он отложил вилку и нож, допил эль и, поставив стакан на стол, дал ей понять, что закончил.

— Мальчик мой, — заговорила она надломленным голосом, — я думала, что ты давным-давно пропал вместе с «Гордостью Тетби».

Он покачал головой.

— Капитан, и команда, и славный корабль, — спросила она, — где они?

— Капитан… и команда, — начал сын, делая необъяснимо долгие паузы, — долгая история… эль ударил в голову. Они…

Он вдруг смолк и закрыл глаза.

— Где они? — не унималась мать. — Что случилось?

Он медленно открыл глаза.

— Я устал… до смерти устал. Совсем… не спал. Расскажу… утром.

Он снова клюнул носом, и старушка осторожно тронула его за плечо.

— Тогда ложись в постель. Твою старую постель, Джем. Она в том же виде, как и в тот день, когда ты ее оставил, все прибрано, и простыни свежие. Все это время она оставалась приготовленной для тебя.

Он неуверенно встал, покачиваясь из стороны в сторону. Его мать открыла дверь, взяла лампу и проводила его по крутой деревянной лестнице в комнату, которая была ему так хорошо знакома. Зайдя внутрь, он приобнял ее ослабевшими руками, поцеловал в лоб и устало опустился на кровать.

Пожилая женщина вернулась на кухню и, упав на колени, застыла на мгновение, исполненная благодарного и благочестивого экстаза. Когда она поднялась, то вспомнила о тех, других женщинах и, сорвав шаль с крючка у двери, выбежала на опустевшую улицу со своими вестями.

Спустя короткое время город был взбудоражен. Как дуновение надежды, молва перелетала из дома в дом. Двери, закрытые на ночь, распахнулись, из них выбегали удивленные дети, расспрашивая своих плачущих матерей, в чем дело. Размытые образы мужей и отцов, которых давно уже считали мертвыми, предстали перед ними настолько ясно, что они могли видеть на светлых лицах своих пропавших близких улыбки.

У дверей домика собралось несколько человек, остальные же поднимались по улице, принося с собой ненужную суматоху.

Но путь им решительно преградила старушка — та самая, на лице которой еще теплилась великая радость, вернувшаяся к ней на закате дней. Жажда новостей была неуемной, но она отказалась впускать соседей до тех пор, пока ее сын не поспит, и пусть в ее горле стоял ком, старушка теперь знала, что никто не оспорит ее вклада в «Гордость Тетби».

Женщины, которые ждали и наконец обрели спокойствие спустя столько лет, не могли выдержать еще и эти несколько часов. Их ожидание достигло пика отчаяния.

— О Господи! Живы ли остальные? Как он выглядел? Сильно постарел?

— Он был настолько измучен, что едва мог говорить, — ответила старушка. — Я расспрашивала его, но он не смог ответить. Дайте ему времени до рассвета, и мы все узнаем.

И они ждали, потому что не могли уйти домой и лечь спать. Время от времени женщины отходили вверх по улице, совсем недалеко, и, собираясь небольшими группами, с возбуждением обсуждали великое событие. Говорили, что остальную команду не иначе как выбросило на необитаемый остров и, без сомнения, скоро все к ним вернутся; все, кроме, возможно, одного или двух из тех, кто был совсем стар на момент отплытия корабля и, вероятно, за это время уже умер. Это произнесли в присутствии пожилой женщины, чей муж, если все еще жив, сильно состарился за это время, и хотя ее губы дрожали, она спокойно улыбнулась и лишь ответила, что только ждет о нем вестей, вот и все.

Ожидание стало почти невыносимым. «Неужели он никогда не проснется? Неужели никогда не наступит рассвет?» Дети продрогли от холодного ветра, но взрослые не почувствовали бы и полярного мороза. Они ждали с растущим беспокойством и временами посматривали на двух женщин, державшихся немного поодаль: эти женщины вышли замуж во второй раз, и их мужья, как это ни странно, ждали вместе с ними.

Медленно тянулась изнуряющая ветреная ночь, а старушка, глухая к их мольбам, по-прежнему держала свою дверь запертой. Рассвет еще не наступил, пусть и часы, с которыми так часто сверялись, возвещали о его приближении. Оставалось еще совсем немного, и собравшиеся столпились у двери. Несомненно, предметы вокруг стали чуть более различимы. Можно было лучше разглядеть хмурые напряженные лица соседей.

Люди постучались в дверь, и глаза старушки наполнились слезами, когда она открыла им и увидела их лица. Не спрашивая разрешения и не встречая отпора, они наводнили маленький домик и столпились у входа.

— Сейчас я его приведу, — сказала старушка.

Если бы они могли слышать биение сердец друг друга, то шум был бы оглушительным, однако стояла полная тишина, если не считать надрывных всхлипов одной из женщин.

Старушка открыла дверь, которая вела в спальню, и со свойственной пожилым осторожностью медленно поднялась по лестнице. Собравшиеся внизу услышали, как она тихо зовет своего сына по имени.

Прошло две или три минуты, и они увидели, как старушка спускается — одна. На лице ее не было ни улыбки, ни сожаления, она выглядела ошеломленной и сбитой с толку.

— Я не могу его разбудить, — жалобно пролепетала она. — Он так крепко спит. Он утомлен. Я трясла его за плечо, но он все не просыпается.

Когда она остановилась и с мольбой огляделась вокруг, другая пожилая женщина сжала ее руку и подвела старуху к стулу. Двое мужчин быстро поднялись по лестнице. Они отсутствовали совсем недолго, а затем спустились, огорченные и растерянные. В словах не было нужды. Женщины издали тихий, полный отчаяния стон, который подхватила, вторя ему, собравшаяся снаружи толпа. Ибо единственный человек, который мог вернуть упокоение их сердцам, избежав опасностей морских глубин, спокойно умер в своей постели.

Двое мужчин, двоюродные братья, беседовали в биллиардной комнате старинного загородного дома. Унылая игра подошла к концу, и теперь они сидели возле открытого окна, глядя на раскинувшийся внизу парк, и вели праздный разговор.

— Осталось недолго, Джим, — произнес один из них. — Недель через шесть тебе все это наскучит, и ты будешь проклинать того, а точнее ту, кто выдумал медовые месяцы.

Джим Бенсон вытянул длинные ноги, устраиваясь в кресле, и что-то проворчал в качестве возражения.

— Никогда этого не понимал, — продолжал Уилфред Карр, зевая. — Такое мне не по нутру: на себя-то вечно денег не хватает, что уж говорить о двоих. Будь я богат, словно Крез, быть может, я придерживался бы иного мнения.

В последних словах заключался особый смысл, поэтому кузен предпочел воздержаться от ответа. Он продолжил смотреть в окно и медленно курить.

— Я не так богат, как Крез… или ты, — подытожил Карр, наблюдая за ним из-под прищуренных век, — я устремляю свою одинокую лодку по реке Времени и, привязывая ее у дверей то одного, то другого приятеля, вкушаю их обеды.

— Будто в Венеции, — заметил Джим Бенсон, по-прежнему глядя в окно. — Вот и славно, Уилфред, что у тебя есть эти двери, обеды… и друзья.

Карр хмыкнул.

— А все-таки, если серьезно, Джим, — медленно произнес он, — повезло тебе, очень повезло. Будь на свете девушка лучше Олив, хотел бы я на нее посмотреть.

— Да, — тихо согласился его собеседник.

— Она необыкновенная, — продолжал Карр, уставившись в окно. — Добрая, нежная. Думает, что ты — сочетание всех возможных добродетелей.

Он искренне и весело рассмеялся, но Бенсон промолчал.

— При этом она четко различает, что хорошо, а что — плохо, — задумчиво добавил Карр. — Знаешь, мне кажется, что если бы она узнала, что ты совсем…

— Что «совсем»? — с ожесточением переспросил Бенсон, поворачиваясь к нему. — Что «совсем»?

— …не такой, каким кажешься, — закончил его кузен с ухмылкой, которая противоречила словам, — думаю, она бы тебя бросила.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — тихо предложил Бенсон. — Твои шутки порой не отличаются хорошим вкусом.

Уилфред Карр поднялся и, взяв кий со стойки, сделал парочку излюбленных ударов.

— Единственное, о чем я в данный момент могу говорить, так это о своих финансах, — медленно произнес он, огибая стол.

— Давай поговорим о другом, — резко повторил Бенсон.

— А эти две темы связаны, — заметил Карр и, положив кий, присел на краешек стола и поднял взгляд на кузена.

Последовала долгая пауза. Бенсон выбросил окурок сигары в окно и откинулся на спинку кресла, прикрыв веки.

— Понимаешь, о чем я? — наконец спросил его Карр.

Бенсон открыл глаза и кивнул в сторону окна:

— Хочешь отправиться вслед за сигарой?

— Ради твоего же блага я бы предпочел уйти обычным путем, — невозмутимо отвечал Уилфред. — Если я выйду через окно, люди начнут задавать разные неудобные вопросы, а ты ведь знаешь, я человек разговорчивый.

— Пока речь не заходит о моих деньгах, — возразил Бенсон, с видимым усилием сдерживаясь, — можешь говорить, сколько тебе угодно.

— Я в затруднительном положении, — медленно произнес Карр, — чертовски затруднительном. Если в течение двух недель не раздобуду полторы тысячи, то буду вынужден подыскивать новое жилье, причем лучше бесплатное.

— И что изменится? — спросил Бенсон.

— Комфорт будет не тот, — пояснил кузен, — да и адрес похуже. А если серьезно, Джим, одолжишь мне полторы тысячи?

— Нет, — коротко ответил Бенсон.

Карр побледнел.

— Это спасло бы меня от разорения, — хрипло произнес он.

— Я тебе так часто помогал, что мне надоело, — заявил Бенсон, поворачиваясь к нему лицом. — Все было без толку. Если запутался — сам и выбирайся. Не будешь в следующий раз направо и налево раздавать расписки.

— Глупо, признаю, — согласился Карр. — Больше не буду. Кстати, есть у меня кое-какие расписочки на продажу… Нечего усмехаться. Они не мои.

— И чьи же? — полюбопытствовал его кузен.

— Твои.

Бенсон встал с кресла и подошел к нему.

— Это что? — тихо спросил он. — Шантаж?

— Называй, как хочешь, — сказал Карр. — Я собираюсь продать несколько писем, цена — полторы тысячи. Более того, я знаю, что один человек выложит за них эту сумму, лишь бы получить хоть какой-нибудь шанс увести у тебя Олив. Первое предложение я делаю тебе.

— Если у тебя есть письма, подписанные мной, то будь любезен их вернуть, — очень медленно произнес Бенсон.

— Они принадлежат мне, — беспечно возразил Карр. — Получил их от особы, которой ты писал. Должен признать, что не все они выдержаны в рамках приличий.

Бенсон вдруг рванулся вперед и, схватив его за воротник, пригнул к бильярдному столу.

— Отдай письма! — выдохнул он прямо в лицо Карру.

— Они не при мне! — Тот попытался высвободиться. — Я же не дурак. Отпусти, а то подниму цену.

Бенсон приподнял его своими могучими руками над столом, намереваясь, по всей видимости, размозжить братцу голову. Его хватка внезапно ослабла, когда в комнату вошла испуганная служанка с почтой. Высвободившись, Карр поспешил сесть.

— Вот как это произошло, — произнес Бенсон, разыгрывая сцену перед служанкой и забирая у нее письма.

— Теперь меня не удивляет, что за такой поступок ему пришлось заплатить, — подхватил Карр.

— Отдашь письма? — с нажимом вопросил Бенсон, едва девушка покинула комнату.

— Да, по названной цене, — подтвердил Карр, — но я живой человек, и, если ты еще раз вот так схватишь меня своими ручищами, я ее точно удвою. Что ж, оставляю тебя на время, обдумай все хорошенько.

Он взял из коробки сигару и, неторопливо прикурив ее, вышел. Его кузен дождался, пока за ним закроется дверь, и в приступе тихой и оттого еще более ужасной ярости сел у окна.

Воздух из парка, напоенный ароматом свежескошенной травы, был нежен и свеж, теперь к нему добавилась нотка дыма сигары. Глянув вниз, Бенсон увидел, как двоюродный братец не спеша уходит прочь. Он встал и подошел к двери, а затем, будто передумав, вернулся к окну и продолжил наблюдать, как фигура Карра медленно удаляется в лунном свете. Затем он снова поднялся и стремительно вышел, после чего комната на долгое время осиротела.

Миссис Джон Боксер стояла в дверях своего магазина, скрестив руки на груди. Короткий день уже клонился к концу, и на оживленных узких улочках маленького городка Шинглси уже горели фонари. Некоторое время она прислушивалась к размеренному биению волн, доносившемуся с расположенного в полумиле пляжа, а затем, слегка поежившись, вернулась в дом и закрыла за собой дверь.

Небольшой магазин с его полными сладостей банками был хорошо знаком ей с самого раннего детства. До замужества она не знала другого жилища, и, когда муж ее три года назад погиб в море вместе с «Полярной звездой», она переехала из Поплара к матери, чтобы помогать ей в торговле.

Охваченная непонятной тревогой, она попробовала приняться за шитье, но минуты через две бросила его. Через небольшую стеклянную дверь ей была видна маленькая гостиная, где ее мать, миссис Джимпсон, закутавшись в красную шаль, спала в своем кресле.

Миссис Боксер обернулась на звон колокольчика и, дико вскрикнув, уставилась на человека, появившегося в дверях магазина. Это был мужчина небольшого роста, с длинной бородой, странной формы плечами, а его левая нога выглядела явно короче правой, однако миссис Боксер тут же бросилась в его объятия, плача и смеясь одновременно.

Миссис Джимпсон, все еще не пришедшая в себя после внезапного пробуждения, вошла в магазин; мистер Боксер высвободил руку и, обхватив ее за талию, ласково поцеловал в подбородок.

— Он вернулся! — в исступлении воскликнула миссис Боксер.

— Слава богу, — с некоторой запинкой произнесла миссис Джимпсон.

— Он жив! — не унималась миссис Боксер. — Он жив!

Она практически втащила его в маленькую гостиную и, усадив в мягкое кресло, недавно освобожденное миссис Джимпсон, уселась к нему на колени, не обращая в своем волнении никакого внимания на то, что законной владелице пришлось довольствоваться самым неудобным креслом в комнате.

— Неужели ты и правда вернулся! — воскликнула миссис Боксер, вытирая слезы. — Как же ты спасся, Джон? Где ты был? Расскажи нам все.

Мистер Боксер вздохнул.

— Если б я умел складно рассказывать, — медленно начал он, — вышла бы длинная история, но пока я передам вам все вкратце. Когда «Полярная звезда» стала тонуть, большая часть экипажа спаслась на лодках, но я не успел. Мне что-то упало сверху на макушку. Вот, посмотрите.

Он наклонил голову, и миссис Боксер, раздвинув короткие волосы пальцами, жалобно вскрикнула, встревоженная размерами шрама; миссис Джимпсон наклонилась вперед и издала звук, который мог означать все что угодно — даже жалость.

— Когда я пришел в себя, — продолжал мистер Боксер, — судно почти совсем погрузилось в воду, и едва я поднялся на ноги, как оно пошло ко дну. Сам не знаю, как мне удалось спастись. Мне казалось, что я целую вечность барахтался, чтобы выбраться опять на поверхность, и, очутившись наверху, я уцепился за какой-то обломок. Всю ночь я держался за него, а на следующее утро житель местного племени проплывал мимо на каноэ и отвез меня на остров, где я прожил почти два года. Наконец мне удалось выбраться оттуда и попасть на торговое судно «Жемчужина», которое шло в Сидней. В Сиднее я пересел на пароход «Марстон Тауэрс» и сегодня утром прибыл сюда.

— Бедный Джон! — воскликнула его жена, не выпуская руки мужа. — Как ты, должно быть, страдал!

— Да, страдал я немало, — согласился мистер Боксер. — Мамаша что, простыла? — спросил он, посмотрев на пожилую леди.

— Нет, с чего это вы взяли, — ответила за себя миссис Джимпсон, — почему вы не написали, когда добрались до Сиднея?

— Я не знал, куда писать, — ответил мистер Боксер, прищурившись, — не имел понятия, куда уехала Мэри.

— Могли бы написать и сюда, — заметила миссис Джимпсон.

— Да, но тогда я об этом не подумал, — отозвался мистер Боксер. — Одно верно, что в Сиднее я был очень занят, отыскивая нужный корабль. К тому же теперь я здесь.

— Я наперед знала, что однажды вы объявитесь, — произнесла миссис Джимпсон. — Я в этом не сомневалась. Мэри уж было подумала, что вы погибли, но я сказала ей: «Нет, помяни мое слово».

Миссис Джимпсон проговорила это с такой интонацией, что произвела на слушателей неблагоприятное впечатление. Впечатление это только усилилось, когда после короткого сухого смешка без всякой видимой причины она снова шмыгнула носом — трижды.

— Оказалось, что вы были правы, — коротко заметил мистер Боксер.

— Я всегда права, — прозвучал ответ. — Уж меня-то не обманешь.

Она снова шмыгнула носом.

— А жители племени хорошо с тобой обращались? — поспешила вмешаться миссис Боксер, повернувшись к мужу.

— Очень хорошо, — ответил тот. — Ах! Видела бы ты только этот дивный остров. Прекрасные песчаные пляжи и пальмы; всюду кокосы — собирай не хочу, целый день нечего делать, разве что лежать на солнце да купаться в море.

— А кабаки там были? — поинтересовалась миссис Джимпсон.

— Нет, конечно! — воскликнул ей в ответ зять. — Ведь это же маленький островок, один из множества на юге Тихого океана.

— А как, говорите, называлось торговое судно? — спросила миссис Джимпсон.

— «Жемчужина», — повторил мистер Боксер с обиженным видом свидетеля на перекрестном допросе.

— И как там, стало быть, звали капитана? — не унималась она.

— Томас-Генри-Уолтер Смит, — довольно неприятным образом отчеканил мистер Боксер.

— Ну а штурмана?

— Джон Браун, — прозвучал ответ.

— Распространенные имена, — заметила миссис Джимпсон, — крайне распространенные. И все же я знала, что вы вернетесь целым и невредимым, — никогда в этом не сомневалась. «Он жив-здоров, дорогуша, и все у него хорошо, — говорила я ей. — Когда надо будет, явится как миленький».

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул задетый за живое мистер Боксер. — Я вернулся, когда смог.

— Но ведь и ты, мама, волновалась, — заметила миссис Боксер. — Ну да, это же ты настаивала, чтобы пойти спросить старика Сильвера.

— О, зато потом я уже больше не беспокоилась, — многозначительно ответила мать.

— Кто этот старик Сильвер и откуда ему об этом знать? — спросил мистер Боксер.

— Он предсказывает будущее, — ответила его жена.

— И по звездам читает, — добавила теща.

Мистер Боксер лишь рассмеялся в ответ — рассмеялся звонким заливистым смехом.

— Ну и что он вам поведал? — спросил он.

— Ничего, — тут же ответила жена.

— Вот как! — усмехнулся мистер Боксер. — Что ж, очень умно с его стороны. Так и мы бы все могли гадать.

— Неправда, — возразила миссис Джимпсон дочери, — уж если говорить — так говорить до конца. Он сказал, что знает, где Джон и что он делает, но нам не расскажет, потому что не хочет ранить наши чувства и доставлять нам неудобства.

— Вот оно что! — воскликнул мистер Боксер, вскакивая с места. — Ну все, с меня хватит. Почему вы не говорите прямо? Уж я-то ему доставлю неудобства, этому старому мошеннику. Вот ведь шельмец!

— Не волнуйся ты так, Джон, — попыталась успокоить его жена. — Ты цел и невредим, а что до старика Сильвера, так ему мало кто верит.

— Ну да, потому что не хотят, — не успокаивалась миссис Джимпсон. — Только не забывай, как он той зимой предрек, что у меня будет кашель.

— Вот что я вам скажу, — заявил мистер Боксер, скривив нос настолько, насколько позволяла данная ему от природы курносость. — Я изложил вам свою историю, и у меня есть свидетели, которые могут подтвердить мои слова. Если хотите, можете написать капитану «Марстон Тауэрс» и другим лицам. Что ж, раз нет, то пойдемте к вашему ненаглядному старику-ясновидящему. Ни к чему говорить, кто я такой; скажете, что я ваш хороший знакомый. Попросите его не волноваться о неудобствах и прямо ответить, где я и чем все это время занимался. Будем надеяться, мне удастся излечить вас от суеверия.

— Пойдем сразу после того, как закроем лавку, мама, — решила миссис Боксер. — Сперва подкрепимся немного, как раз пораньше выйдем.

Никому не нравится позволять скептикам проверять свои суеверия на прочность, однако теперь, когда миссис Джимпсон заняла твердую позицию, ей крайне неприятно было бы позволить зятю одержать победу.

— Не будем больше об этом, — аккуратно заметила она, — но все же я останусь при своем мнении.

— Верно, — ответил мистер Боксер, — а все же вы боитесь идти с нами к вашему старику-чародею. Когда еще у него будет столько гостей?

— Не пытайтесь меня поддеть, Джон Боксер, вам это все равно не удастся, — заметила она дрожащим от негодования голосом.

— Ну да, есть же люди, которым нравится оставаться в дураках, стало быть, так им и надо, — парировал мистер Боксер. — Нам всем приходится на что-то жить, и, если бы мы все были здравомыслящими людьми, предсказатели бы повымерли. А он гадает по чайным листьям или по цвету ваших глаз?

— Смейтесь, сколько вам угодно, Джон Боксер, — холодно заметила миссис Джимпсон, — да только, если бы не Сильвер, меня бы уже и в живых-то не было.

— Мама пролежала в кровати первую неделю июля, — объяснила миссис Боксер, — чтобы избежать укуса бешеной собаки.

— Хе-хе-хе, — прыснул незадачливый мистер Боксер, прикрыв рот рукой и предпринимая значительные попытки сдержаться. — Хех…

— Вы б, наверное, громче смеялись, если б меня и правда покусали, — бросила миссис Джимпсон, свирепо взглянув на него.

— И все же кого в итоге покусали? — поинтересовался мистер Боксер, придя в себя.

— Ничего вы не понимаете, — с сожалением ответила миссис Джимпсон, — ведь я же лежала в постели и дверь была заперта, откуда ж взяться бешеной собаке?

— Что ж, — заключил мистер Боксер, — после ужина мы с Мэри отправимся к этому старому плуту, а вы уж как хотите. Мэри скажет, что я ее знакомый, и попросит рассказать ей все про ее мужа. Здесь никто меня не знает, а мы сделаем вид, будто бы влюблены друг в друга и хотим обвенчаться. Тогда уж он не станет переживать, что доставит вам неудобства.

— Лучше бросьте эту затею! — воскликнула миссис Джимпсон.

Мистер Боксер покачал головой.

— Я никогда не прочь немного повеселиться, — протянул он. — Хочу увидеть его лицо, когда он поймет, кто я такой.

Миссис Джимпсон ничего не ответила; она оглядывалась в поисках корзины, а найдя ее, оставила воссоединившуюся пару сидеть дома, а сама отправилась за ужином, который, по мнению ее дочери, должен был соответствовать случаю.

Сперва она посетила Хай-стрит, где сделала все необходимые покупки, а на обратном пути вдруг поддалась внезапному порыву и, миновав конец аллеи, свернула в узкий переулок и постучалась в дверь астролога.

В ответ на стук послышались медленные, тягучие шаги, и астролог, признав в посетительнице одну из своих самых преданных и доверчивых клиенток, пригласил ее войти. Миссис Джимпсон охотно последовала за ним и, усевшись в кресло, завороженно смотрела на почтенную белую бороду и маленькие красные глазки хозяина, раздумывая, с чего бы начать.

— Моя дочь придет к вам в скором времени, — сказала она наконец.

Астролог кивнул.

— Она… она хочет спросить вас про своего мужа, — продолжала миссис Джимпсон, запинаясь, — она приведет с собой друга… человека, который не верит в ваше искусство. Он… он все знает про мужа моей дочери и хочет посмотреть, что же вы про него расскажете.

Старик надел огромные очки в черепаховой оправе и внимательно посмотрел на нее.

— У вас что-то есть на душе, — изрек он наконец, — вам лучше обо всем мне сообщить.

Миссис Джимпсон покачала головой.

— Вам грозит какая-то опасность, — продолжал мистер Сильвер захватывающим шепотом, — какая-то опасность в связи с вашим зятем, что-то… — и он поднял дряхлые, сморщенные руки и помахал ими в воздухе, как бы рассеивая туман, — что-то скапливается над вами. Вы или кто-то еще скрываете что-то от меня.

Пораженная подобной проницательностью, миссис Джимпсон медленно откинулась на спинку стула.

— Говорите, — с нежностью произнес старик, — чего ради вы будете страдать за других.

Будучи того же мнения, миссис Джимпсон в некоторой спешке выложила все о событиях того вечера. У нее была прекрасная память, и ни одной подробности женщина не упустила.

— Странно, странно, — произнес почтенный старец, когда она закончила, — изобретательный же он человек.

— Он правда не лжет? — удивленно спросила она. — Говорит, что все может подтвердить. А еще он во что бы то ни стало хочет узнать, что вы имели в виду, говоря, что боитесь доставить нам неудобства.

— Часть своей истории он сможет доказать, — произнес старик, злобно моргая, — это я вам гарантирую.

— Но какие вы доставили бы нам неудобства, расскажи об этом раньше? — отважилась спросить миссис Джимпсон. — Никто же не застрахован от кораблекрушения.

— Верно, — согласился астролог, — верно. Что ж, пусть приходит и задает свои вопросы; только, что бы вы ни делали, ни единая душа не должна знать, что вы были здесь. Сделайте это не ради меня, а ради самой себя — в противном случае вы окажетесь в такой чудовищной опасности, что даже я не смогу вас защитить.

Миссис Джимпсон содрогнулась и, более чем когда-либо убежденная в таинственном могуществе своего собеседника, отправилась домой, где застала ничего не подозревающего зятя, с большим увлечением рассказывающего о своих приключениях ближайшим соседям — мужу и жене.

— Чудо, что он вообще остался жив! — воскликнул мистер Джим Томпсон, поднимая взгляд на вошедшую пожилую леди. — Прямо приключенческий роман! Покажите нам еще раз тот шрам на голове, дружище.

Мистер Боксер любезно исполнил его просьбу.

— Мы пойдем вместе с ними после ужина, — продолжил мистер Томпсон, вставая и собираясь с женой домой. — Мне будет очень любопытно посмотреть, как старик Сильвер выйдет из игры.

Миссис Джимпсон пренебрежительно фыркнула и проводила взглядом его удаляющуюся фигуру, в то время как миссис Боксер по совету мужа начала накрывать на стол к ужину.

Ужин был долгим, в основном из-за мистера Боксера, но наконец он закончился, и после того, как этот джентльмен помог закрыть магазин, они присоединились к Томпсонам, которые ждали снаружи, и отправились в переулок. Дорогу им скрашивали мистер Боксер, которого каждые десять шагов охватывал ужас при мысли о сверхъестественных вещах, что ему предстояло увидеть, и мистер Томпсон, который, не желая уступать соседу, то и дело отказывался сдвинуться с места, пока его хихикающая половинка не заверяла его, что никто не заставит его исчезнуть в облаке дыма.

К тому времени, когда они добрались до жилища мистера Сильвера, компания вспомнила о приличиях, и, за исключением того, что мистер Боксер содрогнулся, когда его взгляд упал на пару черепов, украшавших стол мага, их поведение не вызывало нареканий. Миссис Джимпсон парой неловких фраз объявила о причине их визита. Мистера Боксера она представила как друга семьи из Лондона.

— Сделаю все, что в моих силах, — медленно произнес старик, когда его посетители уселись, — но я могу рассказывать только то, что вижу. Если я увижу не все или что-то не сумею разглядеть, в этом нет моей вины.

Мистер Боксер подмигнул мистеру Томпсону, и тот в знак понимания ущипнул его в ответ; миссис Томпсон громким шепотом велела им вести себя прилично.

Вскоре таинственные приготовления были закончены. Со стола поднялось небольшое облако дыма, сквозь которое астролог свирепо посмотрел на мистера Боксера своими красными глазками. Затем он налил разные жидкости в маленькую фарфоровую чашечку, поднял руку, призывая к молчанию, и пристально посмотрел в гладь воды.

— Я вижу образы, — объявил он низким голосом. — Вижу порт великого города; Лондон. Вижу на палубе корабля несуразного мужчину с кривой левой ногой.

Мистер Томпсон, широко раскрыв глаза от удивления, толкнул мистера Боксера в бок, но мистер Боксер, чья внешность была для него больным местом, лишь промолчал в ответ.

— Корабль выходит из порта, — продолжал мистер Сильвер, по-прежнему пристально глядя в чашу. — Он проходит через шлюз, и я вижу его корму, а на ней надпись. Пол… поля…

— Глянь еще раз, старина, — тихо буркнул мистер Боксер.

— «Полярная звезда», — произнес наконец астролог. — Несуразный мужчина все еще стоит на носу корабля; мне неизвестно, кто он и как его зовут. Он достает из кармана фотографию красивой молодой девушки и внимательно ее разглядывает.

Миссис Боксер, не питавшая иллюзий по поводу своей наружности, подскочила как ужаленная; мистер Томпсон, только собравшийся было снова толкнуть мистера Боксера в бок, одумался и принял вид непреклонной добродетели.

— Фотография исчезает, — сказал мистер Сильвер. — Ах! Вижу, вижу. Корабль в море попал в шторм. Это «Полярная звезда», она тонет. Несуразный мужчина льет слезы и теряет голову. У меня не получается выяснить, как его зовут.

Мистер Боксер, который уже несколько раз порывался было перебить его, кашлянул, прочищая горло, и попытался сохранить невозмутимый вид.

— Судно идет ко дну, — продолжал астролог взволнованным голосом. — Что же это? Обломок корабля, а на нем обезьяна? Нет, нет. Это опять несуразный мужчина. Боже правый!

Слушатели сидели, как завороженные. Тишину нарушало лишь частое тяжелое дыхание мистера Боксера.

— Он один в бескрайнем море, — произнес ясновидящий, — наступает ночь. Забрезжило утро, и мимо потерпевшего кораблекрушение проплывает каноэ, а на нем стройная смуглая красавица. Она помогает ему перебраться в лодку. Голова его покоится у нее на коленях, в то время как она мощными ударами своего весла гонит лодку к маленькому островку, обрамленному пальмами.

— Постойте, послушайте… — вырвалось у взволнованного мистера Боксера.

— Тише! — одернул его мистер Томпсон, крайне заинтригованный рассказом. — Помолчать нельзя, что ли?

— Видение исчезает, — продолжал старик. — И за ним является еще одно: туземная свадьба. Венчаются смуглая девушка и спасенный ею мужчина. О нет! Церемония сорвана; юноша из местных вбегает в толпу. У него в руке длинный нож. Он бросается на несуразного мужчину и наносит ему удар в голову.

Мистер Боксер невольно коснулся рукой своего знаменитого шрама, и глаза присутствующих тут же устремились на него. Выражение лица миссис Боксер вселяло ужас, в то время как на лице миссис Джимпсон ясно читалось полное печали сдержанное ликование человека, который знал мужчин и уже не удивлялся ни одному их поступку.

— Образ тускнеет, — вновь зазвучал монотонный голос, — и другой приходит ему на смену. Тот же мужчина стоит на палубе маленького корабля. Судно называется Жим… Жил… нет-нет, «Жемчужина». Оно отходит от берега, где стоит смуглая девушка и умоляюще простирает к нему руки. Несуразный мужчина улыбается и достает из кармана фотографию молодой красавицы.

— Послушайте, — прервал его разъяренный мистер Боксер, — довольно с нас этой чепухи. Уж с меня-то точно.

— Почему-то я не удивлена, — заметила его жена, дрожа от ярости. — Иди, если хочешь, а я останусь и выслушаю все до конца.

— Сидите да помалкивайте, — настоятельно посоветовал ему мистер Томпсон, крайне впечатленный услышанным. — Он же не утверждал, будто бы это вы. Не вам же одному не посчастливилось таким на свет уродиться, в конце-то концов!

— Я вижу океанский лайнер, — произнес ясновидец, находившийся, по всей видимости, весь сеанс в некоем подобии транса. — Он держит путь из Австралии в Англию. Я ясно вижу его название: «Марстон Тауэрс». На борту тот же мужчина. Корабль прибывает в Лондон. Видение исчезает… за ним еще одно. Несуразный мужчина сидит с красивой девушкой — но не той, что на фотографии.

— И что они только в нем находят, — с завистью пробормотал мистер Томпсон. — На него ж без слез не взгля…

— Они держатся за руки, — продолжает астролог, повышая голос. — Она улыбается ему и нежно гладит его по голове. Он…

Громкий шлепок эхом разнесся по комнате, напугав всю компанию; будучи не в силах больше сдерживаться, миссис Боксер и не подумала последовать озвученному примеру, а сделала совершенно противоположное — от всего сердца замахнулась и дала мужу пощечину. Мистер Боксер в ярости вскочил на ноги, и в последовавшем смятении чародей, к большому сожалению мистера Томпсона, случайно опрокинул свою волшебную чашу.

— Я больше ничего не вижу, — объявил он, в страхе вжавшись в кресло от наступавшего на него мистера Боксера.

Миссис Джимпсон оттолкнула зятя в сторону, положила на стол скромную плату за сеанс, взяла дочь под руку и повела ее к выходу. Чета Томпсонов последовала за ними, а мистер Боксер, бросив нерешительный взгляд в сторону изобретательного мистера Сильвера, вышел последним, оказавшись позади всех. Некоторое время все шли молча, затем послышался голос весьма впечатленной миссис Томпсон, которая доложила, что если бы только на свете было больше прорицателей, то и хороших мужчин бы прибавилось.

Тем временем мистер Боксер нагнал свою жену.

— Послушай, Мэри…

— Не смей со мной разговаривать, — бросила она, теснее прижимаясь к матери, — я тебе все равно не отвечу.

Мистер Боксер горько усмехнулся.

— Вот тебе и вернулся домой, ничего не скажешь, — заметил про себя он.

Снова оказавшись позади остальных, он яростно зашагал вперед, и настроение его ничуть не улучшилось, когда он заметил, что миссис Томпсон, очевидно, твердо веря поговорке «с кем поведешься, от того и наберешься», ни на секунду не отпускает руки мужа. Четко обозначилось его положение изгоя, и он скрежетал зубами от злости, видя, как прямо держит спину добродетельная миссис Джимпсон. К моменту, когда они добрались до дома, он пребывал в состоянии безрассудства куда более отчаянного в сравнении с той оценкой, что дал ему астролог.

Он собрался было последовать за женой в дом, но она оглянулась на него с настолько искренним недоумением, что он остановился на ступеньках и потупил взор.

— Разве вы у нас что-нибудь забыли? — поинтересовалась она.

Мистер Боксер покачал головой.

— Я только хотел войти и во всем сознаться, — произнес он загадочным голосом. — А потом я уйду.

Миссис Джимпсон посторонилась, пропуская его внутрь, и мистер Томпсон, не желая оставаться в стороне, проследовал за ним вместе с несильно-то и возражавшей женой. Они уселись в ряд у стены, и мистер Боксер расположился напротив с видом провинившегося щенка, после чего вдруг зло оглядел всех с нескрываемой усмешкой.

— Ну? — нарушила молчание миссис Боксер.

— Все, о чем он говорил, — сущая правда, — нагло произнес ее муж, — дело только в том, что он и половины не рассказал. В общем счете я женился на трех смуглых девицах.

Все, кроме мистера Томпсона, содрогнулись от ужаса.

— Потом я женился на белой девушке в Австралии, — мечтательно продолжил мистер Боксер, — уж не знаю, чего старик Сильвер не увидел этого в своей чашке. Никудышный он прорицатель, вот что я вам скажу.

— И что они только в нем находят, — в изумлении прошептал мистер Томсон на ухо жене.

— И на красавице с фотографии женился? — спросила миссис Боксер дрожащим голосом.

— Да, — ответил ее муж.

— Бесстыдница! — воскликнула миссис Боксер.

— Дайте-ка подумать, — продолжал мистер Боксер — ну да, на ней я женился в Камберуэлле в тысяча восемьсот девяносто третьем году.

— В девяносто третьем! — в ужасе вскрикнула его жена. — Быть того не может, ведь ты женился на мне только в девяносто четвертом!

— Ну и что с того? — спокойно поинтересовался у нее монстр.

Бледная как смерть миссис Боксер встала с места и замерла, глядя на него полными ужаса глазами и силясь хоть что-нибудь ответить.

— Негодяй! — злобно выкрикнула миссис Джимпсон. — Я тебе никогда не доверяла.

— Да знаю я, — спокойно заметил мистер Боксер.

— Но ведь тогда ты двоеженец! — воскликнула миссис Джимпсон.

— Неоднократный, — невозмутимо добавил мистер Боксер. — У меня это своего рода хобби.

— Когда ты женился на моей дочери, первая твоя жена была жива? — спросила миссис Джимпсон.

— Была? — удивился он. — Да она и сейчас жива, упаси Господь!

Он откинулся на спинку стула и с превеликим удовольствием посмотрел на перепуганные лица людей напротив.

— Да ты… да ты за это сядешь в тюрьму! — выкрикнула миссис Джимпсон, задыхаясь. — Где живет твоя первая жена?

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, — возразил ее зять.

— Еще раз тебя спрашиваю, где она живет? — повторила она.

— У прорицателя спроси, — усмехнулся мистер Боксер. — Его же представишь в суде в качестве свидетеля вместе с волшебной чашей в придачу. Уж он-то вам больше скажет, чем я.

— Я хочу знать, как ее зовут и где она живет! — не унималась миссис Джимпсон, приобнимая охваченную дрожью дочь.

— А я отказываюсь сообщить вам и то и другое, — с немалым злорадством ответил ей мистер Боксер. — Уж чего-чего, а так я себя точно не выдам; к тому же свидетельствовать против себя самого запрещено законом. Давайте открывайте дело о двоеженстве с красноглазым стариком в свидетелях.

He в силах что-либо ответить, миссис Джимпсон смерила его свирепым взглядом и наклонилась к миссис Томпсон, после чего они принялись о чем-то оживленным шепотом совещаться. Тем временем миссис Боксер подошла к мужу.

— О, Джон! — стала причитать она. — Прошу тебя, скажи, что все это неправда!

Мистер Боксер колебался.

— И что с того, пусть даже я что-то скажу? — упрямо заметил он.

— Все неправда, — не унималась жена. — Скажи, что все неправда.

— Все, что я рассказал вам, когда вернулся, правда, — медленно начал он. — А все, что я говорил сейчас, — такая же правда, как и то, что вам наплел про меня старик чародей. Верь, кому хочешь.

— Я верю тебе, Джон, — покорно ответила ему жена.

Лицо мистера Боксера прояснилось, и он притянул ее к себе на колени.

— Другое дело! — весело воскликнул он. — Пока ты веришь мне, мне все равно, что подумают люди. Пока ты веришь в меня, мне все равно, что будут говорить обо мне другие. А пока я не состарюсь, непременно узнаю, как этот старый проходимец узнал название кораблей, на которых я плавал. Кажется, кто-то ему проболтался…

— Я самый счастливый человек на свете, — мечтательно произнес мистер Фарер.

— Подожди, отец еще не пришел, — со вздохом ответила мисс Уорд.

Мистер Фарер бросил взгляд в окно, увитое причудливыми сплетениями ветвей и листьев комнатных растений, и с некоторым волнением прислушался к доносившимся звукам. Он ожидал уловить твердый, пружинистый шаг, предвещающий появление отставного сержанта-майора Уорда. И вновь обрел уверенность, когда почувствовал, как мисс Уорд сжала его руку.

— Может, лучше зажечь лампу? — спросила девушка после долгого молчания. — Где же матушка?

— В любом случае она на моей стороне, — ответил мистер Фарер.

— Бедная моя матушка, — воскликнула девушка. — Ее душа ей не принадлежит. Думаю, она закрылась в своей спальне. Она ненавидит неловкие ситуации. А здесь мы точно почувствуем себя неловко.

— И я, — отозвался юноша, слегка вздрогнув. — Но чего смущаться? Он ведь не желает, чтобы ты всю жизнь провела в одиночестве?

— Он хочет выдать меня за солдата, — ответила мисс Уорд. — Он говорит, что юноши теперь слишком мягкотелые. Он ценит лишь храбрость и силу.

Девушка встала, водрузила лампу на стол и, открыв ее стеклянную дверцу, начала искать по комнате спички. В кармане мистера Фарера лежали два коробка, но он поспешил помочь ей в поисках.

В конце концов им удалось отыскать коробок на каминной полке, и мистер Фарер положил руку на талию своей возлюбленной, чтобы помочь ей удержать равновесие, пока она зажигала лампу. Неожиданный возглас с улицы напомнил им, что они не опустили шторы, и гордый старый вояка ворвался в комнату, грозно устремляясь к дочери и ее жениху.

— Опусти шторы, — прогремел он. — Да не ты, — продолжил он, когда мистер Фарер поспешил на помощь. — И с чего бы тебе опускать мои шторы и обнимать мою дочку? А? Отвечай!

— Мы собираемся пожениться, — ответил мистер Фарер, пытаясь придать своему голосу уверенности.

Сержант-майор поднялся с места, и молодой человек мрачно наблюдал за тем, как вздымается его широкая грудь, наполняясь воздухом.

— Пожениться? — воскликнул сержант-майор, мрачно усмехаясь. — Выйти замуж за этого ручного кролика. Да ни за что. Где твоя мать? — резко обратится он к девушке.

— Наверху, — ответила та.

Ее отец громко позвал супругу, и она взволнованно отозвалась из своей комнаты. Минуту спустя миссис Уорд, бледная, вошла в гостиную.

— Хорошенькое дельце, — сурово нахмурился сержант-майор. — Стоило мне только пойти прогуляться, как этот коварный таракан уже тянет свои лапищи к талии моей дочери. Почему ты за ней не уследила? Ты знала об этом?

Его жена покачала головой в ответ.

— Такой хилый и хочет жениться на моей дочери! — злобно ухмыльнулся сержант-майор. — А? Ты что-то говорил? Что?

— Я сказал, что довольно силен для таракана, — тихо, но гордо ответил мистер Фарер.

— Прочь из моего дома, — ответил отец, как только пришел в себя. — Вон отсюда!

— Ухожу, — пристыженно ответил мистер Фарер. — Простите, если нагрубил. Я пришел к вам с серьезным разговором. Берта, то есть мисс Уорд, рассказала мне о ваших планах, но я не поверил ей. Я не думал, что вы откажете мне только потому, что я не солдат.

— Я хочу, чтобы мой зять был настоящим мужчиной, — возразил отец, — необязательно солдатом.

— Только и всего? — удивился мистер Фарер. — Вы настоящий мужчина. Я буду стараться во всем походить на вас.

— Пф, — фыркнул сержант-майор. — Я выполнил свой долг. Я участвовал в сражениях четыре раза и получил три ранения. Вот мой вклад.

— Полковник однажды сказал, что мой муж не знает слова «страх», — застенчиво произнесла миссис Уорд, — он ничего не боится.

— Кроме привидений, — мягко добавила дочь.

— Попридержи язык, дорогуша, — ответил отец, подкручивая усы. — Ни один здравомыслящий человек не боится того, чего нет.

— Однако многие верят в их существование, — возразил мистер Фарер. — Недавно я слышал, что призрак старика Смита вновь застали висящим на яблоне. Трое видели его точно!

— Чепуха, — ответил сержант-майор.

— Может быть, — ответил молодой человек. — Но готов поспорить, мистер Уорд, при всей вашей храбрости вы не осмелитесь прогуляться туда в полночь.

— Я, кажется, велел тебе покинуть мой дом! — Сержант-майор бросил на юношу злобный взгляд.

— Участие в битвах, — ответил мистер Фарер, на мгновение задержавшись у двери, — это одно дело: вы только выполняете приказ, но совсем другое — пройти две мили до заброшенного дома, чтобы увидеть призрак висельника.

— Хочешь сказать, что я трус? — рявкнул отец.

Мистер Фарер отрицательно покачал головой.

— Я ничего не хотел сказать, — заметил он, — но даже таракан временами способен делать выводы.

— Может, сам туда сходишь? — съязвил сержант-майор.

— Я не прочь, — ответил молодой человек, — и, вероятно, вы измените ваше мнение обо мне к лучшему, мистер Уорд. Если я сделаю то, чего боитесь вы.

Миссис Уорд с дочерью поспешили встать между сержант-майором и его предполагаемой жертвой. Побледневший мистер Фарер тем не менее не отступал.

— Ну что, сможете провести там ночь в полном уединении? — бросил он.

— А ты? — ответил солдат, обессиленный яростью.

— Хорошо, я буду там ночью в среду, — объявил мистер Фарер, — а в четверг приду и расскажу вам об этом.

— Что ж! — отозвался Уорд. — Но я не желаю тебя здесь видеть. И не потерплю твоего присутствия. Отправляйся в дом Смита в среду в полночь, если хочешь, а я приду и проверю в любое время с полуночи до трех.

— Не стоит бояться, — проговорил мистер Фарер. — Я защищу вас. Быть там одному совсем непросто. Но, конечно, вы можете рискнуть следующей ночью и дождаться меня, если пожелаете. Я имею в виду, пожелаете испытать мою храбрость.

— Не указывай мне, что делать, — с достоинством произнес сержант-майор. — Теперь ступай, пока я не сделал что-нибудь, о чем могу пожалеть.

Старый вояка стоял у двери, прямой как жердь, и смотрел, как молодой человек уходит прочь по дороге. За ужином он почти все время говорил о щенках и лучших способах их дрессировки.

На протяжении нескольких дней он глаз не сводил со своей дочери, но всему приходит конец. Однажды днем он попытался вздремнуть в кресле, открыв один глаз, но полное безмолвие мисс Уорд сделало свое дело. Вскоре мистер Уорд довольно похрапывал в своем кресле, и пять минут спустя девушка поспешила на поиски мистера Фарера.

— Я должна была прийти, Тед, — задыхаясь, произнесла она, — завтра уже среда. Мне нужно тебе кое-что сообщить, но я не знаю, стоит ли.

— Позволь мне решить, — с нежностью ответил мистер Фарер.

— Боюсь, что ты испугаешься, — всплеснула руками девушка. — Я не могу рассказать, но я намекну. Если ты увидишь что-то ужасное, не бойся.

Мистер Фарер погладил ее руку.

— Я боюсь только твоего отца, — мягко ответил он.

— О, — воскликнула девушка, всплеснув руками, — ты догадался!

— Догадался? — удивился мистер Фарер.

Мисс Уорд кивнула.

— Я случайно прошла мимо его двери этим утром, — тихо продолжила она. — Дверь была слегка открыта, и он стоял и примерял на себе одну из маминых ночных рубашек. Сперва я не могла понять, зачем он это делает.

Мистер Фарер присвистнул, и его лицо помрачнело.

— Он жульничает, — в конце концов произнес он. — Что ж, я буду готов.

— Он не любит признавать свои ошибки, — объяснила мисс Уорд. — Он хочет доказать, что ты трус. Иначе его бы ждало разочарование.

— Хорошо, — вновь ответил мистер Фарер. — Ты просто ангел, спустившийся мне на помощь.

— Полагаю, что отец позовет кого-нибудь еще, — улыбнулась мисс Уорд. — Прощай. Хочу вернуться домой до того, как он проснется.

По возвращении она полчаса просидела в своем кресле, прислушиваясь к дыханию отца.

— Готовлюсь к завтрашней ночи, — выпалил он, резко открыв глаза.

Его дочь кивнула.

— Это проявление силы воли, — добродушно продолжил сержант-майор. — Веллингтон мог погрузиться в сон в любой момент лишь одним усилием духа. Я такой же. Могу уснуть за пять минут.

— Очень ценный навык, — с благоговением ответила мисс Уорд. — Очень ценный.

На следующий день мистер Уорд вздремнул дважды. Второй раз он проснулся в полпервого ночи, встал и принялся потягиваться, будучи несколько не в духе. В доме все смолкло. Он взял небольшой сверток в коричневой бумаге, спрятанный за диваном, потушил лампу, надел фуражку и открыл входную дверь.

Если в доме стояла тишина, то улица и вовсе казалась мертвой. Уорд прикрыл за собой дверь и шагнул в темноту, осыпая имя, манеры и предков мистера Эдварда Фарера крепкими ругательствами, привычными в обиходе солдата.

На улице не было ни души, в окнах — ни огонька. Он миновал город, пройдя мимо последнего дома у дороги, и ступил в непроглядную тьму на аллею из живой изгороди. На вояке красовались тряпичные туфли с бесшумными резиновыми подошвами, чтобы хорошенько напугать мистера Фарера, и чем дальше он уходил, тем больше ему казалось, что рядом кишат призраки. Все истории о привидениях, которые он когда-либо читал или слышал, начали всплывать в его памяти. И впервые мысль о компании мистера Фарера показалась более привлекательной, чем одиночество.

В густом мраке Уорд едва не пропустил нужный поворот. Первые несколько ярдов ему приходилось идти на ощупь. И, все больше желая встретиться с мистером Фарером, он выпрямился и быстро и бесшумно зашагал к деревенскому дому.

Маленький ветхий домишко был окружен запущенным садом. Сержант-майор остановился прямо перед калиткой и, спрятавшись за забором, развернул свой сверток и вытряхнул из него лучшую ночную рубашку жены.

Он с трудом просунул голову в вырез, а руки — в рукава, напрасно пытаясь продеть большие ладони в изящные кружевные манжеты. После долгих усилий ему удалось продеть лишь два или три пальца, и, оставив попытки найти свою фуражку, которая упала в момент его усилий, он подошел к калитке и замер в ожидании. Тут его посетила внезапная мысль, что мистер Фарер мог не сдержать обещание.

Колени старого вояки слегка дрожали, и он тревожно прислушивался к любому шороху в доме. Он потряс калитку и, протянув руки в рубашке, замер в ожидании. Ничего не произошло. Он вновь потряс калитку и, собравшись с силами, открыл ее и проскользнул в сад. В это время огромная ветвь, лежавшая на тропинке, предусмотрительно сдвинулась в сторону, чтобы дать ему пройти.

Мистер Уорд резко остановился и, не сводя глаз с ветки, смотрел, как она скользит по траве, пока ее не поглотила тьма. Он уже и не вспоминал о своем плане напугать мистера Фаррера и, тяжело дыша, громким голосом позвал его.

Было ясно, что Фарера поблизости нет, и сержант-майор не видел никакого смысла в том, чтобы оставаться тут дольше. Очевидно, юноша струсил, и, высоко подняв седую голову и шевеля локтями, подобно крыльям мельницы, сержант-майор помчался домой, а подол ночной рубашки развевался у него за спиной.

Спустя какое-то время он перешел на медленный шаг, внимательно оглядываясь через плечо. Он был один, но тишина и одиночество угнетали его. Он вновь обернулся и, страшась увидеть что-нибудь жуткое, опять бросился бегом. Чередуя бег и ходьбу, он возвратился в город и заспешил по улице к своему дому. В этот момент с другой стороны к нему приблизился констебль Берджесс, зажег фонарь и раскрыл рот от удивления.

— Что случилось? — спросил он.

— Случилось? — изобразил удивление запыхавшийся сержант-майор, при этом стараясь придать голосу достоинства. — Ничего не случилось.

— Сначала мне показалось, будто женщина бродит во сне, — доложил констебль. — Высокая женщина.

Сержант-майор только тогда вспомнил, что на нем ночная рубашка.

— Я просто… решил прогуляться, — заявил он, тяжело дыша. — Мне стало холодно, так что я надел это.

— Вам к лицу, — сухо произнес констебль. — Но вы, солдаты, всегда отличались любовью к нарядам. Вот бы все хохотали, если бы я надел эту рубашку.

Мистер Уорд не успел вымолвить и слова, как дверь отворилась и при свете свечи он увидел удивленные лица жены и дочери.

— Джордж! — воскликнула миссис Уорд.

— Отец! — вскрикнула мисс Уорд.

Сержант-майор засеменил в дом и, очутившись в гостиной, бросился в свое кресло. Он залпом выпил виски с водой, который принесла ему Берта.

— Моя рубашка? — удивилась жена.

— Надел, чтобы напугать констебля, — ответил ее супруг.

— Ты все-таки был в доме? — спросила миссис Уорд, складывая руки на груди.

Сержант-майор понимал, что его ночная прогулка не останется незамеченной, и собрался с силами.

— Не совсем, — коротко усмехнулся он. — Как только я вышел на улицу, сразу понял, что не стоило искать этого проходимца. У него не было ни малейшего намерения туда идти. Я немного прогулялся, чтобы размяться, и вернулся обратно.

Он встал и позволил жене стащить с него ночную рубашку. Его лицо раскраснелось, волосы стояли дыбом, но взгляд был полон решимости.

В тишине домочадцы легли в постель.

Следующим утром мистер Уорд проснулся поздно и почти ничего не ел за завтраком. После обеда он спал тревожно и только во время чая обрел привычное спокойствие. Но оно было нарушено визитом полного достоинства и упреков мистера Фарера.

— Я пришел поговорить о минувшей ночи, — начал мистер Фарер, прежде чем хозяин дома успел открыть рот. — Шутки шутками, но когда вы сказали, что придете, я думал, вы сдержите свое слово.

— Сдержу слово? — повторил сержант-майор, задыхаясь от гнева.

— Я ждал вас в том пустом доме, как мы и договаривались, с полуночи до трех ночи.

— Тебя там не было! — крикнул сержант-майор.

— Почему вы так решили? — спросил молодой человек.

Сержант-майор беспомощно оглянулся на жену и дочь.

— Докажите, — продолжал мистер Фарер, чувствуя свое преимущество. — Вы сомневались в моей храбрости, а ведь я провел в доме обещанные три часа. Где были вы?

— Ты не пришел! — заявил сержант-майор. — Я знаю. Меня не проведешь! Ты струсил!

— Готов поклясться, я там был! — ответил мистер Фарер. — И все же ничего страшного. Я снова пойду туда, вы осмелитесь составить мне компанию?

— Осмелюсь? — прохрипел сержант-майор. — Осмелюсь ли я?

— Вы все правильно поняли, — повторил тот. — И если в этот раз вы не придете, весь Марчэм узнает о вашей трусости. Сегодня ночью идите и ждите меня. Если увидите то, что увидел я…

— О, Тед, — воскликнула мисс Уорд, дрожа всем телом.

— Увидел? — вздрогнув, спросил сержант-майор.

— Ничего опасного, — спокойно ответил мистер Фарер. — На самом деле весьма интересно.

— Что это было? — с жаром спросил сержант-майор.

— Это прозвучит странно, — медленно ответил мистер Фарер, — но я видел, как упавшая ветка дерева сама перемещалась по саду.

Мистер Уорд смотрел на него с открытым ртом.

— Что-нибудь еще? — похрипел он.

— Фигура в белом, — ответил мистер Фарер, — размахивала длинными руками, прыгая, словно жаба. Не думаю, что вы мне поверите, но если придете сегодня, то сами увидите. Очень интересно.

— P-разве вы совсем не испытывали страха? — пробормотала миссис Уорд.

Мистер Фарер покачал головой.

— Такое бы меня не испугало, — ответил он. — Было бы стыдно бояться подобного. Оно не причинило бы мне вреда.

— Вы видели его лицо? — взволнованно спросила миссис Уорд.

Мистер Фарер снова покачал головой.

— Какая у него фигура? — спросила дочь.

— Насколько мне удалось разглядеть, весьма хорошая, — отозвался мистер Фарер, — невысокая, но крепкая.

В голове сержант-майора начала вырисовываться картина событий.

— Ты видел что-то еще? — резко спросил он.

— Еще одного, — ответил мистер Фарер, не без удовольствия оглядывая собеседника. — Я назвал его Призрак-беглец.

— Бег… — начал было сержант-майор и резко остановился.

— Он подошел к калитке, — продолжил мистер Фарер. — Высокая ладная фигура с военной выправкой, вашего роста, мистер Уорд. В прекрасных полупрозрачных одеждах длиной до колен…

Он замолчал и замер, в легком удивлении смотря на мисс Уорд, которая сидела в кресле-качалке, безудержно покачиваясь и прикрывая рот носовым платком.

— До колен, — тихо повторил он. — Фигура медленно прошла по тропинке, остановилась на полпути и испуганно позвала меня по имени. Конечно, я удивился, но перед тем, как смог приблизиться к ней… и ее успокоить…

— Довольно, — ответил сержант-майор, резко встав в полный рост.

— Вы сами спросили, — обиженно заметил мистер Фарер.

— Знаю, — тяжело дыша, ответил сержант-майор. — Знаю, что спросил, но я больше не желаю слушать эти сказки. Лучше отведи эту хохотушку на улицу подышать свежим воздухом. Хватит с меня ее выходок.

Говорят, что из всех людей моряки — самый суеверный народ. Когда твой корабль устремляется в черную бездну под властью ветра, а под ним — бесконечная водная глубина и невиданные существа, мысль о сверхъестественном приходит чаще, нежели на суше, озаренной светом газовых ламп. О море ходит много удивительных рассказов, и после одного случая, что приключился со мной, я едва ли смогу назвать дураком или трусом того, кто прикоснулся к потустороннему. Есть истории о сверхъестественном с прозаическим финалом; есть и такие, продолжение которых никогда не опубликуют.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я ослушался воли отца, не одобрявшего мореходства и не позволявшего мне стать юнгой, и наперекор ему сбежал на маленьком крепком бриге «Стремительный», держащем курс на Ригу. И хотя судно не могло похвастаться размером, капитан оказался отличным моряком, а при попутном ветре — добрейшим человеком. Первый раз в море — всегда непростое испытание для мальчишки, но я хорошо знал, что мне нужно делать, держался рядом с крепким добродушным малым по имени Билл Смит, и вскоре другие поняли, что он не даст меня в обиду. Члены экипажа не были особенно жестоки, но, как и большинство моряков, они верили, что хорошая взбучка укрепляет дух и тело юноши. Лишь один член команды по имени Джем Дэдд казался мне негодяем. Этот мрачный человек лет сорока с желтоватым лицом обожал все сверхъестественное и еще больше любил пугать своими рассказами товарищей. Я видел, как ночью после таких историй Билл с опаской шел по палубе, когда наступала очередь его дежурства у штурвала. Крысы вызывали у Джема особый восторг, и он, как мог, препятствовал их убийству, считая душами погибших моряков. Поэтому, говорил он, крысы так часто водятся на кораблях и покидают их, если дни судна сочтены. Он свято верил в переселение душ, о котором много слышал в восточных портах. И во время его вызывающих дрожь рассказов слушателю казалось, что Дэдд точно знает о своем будущем.

Мы плыли по морю шесть или семь дней, когда произошло нечто странное. Однажды Дэдд нес ночную вахту, и Билл должен был сменить его у руля. В хорошую погоду на борту не особенно соблюдались правила, и в конце вахты дежурный останавливал штурвал и бежал по палубе, громко крича о смене рулевого. Той ночью я неожиданно проснулся и увидел, как Билл вскочил со своей койки и встал рядом со мной, потирая красные глаза.

— Дэдд рано закончил, — прошептал он, увидев, что я не сплю, — еще целый час до моей вахты.

Он ушел, и едва я повернулся на бок, радуясь тому, что еще слишком мал, чтобы нести вахту, он неслышно возвратился и сильно встряхнул меня за плечи.

— Джек, — прошептал он, — Джек!

Я приподнялся на койке и при тусклом свете лампы увидел, что он дрожит.

— Пойдем со мной на палубу, — глухо произнес Билл.

Я быстро оделся и тихо последовал за ним, вдыхая сладкий прохладный воздух. Стояла чудесная ясная ночь, и я отчаянно искал причину для беспокойства. Но ничего не было. Палуба оставалась пустой, и лишь одинокая фигура виднелась у штурвала.

— Взгляни-ка на него, — прошептал Билл, и лицо его исказилось от страха.

Я сделал несколько шагов, Билл медленно следовал за мной. Тогда я увидел, что Джем Дэдд неуклюже опирается о штурвал, крепко вцепившись в него руками.

— Да он спит, — сказал я, резко остановившись.

Билл тяжело вздохнул.

— Странный у него сон, — заметил он, — больше на оцепенение похоже. Подойди ближе.

Я крепко ухватился за рукав Билла, и мы пошли вместе. Света звезд хватало, чтобы увидеть, что лицо Дэдда совсем белое, а его тусклые черные глаза — широко открыты. Их пристальный взгляд наводил ужас.

— Дэдд, — осторожно позвал я, — Дэдд!

Он не ответил, и я, решив разбудить его, легонько ударил по сжимавшей штурвал руке и даже попытался снять ее с руля.

Он оставался неподвижным, и тогда мужество внезапно покинуло меня. Я громко вскрикнул, и мы с Биллом бросились по ступенькам в каюту и разбудили шкипера.

После мы видели, что произошло с Джемом: двое сильных моряков сняли его окоченевшие руки со штурвала, положили его на палубу и накрыли куском парусины. Остаток ночи вахту несли два матроса, с опаской косясь на очертания мертвеца и с нетерпением ожидая рассвета.

Наконец рассвело. После завтрака тело Джема зашили в мешок, и капитан прочел над ним короткую погребальную молитву — смесь псалмов из Библии умершего и отрывков заупокойной службы. Затем тело с громким всплеском упало за борт, и после нескольких минут неловкого молчания команда вернулась к своим обязанностям.

Вторую половину дня мы молчали и сторонились друг друга; всех нас охватила смесь жалости к покойнику и ужаса перед ночной вахтой.

— Штурвал проклят, — важно заявил кок. — Помяните мое слово: то, что забрало Дэдда, придет и за вами.

Коку, как и мне, не приходилось стоять у руля.

Матросы стойко держались до наступления следующей ночи, и тогда все как один согласились дежурить лишь по двое. Кок, несмотря на все его сопротивление, был вынужден присоединиться, и я согласился дежурить с Биллом, радуясь, что могу угодить своему покровителю.

Радость моя несколько поблекла с наступлением ночи. Едва, казалось, я закрыл глаза, как пришел Билл и, хорошенько встряхнув меня разок-другой, напомнил, что пришла пора заступать на вахту. Во мне еще теплилась надежда, что удастся избежать этого испытания, но она исчезла, когда Билл, всем своим видом показывавший, что ждет, помог мне одеться, и я, ужасно зевая, поплелся за ним.

Та ночь выдалась не столь ясной, как предыдущая, и воздух был холодным и влажным.

— Все тихо? — спросил Билл, сделав шаг вперед и ухватившись за штурвал.

— Так точно, — ответил Робертс, — как в могиле. — И удалился вместе со своим напарником.

Я сидел на палубе рядом с Биллом, пока он уверенным движением вел корабль по курсу. Сидеть так без дела было утомительно, и, мечтая о теплой постели, я засыпал, но мой бдительный спутник тормошил меня каждый раз, когда видел, что я клюю носом.

Должно быть, я провел так час, дрожа и зевая, когда, устав от безделья, встал и свесился за борт. Звуки бурлящей воды были такими убаюкивающими, что я начал засыпать вновь.

Я очнулся, когда услышал приглушенный крик Билла и, подбежав к нему, увидел, что он пристально и испуганно смотрит на левый борт. Когда я подошел к нему, он снял ладонь со штурвала и так сильно сжал мою руку, что я едва сдержал крик.

— Джек, — произнес он дрожащим голосом, — пока тебя не было, я видел какую-то голову за бортом.

— Тебе почудилось, — сказал я, подражая его тону.

— Почудилось, — повторил Билл, — почудилось. Взгляни сюда.

Он указал пальцем, и, кажется, мое сердце остановилось, когда я увидел человеческую голову над бортом. С мгновение она безмолвно смотрела на нас, а затем эта темная фигура, словно кошка, прыгнула на палубу и, согнувшись, встала неподалеку.

Перед моими глазами стоял туман, язык перестал слушаться, но Билл закричал нечеловеческим голосом, как никогда раньше. Его услышали на всем корабле, и команда тотчас же проснулась и прибежала на палубу.

— Что случилось? — крикнул капитан, глядя вверх.

Вместо ответа Билл указал на пришельца, и матросы, только что увидевшие его, сбились в кучку у штурвала.

— Забрался с той стороны борта, — тяжело дыша, произнес Билл, — как призрак из моря.

Капитан взял один из маленьких фонарей с нактоуза и, подняв его вверх, храбро подошел к виновнику сумятицы. В маленьком клочке света мы увидели ужасного человека с черной бородой, насквозь промокшего. Он смотрел на нас не моргая глазами, в которых отражался красный свет фонаря.

— Откуда ты появился? — спросил капитан.

Пришелец покачал головой.

— Откуда ты пришел? — повторил капитан, подойдя к нему и положив руку на его плечо.

Тогда пришелец заговорил, но очень странно и чудными словами. Мы подошли поближе, чтобы послушать, но так ничего и не поняли, несмотря на его попытки повторить сказанное.

— Да он чужак, — воскликнул Робертс.

— Черт побери, не слыхал я такого наречия, — заявил Билл. — Разве его кто разберет?

Никто его и не понимал, и после еще одной безуспешной попытки капитан привычным жестом сначала указал на незнакомца, а затем на море. Тот понял его и неуклюже изобразил, как он плывет в лодке в открытом море, швартуется у проходящего корабля и карабкается по нему на палубу. Как только мы это поняли, мы бросились к корме и, склонившись, уставились в мрак, но ночь была темной, и мы ничего не увидели.

— Ну, — сказал капитан Биллу, громко зевнув, — отведите его вниз, дайте чего-нибудь пожевать и, если в следующий раз человек попросит помощи, не поднимайте такую шумиху.

Он спустился в кубрик в сопровождении помощника. Робертс, набравшись храбрости, приблизился к пришельцу и знаком приказал ему следовать за собой. Пришелец невозмутимо двинулся за Робертсом, оставляя мокрые следы на палубе, и, натянув сухую одежду, которую мы ему дали, принялся без особого аппетита за солонину и сухари, поглядывая на нас безрадостными черными глазами.

— Похож на лунатика, — заявил кок.

— Не слишком он голоден, — ответил кто-то из матросов, — смотри, как лениво жует.

— Голоден! — передразнил Билл, который только что вернулся с вахты. — Ясно дело, что не голоден. Он вчера хорошенько поужинал.

Матросы с недоумением посмотрели на него.

— А вы не видите? — прохрипел Билл. — Не видали этих глаз раньше? Не помните, что он говорил о смерти? Это Джем Дэдд вернулся за нами. Душа Джэма Дэдда переселилась в другое тело, как он и говорил!

— Врешь! — сказал Робертс, пытаясь придать своему голосу храбрости, но поднялся и присоединился к кучке матросов, столпившихся на носу корабля, изумленно уставившись на водянистое лицо и короткую приземистую фигуру гостя. Тот закончил ужин, отодвинул тарелку и, откинувшись на ящик, глазел на пустые койки.

Робертс поймал его взгляд и кивком и жестом указал на койки. Тот встал и в полной тишине лег на ту, что раньше принадлежала Джэму Дэдду.

В ту ночь он спал в постели покойного матроса — единственный в кубрике, кто смог заснуть. Наутро он, тяжело ступая, пришел завтракать.

Капитан вызвал его на палубу после завтрака, но так ничего и не узнал. На все вопросы пришелец, как прежде, отвечал на неизвестном наречии, и, хотя матросы бывали во многих портах и знали пару-тройку фраз на разных языках, никто из них не мог его понять. В конце концов капитан махнул рукой, и какое-то время незнакомец оглядывался вокруг, не обращая на нас внимания, затем, опираясь всем телом на борт судна, долго простоял так и, должно быть, уснул.

— Он полумертвый, — прошептал Робертс.

— Замолчи! — ответил Билл. — Наверняка он провел в море неделю, а то и две и ничего не понимает. Видишь, как он смотрит на воду?

Он провел весь день на палубе под солнцем, но с наступлением ночи вернулся в тепло кубрика. Он не тронул принесенный ужин и почти не обращал на нас внимания, хотя мне казалось, что он чувствует наш страх. Следующую ночь он вновь провел в постели мертвеца и следующим утром был там же.

До обеда никто не решался к нему подойти, и затем Робертс, подталкиваемый остальными, принес ему обед. Незнакомец отмахнулся от тарелки с едой грязной, вспухшей рукой и жестом попросил воды.

Два дня он провел на корабле в безмолвии, не закрывая черных глаз и все время шевеля короткими пальцами. На третье утро Билл, переборовший страх принести воды незнакомцу, тихо заговорил с нами.

— Пойдите и посмотрите на него, — сказал он. — С ним что-то не так.

— Он умирает! — с дрожью произнес кок.

— Он не может умереть, — прямо заявил Билл.

В это время взгляд незнакомца стал более мягким и живым, и он жалобно и беспомощно смотрел на нас. Безмолвно он переводил взгляд от одного матроса к другому и после, мягко ударив себя в грудь, произнес два слова.

Мы в недоумении переглянулись, и он с жаром повторил их, снова коснувшись своей груди.

— Это его имя, — понял кок, и мы повторили вслед за пришельцем.

Он устало улыбнулся и, собрав силы, указал на что-то пальцем; пока мы пытались понять его жест, он опустил его и показал нам четыре пальца, согнув их пополам.

— Уходите, — с дрожью произнес кок. — Он накладывает на нас проклятье.

Мы отходили все дальше и дальше, пока он повторял свои движения. Затем лицо Билла прояснилось, и он сделал шаг вперед.

— Он говорит о своей жене и детях, — воскликнул он. — Это не Джем Дэдд.

На душе стало легче, когда команда собралась вокруг умирающего матроса и попыталась его подбодрить. Билл радостно кивал, чтобы дать понять незнакомцу, что он понял его жесты, и, показывая рукой, пытался узнать рост детей. Младший был очень маленьким, таким маленьким, что пришелец сжал губы и потупил взгляд.

— Бедолага! — сказал Билл. — Он хочет, чтобы мы передали его жене и детям, что с ним приключилось. Он умирал, когда забрался на борт. Как там его зовут?

Но его имя нелегко было произнести, и мы его уже не помнили.

— Спросите его еще раз, — попросил кок, — и запишите. У кого есть перо?

Когда кок ушел за пером, Билл обратился к незнакомцу и снова спросил его имя. Затем обернулся и молча взглянул на нас: к тому времени пришелец и сам его забыл.

— Никак нет, сэр, — произнес ночной сторож, присаживаясь на тумбу в конце причала и набивая рот табаком. — Нет уж, парни; я сорок лет провел в море, прежде чем взялся за эту работу, и не могу сказать, чтобы мне когда-нибудь довелось видеть подлинное, взаправдашнее привидение.

Это было разочарование, и я высказался вслух. Прежний опыт, связанный с силой предвидения Билла, заставлял меня ожидать совершенно иного.

— Все же мне приходилось встречаться с очень странными вещами, — продолжал Билл, завороженно уставившись на берег графства Суррей. — Необыкновенными вещами.

Я терпеливо ждал. Взгляд Билла, задержавшись на некоторое время на Суррее, медленно пересек реку, остановился на полпути в ожидании столкновения между буксиром с целой флотилией барж и пароходиком, а затем вернулся ко мне.

— Вы слышали байку старого капитана Харриса, как один его знакомый капитан однажды ночью получил предостережение изменить курс и благодаря этому подобрал пятерых живых людей и три скелета в шлюпке? — полюбопытствовал он.

— У этой старой истории много вариаций — заметил я, кивнув.

— Она целиком основывается на случае, который я ему однажды рассказал, — продолжил Билл. — Я вовсе не хочу обвинить капитана Харриса, что он взял чужой правдивый рассказ и испортил его; нет, у него просто плохая память. Сначала он забывает, что когда-то уже слышал эту историю, и, наконец, берет и портит ее.

Я пробормотал слова сочувствия. Честнее Харриса нет старика на свете, но его рассказы ужасно ограничены этим обстоятельством; в то время как рассказы Билла зависят только от его воображения.

— Давно это было, лет пятнадцать назад, — начал Билл, между делом засовывая кусок прессованного табака за щеку, так чтобы он не мешал говорить, — я служил тогда на Ласточке, барке, мы торговали везде, где могли достать товар. В тот раз мы направлялись из Лондона на Ямайку со сборным грузом.

Начиналось наше плавание превосходно. Нас отбуксировали из доков Святой Екатерины сюда, в Нор, и оставили на попечение сильного ветра, который буквально погнал нас вниз по каналу и далее в Атлантику. Все говорили, как удачно мы идем и как быстро достигнем места назначения, а первый помощник находился в таком прекрасном настроении, что из него веревки можно было вить. Шли мы этак беззаботно дней десять, как вдруг все изменилось. Однажды ночью я стоял у штурвала со вторым помощником, когда капитан, звали его Браун, поднялся, какой-то сконфуженный, и некоторое время глядел на нас, не говоря ни слова. Поразмыслив, он начал:

«Мистер Макмиллан, со мной случилось что-то невиданное, и я не знаю, как поступить».

«Да, сэр?» — говорит Макмиллан.

«Трижды за ночь меня разбудило нечто, крича прямо в ухо: “Курс на северо-запад!” — торжественным голосом произносит капитан. — “Курс на северо-запад!” — и только! Сначала я уж подумал, что кто-то влез в мою каюту; я обыскал ее с палкой в руке; трижды раздавался голос, но в каюте никто не прятался.

«Так ведь это сверхъестественное предупреждение», — говорит второй помощник. Его двоюродный дед обладал даром предвидения и был самым непопулярным человеком в семье, потому что всегда знал, чего ожидать, и строил свои планы в соответствии с этим.

«Вот что я думаю, — говорит капитан. — Там несколько бедолаг, потерпевших кораблекрушение. Им нужно помочь».

«Это очень рисково, — говорит Макмиллан. — Я бы советовал пригласить сюда первого помощника».

«Билл, — скомандовал капитан, — спустись и скажи мистеру Сэлмону, что у меня есть к нему дело».

Ну что же, я спустился и вызвал первого помощника, и как только объяснил ему, зачем его разыскивают, он сразу же разразился невероятно грязной руганью и ударил меня. Он выбежал на палубу прямо в штанах и носках. Это было верхом неуважения к капитану, но помощник вышел из себя и не ведал, что творит.

«Мистер Сэлмон, — серьезно начал капитан, — я только что получил самое серьезное предупреждение, и я хочу…»

«Я знаю», — хрипло ответил помощник.

«Что! Вы тоже это слышали? — воскликнул удивленный капитан. — Три раза?»

«Я слышал это от него, — ответил помощник, указывая на меня. — Это всего лишь ночной кошмар, сэр, ночной кошмар».

«Это не было сном, сэр, — ответил капитан, начиная злиться, — и если я услышу это снова, то изменю курс корабля».

Скажем, первый помощник взбесился. Он чуть не обругал капитана, но знал, что это нарушение дисциплины. Я понимал, каково ему, но знал и то, что, если помощник ничего не предпримет, ему будет еще хуже. Такой уж он был человек — все принимал близко к сердцу. Он отошел в сторону и ненадолго склонил голову над бортом. Когда он вернулся, то уже несколько успокоился.

«Вы больше не услышите этих слов, сэр, — сказал он. — Не ложитесь спать сегодня. Взбодритесь, и мы сыграем в карты, а утром вы примете хорошую крепкую дозу ревеня. Не омрачайте одно из лучших плаваний, которые у нас когда-либо были, скупясь на грошовый ревень», — почти молил он.

«Мистер Сэлмон, — возразил разгневанный капитан, — я ни в коем случае не буду бросать вызов провидению, уж тем более таким образом. Я буду спать, как обычно, а что касается вашей болтовни, — говорит капитан, доводя себя до исступления, — черт возьми, сэр, да я… да я накачаю ревенем всю команду, от первого помощника до юнги, если замечу в ком-нибудь хоть малейшее неуважение».

Так Сэлмон, теряя голову от злости, спускается вниз, за ним следует капитан, а Макмиллан приходит в такое волнение, что даже заговаривает об этом со мной. Через полчаса на палубу снова прибегает капитан.

«Мистер Макмиллан, — кричит он, — держите курс на северо-запад до дальнейших распоряжений. Я опять слышал голос, и на сей раз у меня чуть не лопнули барабанные перепонки!»

Курс корабля изменили, старик, проверив его, опять ушел спать; почти сразу после того, как пробило восемь, пришла моя смена. Меня не было на палубе, когда поднялся первый помощник, но те, кто там находился, рассказывали потом, что он принял это очень спокойно. Он не проронил ни единого слова, только сел на корму и надул щеки.

Как только рассвело, капитан вышел на палубу с биноклем. Он приказал матросам взобраться на мачту и хорошенько осмотреться, а сам все утро был как на иголках.

«Сколько мы будем идти этим курсом, сэр?» — спросил Сэлмон около десяти часов утра.

«Я еще не решил, сэр», — с важностью ответил капитан; мне же показалось, что вид у него довольно-таки безумный.

В двенадцать часов дня первый помощник начал покашливать, и каждый раз, когда он покашливал, казалось, воздействовал на капитана, выводя его из себя все больше и больше. Макмиллан уже не казался таким взбудораженным, как прошлой ночью, и я видел, что капитан, судя по всему, искал малейшего предлога, чтобы вернуться к прежнему курсу.

«Какой у вас отвратительный, неприятный кашель, мистер Сэлмон», — заметил капитан, пристально глядя на помощника.

«Да, омерзительный, надоедливый кашель, сэр, — согласился тот. — Он меня очень беспокоит. Вся эта затея — как кость в горле», — добавил он.

Капитан сглотнул и ушел, но через минуту вернулся и сказал:

«Мистер Сэлмон, мне было бы очень жаль потерять такого ценного помощника, как вы, даже для того, чтобы оказать помощь другим. Ваш кашель мне совершенно не нравится, и, если вы действительно думаете, что он появился, потому что мы изменили курс, что ж, я прикажу повернуть назад».

— Ну, помощник любезно поблагодарил капитана, и тот как раз собирался дать соответствующее распоряжение, когда один из матросов с мачты внезапно закричал:

«Эй, на корабле! Маленькая лодка по левому борту!»

Капитан дернулся, как будто в него выстрелили, и побежал вверх по такелажу со своим биноклем. Он почти сразу спустился обратно к нам; лицо его горело от волнения и радости.

«Мистер Сэлмон, — объявил он, — вон маленькая лодка с рейковым парусом посреди Атлантического океана, с несчастным на борту. Что вы теперь думаете о моем предупреждении?»

Помощник поначалу ничего не ответил, принялся смотреть в бинокль, а когда закончил, каждому из нас стало ясно, что его уважение к капитану заметно возросло.

«Это чудо, сэр, — проговорил он, — я запомню его на всю жизнь. Надо думать, что вы были выбраны свыше для этого доброго дела».

Я никогда раньше не слышал, чтобы первый помощник так разговаривал, за исключением одного раза, когда он пьяный упал за борт и застрял в грязи Темзы. Он сказал тогда, что его спасло провидение, но так как в то время, согласно таблице, начался отлив, то, по-моему, провидение было ни при чем. Он волновался не меньше других, сам сел за штурвал и направил корабль к шлюпке, а когда она приблизилась, мы спустили свою шлюпку, погрузились в нее вместе со вторым помощником и еще тремя матросами и стали грести так, чтобы выйти навстречу терпящим бедствие.

«Не обращайте внимания на лодку, нечего с ней возиться, — крикнул нам вдогонку капитан, — спасайте людей!»

— Честно скажу, что Макмиллан прекрасно управлял лодкой, и мы двигались вдоль борта настолько ловко, насколько возможно. Двое из нас опустили весла и крепко ухватились за нее, а потом увидели, что это обычная лодка, частично покрытая палубой, в проеме которой виднеются голова и плечи мужчины, крепко спящего и издающего храп, похожий на громовые раскаты.

«Бедолага, — посетовал Макмиллан, поднимаясь на ноги, — посмотрите, как он истощен».

Он схватил мужчину за ворот куртки и пояс, так как был силачом, вытащил его и закинул в нашу лодку, которая подпрыгивала на волнах вверх-вниз и скрежетала о борт другой. Спасенный открыл глаза, как раз когда Макмиллан переваливался с ним через скамейку, и, издав рев, подобный бычьему, попытался запрыгнуть обратно в свою лодку.

«Держите его! — крикнул второй помощник. — Держите его крепче! Он помешался, несчастный».

Судя по тому, как он дрался и вопил, мы думали, что помощник прав. Это был невысокий крепкий парень, твердый, как железо; он кусался, пинался и ругался изо всех сил, пока наконец мы не подставили ему подножку и не повалили на дно лодки и держали его там, пока он не утихомирился.

«Все в порядке, дружище, — объявил второй помощник, — ты в хороших руках, ты спасен».

«Будь я проклят! — воскликнул мужчина. — Что за фокусы? Где моя лодка, а? Где моя лодка?!»

Ему удалось приподнять голову, и когда он увидел, что его лодка уже метрах в ста от нашей, то стиснул зубы и поклялся, что зарежет Макмиллана, если он не прикажет ее догнать.

«Мы не можем возиться с вашей лодкой, — говорит помощник, — и так уже натерпелись, спасая вас».

«Кто, черт возьми, просил вас меня спасать? — проревел мужчина. — Вы мне за это заплатите, жалкие подонки! Если в Америке есть какие-нибудь законы, вы с ними познакомитесь!»

К этому моменту мы добрались до корабля, у которого были убраны паруса, а капитан стоял у борта, глядя на незнакомца сверху вниз с широкой, доброй улыбкой, которая чуть не довела того до бешенства.

«Добро пожаловать на борт, горемычный вы мой», — проговорил капитан, протягивая руку, как только тот поднялся на борт.

«Вы зачинщик этого безобразия?» — свирепо спросил мужчина.

«Я вас не понимаю», — проговорил капитан с достоинством, вытягиваясь во весь рост.

«Вы послали своих людей утащить меня с моей лодки, пока я спал без задних ног? — проревел он. — Черт возьми! Вы вообще меня понимаете?»

«Разумеется, — говорит капитан, — разумеется, вы не хотели, чтобы вас бросили погибать на этом маленьком суденышке. У меня было сверхъестественное предупреждение специально следовать этим курсом, чтобы забрать вас, и вот ваша благодарность?»

«Слушайте меня сюда, — говорит тот. — Меня зовут капитан Наскетт, и я совершаю рекордное путешествие из Нью-Йорка в Ливерпуль на самой маленькой лодке, которая когда-либо пересекала Атлантику. А вы разрушаете все своим проклятым вмешательством. Если вы думаете, что я позволю вам похитить меня для того, чтобы сбылись ваши идиотские предсказания, то вы ошибаетесь. Я подам на вас в суд, вот что я сделаю. Похищение людей — наказуемое деяние».

«Тогда зачем вы сюда пришли?» — спрашивает капитан.

«Пришел! — хрипит капитан Наскетт. — Пришел! Какой-то парень подкрадывается ко мне с целой лодкой подметальщиков улиц, одетых как матросы, и хватает меня, пока я сплю, а вы спрашиваете меня, зачем я сюда пришел? Вот что, на всех парусах догоняйте мою лодку, возвращайте меня обратно, и я сочту, что мы квиты. В противном случае я предъявлю вам иск судебным порядком и в придачу сделаю посмешищем на обоих континентах».

Ну, чтобы извлечь максимальную пользу из неудачной сделки, капитан поплыл за проклятой лодчонкой, и Сэлмон, полагая, что мы уже потеряли слишком много времени, принялся бранить капитана Наскетта. Оба они за словом в карман не лезли, и тому, как они друг друга поносили, мог бы поучиться всякий моряк. Каждый, кто был на борту, подобрался так близко, как только хватало духу, чтобы послушать их; должен заметить, что у капитана Наскетта получалось куда лучше. С изрядным сарказмом он говорил, будто наш корабль оборудован только для того, чтобы подбирать людей после кораблекрушения, и одновременно заявлял, что мы потерпевшие крушение отбросы общества, которых он спас. Он болтал, что каждому с первого взгляда ясно, что мы не моряки, и предположил, что Сэлмон был мясником, которого вынесло в море, когда он греб в Маргейте, чтобы укрепить икры. Он натрындел еще много чего в этом роде, пока мы преследовали его жалкую посудину; восхищался тем, как она быстра, в то время как первый помощник отвечал на его замечания, и я уверен, что наш капитан рассердился даже больше, чем Сэлмон, когда мы наконец поймали ее и вернули владельцу. До самого последнего момента проявлял он свою неблагодарность, а потом вовсе подошел к капитану Брауну и посоветовал тому зажмуриться, трижды обернуться и поймать рыбью задницу.

Я никогда раньше не видел капитана таким расстроенным, но я слышал, как в тот вечер он сказал Макмиллану, что если он когда-нибудь снова собьется с пути в погоне за судном, то только для того, чтобы потопить его. Большинство людей довольно мало рассказывают о сверхъестественных вещах, которые с ними происходят, но он был самым немногословным из всех, о ком я когда-либо слышал, и, более того, он заставил всех остальных тоже молчать об этом. Даже когда ему приходилось брать курс на северо-запад, он делал это весьма неохотно. Трудно себе представить человека более огорченного, когда впоследствии он услышал, что капитан Наскетт благополучно добрался до Ливерпуля.

— Да, знаю, — протянул ночной сторож, сидя с остывшей трубкой во рту и задумчиво глядя на реку. — Все это я слыхал и раньше. Люди твердят мне, что не верят в призраков и смеются над ними, а я говорю — пусть поработают ночными сторожами. Пусть посидят здесь в одиночестве до утра и послушают плеск волн и свист ветра за углом. Особенно если их приятель свалился за борт и теперь повсюду на Хай-стрит висят объявления о награде за найденное тело. Уже дважды видел, как падали в воду с этой пристани, а я как раз дежурил той ночью и даже фартинга не получил в награду.

Самый скверный и ловкий призрак, который мне попадался, — это Сэм Буллет. Он работал лодочником здесь, у лестницы. Он из тех людей, кто заставит тебя платить за выпивку, а после случайно выпьет твою, когда покончит с собственной. Из тех, кто вечно забывает табакерку дома, но всегда носит большую трубку в кармане.

Однажды вечером он упал в воду с лихтера, и только его шапку и нашли. За два дня до того он поколотил старика и насквозь прокусил полицейскому палец, так что — как сказали его вдове, — может, так для него лучше. Гораздо лучше, чем в тюрьме, куда его бы упекли на полгода.

— Ему везде хорошо, — попытался утешить ее один из его товарищей.

— Но не там, где нет меня, — всхлипнула миссис Буллет, вытирая глаза тряпкой, которой пользовалась в качестве носового платка. — Он никогда и не мог представить разлуку со мной. Что он говорил напоследок?

— Только одно, — ответил один из товарищей по имени Джон Пил.

Миссис Буллет снова заплакала и стала причитать о том, каким хорошим был ее муженек:

— Семнадцать лет вместе будет на Михайлов день, — твердила она, — и ни одного недоброго слова. И ничего для меня не жалел. Ничего. Стоило только попросить.

— Что ж, он ушел в мир иной, — ответил Джон, — мы подумали, что должны прийти и сообщить вам.

— Чтобы вы передали полиции, — добавил другой.

Вот так я и узнал об этом; один полицейский поведал мне той ночью, когда я стоял за воротами, покуривая трубочку. Он не слишком-то печалился — считал, что Сэм легко отделался.

Он все ворчал и твердил мне, что нужно быть начеку, и я потушил трубку и стал бродить туда-обратно по верфи, размышляя. За месяц до этого я одолжил Сэму пятнадцать шиллингов в обмен на золотые часы и цепь, которые, как он утверждал, достались в наследство от дяди. Я так их и не надел, ведь, как он утверждал, дяде бы это не понравилось. Но я держал все добро в кармане, достал их и, рассмотрев в свете лампы, стал думать, что с ним делать.

Поначалу я хотел отнести все миссис Буллет, но позже неожиданно мысль пришла в голову: что если он завладел добром нечестным способом?

Я вновь стал бродить туда-сюда, размышляя. Ведь если это было правдой и стало бы известно, это опорочило бы его доброе имя и разбило сердце его бедной женушки. Вот так я думал и ради них решил так и поступить.

Каждый раз, когда я смотрел на мою цепочку от часов на жилете, я сразу вспоминал о Сэме. Я глядел на реку и представлял, как отлив уносит его тело. Позже, простояв на пристани в одиночестве, я почувствовал, что мне стало не по себе, и я вернулся в «Медвежью голову» и выпил еще одну пинту.

Тело так и не нашли, и я почти забыл о Сэме. Однажды вечером, когда я сидел на ящике и пытался отдышаться, чтобы вновь попробовать подмести, приятель Сэма Джон Пил пришел на верфь, чтобы поговорить со мной.

У него был весьма загадочный вид, и мне это не пришлось по душе: он все время оглядывался назад, будто кто-то шел за ним по пятам, и шептал, словно боялся, что кто-то его услышит. Он не слишком-то мне нравился, и я порадовался, что надежно спрятал часы и цепь в кармане брюк.

— Ох и напугался я, сторож, — воскликнул он.

— Ну и ну, — ответил я.

— Меня аж в дрожь бросило, — заявил он, вновь вздрогнув. — Я видел кое-что, чего люди не замечают, и не хочу увидеть это снова. Я видел Сэма!

— Хм, я думал, он утонул, — отозвался я, немного поразмыслив.

— Так оно и было, — ответил Джо. — Я имею в виду, что видел его призрак!

Он снова задрожал всем телом.

— Как он выглядел? — спокойно спросил я.

— Как Сэм, — ответил он резко.

— Когда ты его увидел? — снова спросил я.

— Прошлой ночью без четверти двенадцать, — припомнил он. — Он ждал меня у моей двери.

— И ты все время так дрожал? — спросил я.

— Еще больше, — заявил Джо, уставившись на меня, — сейчас уже лучше. Призрак велел тебе кое-что передать.

Я опустил руку в карман брюк и посмотрел на него. Затем я медленно направился к калитке.

— Он велел тебе кое-что передать, — повторил Джо, шагая рядом со мной. — «Мы всегда были друзьями, Джо, — сказал он, — ты и я. И я хочу заплатить пятнадцать шиллингов, которые взял взаймы у сторожа Билла. Я не успокоюсь, пока не отдам долг». Так что вот твои пятнадцать шиллингов, сторож.

Он опустил руку в карман, вытащил пятнадцать шиллингов и протянул мне.

— Нет-нет, — возразил я, — я не могу взять эти деньги, Джон Пил. Это неправильно. Пусть бедняга Сэм оставит их себе, а мне не надо.

— Возьми их, — ответил Джо. — Призрак обещал приходить ко мне снова и снова, пока ты их не примешь, а я этого больше не вынесу.

— Ничем не могу помочь, — ответил я.

— Ты должен их взять, — настаивал Джо, — призрак велел мне вернуть Биллу пятнадцать шиллингов и взять золотые часы и цепь на хранение.

Тогда я понял, в чем дело.

— Золотые часы и цепь, — рассмеялся я. — Ты что-то путаешь, Джо.

— Ничего я не путаю, — ответил Джо, подходя чуть ближе ко мне, когда я выходил за ворота. — Возьми свои пятнадцать шиллингов. Ты вернешь мне часы и цепь?

— Ни за что, — ответил я. — Понятия не имею, о чем ты. Будь они у меня, я бы тотчас отдал их вдове Сэма, а не тебе.

— Она здесь совсем ни при чем, — бросил Джо. — Сэм мне об этом сам говорил.

— Думаю, ты все выдумал, — возразил я. — Откуда у бедняги Сэма часы и цепь? И с чего бы ему прийти к тебе? Почему он не пришел ко мне? Ежели он думает, что они у меня, пусть и идет ко мне.

— Что ж, я иду в полицию, — ответил Джо.

— Идем вместе, — позвал я. — Гляди-ка, полицейский. Идем к нему.

Я направился к нему, но Джо держался поодаль и, выругавшись так, что любой призрак бы покраснел, дал стрекача. Я перекинулся парой слов с полицейским о погоде, а затем вернулся на пост и запер ворота.

Я подумал, что Сэм разболтал Джо о часах и цепочке до того, как оказался за бортом. Джо казался негодяем, и я понял, что с ним следует соблюдать осторожность. Кто-то мог растрепать все полицейским — но мне не было до них дела. Они как дети — все время задают вопросы, на которые у тебя нет ответа.

Той ночью на верфи я чувствовал себя не в своей тарелке, не буду лукавить. Дважды мне казалось, что кто-то стоит у меня за спиной. Второй раз я так переживал, что затянул песню, чтобы не бояться, и пел, пока трое матросов с бака «Сьюзан Эмили», пришвартованной поблизости, не пригрозили мне взбучкой. Я был рад, когда рассвело.

Пять ночей подряд я натерпелся такого страху, какого раньше и знать не знал. Впервые за долгое время ни одно судно не пришвартовалось поблизости. Ночь выдалась темная, и жутко завывал ветер. Я зажег потухшую лампу в углу пакгауза и сел отдохнуть перед тем как убрать лестницу, но случайно мельком глянул на пристань и увидел голову, торчащую с одной стороны. В свете лампы я разглядел бледное мертвое лицо призрака Сэма Буллета с жуткой ухмылкой.

Едва отдышавшись, я повернулся и бросился к воротам, словно лошадь на скачках. Я оставлял ключ в замке на всякий случай — повернул ключ, распахнул калитку, захлопнул ее перед носом призрака и, спотыкаясь, вышел на дорогу.

Я бросился к молодому полицейскому, проходившему мимо. Он был еще тем мерзавцем, жутко разозлился, но я ему безмерно обрадовался. Я обнял его так, что он не мог дышать, а затем он усадил меня на тротуар и спросил, что все это значит.

Сперва я и слова не мог вымолвить от волнения и усталости, но, когда я изложил ему всю историю, он мне не поверил.

— Призраков не существует, — заявил он. — Ты пьян.

— Он поднялся из реки и полетел за мной как ветер, — ответил я.

— Тогда почему он тебя не поймал? — недоверчиво спросил констебль, с ног до головы оглядев меня и посмотрев по сторонам. — Говори по делу.

Он подошел к воротам, просунул в них голову и через минуту шагнул внутрь и двинулся вдоль по верфи. Я бросился за ним. Это было моей обязанностью, кроме того, не очень-то хотелось оставаться одному.

Мы дважды прошли верфь вдоль и поперек. Он осветил фонарем все темные углы, заглянул в пустые бочки и ящики и затем повернулся ко мне и поднес фонарь прямо к моему лицу и покачал головой.

— Ты меня за дурака держишь, — проворчал он, — и, ей-богу, тебя бы следовало арестовать. Если еще кому-нибудь скажешь подобную чушь, точно отправишься за решетку.

Он ушел прочь, задрав нос, а я остался один-одинешенек охранять верфь с призраком. Конечно, я торчал снаружи, но временами мне казалось, что я слышу, как кто-то шевелится с другой стороны ворот, один раз так отчетливо, что я бросился в «Голову Медведя», поднял там шум и попросил бренди, чтобы отвадить хворь.

Бренди я так и не получил, да и не рассчитывал. Но хозяин немного поговорил со мной, стоя у открытого окна, и это вышло даже покруче. Несколько раз казалось, что он выпадет, и он поведал мне такое, за что у него бы точно отозвали лицензию. Когда он думал, что мы закончили, и собирался вернуться в постель, я в шутку напомнил ему, что он не так «поцеловал меня на ночь», и, не будь у него жены, двух взрослых дочерей и слуги, он так и проболтал бы со мной до рассвета.

Как я пережил остаток ночи, было для меня загадкой. Казалось, одна ночь длилась как целых двадцать, но с наступлением утра, когда матросы вернулись на судно в шесть часов, они увидели меня на привычном посту.

Я спал как дитя, когда вернулся домой, и после отбивной с луком на обед я удобно устроился, зажег трубку и попытался придумать, что делать дальше. Одно я знал точно: я не хочу провести еще одну ночь на верфи в одиночестве.

Позже я решил немного прогуляться до Кларендон Армз и подышать свежим воздухом. И только я допил свою пинту и стал прикидывать, не заказать ли еще одну, как вошел Тед Деннис и все сразу стало ясно. Он всю жизнь прослужил в армии, и до сих пор ничто не могло его напугать. Я сам видел, как он затевал драку с теми, кто был в два раза больше него, только ради веселья, а затем, задав им знатную взбучку, проставлял им пинту за свой счет. Когда я спросил, не боится ли он призраков, он так громко рассмеялся, что хозяин пришел с другого конца бара узнать, в чем дело.

Я поставил Теду пинту и после того, как он ее допил, рассказал ему обо всем. Я умолчал о часах и цепочке, ему не нужно было о них знать, и, когда мы снова вышли на улицу, я нашел себе помощника, пообещав ему девять пенсов за ночь.

— Тебе нужно составить мне компанию, только и всего. Не надо приходить раньше восьми вечера, и можешь уйти утром за час до меня.

— Что ж, — произнес Тед, — если я увижу этого призрака, он пожалеет, что появился на свет.

У меня полегчало на душе, и я вернулся домой, где за чаем моя женушка болтала о работном доме и страусах в человеческом обличье, которые бы прогнали порядочную женщину из ее собственного жилища, впусти она их.

Ровно в шесть я пришел на верфь, а без четверти семь калитка мягко отворилась и показалась уродливая голова мистера Джо Пила.

— Я хочу спасти твою жизнь, — заявил он важным голосом, — прошлой ночью, сторож, ты был на волосок от смерти.

— Ага, — ответил я беззаботно, — откуда тебе знать?

— Призрак Сэма Буллета мне поведал, — отозвался Джо. — После того как он гонялся за тобой по верфи, а ты молил о помощи, он пришел ко мне и обо всем доложил.

— Ты ему нравишься, — поддразнил его я, — интересно почему?

— Он рассвирепел, — заявил Джо, — на него страшно было взглянуть. Он велел передать, что снова придет и убьет тебя, если не отдашь ему часы и цепочку.

— Ну что ж, — ответил я, оглядываясь на трех матросов, которые курили, сидя на баке Дэйзи. — У меня собралась чудная компания на сегодня.

— Компания тебя не спасет, — отрезал Джо. — В последний раз спрашиваю: отдашь часы и цепочку или нет? Вот твои пятнадцать шиллингов.

— Нет, — ответил ему я. — Даже если бы у меня что-то было, я бы тебе ничего не отдал. И какой толк в том, чтобы отдать их призраку. Он сделан из воздуха, и карманов у него нет.

— Прекрасно, — сказал Джо, глядя на меня как на врага, — я сделал все что мог, чтобы тебя спасти, но ты не хочешь слушать. Если вновь увидишь Сэма Буллета, попрощаешься не только с часами и цепочкой, но и с жизнью.

— Ну что же, — ответил я, — сердечно тебя благодарю, но у меня есть помощник, как видишь, — человек, который хочет встретиться с призраком.

— Помощник? — с недоверием спросил Джо.

— Старый солдат, — объяснил я, — тот, кому нравятся опасности и испытания. Он хочет увидеть, что будет, если выстрелить в призрака.

— Выстрелить, — удивился Джо, — выстрелить в бедное невинное привидение. Он что, хочет на виселицу? Бедняга и так уже утонул, а вы его еще и подстрелить хотите? Вам должно быть стыдно! Сердца у вас нет!

— Если не хочет получить пулю, пусть не появляется на верфи, — ответил я. — Хотя пусть приходит, когда я не один. Я не боюсь живых, да и призраков тоже, когда кто-нибудь еще рядом. Кроме того, звук выстрела здесь всех поднимет на ноги.

— Смотри, как бы тебе не пришлось худо, — злобно процедил сквозь зубы Джо.

Он ушел прочь, скрипя зубами, и ровно в восемь часов появился Тед Деннис со своим пистолетом и помог мне охранять верфь. Безмерно радуясь, видя его за бочкой с оружием в руках, готового ловить призрака, я почти забыл о той ужасной ночи.

Призрак так и не появился тогда, и наутро Тед выглядел разочарованным, получил свои девять пенсов и ушел. Следующие две ночи были такими же, тогда Тед перестал прятаться на верфи и вместо этого дремал в кабинете.

Так прошла неделя, а за ней другая, и ни Сэм Буллет, ни Джо Пил так и не объявились. Каждое утро с натянутой улыбкой я отсчитывал Теду его девять пенсов. Я был в ужасном настроении, и хуже всего — я постоянно срывался на жену. Прежде всего она спросила меня, на что я трачу деньги, а после — на кого. В доме начался ужасный кавардак — жена разнесла один из стульев на кухне и грохнула вазу с каминной полки в гостиной, но я ей так и не ответил. Позже Тед присоединился к протестующим на верфи Смита, когда ему пообещали шиллинг за ночь.

Спустя три недели в субботу я рассердился пуще обычного, и все соседи с нашей улицы стояли у своих дверей и слушали, как моя жена меня распекает.

Я долго терпел, но сбежал, улучив минутку, когда она повернулась ко мне спиной. Пока она говорила, я размышлял, и мне стало ясно, что не следовало жертвовать собой и хранить часы и цепочку мертвеца.

Я не знал точный адрес Джо Пила, но район был мне знаком, и, заглянув в семь публичных домов, я наконец увидел человека, сидящего в одиночестве у барной стойки. Я тихо вошел и сел напротив него.

— Доброе утро, — начал я.

Джо Пил что-то проворчал в ответ.

— Выпьешь со мной? — продолжил я.

Он снова проворчал, но не так свирепо, и я принес ему две кружки с барной стойки и сел рядом с ним.

— Я тебя искал, — произнес я.

— О, — ответил он, оглядывая меня с ног до головы. — Ну, вот ты меня и нашел.

— Я хочу поговорить с тобой о призраке бедняги Сэма Буллета, — сказал ему я.

Джон Пил неожиданно опустил свою кружку на стол и бросил на меня суровый взгляд.

— Послушай, не шути со мной. Я такого не потерплю.

— Я и не пытаюсь, — ответил я, — но хочу знать: ты все еще намерен вернуть часы и цепочку?

Поначалу казалось, что он лыка не вяжет, но потом он вздохнул:

— А в чем дело?

— Скажи мне, если я отдам тебе часы и цепочку за пятнадцать шиллингов, призрак больше не появится на моей верфи? — спросил я.

— Ну конечно, — ответил он, уставившись на меня, — но ты его уже долго там не видел.

— Да и не стремлюсь, — отозвался я. — Если он жаждет вернуть часы и цепочку, дай мне пятнадцать шиллингов — и они твои.

Он посмотрел на меня так, будто не мог поверить глазам, затем опустил руку в карман брюк и достал шиллинг и четыре пенса, половину глиняной трубки и огрызок карандаша.

— Все, что у меня есть, — буркнул он. — Остальное буду должен. Надо было брать, когда предлагали.

Лишенный выбора, я взял с него обещание вернуть мне остаток, когда появятся деньги. Чтобы больше никогда не видеть призрака, я отдал ему его добро и ушел. Он проводил меня до двери и выглядел весьма озадаченным. И в то же время довольным.

У меня словно камень с души упал. Совесть твердила мне, что я поступил правильно, и, передав записку Теду Деннису, чтобы он больше не возвращался, я впервые за долгое время почувствовал радость. Когда тем вечером я пришел на верфь, она казалась совсем другим местом, и я насвистывал и улыбался, как и раньше, когда молодой полицейский проходил мимо.

— Здравствуйте, — начал он, — призрак не появлялся?

— Нет, — ответил я, выпрямляясь, — а вы не видели?

— Нет, мы его упустили.

— Упустили? — удивился я.

— Да, — кивнул он, — после того как вы прибежали с криками и бросились обнимать меня, как испуганного ребенка, он сбежал в Вальпараисо под именем А. Б. на баркасе «Король океана». Мы обнаружили это всего несколько часов спустя. Когда в следующий раз увидите призрака, прежде всего сбейте его с ног и только потом обнимайте полицейских.

Разговор в кофейне зашел о видениях и призраках, и почти каждый из собеседников решил хоть немного пополнить имеющуюся информацию по этой туманной и несколько избитой теме. Мнения разнились от откровенного неверия до детской убежденности, а один из сторонников даже заявил о безбожности скептицизма, ссылаясь на Аэндорскую волшебницу, однако этот аргумент был несколько подпорчен, поскольку необъяснимым образом переплелся с преданием об Ионе.

— Раз мы заговорили об Ионе, — начал рассказчик торжественно, при этом благополучно игнорируя тот факт, что ранее отказался отвечать на несколько заданных ему животрепещущих вопросов, — послушайте хотя бы необычные истории, которые рассказывают моряки.

— Я бы вам не советовал верить ни одной из них, — произнес чисто выбритый мужчина добродушного вида, который до этого молчал. — Видите ли, когда моряк сходит на берег, он ведь что-нибудь должен рассказать, иначе его друзья будут сильно разочарованы.

— Однако широко известный факт, — уверенно перебил его первый говорящий, — что моряки весьма склонны наблюдать видения.

— Разумеется, — иронично отметил второй. — Обычно они их наблюдают вдвоем, а удар по нервной системе частенько заканчивается головной болью с утра.

— Вы сами-то никогда ничего не замечали? — поинтересовался скептик.

— Я в море с самого детства, — ответил он, — уже тридцать лет, и единственный чрезвычайный случай такого рода произошел со мной в тихой английской деревне.

— И что же это? — спросил еще один.

— Тогда я был еще молод, — ответил рассказчик, сделал затяжку из своей трубки и снисходительно взглянул на всю компанию. — Я только вернулся из Китая и, дожидаясь своих людей, надумал отправиться в деревню, чтобы наведаться к дяде и попросить его меня приютить. Когда я дошел до места, то выяснилось, что дом закрыт, а семья гостит на юге Франции. Однако, поскольку они собирались вернуться через пару дней, я решил разместиться в «Роял Джордж», весьма достойной гостинице, и там подождать их возвращения.

Первый день я провел неплохо, но под вечер меня начала тяготить скука, ведь в этом просторном старом здании я был единственным постояльцем, и следующим утром после позднего завтрака я покинул гостиницу с намерением устроить себе бодрящую дневную прогулку.

Я отправился в путь в прекрасном настроении, так как день выдался ясный и морозный, обрамленные железом дороги и подрезанные живые изгороди припорошил снег, а сама местность обладала очарованием новизны. Хоть она и была равнинной, ее покрывал густой лес, а мой путь пролегал мимо старых живописных деревушек.

Я с наслаждением перекусил хлебом и сыром, выпил пива в баре небольшой гостиницы и решил еще немного пройтись, перед тем как отправиться в обратный путь. Когда наконец я обнаружил, что зашел довольно далеко, то свернул на тропинку, перпендикулярную дороге, по которой шел, подумывая вернуться другим путем. Эта длинная тропка не петляла, но разделялась на несколько мелких, и на каждой из них тоже были развилки, которые, как я выяснил, пройдя по нескольким из них, уводили в трясину. Потом, устав от этого путешествия, я решил ориентироваться по маленькому компасу, который висел у меня на цепочке для часов, и двинуться домой напрямик.

Я сильно углубился в сторону болот, когда постепенно начал подниматься плотный туман, который уже некоторое время клубился по краям канав. Выйти из него не получалось; но благодаря своему компасу я хотя бы не ходил кругами, однако вместо этого проваливался в промерзшие канавы или спотыкался о корни в траве. Я придерживался выбранного курса, но в четыре часа, когда вдобавок к туману быстро сгустились сумерки, я был вынужден признать, что заблудился.

Теперь компас стал для меня бесполезным, и я тоскливо блуждал туда-сюда, иногда подавая голос в надежде, что меня услышит какой-нибудь проходящий мимо пастух или фермер. Наконец каким-то чудом мои ноги оказались на ухабистой дороге, которая вела через болота; я старался придерживаться этого маршрута, медленно шагая и нащупывая путь палкой. Некоторое время я шел, пока не услышал приближающиеся шаги.

Поравнявшись, мы с незнакомцем остановились. Он оказался крепко сложенным селянином; узнав о моем бедственном положении, он прошел со мной почти целую милю, показал дорогу и подробнейше объяснил, как добраться до расположенной примерно в трех милях деревни.

Я так устал, что три мили сошли бы за все десять; кроме того, чуть в стороне я смутно разглядел светящееся окно. Я указал на него, но мой спутник вздрогнул и беспокойно огляделся вокруг.

— Ничего путного там не ждите, — проговорил он торопливо.

— Почему же? — спросил я.

— Что-то там такое, сэр, — ответил он, — сам не знаю что, но в домике том раньше лесник жил, да вот только потом что-то худое случилось. Одни говорят, что бедняга энтот умом тронулся, другие — что зверь там какой-то поселился. А только что бы там ни было, лучше туда не соваться.

— Что ж, тогда я, пожалуй, пойду дальше, — сказал я. — Доброй ночи.

Он заспешил обратно, весело насвистывая, и вскоре шаги его стихли. В свою очередь я держался указанной им дороги, пока та не разделилась на три, каждая из которых для человека, незнакомого с местностью, вела прямо. Я уже замерз и устал, поэтому, передумав, не спеша зашагал назад к домику.

Поначалу все, что я мог разглядеть — это маленькое пятнышко света в окне. Я двигался в его сторону, а потом оно внезапно исчезло, и я обнаружил, что подошел к высокой изгороди. Я шел вдоль нее, пока не оказался у маленькой калитки и, осторожно открыв, не без волнения направился по длинной дорожке, которая вела к двери. Свет внутри не горел, не доносилось ни звука. Уже наполовину раскаиваясь в своем безрассудстве, я перехватил трость и легонько постучал ею по двери.

Подождал пару минут, а затем постучал снова. Моя трость еще была занесена над дверью, когда та внезапно открылась и передо мной появилась высокая костлявая старуха со свечой.

— Что вам надо? — грубо спросила она.

— Я заблудился, — вежливо сообщил я, — мне нужно добраться до Эшвилла.

— Не знаю, где это, — ответила старуха.

Она уже собиралась закрыть дверь, как вдруг из комнаты в конце коридора показался мужчина и приблизился к нам. Это был огромного роста широкоплечий старик.

— Эшвилл в пятнадцати милях, — произнес он медленно.

— Если покажете мне путь до ближайшей деревни, буду вам очень благодарен, — заметил я.

Он ничего не ответил, лишь украдкой обменялся взглядом со старухой. Она жестом выразила несогласие.

— Ближайший населенный пункт в трех милях отсюда, — сказал он, повернувшись ко мне и, очевидно, пытаясь смягчить от природы грубый голос. — Если вы окажете нам честь погостить в нашем скромном жилище, я постараюсь устроить вас поудобнее, сэр.

Я засомневался. Они явно были очень странной парой, а мрачный коридор, в котором плясали тени от свечи, едва ли выглядел заманчивее, чем тьма снаружи.

— Вы очень добры, — пробормотал я нерешительно, — но…

— Заходите, — скомандовал он. — Закрой дверь, Энн.

Не успел я опомниться, как стоял внутри, а старуха, бормоча что-то себе под нос, уже закрыла за мной дверь. Со странным ощущением, будто попал в западню, я прошел за хозяином в комнату и занял предложенный стул, отогревая замерзшие пальцы у огня.

— Ужин скоро будет готов, — сказал старик, пристально меня рассматривая. — Если позволите…

Я кивнул, и он вышел из комнаты. Через минуту я услышал голоса: его и старухи, а еще, как мне показалось, третий. Не успел я полностью рассмотреть комнату, как он вернулся и вновь окинул меня странным взглядом, который я заметил ранее.

— За ужином нас будет трое, — наконец произнес он. — Мы вдвоем и мой сын.

Я снова кивнул, втайне надеясь, что этот взгляд не передался по наследству.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы поужинаем в темноте? — спросил он внезапно.

— Вовсе нет, — ответил я, скрывая свое удивление как только мог, — но я бы не хотел вас утруждать. Если позволите…

Он замахал своими огромными костлявыми руками.

— Куда же мы вас отпустим, когда вы уже здесь? — спросил он с сухим смешком. — Нечасто к нам приходят гости, а сейчас, раз уж вы к нам пожаловали, останьтесь. У моего сына плохое зрение, и он не переносит свет. А, вот и Энн.

Пока он говорил, вошла старуха и, воровато поглядывая на меня, начала расстилать скатерть, пока хозяин, заняв место с другой стороны очага, сидел и молча смотрел в огонь. Когда стол был накрыт, женщина принесла пару блюд с кусками курицы и, поставив три стула, покинула комнату. Старик с минуту колебался, а затем, встав со стула, поставил перед камином большой экран и не спеша потушил свечи.

— Темно, хоть глаз выколи, — произнес он с неловкой шутливостью и, отыскав путь к двери, открыл ее. Кто-то прошел в комнату вместе с ним и, неуклюже копошась, занял место за столом, а затем голос — самый странный, что мне когда-либо доводилось слышать, нарушил тишину, которая уже становилась гнетущей.

— Холодная сегодня ночь, — медленно произнес он.

Я выразил согласие и, несмотря на отсутствие света, с аппетитом набросился за еду, поскольку днем у меня случился лишь небольшой перекус. Прием пищи в потемках сопряжен с некоторыми трудностями, а судя по поведению хозяев, они тоже не привыкли ужинать в таких условиях. Мы ели в тишине, пока в комнату, спотыкаясь, не зашла старуха с тарелкой конфет, которую она с грохотом поставила на стол и вновь удалилась.

— А вы не здешний? — снова прозвучал необычный голос.

Я ответил утвердительно и пробормотал, что мне очень повезло наткнуться на такой хороший ужин.

— Наткнуться — очень подходящее слово, — мрачно произнес голос. — Отец, ты забыл про портвейн.

— Точно. — Старик поднялся. — Отметим сегодня бутылочкой «Селебрейтед», сейчас сам принесу.

Он на ощупь отыскал выход и, закрыв за собой дверь, оставил меня наедине с невидимым соседом. Во всей этой ситуации было что-то настолько странное, что, должен признать, я испытывал беспокойство.

Хозяин, казалось, отсутствовал уже долгое время. Я слышал, как человек напротив положил вилку, и уже воображал, что вижу пару безумных глаз, сверкающих в темноте, как у кошки.

Ощущая нарастающую тревогу, я начал отодвигать стул. Он зацепился за коврик перед камином, и, пока я пытался высвободить ножку, экран с грохотом упал, и в мерцающем свете очага я увидел лицо сидящего напротив существа. Затаив дыхание, я вскочил со стула и замер, сжав кулаки. Кто это — человек или зверь? Пламя полыхнуло и успокоилось, и в красном свечении огня существо казалось еще более дьявольским, чем раньше.

Несколько мгновений мы в тишине смотрели друг на друга, затем открылась дверь и вернулся старик. Он остановился в замешательстве, когда увидел теплый свет камина, а затем подошел к столу и механически поставил на него несколько бутылок.

— Прошу прощения, — сказал я, приободренный его возвращением — я случайно опрокинул экран. С вашего позволения, я поставлю его на место.

— Не надо, — отозвался он. — Пусть все останется как есть. Хватит с нас темноты. Пора уж пролиться свету.

Он чиркнул спичкой и медленно зажег свечи. Тогда я разглядел лицо — то, что когда-то им было, — человека напротив; нечто вытянутое вроде волчьей морды, на которой сверкал в темноте единственный уцелевший глаз. Начиная догадываться о произошедшем, я испытал сильное смущение.

— Несколько лет назад мой сын обгорел в пожаре, — вздохнул старик. — С тех пор мы ведем очень уединенную жизнь. Когда вы появились у дверей, мы… — Его голос дрогнул. — Это — мой сын…

— Я думал, — простодушно сказал его сын, — что мне лучше просто не выходить к столу. Но так совпало, что сегодня мой день рождения, и отец даже слышать не хотел о том, чтобы я ужинал один. Вот мы и придумали этот дурацкий план с застольем без света. Извините, что напугал вас.

— Простите меня, — произнес я, потянулся через стол и пожал ему руку, — за то, что я так сглупил; если я и испугался вас, то только из-за темноты.

Заметив, что взгляд несчастного одинокого глаза несколько потеплел, а на щеках старика появился легкий румянец, я мысленно поблагодарил себя за последнюю фразу.

— Друзей у нас нет, — виновато протянул старик, — и искушение провести ужин в вашей компании было слишком сильным. К тому же у вас тоже, кажется, не намечалось иного развлечения.

— Любое другое доставило бы мне куда меньше удовольствия, — ответил я.

— Что ж, — сказал хозяин, приободрившись. — Теперь мы с вами уже знакомы, так что двигайте стулья поближе к огню, давайте проведем этот день рождения как полагается.

Он придвинул столик для бокалов к камину и достал коробку сигар, затем, поставив стул для жены, строго велел ей сесть и выпить со всеми. Может, беседа и не была искрометной, но разговор лился вполне оживленно, и вскоре в нашей компании уже царило веселье. Вечер пролетел так быстро, что мы едва поверили ушам, когда в тишине между фразами часы в коридоре пробили двенадцать.

— Последний тост перед сном, — объявил хозяин, бросив конец сигары в огонь и повернувшись к столику.

Мы уже произнесли несколько тостов до этого, но сейчас, когда старик встал и поднял свой бокал, в его движениях появилось нечто внушительное. Его рослая фигура, казалось, стала еще выше, голос звенел — он с гордостью смотрел на своего обезображенного сына.

— За здоровье детей, которых спас мой мальчик! — произнес он и выпил бокал до дна.

Энтони Келлер, побледнев от потрясения, вышел, спотыкаясь, в прихожую и беззвучно закрыл за собой дверь в кабинет. Всего полчаса назад он вошел туда с Билли Уолкером, а теперь Уолкер никогда не покинет ее, если только его оттуда не вынесут.

Келлер достал карманные часы и снова убрал, так и не взглянув на них. Опустившись в кресло, он постарался унять дрожь в ногах и что-нибудь придумать. Настенные часы за закрытой дверью пробили девять. У него было десять часов; десять часов до того, как женщина, прислуживающая в его небольшом доме, выйдет утром на работу.

Десять часов! Мысли его не слушались. Нужно еще столько сделать, о стольком позаботиться. Боже! Если бы только он мог вернуть последние десять минут и прожить их по-другому. Если бы только Уолкер случайно не обмолвился о том, что не планировал сегодня приходить и что никто не знает, где он.

Он направился в дальнюю комнату, подошел к серванту и залпом выпил полбокала чистого виски. Ему показалось очевидным, что здесь все должно выглядеть обыденно. Гравюры на стенах, книга, оставленная им на столе корешком вверх — он отложил ее, чтобы пойти открыть постучавшему в дверь Уолкеру. Он до сих пор слышал стук в дверь, и…

Пустой бокал разбился у него в руке, и он простонал от резкой боли. В дверь снова постучали. Келлер на мгновение замер, дрожа мелкой дрожью, после чего вытер выступившую на ладони кровь, швырнул осколки в сторону и остановился в нерешительности. Вновь раздался стук, настолько громкий и настойчивый, что на одну лишь чудовищную секунду ему показалось, что звук может разбудить существо в соседней комнате. Наконец Келлер приблизился к двери и открыл. В прихожую зашел невысокий крепкий мужчина и шумно поздоровался.

— Я уж было подумал, что ты умер, — беззаботно произнес он. — Ну здравствуй!

— Порезался осколком стекла, — ответил ему Келлер сдавленным голосом.

— Погляди-ка, нужно перевязать, — сказал ему друг. — Есть чистый носовой платок?

Он направился в сторону двери и только собрался повернуть ручку, когда Келлер набросился на него и оттащил в сторону.

— Не там, — прохрипел он, — не там.

— Да в чем дело, черт возьми? — поинтересовался гость, глядя на него в изумлении.

К Келлеру вернулся голос.

— Там кое-кто есть, — произнес он. — Там кое-кто есть. Пойдем.

Он отвел гостя в дальнюю комнату и, сам не свой, жестом пригласил его сесть.

— Спасибо, не стоит, — сухо отказался тот. — Я просто зашел выкурить с тобой трубку. Не знал, что у тебя гость. Так или иначе, не съем же я его. Доброй ночи!

Келлер стоял, не сводя с него глаз. Его друг уставился на него в ответ, затем в его взгляде мелькнул огонек, и он лукаво улыбнулся.

— Да кто у тебя там? — спросил он, указывая большим пальцем на кабинет.

Келлер попятился.

— Ничего, — пробормотал он, — н-ничего…

— О, я, кажется, понял! — воскликнул тот. — Ну ладно. Не волнуйся, я нем как рыба. С вами, тихонями, вечно так. Ну, бывай.

Друг, посмеиваясь, в шутку толкнул Келлера локтем в бок и ушел. Тот проследил за ним, задержав дыхание, до калитки, после чего тихо закрыл дверь, запер ее на засов и вернулся в дальнюю комнату.

Он успокоил нервы, выпив еще виски, и постарался собраться с силами и приступить к выполнению стоящей перед ним задачи. Следовало побороть страх и раскаяние, преодолеть чувство ужаса, которое вызывало содержимое той комнаты, и спрятать его туда, где никто никогда не найдет. Он, Энтони Келлер, обыкновенный тихий гражданин, должен это сделать.

Ходики в соседней комнате пробили десять. Осталось девять часов. Тихо ступая, Келлер вышел через заднюю дверь, открыл ключом сарай для велосипедов и заглянул внутрь. Места хватит.

Оставив дверь сарая открытой, он вернулся к двери кабинета. Дважды он нажимал на ручку — и снова осторожно отпускал ее. А вдруг он посмотрит на Уолкера, а Уолкер повернет голову и взглянет на него в ответ? Внезапно решившись, он дернул ручку и распахнул дверь настежь.

Билли лежал тихо — молчаливый, спокойный и довольно жалкий. Страх Келлера прошел, и его сменила зависть. В конце концов, Уолкеру досталась лучшая участь: ему не была уготована жизнь, полная ужаса; не грозило бесплодное отчаяние и страх перед неизвестностью. Взглянув на его бледное лицо и размозженную голову, Келлер задумался о годах, которые ждали его впереди. А что, если не годы, а недели? Он сделал глубокий вдох, вернулся к необходимости действовать, взял Билли за плечи и потащил его, волоча ногами по земле, в сарай.

Он запер дверь и положил ключ в карман. Затем набрал в ведро воды из крана в столовой и нашел несколько полотенец. Рана на ладони все еще кровоточила, но он смотрел на нее с каким-то лукавым чувством удовлетворения. Это многое объяснит.

Келлер трудился долго, но в конце концов закончил. Он сел и задумался, а затем стал искать по комнате случайную улику, которая могла стать его погибелью.

Была уже почти полночь. Если он не хотел привлечь внимание проходящего мимо констебля, требовалось погасить или убавить свет. Он быстро выключил лампу и, дрожа от нетерпения, поднялся к себе в комнату.

О сне не могло быть и речи. Он потушил свет и, опустившись в кресло, стал ждать утра. Выпрямив спину и обхватив руками подлокотники, он напряженно сидел и прислушивался. Тихий дом полнился слабыми звуками, странными скрипами и едва заметными шорохами. Но что, если по дому бродит внезапно освободившийся дух Уолкера?

Келлер встал и зашагал по комнате, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Он мог поклясться, что с той стороны двери что-то скребется, а один раз он резко обернулся, когда ему показалось, что ручку кто-то нажал. Шли часы, а Келлер то садился, то вновь вставал и начинал ходить по комнате, пока вдали петух наконец не почувствовал приближение рассвета и чуть позже его крик, привычный слуху, не возвестил о начале дня.

При ярком дневном свете к Келлеру вернулось мужество, и, выбросив из головы все остальное, он думал только о том, как избежать последствий своего преступления. Он осмотрел каждый уголок в комнате и прихожей. Затем направился в сад и, обойдя сарай, убедился, что в нем нет ни одной щели или дыры, которая могла бы выдать его тайну. Он прошел по саду и огляделся. Ближайший дом находился метрах в тридцати от него, а часть сада загораживали деревья. На углу участка он выкопает неглубокую яму, а поверх нее постепенно выложит рокарий из кирпичей, камней и земли. Он начнет это дело не торопясь, и с каждым днем ему будет становиться все спокойнее. В рокарии чувствовалась солидность и постоянство, которых не могло дать ничто другое.

К моменту, когда приехала поденщица, он уже вернулся в дом и в нескольких словах рассказал ей о произошедшем накануне случае с бокалом.

— Я прибрал за… за собой, как мог, — подытожил он.

Миссис Хау кивнула.

— Я еще разок там пройдусь, пока вы будете завтракать, — заметила она. — Повезло вам, сэр, что вы не из этих, которые норовят при виде крови грохнуться в обморок.

Она принесла кофе и жареный бекон в маленькую столовую, и Келлер, делая глоток из чашки и заставляя себя немного поесть, слышал, как она принялась прибираться в кабинете. Наконец он отодвинул тарелку и, набив трубку табаком, который совершенно потерял для него аромат, сел в кресло и задумчиво закурил.

Ход его мыслей прервала миссис Хау. Она стояла в дверях в ожидании ответа на вопрос, который настолько ошеломил его, что он на мгновение потерял дар речи.

— А? — наконец произнес он.

— Ключ от сарая, — повторила женщина, удивленно глядя на него. — Вы взяли у меня пару тряпок, когда мыли велосипед.

Келлер принялся проверять карманы и судорожно думать.

— Хм, — выдал наконец Келлер, — кажется, я его где-то оставил. Сейчас поищу.

Миссис Хау кивнула.

— Что-то вы неважно выглядите, — обеспокоенно заметила она. — Похоже, вы поранились сильнее, чем думали.

Келлер натянуто улыбнулся и покачал головой, после чего служанка вышла, а он опустился обратно в кресло, пытаясь унять дрожь в ногах.

Долгое время он сидел, не двигаясь, и рассеянно слушал, как миссис Хау суетится, хлопоча по дому. Он понял, что она моет ступеньки у задней двери, после чего раздался тихий мелодичный звук, на который он не сразу обратил внимания. Звук смутно напоминал бряцанье ключей. Ключи!

Он вскочил с кресла и ринулся к двери, словно сумасшедший. Миссис Хау держала в руках связку ключей, один из которых уже вставила в замок сарая и как раз собиралась провернуть.

— Стойте! — жутким голосом крикнул ей Келлер. — СТОЙТЕ!

Он вырвал у нее ключи и, швырнув их в сторону, тупо уставился на нее. Ужас в ее глазах привел его в чувство.

— Замок заело, — пробормотал он, — замок заело. Простите. Я не хотел на вас кричать. Всю ночь не спал. Это нервное — нервное расстройство.

Лицо женщины прояснилось, и взгляд ее смягчился.

— Я утром сразу поняла, что вы сам не свой, — воскликнула она.

Служанка вернулась в дом, но ему показалось, что во взоре ее мелькнуло любопытство, когда она обернулась ему вслед. Она снова приступила к работе, но вела себя сдержанно и, когда они два или три раза встретились глазами, в смятении опускала ресницы. Наконец Келлер сообразил, что все утро ведет себя крайне необычно. Он без конца входил и выходил из дома, а в саду околачивался возле сарая.

К обеду Келлер уже успел вновь овладеть собой. Он открыл бутылку пива и, то и дело нахваливая приготовленные миссис Хау ребрышки на гриле, заговорил о ее муже и его поисках работы, что было единственным занятием мистера Хау с момента свадьбы вот уже десять лет. Взгляд служанки больше не таил в себе ужаса, но затаенный страх то и дело мелькал в ее глазах, и из-за стола она вышла с явным облегчением.

Некоторое время после обеда Келлер оставался в столовой, что само по себе было необычно. Два или три раза он порывался немного прогуляться для вида, но сарай удерживал его: Келлер не смел оставить его без охраны. С большим усилием он набрался-таки решимости и отправился на задворки сада, чтобы приступить к своему ужасному делу.

Он копал небрежно, стараясь, чтобы яма не принимала форму, которая могла бы вызвать подозрение у случайного посетителя. Земля была мягкой, и, несмотря на свою раненую руку, он довольно успешно справлялся с задачей. Тем не менее он часто прерывался, чтобы прислушаться или отойти в сторону с целью целиком увидеть сарай.

Сделав короткий перерыв на чай, он продолжил работу, пока в семь часов его не позвали на скромный ужин. Ручной труд пошел ему на пользу, и выглядел он почти как прежде. Он вскользь упомянул миссис Хау о своей дневной работе и поинтересовался, где можно приобрести лучшие растения для рокария.

После того как она прибрала со стола и ушла домой, Келлера снова охватил страх. Дом стал казаться ему жутким, а сарай — местом невыразимого ужаса. А что, если у него сдадут нервы и он так и не сможет его открыть! Целый час длились затянувшиеся сумерки, и он беспокойно ходил из стороны в сторону в ожидании темноты.

Наконец стемнело, и Келлер, борясь со своими страхами и приступами тошноты, подкатил садовую бочку к сараю и достал из кармана ключи. Подойдя к передней калитке, он посмотрел в обе стороны пустынной дороги. Затем вернулся к двери сарая, вставил ключ в замок и открыл ее. Включив фонарик, он замер, глядя на то, что положил в сарай прошлой ночью.

Вздрагивая от малейшего шума, он ухватил обитателя сарая за плечи и, вытащив его наружу, попытался поднять и засунуть в бочку. В конце концов ему это удалось, и бочка покачнулась от тяжести помещенного в нее неподвижного тела. Келлер осторожно взялся за ручки и медленно отнес смотрящего на него снизу вверх Билли в место, которое он для него приготовил.

Он долгое время не прекращал работу. Лишь после того как земля сформировалась в высокий круглый курган, а десяток-другой камней образовали первые зачатки рокария, он медленно вышел из сада, запер сарай и вернулся в дом.

Избавление от тела принесло ему определенное облегчение. Он будет жить, у него будет время раскаяться и, быть может, забыть. Он умылся на кухне, а затем, опасаясь теней наверху, задернул тяжелые непросвечивающие шторы в столовой и устроился в мягком кресле. Он пил до тех пор, пока его чувства не утихли, нервы не успокоились, ноющие конечности не расслабились, и только тогда он провалился в тяжелый сон.

Он проснулся в шесть; шатаясь, встал, отдернул шторы и выключил свет. Затем он поднялся в спальню и, разобрав постель, отправился в ванную. Холодная вода и бритье, а также смена белья пошли ему на пользу. Он открыл двери и окна, впуская потоки чистого свежего воздуха в дом. Дом, в котором ему предстояло жить и впредь, потому что он никогда не осмелится покинуть его. Другие люди могут не разделить его пристрастия к рокариям.

Для бдительной миссис Хау он, казалось, снова почти стал самим собой. Нашелся и ключ от сарая, и он с улыбкой вручил ей ее «драгоценные тряпочки». Затем он уехал на велосипеде к ближайшему в округе садовнику, чтобы заказать каменные плиты и растения.

Дни шли, и он работал в саду все более спокойно и неторопливо, а рокарий становился все больше и больше. С каждым новым камнем и растением, казалось, усиливалось чувство защищенности Келлера. Он хорошо ел и, к своему удивлению, хорошо спал, но каждое утро открывал глаза несчастным человеком.

Сад больше не был местом для тихого отдыха; дом, часть его наследия, еще год назад восхищал его, но теперь стал тюрьмой, в которой он должен отбывать пожизненное заключение. Он не смел ни продать этот дом, ни пустить туда арендаторов; новые жильцы могли решить переделать сад — и начать копать. С того самого злополучного вечера он не открыл ни одной газеты, боясь прочесть об исчезновении Билли Уолкера, и за все это время он ни разу не говорил с кем-либо из друзей.

Уолкер вел себя очень тихо: ни теней в доме, ни загадочных звуков, ни смутных очертаний в саду по ночам. Память — единственное, что мучило Келлера, и ее одной было достаточно.

И тогда ему приснился сон. Сон сумбурный и гротескный, как и большинство снов. Ему снилось, что он стоит в сумерках у рокария и вдруг ему кажется, что один из камней шевельнулся, а следом и другие. Большая плита сползла с вершины вниз, и стало очевидно, что всю эту груду земли и камня сотрясает какая-то внутренняя сила. Что-то пыталось выбраться наружу. И тут Келлер вспомнил, что там похоронили его самого и он никак не может стоять снаружи. Он должен вернуться. Билли Уолкер поместил его туда, и по какой-то неизвестной причине он боялся Уолкера. Он взял инструменты и принялся за работу. Она казалась долгой и утомительной, да еще усложнялась тем, что ему ни в коем случае нельзя было шуметь. Келлер копал и копал, но могила словно куда-то исчезла. И вдруг что-то схватило его и потянуло вниз. Вниз. Он не мог ни пошевелиться, ни закричать.

Он проснулся от собственного вопля и несколько минут лежал, не в силах унять дрожь. Слава богу, что это всего лишь сон. Комнату заливал солнечный свет, и он слышал, как внизу ходит миссис Хау. Жизнь была хороша и, возможно, еще что-то сулила ему.

Он лежал неподвижно в течение десяти минут и уже собирался подняться, когда услышал, как миссис Хау бежит наверх. Он почувствовал, что случилось неладное, прежде, чем она заколотила изо всех сил в дверь.

— Мистер Келлер! Мистер Келлер!

— Что такое? — глухо произнес он.

— Ваша рокалия! — воскликнула служанка. — Ваша прекрасная рокалия! Она пропала!

— Пропал? — вскрикнул от удивления Келлер, выпрыгнув из кровати и снимая свой халат с крючка на двери.

— Разобрана по кускам, — сказала миссис Хау, когда он открыл дверь. — Видели бы вы этот беспорядок! По всему саду разбросали, совсем уже, что ли, с ума посходили?

Он машинально сунул ноги в тапочки и сошел вниз. Выбежав в сад, он махнул женщине рукой и замер, глядя на руины рокария. И правда, везде были разбросаны камни и куски земли, но самое важное место осталось нетронутым. Кто же мог такое сделать? И, главное, зачем?

Он вспомнил о своем сне, и его тут же осенило. Не нужны были даже ноющие во всем теле мышцы в качестве напоминания. Как, впрочем, и подвиги юности, когда он еще ходил во сне. Он уже знал, кто виноват.

— Мне позвонить в полицию? — послышался голос миссис Хау.

Келлер повернулся к ней с каменным лицом.

— Нет, — медленно произнес он. — Я… Я сам с ними поговорю.

Он взял в руки лопату и приступил к восстановлению рокария. Поработав час, он пошел переодеться к завтраку. Весь остаток дня он провел за медленной и упорной работой, и к вечеру большая часть повреждений была восстановлена. Тогда он вернулся в дом, чтобы встретить долгую ночь.

Сон, лучший друг человека, стал его неумолимым врагом. Он сварил себе на газовой плите кофе и стал бороться с сонливостью, выпивая одну кружку за другой. Он читал, курил, ходил по комнате. Обрывки сна, который он успел забыть, воскресли в памяти и не собирались никуда пропадать. И все это время в глубине его сознания сохранялась уверенность в том, что он обречен.

У него оставалась только одна надежда. Он должен был на время уехать. Достаточно далеко, чтобы возвращение домой во сне стало невозможным. Есть шанс, что смена обстановки придаст ему сил и поправит расшатанные нервы. После этого можно будет сдать дом на время при условии, что сад останется таким как есть. Только так — и не иначе.

С первыми лучами солнца он вышел в сад и закончил работу. Затем вернулся в дом к завтраку, намереваясь объявить миссис Хау, что ему придется срочно уехать. Бледность его осунувшегося лица убедительно подтверждали его рассказы о расстройстве нервов и бессоннице.

— Все будет хорошо, — заверила она его. — Я попрошу, чтобы полицейские по ночам присматривали за домом. Я как раз вчера рассказала одному про хулиганов, что рокалию порушили. Пусть только попробуют вернуться, тут же их и сцапают!

Келлер дрогнул, но не подал виду. Он поднялся в спальню и собрал сумку, а уже два часа спустя ехал на поезде в Эксетер, где намеревался остановиться на ночь. Ну а потом, наверное, он отправится в Корнуолл.

Он снял комнату в гостинице и вышел на прогулку, чтобы скоротать время до обеда. Люди на улицах казались такими счастливыми, даже самые бедные! Все они были свободными и уверенными в завтрашнем дне. Они могли есть, спать и наслаждаться бесчисленными мелочами, из которых состояла жизнь. О борьбе, убийстве, о внезапной кончине они даже не задумывались.

Свет и суета столовой немного успокоили его. После одиноких ночей было приятно знать, что вокруг есть люди, что дом будет полон ими, пока он спит. Он чувствовал, что начинает новую жизнь. В будущем он станет жить там, где многолюдно.

Когда он поднялся к себе, было уже поздно, но он еще несколько минут лежал без сна. Снизу доносился едва слышный шум, и звуки чьих-то шагов в соседней комнате давали ему ощущение безопасности. Со вздохом облегчения он заснул.

Его разбудил стук; стук раздался прямо над изголовьем его кровати и тут же стих, едва он успел стряхнуть с себя сон. Он испуганно огляделся, после чего зажег свечу, лег и прислушался. Стук не повторился. Ему снился сон, но он не мог вспомнить о чем. Сон был неприятным, но весьма смутным. Да не просто неприятным — страшным. Кто-то на него кричал. Кричал!

Он со стоном упал на постель. Слабые надежды вчерашнего вечера увядали в нем. Это кричал он сам, а странный шум был голосом постояльца из соседней комнаты. Что же тот ему сказал? И что он успел услышать?

Он больше не мог уснуть. Где-то внизу раздался мерный стук настенных часов, и Келлер ворочался в постели, гадая, сколько ему еще осталось.

Наконец рассвело, и он спустился к завтраку. В этот ранний час были заняты только два столика, за одним из которых сидел дружелюбный на вид старик и с любопытством посматривал на него, отвлекаясь от приема пищи. Наконец их взгляды встретились, и старик заговорил.

— Вам лучше? — спросил он.

Губы Келлера задрожали, и он постарался улыбнуться.

— Я уж терпел, сколько мог, — продолжил тот, — а потом стал стучать. Мне показалось, что вы, быть может, в бреду. Одни и те же слова снова и снова; кажется, «убили» и «волки», «убили» и «волки». Должно быть, вы их повторили раз сто.

Келлер допил свой кофе, закурил сигарету и вернулся в комнату для отдыха. Он сделал ставку на свободу и проиграл. Узнав обратное расписание поездов, он попросил счет.

Он вернулся в тихий дом, и в угасающем свете летнего вечера казалось, что он погрузился в величественное безмолвие. Атмосфера ужаса исчезла, и осталось лишь ощущение незыблемого покоя. Весь страх покинул его, а вместе с ним ушли боль и раскаяние. Спокойный и безмятежный, он вошел в роковую комнату и, открыв окно, сел рядом, наблюдая за чередой сотканных из полутеней картин, из которых состояла его жизнь. Что-то в ней казалось лучше, что-то хуже, но в целом это была самая обычная жизнь, пока судьба навеки не связала ее с Билли Уолкером. И теперь Келлер — живой человек, соединенный с мертвецом столь тесными узами, что ничто уже не в силах их разорвать.

Стемнело, он зажег свет и взял с полки томик стихов. Никогда прежде он не читал с таким проникновением и благодарностью. Каким-то странным образом все его чувства будто обострились и стали утонченными.

Он читал в течение часа, а затем, вернув книгу на место, медленно поднялся в спальню. Долгое время он лежал в постели, размышляя и пытаясь объяснить себе то спокойствие и безразличие, которые овладели им, но, так и не решив эту задачу, заснул.

Некоторое время ему снились сны, но приятные, счастливые. Ему казалось, что его переполняло такое чувство удовлетворения, какого он никогда раньше не знал и которое не покидало его даже тогда, когда эти сны исчезали и он снова оказывался в прежнем теле.

Однако в этот раз все было иначе. Он снова копал, но теперь уже не в состоянии исступления или ужаса.

Он копал, потому что что-то подсказывало ему, что копать — это его долг и, только копая, он сможет искупить свою вину. Его ничуть не удивило, что рядом с ним стоит Уолкер и наблюдает за ним. Не тот Уолкер, которого он знал, не окровавленный и разлагающийся Уолкер, а величественный и благородный. И на его лице было такое выражение понимания, что Келлер едва мог сдержать слезы.

Он продолжал копать с чувством товарищества, прежде ему неведомым. И вдруг без всякого предупреждения в темноте вспыхнуло солнце и свет ударил ему прямо в лицо. Это было невыносимо, и он вскрикнул, выронил из рук лопату и закрыл лицо ладонями. Свет погас, и из темноты донесся чей-то голос.

Он медленно открыл глаза и увидел в метре от себя очертания чьей-то фигуры.

— Надеюсь, я вас не напугал, сэр, — произнес голос. — Я заходил к вам несколько раз, а потом вдруг догадался, что вы делаете это во сне.

— Во сне, — повторил Келлер. — Да.

— Ну и наворотили же вы тут, — сказал констебль и добродушно усмехнулся. — Боже! Поверить только, что вы каждый день собирали его, а затем каждую ночь разбирали. Да я вам, собственно, кричал, только вы не проснулись.

Он включил фонарик, которым уже успел ослепить Келлера, и осмотрел перекопанный сад. Келлер встал рядом и замер — в ожидании.

— Как после землетрясения, — пробормотал констебль.

Он замолчал, и свет фонарика остановился на одном конкретном месте. Затем полицейский наклонился, поскреб пальцами землю и за что-то потянул. В тот же миг он резко выпрямился и направил луч света на Келлера, сунув свободную руку в карман. Он заговорил с ним холодным официальным тоном.

— Вы готовы проследовать в участок? — спросил констебль.

Келлер сделал шаг ему навстречу, подняв обе руки.

— Я готов, — тихо ответил он. — Слава богу!

Одним промозглым осенним вечером тридцать лет назад обитатели дома Маллетт собрались у смертного одра Урсулы Мэллоу, старшей из трех сестер в семье. Выцветший, изъеденный молью полог на старой деревянной кровати был откинут, и свет коптящей лампады падал на полное смиренья лицо старухи. Она обратила потускневший взгляд на сестер. В комнате царила тишина, изредка прерываемая всхлипываниями младшей сестры Юнис. За окном на болоте, укрытом плотным одеялом тумана, непрерывно шел дождь.

— Ничего не изменить, Табита, — задыхаясь, сказала Урсула другой сестре, поразительно на нее похожей, разве что выражение лица той было более ожесточенным и холодным. — Эту комнату запрут и никогда больше не откроют.

— Хорошо, — резко ответила Табита, — хотя не пойму, какое тебе будет до этого дело.

— Вот именно что будет, — возразила сестра с поразительной энергичностью. — Как знать, вероятно, я смогу иногда возвращаться сюда. Я столько лет прожила в этом доме и совершенно уверена, что вновь его увижу. Я вернусь. Вернусь, чтобы наблюдать за вами обеими и уберечь от невзгод.

— Какой вздор! — воскликнула Табита, которую совсем не тронула забота сестры о ее благополучии. — Твои мысли где-то далеко. Ты прекрасно знаешь, что я не верю в подобное.

Урсула вздохнула и жестом позвала Юнис, которая беззвучно плакала подле кровати, обняла ее слабыми руками и поцеловала.

— Не плачь, дорогая, — в бессилии произнесла она. — Пожалуй, так даже лучше. Жизнь одинокой женщины не имеет смысла. У нас нет ни надежды, ни желаний. У других есть счастливые мужья и дети, но мы в этом забытом месте лишь состарились. Я буду первой, но вскоре и ты последуешь за мной.

С облегчением осознавая, что ей еще только сорок, а на здоровье она никогда не жаловалась, Табита пожала плечами и слабо улыбнулась.

— Я буду первой, — повторила Урсула уже другим, странным голосом, и ее тяжелые веки медленно опустились, — но я вернусь за каждой из вас по очереди, когда придет время. Тогда я провожу вас туда, куда ухожу сейчас сама.

Как только она это произнесла, мерцающая лампа вдруг погасла, словно по мановению чьей-то руки, и в комнате воцарилась темнота. У изголовья кровати раздался странный удушливый кашель, и, когда охваченные дрожью женщины вновь зажгли свет, стало ясно, что Урсула Мэллоу отошла в мир иной.

Той ночью живые обитатели дома держались вместе. Покойная свято верила в существование призрачной грани, которая, по слухам, лежит между миром живых и мертвых, и даже невозмутимая Табита, слегка встревоженная событиями той ночи, не могла не признать, что сестра права.

Утром их страхи развеялись. Солнце украдкой заглянуло в окно и озарило измученное лицо землистого цвета, подчеркнув его благородство и хрупкость. И все, кто видел его, недоумевали, как нечто настолько спокойное и безмятежное могло вызвать страх. Несколько дней спустя тело переместили в тяжелый гроб, который в мастерской деревенского плотника давно считался лучшим из всех. Затем медленная траурная процессия, возглавляемая четырьмя носильщиками, торжественно проследовала через болота к семейному склепу в старой серой церкви, и останки Урсулы поместили рядом с прахом ее отца и матери, отправившихся в тот же самый путь тридцать лет назад.

Когда сестры медленно брели домой, Юнис поймала себя на мысли, что день странный и необычайно спокойный, простирающееся вдаль болото кажется более мрачным и неприветливым, чем обычно, а рев моря — более удручающим. У Табиты не было таких мыслей. Большая часть собственности покойной досталась Юнис, что терзало алчную душу Табиты, и сестринское чувство сострадания к умершей заглушала жадность.

— Что ты будешь делать с деньгами, Юнис? — спросила она сестру, когда они сидели за чайным столом.

— Оставлю все как есть, — медленно ответила Юнис. — На жизнь нам обеим хватает, а дивиденды я направлю в детскую больницу.

— Если бы Урсула хотела отдать их больнице, — сказала Табита низким голосом, — она бы сама это сделала. Удивительно, почему ты совсем не уважаешь ее выбор.

— Что же ты предлагаешь? — поинтересовалась Юнис.

— Хранить их, — произнесла сестра с блеском в глазах, — хранить.

Юнис покачала головой.

— Нет, — сказала она, — деньги будут переданы больным детям, но я не трону основной капитал, и, если я умру раньше тебя, он достанется тебе, а ты сможешь распорядиться им как тебе угодно.

— Ну, — прошипела Табита, с большим трудом подавляя гнев, — не думаю, что Урсула хотела бы, чтобы ты так поступала, и уж точно она не сможет спокойно лежать в гробу, пока ты соришь деньгами, которые она так усердно берегла.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Юнис, и губы ее побледнели. — Ты пытаешься меня запугать. Я думала, ты не веришь в такие вещи.

Табита не ответила и, избегая вопросительного взгляда сестры, придвинула стул к камину, сложила на груди худые руки и приготовилась вздремнуть.

Какое-то время жизнь в старом доме шла своим чередом. Спальня покойной, согласно ее последнему желанию, всегда оставалась запертой, и грязные окна на ее стороне резко отличались от остальных, блиставших зеркальной чистотой. Немногословная Табита стала еще более молчаливой и бродила по дому и заброшенному саду, подобно неупокоенному духу. Между ее бровями пролегла глубокая морщина, что свидетельствовало о тяжких раздумьях. С наступлением зимы, которая принесла с собой долгие темные вечера, старинный дом стал казаться еще более одиноким. Атмосфера тайны и страха витала в нем, заполняя пустые комнаты и темные коридоры. Ночная тишина прерывалась странными звуками, причиной которых вряд ли был ветер или крысы. Старуха Марта, которая сидела у себя на дальней кухне, слышала на лестнице странный шум. И однажды, когда он раздался вновь, она выбежала в коридор, и ей показалось, будто на ступенях сидит темная фигура. Тем не менее, когда она вернулась туда, надев очки и захватив свечу, там никого не оказалось. Юнис также беспокоили подобные случаи, а поскольку она страдала от сердечной болезни, здоровье ее сильно пошатнулось. Даже Табита признавала, что в доме происходит нечто странное, однако, будучи твердо уверенной в своей набожности и добродетели, не обращала на это внимания; мысли ее занимало совсем другое.

С момента кончины Урсулы все ограничения на права Табиты были сняты, и алчность полностью овладела ей. Она отказалась делить расходы на ведение хозяйства с Юнис, питалась самой простой пищей, и казалось, что ее старая служанка одета лучше, чем хозяйка. Сидя в своей спальне в полном одиночестве, это неопрятное существо с грубыми чертами упивалось своими богатствами, с недовольством вспоминая о затратах на огарок свечи, благодаря которому она могла рассмотреть их в темноте.

Однажды Юнис осмелилась упрекнуть сестру.

— Табита, почему ты не хочешь положить деньги в банк? — спросила она. — Не очень-то безопасно хранить такие огромные суммы в полупустом доме.

— Огромные суммы! — раздраженно передразнила сестру Табита. — Огромные суммы! Какая чушь! Ты прекрасно знаешь, что этих денег мне едва хватает, чтобы не протянуть ноги.

— Не стоит так искушать взломщиков, — ненавязчиво заметила сестра. — Уверена, что прошлой ночью в доме раздавались чьи-то шаги.

— Неужели? — в ужасе воскликнула Табита, схватив сестру за руку. — Я тоже что-то слышала. Мне показалось, что кто-то пробрался в спальню Урсулы. Я поднялась с постели и вышла на лестницу, чтобы проверить.

— И что же? — тихо спросила Юнис, пораженная выражением ее лица.

— Там что-то было, — медленно проговорила Табита. — Клянусь, я стояла на лестнице и прислушивалась. Что-то, шаркая, кругами передвигалось по спальне нашей сестры. Сперва мне показалось, что это кошка, но когда я поднялась в комнату Урсулы, дверь оказалась по-прежнему заперта, а кошка спала на кухне.

— Ах, давай уедем из этого ужасного дома! — простонала Юнис.

— Что? — мрачно произнесла Табита. — Ты боишься бедной Урсулы? Почему же? Боишься собственной сестры, которая нянчила тебя, когда ты была еще ребенком, и даже теперь возвращается, чтобы присматривать за тобой во время сна?

— Ох, — воскликнула Юнис, держась за грудь. — Если бы я ее увидела, я бы умерла. Я бы подумала, что она пришла за мной, как и обещала. О Боже! Сжалься надо мной, я умираю.

Произнеся это, она пошатнулась и прежде, чем Табита смогла ее удержать, без чувств опустилась на пол.

— Принеси воды, — приказала Табита прибежавшей служанке, — Юнис упала в обморок.

Робко взглянув на нее, старуха Марта вышла и вскоре вернулась со стаканом воды, после чего принялась приводить в чувство свою горячо любимую хозяйку. Как только это было сделано, Табита удалилась в свою комнату, оставив Юнис и Марту сидеть в маленькой гостиной, с тоской смотреть на огонь в камине и переговариваться шепотом.

Старая служанка решила, что так больше продолжаться не может, и принялась уговаривать младшую хозяйку покинуть этот полупустой загадочный дом. К ее большой радости, Юнис согласилась, несмотря на все протесты сестры, и одна лишь мысль об отъезде значительно укрепила ее самочувствие и расположение духа. В Морвилле сняли небольшой, но уютный домик и для скорейшей смены обстановки сделали все необходимые приготовления.

Наступила последняя ночь в старом доме, и, казалось, все злые болотные духи и шторм объединили усилия, чтобы нанести решающий удар. Изредка, когда ветер стихал, на далеком берегу становился слышен стон моря, с которым причудливым образом переплетался безутешный звон колокола на буйке, раскачивающемся на волнах. И когда буря поднималась вновь, ее яростные порывы заглушали шум прибоя, и она бушевала по оголенным болотам и обрушивала весь свой гнев на дом у ручья. Чудные голоса свистели в дымоходах, оконные стекла дребезжали, двери хлопали, и даже занавески, казалось, жили собственной жизнью.

Юнис лежала в постели и не могла уснуть. Маленький ночник в масляном блюдце слабо освещал изъеденную червями старинную мебель, придавая теням предметов уродливые очертания. Особенно резкий порыв ветра почти лишил ее защиты, которую давал ночник, и она лежала, с ужасом прислушиваясь к скрипу и другим звукам, раздававшимся с лестницы, горько сожалея о том, что не попросила Марту остаться с ней на ночь. Тем не менее она могла сделать это сейчас. Юнис поспешно встала с кровати, подошла к огромному платяному шкафу и только протянула руку к халату, висящему на крючке, как вдруг отчетливо услышала звук шагов на лестнице. Халат выпал из ее дрожащих пальцев, сердце застучало быстрее, и она бросилась обратно в постель.

Звуки стихли, и воцарилась тишина, которую Юнис так и не решилась прервать, как бы ей этого ни хотелось. От резкого порыва ветра оконные стекла содрогнулись и свет лампы почти погас, а когда пламя перестало дрожать, она увидела, как дверь медленно приоткрылась и огромная тень чьей-то руки скользнула по бумажным обоям на стене. Юнис по-прежнему не могла вымолвить ни слова. Дверь с треском распахнулась, и в комнату вошла фигура в плаще. Когда она откинула свой покров, Юнис с неописуемым ужасом увидела перед собой покойную Урсулу с повязанным на голове платком, лицо которой исказилось в жуткой улыбке. Последним усилием воли она подняла голову в надежде, что кто-нибудь придет на помощь, и когда фигура бесшумно приблизилась к ней и опустила холодную руку на ее лоб, дух Юнис Мэллоу с диким воплем покинул тело и устремился в Вечность.

Разбуженная криком Марта прибежала в спальню и в ужасе застыла, увидев склонившуюся над кроватью фигуру. Служанка с дрожью следила за тем, как та медленно откинула капюшон и сняла платок, и тогда перед ней предстала Табита, лицо которой настолько исказилось от смеси ликования и страха, что Марта едва ее узнала.

— Кто здесь? — жутким голосом вскрикнула Табита, увидев тень старухи на стене.

— Мне показалось, я слышала чей-то крик, — сказала Марта, войдя в комнату. — Меня кто-то звал?

— Да, Юнис, — ответила та, пристально глядя на нее. — Я тоже услышала крик и поспешила на помощь. Что с ней такое? Она впала в оцепенение?

— Да, — произнесла старуха, опустившись у кровати на колени и горько всхлипывая. — В оцепенение смерти. Ах, дорогая моя, бедная моя девочка, и почему все должно было закончиться вот так! Она умерла от страха, — добавила старуха, указывая на глаза Юнис, все еще полные ужаса. — Она увидела что-то дьявольское.

Табита потупила взгляд.

— У нее всегда было больное сердце, — пробормотала она, — эта ночь ее напугала; она напугала и меня.

Выпрямившись, она встала у изголовья кровати, и Марта накрыла лицо покойной простыней.

— Сначала Урсула, потом Юнис, — проговорила Табита, глубоко вздохнув. — Мне нельзя здесь оставаться. Оденусь и дождусь утра.

В тот же миг она вышла из комнаты и, опустив голову, вернулась в свою спальню. Марта осталась у постели умершей и, осторожно опустив ей веки, упала на колени и долго и искренне молилась за душу усопшей. Охваченная горем и страхом, она оставалась в спальне, пока не услышала резкий крик Табиты, заставивший ее вскочить на ноги.

— Что? — вопросила старуха по дороге к двери.

— Где ты? — выкрикнула Табита, приободрившись.

— В спальне мисс Юнис. Вам что-нибудь нужно?

— Сейчас же спускайся! Скорее! Мне нехорошо.

Внезапно она перешла на крик.

— Ради бога, скорее! Скорее, а то я сойду с ума! В доме бродит какая-то женщина.

Старуха торопливо спустилась по темной лестнице.

— Что случилось? — воскликнула она, войдя в комнату. — Кто это? О чем это вы?

— Я ее видела, — прохрипела Табита, судорожно хватаясь за ее плечо. — Я как раз шла к тебе, когда увидела перед собой фигуру женщины, которая поднималась по лестнице. А что, что, если Урсула пришла за душой Юнис, как и обещала?

— А что, если за вашей? — странным голосом произнесла Марта, сама того не желая.

Табита страшно побледнела и упала на колени, цепляясь дрожащими руками за полы ее платья.

— Зажги свет, — закричала она в исступлении, — разожги камин, подними шум! Тьма, будь она проклята! Неужели день никогда не наступит?

— Скоро, скоро, — с трудом преодолевая отвращение, попыталась успокоить ее Марта. — Придет день, и вы посмеетесь над своими страхами.

— Я убила ее, — воскликнула несчастная. — Я убила ее, напугав. Почему она не отдала мне деньги? Ей они были не нужны. Ох! Что это там?

Марта в ужасе взглянула туда, куда указала Табита, но ничего не увидела.

— Это Урсула! — сквозь зубы произнесла Табита. — Прогони ее! Прогони!

Марта, необъяснимым образом чувствуя чье-то присутствие в комнате, сделала шаг вперед и встала перед Табитой. В тот же миг та взмахнула руками, будто пытаясь освободиться от чьей-то хватки, привстала и без единого слова упала замертво.

Окончательно лишившись самообладания, служанка с диким криком выбежала из комнаты, стремясь поскорее покинуть таинственный дом, в котором царила смерть. Ржавые засовы на огромной двери с трудом поддавались, и в ушах звенели странные голоса, пока она отчаянно пыталась отомкнуть запоры. В ее мозгу крутился водоворот мыслей. Ей чудилось, будто покойные в своих далеких спальнях зовут ее к себе, а снаружи хохочет дьявол, держа дверь и не давая ей выйти. Наконец с нечеловеческим усилием Марта отворила дверь и в одной лишь ночной рубашке бросилась в темноту холодной ночи. Путь через болото терялся во мгле, но ей удалось его отыскать. Доски, переброшенные через канавы, были скользкими и узкими, но она смогла благополучно пройти по ним, пока наконец не вошла в деревню на исцарапанных в кровь ногах и, задыхаясь от усталости, полумертвая, не опустилась на крыльцо одного из домов.

Дурак с болваном — карточная игра, в которой принимает участие «несуществующий игрок». — Прим. ред.

Ричард (Дик) Турпин (1705–1739) — знаменитый английский разбойник.

Робер Макэр — вымышленный персонаж, мошенник, герой множества произведений французской литературы.

Кранец — прокладка между судном и пристанью для амортизации и защиты борта.