Вывалившие из автобуса люди быстро утопали по перечеркнутой полосами фонарного света проторенной тропинке — в обход лесного массива, в сторону не видных отсюда огней высоток своих жилых комплексов или, чем чёрт не шутит, коттеджных поселков. Хотя кто же из владельцев таких крутых особняков будет толкаться в мрачной, тряской и медленной маршрутке? Наверняка они летят в похожих на призраки ночной трассы джипах, даже не замечая простых смертных. Эдуард вздохнул и свернул прямо между потрескивающими от мороза дубами, не желая присоединяться к бодро шагающему человеческому стаду — за длинный рабочий день продавца-консультанта столько людей насмотришься, что просто физически хочется остаться одному. Короткая дорога через лес, похоже, была известна только ему одному. Никто больше сюда не сворачивал, и на тропинке виднелись только чуть замаскированные снежком следы — Эдик их и оставил, вчера вечером. Кажется…

Парень примерил свой ботинок к следу. Его ног в глубоком отпечатке уместилось бы минимум полторы, если не две. А вот там следы идут вообще обратно, ему навстречу, хотя по утрам Эдик уезжает с другой остановки и не проходит через дубраву. Словно ревность какая-то кольнула сердце при мысли о том, что кто-то ещё гуляет по «его» тропе. Сроду здесь никого не видел.

Через пару минут быстрого шага впереди показался билборд, у основания засыпанный сугробами, покосившийся влево, но прочно стоящий на своей одной ноге. «Старая Дубрава» — еле заметные из-под прилипшего снега буквы с каким-то этническим изгибом. С другой стороны к коттеджному поселку подходила и автомобильная дорога, по которой к нему должны добираться местные жители. Гипотетически. Кинув взгляд в сторону заметённого снегом асфальта, парень убедился, что сегодня-то явно никто не приезжал, на белой поверхности нет ни грязи, ни отпечатков колёс.

Эдик потянул скрипнувшую створку ворот — чугун, витиеватый орнамент металлического кружева — даже сквозь перчатку почувствовал холод, который проникал будто сразу от пальцев до сердца и прочих внутренних органов. И ступил на территорию скрытого за неприступным высоким забором нового ЖК. Семибратск хоть и не Москва, но современная мода окружать населенные пункты пригородными спальными районами и расположенными на некотором расстоянии поселками-сателлитами чувствовалась и здесь.

Впрочем, вопрос о том, новый здесь комплекс или старый, оставался открытым. Всегда прибрано, дорога между коттеджами вычищена, даже будто колея на снегу, но ни в одном окне сроду не горел свет, не видел Эдик здесь ни людей, ни машины проезжающей — пустота и тишина. Скрип свежего белоснежного снега под ногами да далёкий собачий вой — вот и все местные звуки. Но одно парень знал точно: через Старую Дубраву до дома можно пройти минут за семь вместо двадцати, если топать вместе с толпой в обход. И вожделенное уединение опять же нравилось Эдуарду несказанно, он прямо-таки душой отдыхал и порой завидовал тем людям, которые живут здесь — ну ведь живут же, не могут не жить, иначе здесь уже давно бы дома разваливались без присмотра. В этакой благословенной тишине вечера проводить — это вам не на его одиннадцатом этаже с шумными соседями.

С освещением только тут плоховато — фонари по бокам дороги торчат исправно, через каждые пятьдесят метров, но горит из них всегда только один, тот, что ближе к противоположному выходу с территории. Освободив руку из перчатки, Эдик ткнул в экран мобильника замёрзшим пальцем, включая фонарик, и сунул ладонь поглубже в карман, отогреваться. Нащупал полиэтиленовый пакет с припасённой для Стража сосиской, а ещё там же обретался бутерброд с колбасой — обедать сегодня было некогда, так что псине осталось еды в два раза больше. Вон как воет — проголодался. Спеша и четвероного друга накормить, и до дома быстрее добраться, пока совсем не замёрз, Эдик зашагал между темными заборами пустых коттеджей.

Примерно на десятом шаге мобильник вжикнул и погас. Потыкавшись в кнопки и экран, Эдик понял, что батарея пасанула перед морозной погодой и окончательно умерла, хотя при включении фонарика индикатор показывал процентов шестьдесят. И теперь надо или идти по темноте, или возвращаться на общую дорогу и терять время. Эдик поморгал, прогоняя из глаз оставшийся от света фонарика «зайчик» и привыкая к почти полному мраку. Здесь было ещё темнее, чем в окрестном лесу, свет луны будто не пробивался сюда, что, конечно, было совершенно невероятно. И естественно, всего лишь казалось парню — просто глаза не адаптировались…

— Да что я, заблужусь, что ли? — почему-то вслух поговорил он, прямо в зимнюю темноту. Ну, то есть понятно, почему: жутко стало, до мурашек по спине, но Эдик не желал себе в этом признаваться, а противную дрожь списал на забирающийся под слишком лёгкую для двадцатиградусного мороза куртку холод. И добавил ещё громче: — Дорога-то прямая. Да и Страж, если что, доведёт уж до калитки. Эй, Страж!

Парень свистнул, как только он умел. Громко, переливчато, с особой «мелодией». Его четвероногий друг уже давненько выучил этот свист, который стал их своеобразным позывным.

Огромный чёрный пёс дворянских кровей охранял Старую Дубраву, но так как никогда не видел Эдик ни сторожа, ни местных жителей, то понятия не имел, кто зверюгу кормит. Само собой и получилось, что отдав при первой встрече псу купленные на ужин сосиски, он теперь нарочно таскал Стражу (кличка как-то сама придумалась) вкусненькое каждый день. Пёс всегда благодарно принимал подношения и по традиции обязательно встречал Эдика у входа и провожал до противоположной калитки, составляя человеку компанию в пустом ЖК. Только сегодня почему-то не появляется, хотя парень прошагал уже порядочно.

Белый снег и тёмные постройки стали видны немного лучше, чтобы хотя бы направление улицы не потерять. Впрочем, если и свернешь ненароком, то быстро упрешься в один из высоченных заборов, из-за которых только второй-третий этаж коттеджа виднеется. Обычно виднеется, когда светлее. Эдик потихоньку шагал дальше, призывая свистом своего «питомца», чей вой по-прежнему слышался где-то впереди, и уговаривая себя, что нет совершенно ничего странного и страшного в пустом ЖК, полностью застроенном, но тёмном и безлюдном, однако при этом ничуть не обветшалом. И в том, что знакомый пес изменил традиции и завывает аки стая вервольфов где-то за домами, а не бежит рядышком.

— Стра-а-аж! — в очередной раз прокричал Эдик. — Да где же ты, демонюка лохматая?

За собственными воплями и свистом парень не сразу уловил появившийся новый звук — хруст снега под лапами. Темнота впереди резко уплотнилась, концентрируясь в стремительно движущуюся четвероногую фигуру.

— Страж, зверюга, вот ты где…

Эдик осёкся, не договорив ласковую приветственную фразу, потому что приближающееся нечто явно не было знакомой собакой. Как минимум раза в четыре крупнее, хотя и местный лохматый охранник, в родословной которого явно отметились волкодавы, был Эдику выше пояса. Когти лязгают, взбивая снег до самого дорожного покрытия и высекая искры из бетона, глаза пылают гнилушечным зеленоватым светом. А за спиной зверя словно ещё более тёмное облако, похожее то ли на раскинутые крылья, то ли на развевающийся плащ, и там тоже искры проскакивают. Зелёные, багровые и серебристо-синие…

«Фейерверк чёртов…» — абсолютно глупая мысль-ассоциация мелькнула и пропала. Приближающееся ЭТО выглядело настолько жутко, что думать о нём нисколько не хотелось, а возникало желание только драпать, бежать, спасаться. Куда угодно, но быстро!

Ноги сами понесли Эдика обратно, откуда пришёл, к выходу. Морозный воздух комом становился в горле. Снег, до этого казавшийся расчищенным и утоптанным, хватал за ботинки, как зыбучие пески, а темная улица казалась бесконечной. Но он бежал быстро, изо всех сил, стараясь не спотыкаться и не терять направление. Страх, как склизкая жаба, холодил грудь изнутри, и главное было — успеть добежать, выбраться к остановке, к людям, к свету фонарей и шуму бегущих по трассе автомобилей. Прочь из этого заколдованного места! Там, за забором, зверь его не достанет — уверенность в этом засела единственной мыслью в голове.

С разбегу Эдик вписался в закрытые ворота всем телом, больно ударившись, так, что воздух из лёгких вышибло. Тряхнул за прутья, толкнул плечом. Раз! Другой! Створки не сдвинулись ни на сантиметр. Даже в темноте парень рассмотрел большой висячий замок, заледеневший и ржавый — явно сто лет не открывали.

— Нет! Я же здесь только что шёл!

Раздумывать о том, кто запер ворота, когда успел и зачем, было некогда. Конечно, неизвестный злоумышленник мог повернуть ключ прямо за спиной вошедшего Эдуарда, но вот ржавчина и наледь мгновенно не образуются.

Он снова и снова тряс ворота, кричал в темноту дубравы, где на краю зрения виднелись отсветы фонарей на автобусной остановке.

Происходящее всё сильнее напоминало ночной кошмар — абсурдный и не имеющий выхода, кроме как проснуться от ужаса. У парня появилось искушение бросить попытки спастись. Сон же — сейчас преследователь его догонит, и кошмар так или иначе прервется. И очутится Эдик в собственной кровати, может, с температурой — когда заболеваешь, всегда подобная жуткая муть снится.

Лязг когтей и смрадное дыхание монстра приблизилось вплотную, и мысли о том, чтобы сдаться и ожидать смерти и пробуждения, покинули парня. В последней попытке спастись Эдик постарался перелезть забор. Ноги оскальзывались по обледенелым прутьям, замерзшие пальцы уже почти ничего не чувствовали, буквально прилипая к мёрзлому чугуну. Эдик не замечал, что ободрал ладони до крови, пока перехватывался по вычурным кованым завиткам.

Да когда же уже верх ворот? В тягучем воздухе он карабкался медленно и бесконечно. Новые и новые узоры из чугунных цветов и листьев покрывались пятнами его крови, которая тут же впитывалась в металл, как в губку, и исчезала.

Внезапный удар сбил его на землю, прямо в сугроб, воздух вышибло из лёгких, а грудную клетку пронзила нестерпимая резкая боль. Эдик заорал бы, но рот только впустую открывался и закрывался, не в силах набрать кислорода и вытолкнуть его обратно криком. Парень никак не мог подняться, что-то мешало оттолкнуться от земли или хотя бы откатиться в сторону. Он копошился в снегу, как упавший на спину жук. А зверь уселся на дорогу, задрал огромную морду вверх, к затянутому снежными тучами ночному небу, и завыл. Тоскливо, протяжно, как потерявшая хозяина псина.

Бросив свои безуспешные попытки подняться и убежать от монстра, Эдик пригляделся. Зверюга, которая гналась за ним и напугала до чёртиков, оказалась очень похожа на старого знакомого. Зрение неожиданно наладилось, и вместо теней на фоне белого снега парень теперь мог видеть всё в малейших подробностях.

— Страж… — губы плохо слушались Эдика, а руки, которыми он пытался нащупать сверток с бутербродом, и того хуже. — Это же ты?

Кое-как он попал рукой в карман, сморщился от боли, когда жесткая ткань коснулась ободранной до мяса ладони. Однако ни сосиски, ни бутерброда, да вообще всего пакетика с гостинцем в кармане не было. Выпал, наверное, когда Эдик сверзился вниз с ворот.

— Сейчас, маленький, я найду…

С губ парня слетало невнятное бормотание. И странное по отношению к зверю в два человеческих роста высотой обращение «маленький» казалось Эдику логичным. Вон как плачет, как щенок, которого от мамкиной титьки раньше времени оторвали. Он снова начал трепыхаться в сугробе, чтобы встать и поискать свёрток с едой. Мысль, что «пёс» со своим отличным нюхом мог бы и сам съестное учуять, в голову не пришла.

Маленький. Плачет. Хозяина потерял. Голодный. Надо помочь. Маленький…

Замёрзшая ладонь наткнулась на что-то, чего около Эдиковой груди быть явно не могло. В первое мгновение парень подумал: кажется, рука уже почти ничего не чувствует, как деревянная. Однако странное, неправильное ощущение не уходило. И Эдик наконец посмотрел. Оторвал взгляд от воющей (плачущей!) псины и перевёл на собственное тело.

Видимый мир на секунду раздвоился. Он видел себя, валяющегося среди снега, покрытого тёмно-красными пятнами. Неподвижного. И одновременно разглядел очень близко, уже не стороны, а нормально, из своих глаз, поблёскивающий багровым металлический прут, торчащий из того места, где заканчивается грудная клетка и начинаются мягкие ткани живота. С прута медленными каплями стекало это самое, багровое, тягучее, как вишневое варенье.

Страж рядом взвыл громче, и в щёку Эдика ткнулся мокрый собачий нос. И наступило ничто.

— Чего встала? Слепая, что ли?!

На Ксюшу, замершую над первой ступенькой лестницы подземного перехода, со всего, кажется, разбега наткнулся какой-то мужик. Еле удалось устоять и не покатиться считать эти самые ступеньки собственными боками.

— Почти угадал, — зло буркнула Ксюша. Но в сторону отступила, чтобы не перегораживать проход другим торопливым прохожим.

Зимнее утро можно было назвать утром только по привычке, потому что никаких признаков обозначенного времени суток у него не наблюдалось: ни рассветных лучей, ни потепления. Мороз и чернота, прорезаемая то вспышками автомобильных фар, то редкими фонарями. Эти жалкие попытки привнести свет в темноту Ксюще только мешали, ослепляли и после этого становилось совсем ни черта не видно под ногами. По ровной дорожке ещё более-менее можно было передвигаться вслепую, а вот мрачный зев подземного перехода с обледенелыми ступеньками девушку страшил — здесь по памяти не пройдешь. Надо аккуратно трогать каждую ступеньку ногой, находя краешек, и только после этого делать шаг вниз. Медленно и осторожно. В сутолоке бегущих на работу людей занятие проблематичное — никто не хотел ждать, пока непонятно от чего тормозящая девушка, не отлепляясь от перил, спустится вниз.

Ксения отошла в сторону и крепко зажмурилась. Досчитала до пятидесяти и снова открыла глаза. Иногда это помогало, и резкость на некоторое время улучшалась. Ненамного, но хоть чтобы лестницу проковылять.

— Ненавижу зиму. Ненавижу темноту. Ненавижу вас всех, — бормотала девушка, считая ступеньки. — Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Уф, всё…

Он падал в угольно-чёрную пустоту, наполненную болью и оглушающей тишиной. Даже скорее не падал, а тонул в тёмном водовороте, не в силах вздохнуть, закричать, открыть глаза. Да и что значит открыть глаза, если ты не чувствуешь ни одной части своего собственного тела?

Стоп. Что значит «не чувствует»? А откуда тогда боль? Если уж ничего, то ничего, а боль не может быть просто так, она непременно базируется в ноге там или в руке, или в голове. Не может быть так, чтобы просто болело всё вокруг!

И словно в ответ на сию протестующую мысль падение сквозь ничто резко прекратилось. Эдик ощутил толчок в спину, как будто упал на упругую, мягкую подушку.

— Ой, — громко вырвалось из лёгких.

Парень лежал в снегу, но видать недолгое время провёл без сознания, потому что холодно не было ничуть. Только в рукава набились снежинки и теперь противно таяли внутри. Эдик поднялся на ноги, чувствуя, что руки-ноги немного затекли, как-то неуверенно слушаются распоряжений мозга. То, что произошло до обморока, помнилось смутно. Вроде домой шёл. Так почему не дома? Да и в принципе — где это он очнулся?

Вокруг стояла ночь, скудный лунный свет отражался от белоснежного снега, и всё вокруг выглядело страничкой из графического романа в стиле нуар. Черное, белое и серое, с резкими тенями и границами. Буквально на расстоянии вытянутой руки Эдик увидел чугунные ворота с затейливыми завитками.

И вспомнил. До леденящего ужаса, скрутившего все внутренности. Непроизвольно охлопывая себя ладонями, парень искал дыру в груди, которая должна была остаться от арматурины. Куртка на груди (и насколько он мог понять, на спине тоже) торчала заскорузлыми лохмотьями. Кстати, вон тот самый металлический прут из сугроба торчит, а вокруг снег залит чем-то тёмным. Голову Эдика повело, он тяжело опёрся на ворота, и его вывернуло с болезненными судорогами. Однако никаких иных неприятных ощущений в себе Эдик не замечал, ни боли в груди, ни кровотечения, ничего. Головокружение явно было вызвано нервами, а не потерей крови.

Рядом послышалось поскуливание, и Эдику в плечо ткнулось что-то.

— Страж? — севшим голосом произнёс парень, не торопясь оборачиваться. В памяти слишком живо всплыла картинка несущегося сквозь зимнюю ночь огромного монстра с крыльями тьмы за плечами.

Ухо и щёку Эдика обдало жарким дыханием, а нос Стража вновь ткнулся в плечо. Надо сказать, парень не отличался низкорослостью, а значит никакая собака, даже самой крупной породы, до его плеча не дотянется. Эдик судорожно сглотнул, выдохнул и медленно повернулся, внутреннее стараясь смириться с тем, что его четвероногий друг продолжает выглядеть как ночной кошмар.

Страж сидел прямо у него за спиной и дружелюбно сопел, вывесив язык из пасти. Ни дать ни взять дружелюбный домашний кобель. Если бы не несколько «но». Во-первых, даже в сидячем положении он значительно превосходил Эдика ростом, во-вторых, клыки явно велики даже для его немаленькой пасти и торчат из-за губ кривыми лезвиями, в-третьих, глаза светятся тускло-зелёным, потусторонним каким-то светом, ну и в-четвёртых, крылья, сотканные из тьмы с разноцветными сполохами, тоже никуда не делись, монстр просто сложил их аккуратно за спиной. А крылатых псов таких размеров не бывает.

— Не. Бывает, — раздельно и отчётливо сказал Эдик прямо в морду Стража. — Ты мне мерещишься. Или снишься. Сгинь.

Говорил и сам себе не верил. Потому что морозный воздух щипал щёки, во рту горчил привкус рвоты, а в ушах чуть шумело после приступа головокружения. Сроду Эдуарду такие подробные сны не снились, чтобы и вкус, и температуру чувствовать.

Страж, естественно, предложение сгинуть проигнорировал и вместо этого издал ещё одно поскуливание, на сей раз в нём слышалась ликующая нотка, и лизнул парня шершавым языком в щёку. Учитывая размеры, практически умыл, Эдик аж отшатнулся. Смердело у «пса» из пасти знатно, как впрочем у любого зверя. Эта приземленная подробность окончательно привела парня в чувство, и стало ясно, что либо глючит его на редкость правдоподобно, либо всё реально. При любом раскладе отмахиваться от окружающего и делать вид, что нет ничего этого, — не выйдет.

Сплюнув в снег, чтобы избавиться от противного привкуса во рту, Эдуард, старательно не глядя в сторону того места, где по своим воспоминаниям он упал на ржавый прут, торчащий из сугроба, и… Да умер, умер, хватит уже пытаться выдумать слово-заменитель. По представлениям Эдика, мёртвые не ходят, их не тошнит, и всякие даже очень странно выглядящие животные на них не пахнут своими пастями. Мёртвые, они лежат себе на том месте, где испустили последний вздох, и всё. А если, к примеру, душа отделяется неупокоенным призраком (как все современные молодые люди, Эдик не чуждался мистических историй в фильмах и книгах), то тогда лежало бы тело, и он бы видел себя со стороны. И опять же призраки никаких запахов и вкусов не ощущают.

— Точно нет, — произнес парень вслух. — А значит, что бы ни случилось, а я живой. И надо домой.

Конечно, если бы Эдик был главным героем мистической книги, он непременно взялся бы выяснять, что произошло, куда он попал, почему Страж претерпел такие изменения в своём внешнем виде, ну и так далее. Но он — обычный продавец, до сих пор не попавший домой после официально двенадцатичасовой смены, которая всегда увеличивается на час-другой из-за всяких форс-мажоров. Время наверняка уже за полночь, завтра новый рабочий день, и совершенно Эдику не хотелось решать загадки, а хотелось в тепло, к уютному электрическому свету, мягкому дивану и ароматному чаю.

Не обращая внимания на Стража, продолжавшего что-то там «рассказывать» на своём собачьем языке, парень решительно двинулся у воротам. За витыми чугунными загогулинами царила непроницаемая темнота. Словно освещавший ЖК лунный свет за ограду не попадал. Там, конечно, деревья, лес, но хоть очертания стволов должны же быть видны…

На калитке висел массивный ржавый замок, покрытый толстой коркой полупрозрачного льда. Однако в отличие от того, что помнил Эдик до своего обморока, дужка замка была откинута, а значит, калитка открыта — и нет необходимости карабкаться через забор или пытаться взломать. Поморщившись от боли в замерзших ободранных ладонях, он толкнул створку. С лёгким скрипом калитка отворилась, открывая дорогу… Куда?

Теоретически там подъездная дорога к ЖК от шоссе, а чуть в сторону тропинка через лес к остановке, по которой Эдик уже несколько недель ходил. Вот только сразу за чертой забора наступал мрак и ничто. За этой словно проведённой по линейке границей парень не мог рассмотреть ни одного лунного отсвета, ни блика на снежной поверхности. Просто вообще ничего. Сделать шаг в эту неестественную темноту было жутко, и Эдик замялся, перетаптываясь на пороге. Вытянул руку вперёд, ладонь не почувствовала никакого сопротивления, только будто холоднее стало и рука теперь была видно нечётко, как сквозь толстый слой грязной воды или клубы дыма.

«Вернись».

— Что? — Эдик обернулся, ища глазами того, кто мог это сказать.

Никого, кроме по-прежнему ожидающего его собакоподобного монстра, не наблюдалось. Страж поднялся на все четыре лапы и раскинул крылья. И пристально смотрел на Эдика.

— Это ты сказал? — чувствуя себя последним идиотом, поинтересовался парень. Ясно же, что пасть животного технически не предназначена для речи.

«Останься».

Голос, по которому никак не определишь, мужской он, женский или вовсе детский, снова отозвался, кажется, прямо под затылочной костью.

— Да иди ты, — ласково ответствовал Эдик, которого все странности уже не пугали, а скорее раздражали. — Колбасу вон ешь. Приятного аппетита. А я пойду, пожалуй.

И смело шагнул в темноту за калиткой. Перед глазами побежала рябь, какая случалась на старых телевизорах, когда антенна барахлила, в уши ввинтился противный пищащий звук — то ли автомобильная сигнализация, то ли открытый домофон, то ли опять же смутно помнящийся из глубокого детства писк, сопровождающий профилактические работы на телеканале.

«ЗАКР-Р-РОЙ!!!»

Теперь голос в голове просто оглушал — рычащий, совсем не похожий на человеческий. Но по интонациям не злобный, в скорее испуганный. Превозмогая себя, прижав ладони к ушам, чтобы хоть немного загородиться от визгов, писков и криков, Эдик передвинул ноги ещё на шаг.

Темнота разорвалась безумным хохотом и разноцветными слепящими лучами. Под подошвой не оказалось опоры, и парень сорвался вниз, в какую-то яму, больно ударился о её край поясницей. Брызги полетели из глаз, Эдик заорал и, кажется, на мгновение потерял сознание.

Его куда-то тащило, но теперь не вниз, а в сторону. Его тело подпрыгнуло на кочке, ноги задели за невысокий выступ. Порог, что ли? Снег забивался за шиворот и в рукава, голова безвольно моталась. Ещё немного, и движение прекратилось. Эдик приподнялся и понял, что валяется в нескольких шагах от калитки, но снова с этой стороны, на территории ЖК «Старая Дубрава». И что дотащил его сюда Страж, ухвативший зубами за капюшон куртки. Псина скалилась дружелюбно, но будто укоризненно.

«Я же тебе говорил», — прямо-таки читалось в умных глазах зверюги.

Падение в чёрную бездну за калиткой Эдика напугало. Ещё не хватало в потёмках ноги в лесу переломать. Хорошо, что Страж помог. Вытащил, значит. Калитка протяжно скрипнула и закачалась, так, словно её задел кто-то широкоплечий, не поместившийся в узкий дверной проём.

Страж завыл, подняв морду к ночному небу.

«Закро-о-о-ой…»

Спотыкаясь, парень добрёл до забора, отказавшись что-то понимать, но решив повиноваться, ибо слушать заунывный вой сил никаких не было.

— Закрою, закрою. Через другие ворота выйду, в конце концов, оттуда до дому ближе.

Однако прежде чем Эдик успел потянуться к калитке, чугунная створка с глухим стуком закрылась сама, брякнув висячим замком. Как если бы её кто-то с той стороны, из леса, невидимого в сплошной темноте, подтолкнул.

— Сторож… ха-ха… хи-хи… сто-о-о-орож…

Теперь не в голове, а явственно, слышно ушами — из темноты за калиткой неслось еле внятное шипение, перемежающееся сумасшедшим хихиканьем. Выходить за ворота совершенно расхотелось, и парень даже попятился. Калитка закрыта, как и «просил» местный пёс. Ну, а как эту зверюгу по-другому определить? Эдик и продолжал для простоты называть четвероногого друга псом.

— Вон, закрыл, — ткнул он пальцем к створке калитки, которая смирно прижалась краем к остальному забору. — Не вой.

Пока Эдик шёл через коттеджный посёлок к противоположному выходу, Страж трусил следом, но больше не пытался «заговорить» или приблизиться вплотную. А ЖК как-то неуловимо изменился или парню это казалось от недостатка освещения и пережитых нервяков. Некоторые дома теперь высовывались из-за своих заборов гораздо больше — ограды ниже стали или коттеджи выше? Хрен знает. Вон там вообще вроде многоэтажка. Эдик сморгнул, зажмурился на несколько секунд, давая отдых глазам, которые разболелись от непрерывного вглядыванья в темноту. Замки на воротах заборов, окружающих коттеджи. Снаружи. Странные символы. Один забор вообще цепями обмотан. А в другом — огромная дыра с острыми краями развороченного металлопрофиля. Огоньки какие-то разноцветные, как от ёлочных гирлянд или детских ночников. И опять — то смех тихий откуда-то слышен, то будто бы крики боли. Или плач. Страстные стоны. Мотор бензопилы. Рык двигателя какой-то огромной машины.

— Чёрт знает что… — бормотал Эдик себе под нос, ускоряя шаг и стараясь не приглядываться лишнего. Про себя он уже решил, что сроду больше не пойдёт короткой дорогой, лучше с толпой людей вдоль освещённой трассы на полчаса дольше.

Под порванную куртку забирался мороз, руки саднили, покрытые застывшей кровью и глубокими царапинами. Сэкономил время, тоже мне. Сколько тут бродит? Уже не первый час, наверное. От усталости казалось, что и дорога через Старую Дубраву длиннее, чем обычно, но подтвердить теорию было нечем — время не засечь, а собственные ощущения могли обманывать.

Наконец впереди показался открытый участок, свободный от застройки, такая типа площадь, около которой стоял домик без участка, наверное что-то навроде местной администрации. Раньше сия постройка тоже выглядела необитаемой, с тёмными окнами, запертой входной дверью. Только забора вокруг нет, а над входом вывеска с очередной надписью:

Эдик в который уже раз запнулся и застыл соляным столпом. Потому что вывеска теперь возвещала совсем другую информацию. Парень, по-прежнему не отводя взгляда от дикой надписи, автоматически похлопал по карманам. Курить он бросил с полгода назад, но сейчас ощутил острую потребность затянуться табачным дымом.

— Сто-о-о-орож, — расхохоталась тьма из соседнего переулка, и оттуда же донёсся быстрый топот множества ног. В плечо Эдику ощутимо ударил крепкий снежок, брошенный откуда-то из-за спины, и очередная серия смешков и шипения звучала то с одной стороны, то с другой.

Вот, что было написано на вывеске над дверями крайнего домика. А стена ниже исписана, изрисована, исчёркана. Корявые буквы в разных направлениях, слова и предложения наползали друг на друга, но тем не менее были вполне читаемыми.

…и прочее такого рода, некоторое вовсе нецензурное, особенно когда речь шла о медицинском персонале.

В слабом лунном свете особо не рассмотришь, но буквы на стене казались выведенными прямо пальцем, предварительно обмакнутым в кровь или в грязь. Так как грязь среди снежной зимы было ещё поискать, то вывод напрашивался сам собой.

К слабонервным Эдик себя не причислял, но претендовать на здешнюю «открытую вакансию» не стал бы ни за что. Хоть и совсем рядом с домом, и здешние уже его сторожем называли… Кто-то же шипел из узких улочек и окликал сторожем, а кроме Эдика здесь никого не было из людей. Противные крупные мурашки ползли по спине, вдоль позвоночника скатывалась струйка липкого холодного пота. Стараясь не представлять, какого рода «особенные пациенты» скрываются темноте, парень быстрым и, как он надеялся, уверенным шагом направился к воротам.

С этого входа-выхода были такие же чугунные створки, что и в стороне, которая ближе к остановке. И замок тут вовсе отсутствовал. Точнее, валялся за оградой, на небольшом пятачке, который освещался луной.

При приближении к забору Эдик услышал, как Страж, совсем было отставший, захрустел снегом под мощными лапами.

«Закрой».

— Ты опять за своё? Выйду и закрою — не жалко. Оставайтесь тут со своими особенными психами.

Почему кстати особенные? Инвалиды что ли? В последние годы таким термином в прессе обычно обозначали людей с некими физическими дефектами. Но психи и так нездоровы. Зачем дополнительно про их инвалидность упоминать? В психиатрическом стационаре других и не бывает.

Отвлекая самого себя этими размышлениями ни о чём, Эдик вышел из калитки. Присел на корточки, протянул руку к замку, и тут целый град снежков, ударов обрушился на него. Один из снего-ледяных комочков ударил в висок, и голову парня повело. Он ткнулся ладонью в землю, чтобы не упасть. Совсем рядом с замком.

— Прочь! Прочь! — окружающая темнота снова смеялась и шипела.

— Убей сторожа! Убей! — этот голос был отчётливо женским и доносился откуда-то сверху.

Под градом ударов Эдик пополз дальше. Хрен с ним, с замком, убраться бы отсюда скорее. Но вокруг щиколотки сомкнулась крепкая хватка острых зубов, и Эдуарда дёрнули обратно, прямо мордой по обледенелой земле.

— Убей-убей-убей!!!

Рекламная листовка торчала между косяком и входной дверью в Ксюшину квартиру. Красочная, глянцевая, притягивающая взгляд.

— О Боже, опять, — вздохнула девушка, вытаскивая рекламку, чтобы она не упала на пол при открывании двери. С однозначным намерением только донести ее до мусорного ведра и даже не смотреть — знает она все, что там могут написать «кредиты на выгоднейших условиях», «последний день акции», «голосуйте за Васю Пупкина» и всякое такое.

Дело в том, что почтового ящика у Ксении не имелось. Среди рядов металлических ячеек на первом этаже на месте между ящиками номер 135 и номер 137 располагалось пустое место. Как будто одну коробочку для почтовых отправлений выдернули с корнем, но при этом аккуратно, не повредив соседние. Эта пустота вместо ящика для квартиры номер 136 существовала всегда, ну по крайней мере Ксюша помнила это с самого детства, и это было так привычно, что она не задавалась вопросом, почему так. Нет и нет. Газет и журналов в наше время почти никто не выписывает, а письма переправляются электронной почтой или с помощью мессенджеров, так что почтовый ящик в жилом доме был вещью скорее традиционной, чем реально нужной.

Однако стопы рекламной корреспонденции, по замыслу ее производителей, непременно должны попасть в руки адресата. И ответственные курьеры раз за разом не ленились подняться на шестой этаж и оставить свои газетки, плакатики и брошюры около квартиры 136. Любым способом: заталкивали в щели, складывали около порога, а особо упорные клеили скотчем прямо к двери, пока Валька, услышав причитания подруги о том, как трудно оттирать липкие следы, не соорудила на Ксюшиной двери надпись «Гори в Аду, наклеивший скотч! Ведётся видеонаблюдение». Предыдущая пугалка, где говорилось только про видеонаблюдение, не сработала, но Ада почему-то все забоялись, и вот уже пару месяцев оставляли почту только в щели между дверью и косяком.

Ксюша скинула зимние кроссовки и, на ходу избавляясь от шапки, шарфа и куртки, прошла в кухню. Одной рукой брякнула пакет с продуктами на стул, второй скомкала рекламку и запустила неаккуратный бумажный шарик в мусорку. Вещи в ее доме давно стояли на строго отведенных им местах, поэтому даже кинув вслепую, девушка была уверена, что мусор окажется именно там, куда она целилась.

Прошло минут двадцать за обычными занятиями, которые случаются всегда, когда вернёшься с улицы. Помыть руки, развесить одежду, разобрать и расставить в холодильник покупки, просмотреть уведомления на телефоне, поступившие, пока Ксюша тащилась от остановки до дома… Опустившись, наконец, в любимое кресло, стоящее ровно в середине единственной комнаты, Ксюша выдохнула и расслабилась было. Но… На подлокотнике, как ни в чем не бывало, поблескивала глянцевой бумагой та самая листовка. Перепутать с чем-то другим изумрудно-зеленую с коричневым цветовую гамму невозможно.

— Что за хрень? — осведомилась Ксения у пустой комнаты и, по-прежнему не читая, скомкала листовку, поднялась, прошла в кухню и снова бросила ее в мусорку. Ну, то есть, видимо, в прошлый раз не бросила, хоть и была в этом уверена. Наверное, оставила по дороге на кресле и забыла.

На этот раз сознание не покинуло Эдика, хотя об этом стоило, скорее, пожалеть — снег забивался в глаза и нос, острые льдинки царапали кожу. Особенно досталось и так уже травмированным ладоням. Парень пробовал протестовать, но толку-то? Кроме мёрзлой земли, никто его возмущения не услышал.

Впрочем, тащил его Страж недолго. Когда ноги Эдика стукнулись о высокое крыльцо, он (откуда только силы взялись?) упёрся свободной пяткой, которая не была зажата огромными челюстями пса, в нижнюю ступеньку, чуть притормозил движение. И заорал что есть мочи:

— Фу! Страж, фу! Брось меня!

Считать лицом ступени решительно не хотелось. И так вон в кровь расцарапал, след из темных пятнышек на снегу остался. Громадный пёс фыркнул, обдав Эдика зловонным дыханием, и будто бы недовольство прозвучало в этом звуке. Однако зубы разжал, оставив человека в покое.

— Ой… — только и смог сказать Эдик, когда, кое-как усевшись, тут же получил крепким снежком по морде.

Темнота вокруг снова взорвалась шипением, хихиканьем, рычанием и ещё бог весть кем издаваемыми звуками. Страж взвыл, перекрывая мощным голосом беснующуюся ночь, и заслонил Эдика своим телом, принимая в густую шерсть все снаряды, летевшие из переулков.

«В дом!»

В мозгу словно лампочка разорвалась, глаза ослепило изнутри яркой вспышкой. Парень уже смирился с тем, что псина каким-то неведомым образом умеет транслировать ему прямо в голову короткие фразы и отдельные слова-команды. И сию секунду у Эдуарда даже из чувства противоречия не возникло желания спорить. Частью на карачках, частью в полусогнутом состоянии, спотыкаясь о ступеньки и чуть не расквасив нос по дороге, Эдик рванул в дом. Тяжёлая металлическая дверь поддалась не с первого раза. Конечно, на себя же, а не от себя. Но тут и не магазин, чтобы надписи-подсказки были приклеены.

Он ввалился внутрь вместе с клубами пара, образующегося на границе между морозным ночным воздухом и жарко натопленной атмосферой комнаты. Естественно, в первую секунду и не разобрать, где это он очутился: глаза ломит от непривычно яркого света, пар этот взгляд застит. Эдик поморгал, одновременно проверил рукой, что дверь сзади захлопнулась. Неизвестно, кто там кусками снега и льда кидается, но продолжения игры в снежки он не жаждал.

— И щеколду задвинь, — от скрипучего старческого голоса парень вздрогнул и чуть не заорал. Ещё не рассмотрев советчика, Эдик отыскал ладонью засов и перекрыл возможность открыть дверь без ведома находящихся внутри.

Он стоял в небольшой прихожей — за спиной запертая теперь дверь, под ногами резиновый коврик, о который так удобно обтряхивать налипший снег или грязь, на стене разместились крючки для одежды, а под ними — подставка для обуви. Пустые кстати… И прямо по курсу проём в основное помещение. С того места, где обретался Эдик толком не видно ничего и, главное, никого…

— Эй… — неуверенно позвал он, ощутив странное нежелание входить. — Кто тут?

По пустой прихожей он бы сказал, что и в доме никого нет. Но ведь кто-то должен был сказать «совсем никого», то есть «щеколду задвинь».

Из комнаты раздались шаги, и на фоне светлого дверного проема появилась человеческая фигура. Очень немолодой мужчина с растрепанной шевелюрой, тонкими усиками и в белом халате. Из нагрудного кармана торчала ручка и блокнот. На ногах — уютные мягкие мокасины. Ничего страшного, самый обычный врач. А кто ещё должен быть в администрации психиатрической клиники?

— Доброй ночи, молодой человек, — приветливо кивнул человек в белом халате. — Здесь я, Михаил Евграфыч, главный врач сего скорбного места. Проходите, любезный, вам явно нужно отдохнуть, перевести дух и прийти в себя. Если хотите, конечно, — добавил он после небольшой паузы, не предпринимая попыток подойти ближе, протянуть руку для пожатия или совершить ещё что-то такое, принятое при знакомстве.

Эдик тут же засмущался. Действительно, ведёт себя как психованный социофоб.

— Ээээ… извините. Я — Эдик, я… заблудился… То есть нет, не заблудился. Я выйти не смог.

Панический лепет, а не нормальное объяснение, но Михаилу Евграфычу, видно, было не привыкать разговаривать с неадекватными.

— А вы проходите, Эдик, проходите. Потом и расскажете. Что ж вы на пороге.

Тепло, светло и мирный старичок — это явно круче, чем мороз, ночь, сверхъестественная псина и агрессивные невидимые монстрики. Поэтому парень наконец отлепился от входной двери, потоптался, стаскивая ботинки. Аккуратно поставил на идеально чистую полочку для обуви. И вошёл в комнату, мимо предупредительно отступившего в сторону Михаила Евграфыча.

Перемены, произошедшие с Ксюшиным зрением, были настолько удивительны, но в то же время прекрасны, что студентка даже не пошла на занятия. Всё равно суббота, всего две пары да и те лекции, даже прогулы никто не поставит, а нужное она потом у Вальки перепишет. А пока Ксюша отправилась гулять и проверять, что же именно произошло.

Мир вокруг поражал яркостью, прямо-таки болезненной чёткостью. Поначалу девушка периодически останавливалась и опускала веки, настолько непривычно было видеть так — наблюдать все подробности мира, рассматривать выражения лиц прохожих, читать все вывески (даже через дорогу, даже мелкие буквы адресных табличек на домах). Глаза вскоре начали побаливать, и Ксюша решила, что надо отыскать дома тёмные очки, несмотря на зимний сезон. Она обошла весь квартал, посидела на лавочке в парке, совсем чуть-чуть, мороз не позволил долго медитировать на пейзажи, зашла в пару магазинов, будто ядрёная провинциалка радостно разглядывала ценники и этикетки, буквы и цифры на которых легко и без усилий читались. В общем, это был какой-то невероятный феерический успех, и Ксюша боялась только одного — что сейчас зазвонит будильник, и она откроет полуслепые глаза в своей кровати. И что страшная операция с маньячным доктором Мортимером окажется всего лишь сном. Нет, воспоминания о клинике и врачах продолжали навевать ужас, Ксения ничего не запамятовала, но результат, по её мнению, стоил некоторого количества нервных клеток. В конце концов, посещать «Магию зрения» снова не нужно, ни о каких повторных приёмах и послеоперационном наблюдении ни Вергилий, ни его администраторы не упоминали.

Поэтому и квартал, где располагался переулок с инновационной офтальмологической клиникой, Ксюша обходила десятой дорогой. Нечего туда лезть снова…

Приятная прогулка была в самом разгаре, девушка стояла на набережной в центре города, куда сроду пешком не ходила — далековато, подставляла лицо свежему холоднющему ветру с реки. И мороз нипочём, когда жизнь так круто изменилась к лучшему! Её мысли прервало пиликанье телефона. «Валька», — избранные рингтоны всегда подсказывали, кто именно звонит, и даже не взглянув на экран, Ксюша провела пальцем по экрану.

— Привет, Валь…

— Мать твою, ну наконец-то! Ты куда провалилась? Я тебе со вчерашнего утра названиваю! Думала, ещё раз — и в полицию бежать пора! Совсем охренела, второй день трубку не берёшь! Ты где?!!

Ксюша в первое мгновение опешила от вылившегося на неё потока ругательств и возмущений, но быстро взяла себя в руки и, дождавшись паузы в Валькином монологе, очень спокойно ответила:

— Во-первых, здравствуй, Валя. Во-вторых, ещё раз скажешь такое про мою мать, и я тебя утоплю в Острожке. В-третьих, ты звонишь мне первый раз с тех пор, как мы вчера были в универе. Ну, и в-четвёртых, я как раз на набережной, в центре. Если так ужасно соскучилась, то приходи, я пока никуда не собираюсь, дождусь. А будешь и при личной встрече материться, то как раз удобно будет обещание исполнить. М?

Острожка — так называли коренные жители Семибратска реку, на берегах которой зародился город. Начавшийся, как и многие древние поселения, с небольшой крепости — острога, который построили семь братьев, имена которых история не сохранила. До современности никаких следов Семибратской крепости не дошло, лишь народное название осталось да мемориальная доска на набережной, со стилизованным изображением древнего острога. На этом познания Ксении в краеведении заканчивались, но реку она всегда называла именно Острожкой, а не Быстрой, как значилось в атласах.

На том конце провода повисло напряжённое молчание, потом Валька ледяным голосом сказала:

— Я мигом, не уходи оттуда.

Остальные слова подруги она никак не прокомментировала, но вряд ли из-за того, что испугалась оказаться под речным льдом. Скорее, намеревалась повторить всё, что думает о Крестовой, лично, в глаза.

Ксюша сунула телефон в карман, огляделась вокруг, теперь уже с новой целью — наверняка в ожидании Вальки ей здесь придется тусоваться минут сорок, никак не меньше. А значит, надо найти какое-то занятие или хотя бы удобное место. Ветер в лицо — это, конечно, прикольно и бодряще, но долго так не простоишь. На её удачу неподалёку оказался милый островок с лавочками, огороженный невысокой стенкой, а-ля беседка без крыши. От ветра как раз классно прикрывало, скамейки были заботливо почищены от снега, а в центре возвышался некий арт-объект в стиле абстракционизма. Или символизма. Короче, фиг поймёшь, что изображено. Больше всего напоминало свернутую киноплёнку или спираль ДНК, а может, новогодний серпантин.

Этим Ксюша и занялась в ожидании — придумывать ассоциации и гадать, что же имел в виду скульптор. Теперь это можно было делать, комфортно расположившись на лавочке, а не подходя вплотную, девушка отчётливо видела каждую деталь, и это доставляло ей отдельное удовольствие.

Что-то мокрое и шершавое раз за разом касалось его лица, тревожа и заставляя всплывать из тёмной клубящейся дымки обморока. К тактильным ощущениям довольно быстро добавились сведения, посылаемые обонянием. И Эдик вслепую оттолкнул от себя слюнявую собачью морду. Страж протяжно заскулил, обиженно так, но послушно отодвинулся. Самую капельку, правда, но хоть дышать прямо в лицо и ронять слюни перестал.

Парень сидел на полу в уголке комнаты, которую он ещё не видел — спальня, судя по доминирующей в интерьере кровати. А вообще помещение маленькое, напоминающее гостиничный номер эконом-класса, только и вмещается спальное место, тумбочка, одёжный шкаф и малюсенький столик с табуреткой рядом.

Никаких признаков Михаила Евграфыча не наблюдалось. Только Страж, в обычном своём виде — крупная дворняга без всяких демонических крыльев за спиной — сидел рядом с Эдиком и преданно смотрел на него, шумно дышал и чуть перебирал лапами. Дескать, погляди, хозяин, какой я молодец и как тебе помогаю во всём.

— Спасибо, — кивнул Эдик, вспомнив о чавкающе-сосущих звуках и страшной головной боли, от которой сейчас ни следа не осталось. — А как ты сюда попал, а? Я ж дверь запирал. И где этот… главврач?

Странно было бы всерьёз надеяться, что пёс ответит человеческим голосом и разъяснит, что к чему.

«Там…»

Брякнуло в мозгу очередное слово, которыми мысленно общался Страж. Пёс аккуратно прикусил рукав Эдикового свитера и потянул к выходу из комнаты. Парень не стал противиться и поднялся, на удивление легко, только локоть немного болел, наверное тот, на который он приземлился, теряя сознание. Прошёл вместе со Стражем обратно по знакомому уже коридору, мимо кухни, вернулся в приёмную или гостиную. В общем, в первую комнату. Пёс тянул дальше, к входной двери, но наружу, на мороз к сумасшедшим беглым пациентам Эдику совсем не хотелось.

— Не пойду я туда, — он упёрся свободной рукой в дверной косяк на границе гостиной и прихожки. Ободранная ладонь тут же отозвалась болезненным импульсом, Эдик поморщился, а потом понял, что пёс вёл его вовсе не на улицу. Просто человек попросил объяснить, как попадают в запертые дома, Страж и показал, раз уж словами описать не в состоянии. Оказывается, в нижней части входной двери имелся лаз, такой обычно делают в деревенских домах для кошек. Здесь он был самую чуточку побольше, но переведя взгляд обратно на псину, Эдик скептически помотал головой:

— Ты туда не пролезешь.

Пёс зарычал, словно расстроившись, что в его способности не верят, подошёл к лазу, весь как-то сжался, уши прижал, лапы согнул и, сопровождаемый разноцветными сполохами, пролез наружу. Эдик так и остался стоять, опираясь на косяк, и изумлённо чеша в затылке. Такое впечатление, что Страж скомкался, как не может ни одно живое существо, но всё равно высек искры, потому что протискивался впритык.

— Офигеть.

Эдик не успел облечь свои эмоции в более вразумительные слова, как сияющие пятна появились опять и псина влезла обратно в дом. Страж уселся у порога с довольной мордой, явно ожидая одобрения или даже, быть может, угощения, как самая обычная дворняга.

— Нет у меня ничего, — парень развёл руками, и сразу же в голову пришли одновременно две ассоциации.

Первая — чисто физиологическая, Эдик понял, что страшно, просто смертельно хочет есть. Нет, жрать, более литературное слово уже не подходило. Чай с наркотой, подсунутый главврачом, не мог считаться даже за перекус, а до этого Эдик ел только на завтрак, который был так давно, что можно и не вспоминать даже. Вторая — неприятная, почти отвратительная, о звуках, которые издавал Михаил Евграфович перед тем, как Эдик отключился.

— А на второй вопрос ты мне не ответил: где этот врач ужасный?

Если старикашка столь опасен, лучше определиться с тем, как ему противостоять. А для этого сначала надо понять, куда он делся. Сбежал? Спрятался? Второе больше похоже на правду, потому что засов на двери по-прежнему задвинут изнутри. Ну, или в доме есть второй выход.

Страж лишь помотал лобастой головой и принялся устраиваться прямо здесь же подремать. Почесал задней лапой за ухом, свернулся колечком, уложил морду на лапы. Ни дать, ни взять — обычный домашний питомец. Эдика, конечно, этим уже не проведёшь, но помогать в поисках Страж явно не собирался.

— И чёрт с тобой. Пойду посмотрю, что там с телефоном.

В отключке он мог пролежать как совсем немного, так и несколько часов — зимние ночи длинные, освещение не меняется, а узнать время можно только с помощью того же телефона.

— Тебе надо отдохнуть и хорошенько выспаться, милая.

Чувствовалось, что Валька не на шутку обеспокоена состоянием подруги. Пока они добирались домой, Ксюша ещё несколько раз выдавала странные вопросы и фразочки. Типа «А давно ли вон там такой милый сувенирный магазинчик?». Или «Смотри, собака, похожая на дракона!». Или, самое классное: «А разве в постаменте памятника может быть дверь?»

Валя послушно смотрела туда, куда указывала Ксюша, порой они даже подходили ближе, и каждый раз оказывалось, что ничего этого нет. Ни драконособаки, ни двери, ни магазинчика. Списать всё на действие алкоголя казалось самым простым объяснением, но, пожалуй, столь красочные галлюцинации говорили бы о полноценной белой горячке, которая после нескольких бокалов пива не появляется. Более того, Ксюша, присмотревшись, соглашалась, что показалось и что ничего такого там нет.

Вторым вариантом у Вальки были последствия хирургического вмешательства. Может, временные, а может, и насовсем. В то же время Ксюша явно стала видеть действительно хорошо — она, как никогда раньше, обращала внимание на прохожих, птиц в небе, а когда совсем стемнело, остановилась посреди улицы и радостно принялась считать звёзды. Положительный эффект замены хрусталиков был налицо, но откуда девушка берёт «лишние» объекты?

— Выспаться? Шутишь? Я и так больше суток проспала, — улыбнулась Ксюша, которую не особо смущали видения того, чего нет. Сейчас у неё слишком легко и приятно было на душе, чтобы париться о таких мелочах. — Пошли ко мне в гости. Поздно уже, пока ещё к себе доползёшь.

Конечно, Валька согласилась. Квартира Ксюши, хоть и однокомнатная, была просторной, уютной, и диванчик для гостей имелся — мягкий, плюшевый, на котором хотелось валяться бесконечно, представляя себя котиком. Да и топать по морозу ещё несколько кварталов до собственного дома Вальке совсем не улыбалось.

Торчать, привалившись к стенке, и дрожать коленками хотелось и дальше, но глупо ведь. Эдик прекрасно понимал, что если бы этот… как его… Дубль вознамерился напасть, то так и сделал бы, а оказать ему сопротивление парень мог только условно — уставший, сонный и ни чёрта не понимающий в событиях этой сюрреалистической ночи. Страж (или как его называет перевёртыш, Музгаш) в случае опасности тоже должен помочь, так что держать дистанцию — не значило как-то дополнительно себя обезопасить, скорее, наоборот, ещё больше собственные силы тратить.

В общем, Эдик пробрался обратно к компьютерному стулу и приземлился на него, стараясь, чтобы его неверная походка не особо бросалась в глаза. Дубль тактично отвёл взгляд в сторону, хотя Эдику показалось, что на его губах мелькнула еле заметная ухмылка.

— Так и почему не можешь? — поинтересовался парень, пожалев, что тут нет какого-нибудь графина с водой или даже с чем покрепче, уж больно в горле пересохло.

— А потому что нет выхода отсюда, Эдуард. Я, честно сказать, не мастак объяснять все эти сложности про связи миров, метафизические замки и засовы и прочую дребедень. Вот настоящий Михаил Евграфыч в этом был силён, он бы поведал всё без утайки. Да только нет его, упокой его душу.

— Харош уже креститься! — неожиданно вспылил Эдик, видя, как подменыш опять занёс руку в христианском жесте. — Монстр, а святого из себя корчишь!

— А вот это сейчас обидно было, про монстра, — Дубль почти всхлипнул и надул губы. Мимика обиженного ребёнка совсем не подходила к стариковским чертам лица, смотрелась откровенно нелепо, о чём Эдик тоже не преминул сообщить.

— Сам небось главврача и порешил, а теперь тут слёзки точишь, нехристь!

— И это говорит нам Эдуард Степанович, самый главный праведник всея Семибратска, — хихикнул Дубль. — Кстати, Эдик, ты не стесняйся, сигареты в верхнем ящике, вместе с зажигалкой и пепельницей, а на нижней полке стеллажа, за папками, фляжка с коньяком. А то так нервничать опасно для вашего хрупкого человеческого здоровья. Стресс надо снимать вовремя. Михаил Евграфыч как никто об этом знал, так что всё под рукой.

На некоторое время повисла тягостная пауза. С одной стороны, искушение последовать совету Дубля было огромным, с другой стороны, это казалось признанием своего поражения.

— Бросил я курить, — наконец процедил Эдик. — Насчёт религии спорить тут не будем, но я раз не праведник, то и крестами не размахиваю, и ты уж как-нибудь воздержись.

— А Евграфыч не бросил, но я вот пробовал — не вставляет, видимо, внешность копируешь, а природа всё равно другая. Не берёт меня ни табак, ни алкоголь. Но за компанию могу, отчего же нет?

Разговор, с точки зрения Эдика, становился всё более бессмысленным. Обсуждение религиозных воззрений и вредных привычек не несло ровным счётом никакой информации ни о происходящем здесь безумии, ни о способах выбраться отсюда и попасть в мирную привычную жизнь.

— Так, — парень хлопнул ладонью по столу и всё-таки выудил из глубин стеллажа фляжку. — Баста. Давай по делу. Раз уж ты осведомлённый, а я нет, и ты утверждаешь, что хочешь дружить, то я буду задавать вопросы, а ты отвечай. И будь добр, не просто «не могу объяснить» или что-то подобное, а как-нибудь по существу. Пусть это будет не подробно или даже не совсем точно, но лучше, чем совсем ничего. Договорились, Дубль?

Приложился к фляжке долгим глотком и позорно закашлялся. Судя по всему, вовсе там не коньяк, а ядрёный самогон.

— Не жадничай, — протянул руку через стол Дубль. Эдик не стал сопротивляться и отдал бормотуху собеседнику.

— Валяй свои вопросы, — кивнул монстр, чуть порябив лицом после того, как отпил. Видимо, вместо кашля у него случался сбой контроля над внешностью.

«Да неужели?» — подумал Эдик. Не верилось, что хоть какие-то ответы он получит. Решив не радоваться раньше времени, он начал с простого:

— Вот я тебе как представился, когда зашёл? Сказал, что я — Эдик. А ты уже и мою фамилию упомянул, и отчество, и даже ведь не ошибся. Как так получается?

— Паспорт у тебя в кармане куртки, — не моргнув глазом, ответствовал Дубль. — Посмотрел, пока ты в отключке валялся в спальне.

— Врёшь, — ответил Эдик, интуитивно, хотя документы у него действительно с собой имелись, и прочесть там все его данные было легче легкого. Но такое банально-простое объяснение не вязалось со сверхъестественным существом подменышем.

— Вру, — легко согласился Дубль. — На самом деле я, принимая облик существа, становлюсь та-а-ак сильно на него похож, что как бы «вспоминаю» всякие подробности, которые знает прототип внешности. Полное имя, дату рождения, пин-код от банковской карты, обидное школьное прозвище…

Подменыш перечислял серьёзно, но в глазах плясали смешинки, и на упоминании о прозвищах он не выдержал и громко расхохотался, неудержимо, с похрюкиванием, замотал головой и чуть не задохнулся.

— Ой, весёлые вы, люди, сил моих нет, — еле переводя дух, проговорил он. — Смешные, говорю. Если бы всё было так просто, ага. Перевернулся — и всё узнал. Я бы тогда уже был властелином мира. Нет, Эдик, я действительно посмотрел в твой паспорт, даже если тебе хотелось чего-то иного, более необычного и мистического.

— Честно? Не хотелось, — фыркнул Эдик. — Мне это ваше мистическое вот где, — он провёл пальцем поперёк горла. — Засуньте себе знаете куда все странности и отпустите домой. У меня там посуда немытая, и на работу скоро, а за опоздание штрафные баллы управляющий ставит — и месячная премия тю-тю.

— Как будто мне всё это прямо нравится! Как будто это я сюда нанимался психов стеречь! Странности! — передразнил Дубль интонации Эдика. — Засуньте себе… Я, знаешь ли, тоже не мечтал тут вместо главврача заниматься подбором персонала.

— Если снова будешь предлагать остаться сторожем, то сразу нет, — замотал головой Эдик. — У меня, конечно, и сейчас работа не идеальная, но я лучше туда. Не надо мне ни проживания, ни питания. Я пойду, а?

— Так пойди, конечно, кто ж тебя держит.

Голос Дубля прямо-таки источал заботу и ласку. И Эдик даже решительно встал и направился в прихожую, где висела его куртка и стояли ботинки. Казалось проще простого одеться-обуться и выбежать быстренько. До ворот-то рукой подать.

— Но я бы не советовал, Эдуард. Ты, конечно, мне не доверяешь, и правильно делаешь — я не всегда правду говорю. Но вот тут врать не стану, лучше бы тебе остаться, не ходи.

Прозвучало это так серьёзно, без пафоса, но почему-то очень убедительно. Так что Эдик в самом деле остановился на полпути, не то чтобы отказавшись от своих намерений, но задумавшись. Страж, до этого в течение всего разговора тихо дремавший у порога, проснулся и как-то незаметно переместился так, чтобы перегораживать выход.

— Никто не держит, говоришь? А он?

Эдик указал на огромного пса, который как ни старался свернуться компактным клубочком, а всё равно смотрелся демонической зверюгой.

— Музгащ отойдёт, если ты его попросишь, тоже мешать не станет. Он просто не может словами тебя уговаривать и советы давать, поэтому выражает своё мнение, как умеет.

«Не ходи!» — будто в подтверждение прозвучало в мозгу.

— Музгашу трудно говорить даже так, но ты ему, наверное, очень понравился. Он за одну ночь сроду столько не болтал.

«Маразм какой-то…» — страдальчески подумал Эдик, а вслух произнёс:

— Ты-то можешь много говорить за одну ночь. Так поведай уже словами, что здесь происходит, где это «здесь», кстати, и почему, ради всего святого, мне лучше отсюда не уходить. Давай, мы же договорились, что ты рассказываешь всё, что знаешь, даже если это не будет полным объяснением.

Изображать столб посреди комнаты Эдик не собирался, но и за стол обратно идти не хотел, поэтому присел на маленький диванчик, располагавшийся ближе к выходу. Как будто демонстрируя, что остался ненадолго, лишь для того, чтобы дать местным шанс объясниться.

— Тебе не предлагаю, ты всё равно откажешься, а себе чаю налью, — буркнул Дубль, явно тянувший время и не спешивший откровенничать.

Возражений Эдик высказывать не стал, хотя его терпение уже было на исходе. Правда, сколько можно кота за хвост тянуть? Направляясь в кухню, Дубль оставил все промежуточные двери распахнутыми, видимо, чтобы гость не заподозрил, что он сбежал, и оттуда донеслось ворчание чайника, позвякивание посуды и бульканье жидкости. Буквально через несколько минут псведо-Евграфыч вернулся с большой чашкой, от которой поднимался пар, а запах был, кстати, обычный, чайный, без того дурманящего оттенка, как когда чаем угощали Эдика.

— Короче говоря, давай я начну с начала, — предложил Дубль, возвращаясь в своё кресло и располагая чашку на столе перед собой, заботливо подложив фланелевую прихваточку, чтобы кругов на полировке не осталось.

— Отличная идея, — одобрил Эдик и откинулся на мягкую спинку дивана, предполагая, что рассказ будет долгим.

— Вот ты спрашивал много всего. И как уйти? И что случилось? И куда я дел главврача? И кто я такой? Я, пока вот чай кипятил, думал всё, с чего начать, тем более я правда не всё знаю. Короче говоря, решил, что проще всего с себя…

— Не-не-не, — замотал головой Эдик. — Про тебя я уже слушал. Подменыш, алкоголь не действует… Давай лучше про всё остальное.

— Да не перебивай ты, человек! — рявкнул Дубль, временно перетекая в свой истинный облик, от чего половина фразы прозвучала, как из-под воды. — Достал уже! Ноешь и ноешь, как капризный младенец! Заткнись уже и будь вежлив! Ты, если что, у меня в гостях, а не наоборот.

Не сказать, что Эдик испугался или мгновенно признал правоту собеседника, но спорить не стал. Кивнул, понимая, что руганью и протестами ничего не добьётся.

— Вот и хорошо…

Дубль потихоньку успокаивался и возвращал на место черты Михаила Евграфыча. Потом нервно хлебнул из чашки, чуток помолчал и всё-таки продолжил:

— Я тебе сказал, как меня зовут и что я не человек, а перевёртыш. Но сдаётся мне, ты раньше не встречал таких, как я. И как все, кто там, — он мотнул головой в сторону окна, намекая, вероятно, на кидавшихся в Эдика снежками..

Парень не стал вклиниваться со своими комментариями или ответами, даже кивать поленился. И так ясно, что Дубль прав. Чесался язык, конечно, уточнить, кто эти «все» на улице, ведь никого из них Эдик не видел, только снежными комьями получал да хохот слышал. Тоже перевёртыши? Только представить, если эта толпа (а судя по звукам, народа там было много) примет облик Эдика, все вместе… Бр-р-р…

— На самом деле нас много, но мы разные. Не только перевёртыши, но и другие. Вы, люди, обычно используете термин «монстры». Вот и ты уже это слово говорил. Не все на него обижаются, а мне неприятно, например.

Словно припомнив в подробностях, как его оскорбили, Дубль замолчал и засопел в чашку. Когда прошла пара минут, а рассказ не возобновился, Эдик буркнул:

— Ладно, сорян, это я со страху так сказал. Потому что ты в меня превращался, а в этом тоже, знаешь, ничего приятного нет. Ржал ещё надо мной, скотина.

— Квиты, в общем, — согласился Дубль и продолжил откровенничать. — Короче, я, хоть сейчас и в облике врача, но на самом деле я тоже пациент. Музгаш только из персонала, он правда здесь работает, в нашей психушке.

— То есть это реально дурдом? — уточнил Эдик, который уже не был уверен ни в чём, что видел на улице. — Табличка, значит, правильная?

— Правильная-правильная, — кивок в ответ. — Уже лет двадцать назад основана клиника. По сути-то это изолятор. Ну, кого тут вылечить-то можно? Только сделать так, чтобы людям не вредили и друг другу. Обычно все пациенты по домам заперты, по палатам своим. А тут… разбежались.

— Как разбежались? Почему? Как им удалось побег устроить? И куда врачей подевали? Убили?

Вопросы возникали быстрее, чем Эдик успевал их озвучивать. По его мнению, Дубль рассказывал слишком медленно, только ещё больше любопытство разгоралось в процессе.

— Я, Эдуард, хоть и на хорошем счету среди всех местных психов, но не работник. Как и все больные, я жил в своей палате, с той только разницей, что мне разрешали выходить. Почти свободно, только не ночью. И иногда, редко, правда, говорить с другими, кого не выпускают.

— И ты кого-то выпустил? — озарило Эдика.

— Господи боже мой, да что ж ты за торопыга?! Ты слушать будешь или перебивать? Ещё раз встрянешь не по делу, и не буду ничего рассказывать.

Дубль опять подулся немного, но потом всё же заговорил:

— Как вы называете, я — стукач. Осведомитель. Свой человек в стане врага. Я Евграфычу помогал узнавать что-то о других пациентах, особенно опасных. Поручения всякие его выполнял. Потому что я относительно вменяемый, а когда перестаю себя контролировать, то обычно ухожу от людей, чтобы не навредить никому. Не опасный я! — голос его становился всё более сбивчивым, интонации резкими, как будто он пытался больше убедить себя, чем сидящего напротив него парня.

— А теперь нет Михаила Евграфыча… Как неделю назад на вечерний обход ушёл, так и нету. А я его жду-у-у-у… — перевертыш неожиданно расплакался, в очередной раз став похожим на брошенного малолетку. — А он не прихо-о-о-одит…

От порога начал синхронно подвывать Страж, создавая сюрреалистический бэк-вокал. Эдик некоторое время послушал, надеясь, что Дубль снова сам вернётся в адекватное состояние, но вой и плач и не думали прекращаться.

— Эй!

Никакого эффекта.

— Дубль!!

Продолжение завываний.

— Харош реветь!!!

С третьего раза Эдику удалось перекричать дуэт местных жителей, и перевёртыш снизил громкость стенаний, хотя продолжал утирать слёзы.

— Вот ты мозг включи, Дубль, — уже тише сказал Эдик. — Ты говоришь, что твоего главврача нет уже неделю. Ни один человек не проживёт неделю без воды, еды и тепла. На улице мороз минус двадцать пять, между прочим. Значит, не придёт уже, а ты его будешь ждать сколько? Пока сам здесь не сдохнешь? Надо что-то делать, помощь искать со стороны. Не знаю, начальству высшему сообщить. В Департамент здравоохранения…

— Опять мне грубишь? А сам так и не понял? — огрызнулся Дубль. — Я не человек. Он, — жест в сторону Стража, — не человек. Там, — указывающий на дверь палец, — ни одного человека нет. Дорогой мой Эдик, Михаил Евграфыч тоже не человек. А ты мне вода, еда…

Об этом парень как-то не подумал. Уж больно обыденно выглядел главврач, если Дубль действительно точно воспроизводит его внешность. Стандартный такой человеческий старичок, чем-то напоминающий доктора Айболита.

— А может быть, вы все мне всё-таки снитесь? — печально спросил Эдик, осознавая, что его представления о реальности стремительно оказываются растоптаны. — В школе ни на географии, ни на биологии, ни даже на обществознании не рассказывали про расы… монстров. Пардон, не знаю, каким другим словом вас обобщить.

— Не снимся, — отрицательно помотал головой Дубль. — Музгаш, хватит выть!

Дело в том, что псина продолжала издавать заунывно-поскуливающие звуки, даже оставшись без плачущего запевалы. Страж недовольно оскалил зубы, но притих.

— Во сне всегда все так говорят. А потом просыпаешься… Хотя ладно, пусть вы все реальны, всё это со мной происходит на самом деле. Но можно не я буду решать проблемы побега психов и поиска докторов? Я — обычный продавец бытовой техники, а не мэр этого города, не президент и не господь бог. Я даже не понимаю, как я здесь оказался, здесь же был жилой комплекс, а никакая не психушка!

— Это сложный метафизический феномен, — заумно ответствовал перевёртыш. — Ты уже не там, где был раньше.

— Точно, а то я не догадался, что в психушке для монстров я впервые! Ты мне прямо глаза открыл! Но дело в том, что с меня хватит, помоги мне выбраться за ворота. Домой пойду.

Как ни странно, Дубль не стал бурно возражать или, как в прошлый раз, демонстративно предлагать уходить, типа «Где дверь, сам знаешь». Он вздохнул. Печально так, расстроенно.

— Погоди, Эдик. Не хотел говорить, но видать, иначе тебя не удержать. Ты не можешь уйти.

— Да почему же? Почему?! Расскажи уже.

— Потому что… Это как бы другой Семибратск, Эдик. Он с другой стороны. Говорю же, я в этой метафизике не силён, Евграфыч лучше бы объяснил. А в своём Семибратске ты умер.

В комнате настала оглушительная тишина, а потом Эдик нервно хихикнул.

— По-твоему, я похож на мёртвого? Какой другой Семибратск? Ты — сумасшедший, я понимаю, но я-то нет. И я себя чувствую абсолютно живым, только очень невыспавшимся и раздражённым. Хватит с меня этой чуши, — парень встал, на этот раз точно собравшись уходить.

Дубль пожал плечами и серьёзно ответил:

— Иди-иди, заодно куртку свою рассмотри внимательно. Хотя чтобы увидать кровавую дыру, особой внимательности не понадобится.

Где-то в глубине живота у Эдика образовался противный ледяной пузырь, потому что нечто такое он помнил. Когда очнулся после падения с ворот… Мысль ускользала, и он решил, что проще сделать пару шагов и посмотреть.

Курточная ткань в районе груди действительно была порвана, наполнитель топорщился из прорехи бурыми клочьями, ткань заскорузла, явно пропитанная чем-то очень напоминающим кровь. На тёмной ткани не определишь точно, но похоже, слишком похоже. В любом случае так повредить одежду можно только вместе с человеком в ней, потому что на спине вид был аналогичный — в этом Эдик убедился, сняв куртку с крючка. А в том, что он снял верхнюю одежду здесь впервые с момента ухода с рабочего места, он мог поклясться чем угодно.

Непроизвольно парень скосил глаза на собственную грудь. Там был вполне целый свитер и никаких признаков ран на теле. Он даже ладонями провёл, чтобы лишний раз убедиться. Потом вновь ощупал и обсмотрел со всех сторон куртку. Волосы по всему телу начали подниматься дыбом, а к горлу подступила дурнота. Это было невероятно, невозможно, но, похоже, Дубль не врал.

Молча, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, Эдик протопал через кабинет, рывком открыл верхний ящик стола, выудил валявшуюся там пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

Никакие мистические странности, к сожалению, не могут отменить лекции в университете, да и вообще обычному порядку жизни плевать на то, что ему пытается мешать. Всегда надо на учёбу, на работу, в магазин, поесть и поспать. Даже если ты супергерой и спасаешь мир раз в неделю. А когда ты вовсе не капитан Марвел, а обычная российская студентка, то обыденность ещё более заметна. Поэтому, хотя Ксюше хотелось попытаться выяснить что-то про исчезающую клинику, но пришлось вместо этого лечь спать, а на следующий день побежать на занятия, а потом в салон красоты, откуда её не так давно уволили. Теперь, когда зрение исправили, она надеялась вернуться на своё место администратора, потому что причины, из-за которой начальница решила её выгнать, больше не существовало. Потом — в супермаркет, ибо дома совсем закончилась еда. Почитать перед сном учебник, для подготовки к завтрашнему семинару. Лечь спать.

Визитка, приглашающая на консультацию в психоневрологическую клинику «Чистый разум», забытая, валялась на столе уже пару дней. И Ксюша, быть может, бросила бы неначавшееся расследование, благо двери, ведущие в странные места, ей пока больше не попадались, но у неё была лучшая подруга.

— Крестова, сегодня мы идём искать второй филиал этой твоей «Магии», — заявила Валька, устраиваясь за партой рядом с Ксюшей.

— Какой второй филиал? — удивлённо подняла бровь та.

— Ну, психушку, — подруга склонилась прямо к уху Ксюши и произнесла слово громким шёпотом, который вряд ли был не слышен в остальной аудитории, но немногочисленные одногруппницы, дисциплинированно притащившиеся к первой паре, плотно залипали в телефонах и не обращали внимания ни на что.

— Я не пойду, хватит с меня, — отмахнулась Ксюша.

— Будем ждать, когда ты снова в галлюцинациях заблудишься? — попыталась припугнуть Валька.

— Отправим меня в дурдом, чтобы этого избежать? — ядовито отпарировала Крестова.

— Нет. Но я вчера специально опять сходила к клинике, где мы были. Её по-прежнему не видно, а переулок выглядит совсем заброшенно. Однако мы обе были внутри, это явно не может быть глюком. Значит, это какая-то…

— Магия? — скептически продолжила Ксюша.

— Вообще-то я собиралась сказать «новая техническая разработка». Маскировка там или ещё что. От глазной клиники нет ничего, кроме визитки этого их психодиспансера. Почему она тоже не исчезла, а?

— Фиг знает.

— Поэтому я и решила, что скорее всего мы увидим эту психушку. По крайней мере, попробовать стоит! Мы же ничего не теряем, кроме небольшого количества времени, которое вполне можем считать прогулкой, даже если ничего не найдём. — Валька умела уговаривать, как никто другой. — Не ломайся, Ксюх. Судя по адресу, там рядом есть классное место, где можно граффити пофоткать. Говорят, там классно, в любом случае не зря пройдёмся.

Возможные возражения подруги остались невысказанными, так как в аудиторию вошёл преподаватель, и дискуссию пришлось отложить. А к концу занятий Валька уже считала, что они обо всём договорились, и Ксюша смирилась. Сегодня выпал свежий пушистый снег, а мороз чуть отпустил, так что прогулка должна получиться приятной.

Хруст ледяного крошева под ногами и собственное хриплое дыхание мешали слышать остальное, поэтому Валька не сразу сообразила, что она бежит одна. Почему-то, когда Ксюша предложила разделиться, Валька была уверена, что маньяк погонится за ней. Мимо промелькнули несколько дворов, пока девушка решилась притормозить и обернуться.

Вокруг не наблюдалось ровным счётом ни одной живой души. Кстати, здесь даже бродячих животных нигде нет, ни кошки, ни дворняги какой, только камень, бетон, асфальт и прочие урбанистические материалы. Откуда только этот мужик взялся? Туть же сутками, наверное, можно жертву караулить и никого не дождаться. Странный выбор места для поджидания жертвы.

— Да он вообще граффити, — проговорила себе под нос Валька, то ли ужасаясь, то ли удивляясь этому факту или, скорее, тому, что она его вслух признала.

Однако это «граффити» сейчас где-то, быть может, догоняет Ксюшу. И когда догонит, то трудно будет убедить маньяка, что он всего лишь изображение на стене и потому не может причинить никому вреда. Ой как может, Валька своими глазами видела, как от ударов кирки отлетали куски штукатурки со стен.

Продолжая озираться, чтобы окончательно убедиться в отсутствии погони, она трясущимися руками выудила из кармана телефон и с третьего раза смогла набрать номер службы спасения. Объяснять подробности она оператору не стала, главное, что смогла донести, где они и что их преследует агрессивный мужчина с явным намерением причинить вред. Об оживающих росписях, конечно, пришлось умолчать. Да Валька и сама уже начала сомневаться. Может, граффити, с которым она фоткалась, находится на том же месте, а мужик из какого-нибудь подвала выскочил? Она-то вообще спиной стояла, а потом сразу побежали, не было времени особо разглядывать, что изменилось в пейзаже.

На том конце провода девушка-оператор равнодушным голосом сообщила, что наряд полиции выехал, ожидайте и положила трубку.

— Ожидайте… Дождёшься вас…

Впрочем, искать другую помощь всё равно было негде. Даже если внутри заброшки где-то и есть люди, в чём Валька уже начинала сомневаться, то скорее всего такие же отморозки, как и мужик с киркой. Стоять на месте и ждать приезда полиции претило Валькиной деятельной натуре, а тревога за Ксюшу прибавляла дополнительной активности. И девушка, не бегом, чтобы не запыхаться и не пропустить нужный поворот, но скоренько направилась обратно туда, где они с подругой разделились.

Надо отметить, зрительная память у Вальки была отменная, поэтому она шла довольно уверенно, да и вообще, поручи ей сейчас кто-нибудь показать, какой дорогой они с Ксюшей пришли и около каких стен фотографировались, совершенно не затруднилась бы. Может, только на последнем участке, когда она удирали от маньяка, там не всегда получалось по сторонам оглядываться. Поэтому вернулась на место расставания с подругой Валька минут за десять, только один раз перепутав поворот. Здесь, в этом огромном дворе с кучей выходов, царила гробовая тишина. Валька застыла, изо всех сил напрягая слух, аж дыхание затаила, но ровным счётом ничего не услышала — ни топота шагов, ни криков, ни других шумов, подсказавших бы ей направление, То есть у неё была только отправная точка — Ксюша убежала вон туда, по левой дорожке.

Безнадёжность, впрочем, Вальку не остановила. Вооружившись тяжёлым брусом с гвоздями, невесть как оказавшимся здесь, где ничего не строилось из дерева, девушка отправилась на поиски попавшей в беду подруги. Она блуждала, сначала молча, чтобы не выдать себя, потом уже начала звать Ксюшу. Ответом ей было только распадающееся на осколки эхо в безлюдных дворах, никаких признаков подруги или маньяка она отыскать не могла. Как сквозь землю провалились.

Конечно, вариантов маршрута в запутанной планировке заброшки было, наверное, чуть меньше миллиона, и Валька тупо могла раз за разом выбирать неверный. Так можно хоть неделю искать без результата. Особенно, если Ксюша уже лежит где-то среди строительного мусора с разможженной головой и не может отозваться, а убийца скрылся. Представлять себе такой расклад событий совсем не хотелось, но если рассуждать здраво, он был наиболее реалистичным. Но Валька упрямо продолжала бродить и звать, заглядывать в тёмные пасти подъездов и звать снова. Как она может признаться, что не уберегла лучшую подругу? Как может бросить поиски и просто уйти, радуясь собственной уцелевшей шкуре? Если бы они не разделились, то вместе, быть может, смогли справиться с нападавшим. Ага, или лежать двумя трупами с выпущенными мозгами или кишками.

— Крестова-а-а-а!!! Ксюха-а-а-а!!!!!! — в очередной раз принялась надсаживать горло Валька, прислушиваясь после каждого своего вопля. Эхо очень путало, казалось, что кто-то откликается, но через несколько мгновений отзвуки гасли, и становилось понятно, что она слышала только саму себя.

Когда в кармане завибрировало и раздался резкий «динь-дон» рингтона, Валька аж подпрыгнула от неожиданности. К великому разочарованию, это была не Ксюша, а какой-то неизвестный номер, из динамика раздался сухой, какой-то безликий мужской голос:

— Гражданка Крюк? Младший лейтенант Савельев. Сориентрируйте, куда ехать. Мы около гаражного кооператива…

Объяснить, как сюда добраться на машине, Валька не смогла бы, как истинный пешеход, она сроду не обращала внимания, где есть автомобильные проезды, а где только на своих двоих пройдёшь.

— Я не знаю, — растерянно ответила она и предложила единственный вариант: — Я сейчас вам добегу, ко вторым воротам из гаражей.

Кое-как, уже на ходу, она пояснила полицейскому, где они зашли на территорию заброшки. Надёжно застегнув телефон во внутреннем кармане, она бросилась навстречу помощи уже сломя голову, один раз даже упала, поскользнувшись, а когда увидела дежурную машину и курящих около нее людей в форме, то чуть ли не на шею кинулась, видимо, тому самому Савельеву. И позорно разревелась. Несколько минут пришлось потратить на то, чтобы успокоиться и вернуть способность связной речи, но рассказ получился всё равно сбивчивый, а лица полицейских становились всё более скучными и скептическими.

— Вы мне не верите, что ли?!

Мужчины переглянулись, и Савельев, который явно был среди них главным, буркнул:

— Да трезвая вроде. Надо проверить.

Лазить по заброшенным дворикам полицейским откровенно не хотелось, и они даже не пытались этого скрыть.

— Ведите, гражданочка, — кивнул старший. Второй мент махнул водителю, чтобы припарковался поудобнее, и что-то неразборчиво пробормотал в рацию.

В третий раз по тому же маршруту она шла очень быстро, молча, так как подозревала, что лишняя болтовня будет только раздражать стражей порядка. Пусть сами всё увидят! И только оказавшись опять в том дворе, где они с Ксюшей разбежались в разные стороны, Валька осознала, что никто ничего не увидит. Крови нет, следов борьбы нет, всего лишь ещё одно заваленное обломками и мусором открытое пространство.

— Ну и? — закономерно спросил полицейский, видя, что девушка остановилась.

— Ксюша туда побежала, а я вправо. Мы решили разделиться, чтобы один мог полицию вызвать. Этот псих за Ксюхой рванул, а я, значит, вам позвонила. Они там где-то! — Она указала в сторону левой арки.

— Где?

— Я искала, но… — Валька поняла, что сейчас снова расплачется, ибо менты стояли абсолютно расслабленно и не выказывали никакого энтузиазма.

— Гражданочка, а вы что, собственно, здесь вообще делали? С вашей подругой, если она, конечно, была.

— Гуляли, — ответила Валька. — Да какое это имеет… Вы понимаете, что он её убьёт?!!

Как заставить двух здоровых мужиков предпринять хоть какие-то активные действия, она не представляла. Отчаяние, злость и страх за потерянную подругу мешали сосредоточиться и придумать план действий. Поэтому она просто орала, ругалась, всё сильнее повышая голос и понимая, что на месте дежурных тоже засомневалась бы в словах некой неуравновешенной девицы, которая бродила по заброшке неизвестно зачем и наверняка находится под действием наркоты. И своими воплями сейчас гражданка Крюк только утверждает полицию в этом первоначальном мнении, а Ксюше это никак не поможет.

— Слышь, гражданочка, я вопрос задал. Что ты здесь делала? Что приняла и сколько? Есть ли ещё?

— Да иди ты! Сама пойду дальше искать!

Бессмысленность препирательств стала окончательно очевидной, и Валька действительно собралась устраивать поиски самостоятельно. Может, попробовать кому-то из друзей позвонить, чтобы увеличить охват спасательной операции.

— Не так быстро, давайте сначала документики проверим.

Похоже, Валька стремительно из статуса потерпевшей превращалась в подозреваемую невесть в чём, для начала, вероятно, в ложном вызове. Спорить явно не стоило, и девушка даже на автомате похлопала себя по карманам, хотя прекрасно помнила, что паспорт с собой не брала.

— Нету? — почти ласково спросил Савельев. — Тогда, боюсь, вам придётся проехать с нами.

— Куда проехать? — снова завелась Валька. — Вы не понимаете, что ли, что Ксюше надо помочь? Она там погибнет, если ещё не…

— В участок, пойдёмте. До выяснения личности и всех обстоятельств.

— Да я… не имеете права! Отстаньте от меня!

Однако свидетелями Валькиных возмущений стали только пустые стены заброшки, а полицейские, не грубо, но уверенно подхватили её под локти и повели обратно, на выход с территории. От прогрессирующей истерики её остановила только мысль о том, что в участке, может быть, найдётся кто-то более вменяемый и ответственный, чем эти дежурные.

Тряслись они до участка довольно долго, Валька успела раз шесть поинтересоваться, скоро ли приедут. Зато суровый Савельев неожиданно смягчился, разрешил курить в окошко и посоветовал в отделении сразу заявление писать о нападении. Судя по всему, пришёл к выводу, что на наркоманку Валя не похожа.

— Как я докажу, что на меня напали? — спросила девушка, ловя момент. — Вы вон мне ничуть не поверили.

— И сейчас не верю, — кивнул младший лейтенант. — Но если ты будешь настаивать, что это правда, то дежурный следак должен будет проверить, ну хоть поговорит с тобой. А там сама соображай: если врёшь, то лучше не продолжай, а если нет, то добивайся, чтобы заяву приняли. Хотя прочёсывать этот Дом ужасов никто точно не станет, поверь мне на слово. Там трупаки месяцами могут лежать, пока очередной уличный художник не наткнётся. Мы поэтому оттуда и уехали, неохота по этим лабиринтам лазить.

— Почему Дом ужасов? — удивлённо подняла бровь Валька.

— Да там вечно преступления самые жуткие, особенно в последнее время. Не бери в голову, просто адреса у этого недостороя нет, а надо же как-то обозначать, куда ехать. Вот и прицепилось прозвище…

Валька зябко повела плечами и нервно затянулась сигаретой, так что горький табачный дым обжёг горло. Ведь где-то там, в этом Доме ужасов, Ксюша — живая или мёртвая, никто не знает. Она пробовала звонить подруге, но милый женский голос раз за разом оповещал, что «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», а это могло означать что угодно, начиная от разрядившегося на морозе телефона и заканчивая тем, что убийца разбил его, чтобы не отследили.

Прямо с порога полицейского участка Валька заголосила, что будет писать заявление о нападении и пропаже подруги. Кроме неё, народа здесь хватало, и никто не молчал, у всех имелись различные претензии к стражам закона. Поэтому меланхоличный дежурный на входе не обратил особого внимания на новую посетительницу. Так она и пыталась бы отыскать, куда идти, если бы Савельев не сдвинул плечом в сторону какого-то плешивого дедка и не попросил проводить Вальку к следователю.

— Там как раз Юрка должен принимать. Он такие истории любит.

Буквально через несколько минут девушка оказалась в прокуренном кабинетике — маленьком, но вмещавшем сразу несколько столов, правда, занят сейчас был единственный около двери, за ним сидел молодой мужчина с наголо бритым черепом. Вероятно, тот самый Юрка, любящий «такие» истории.

Какие «такие», Валька не поняла, но обрадовалась, что появилась надежда на… да хоть на что-то. Что выслушают и найдут Ксюшу, живую или мёртвую. О последнем варианте думать не хотелось, но лучше отыскать хоть тело, чтобы оно не валялось месяцами, как описывал Савельев.

Юрка оказался Юрием Алексеевичем, прямо как Гагарин, дежурным следователем. Замученное лицо говорило о том, что от очередной посетительницы он не ждёт ничего хорошего. После формального знакомства следователь дал девушке возможность изложить свою проблему, причём при упоминании места происшествия заметно оживился. В глазах загорелся интерес, даже энтузиазм.

— Валентина, опишите, пожалуйста, поподробнее, как выглядел этот мужчина, — попросил он, когда Валька замолчала.

Все фотки граффити остались в Ксюшином телефоне, поэтому пришлось объяснять «на пальцах».

— Немолодой… Лет пятидесяти, ну или моложе, но тогда плохо выглядит. Залысина большая, а волосы седые или с проседью, я точно не рассмотрела. Ну, роста среднего, не тощий, но и не жирный…

Получалось настолько усреднённое описание, под которое мог подойти каждый десятый житель Семибратска подходящего пола и возраста.

— Какие-то особые приметы? Татуировки, шрамы, физические недостатки? — постарался помочь Вальке следователь наводящими вопросами. — Может, странности какие-то?

— А в целом бросаться на людей с киркой вы странным не считаете? — ядовито осведомилась Валька, но послушно задумалась. — Вы знаете, особо времени-то разглядывать не было, когда свою жизнь спасаешь. Но вот одет он был не по сезону. На улице мороз, а он даже не в осенней куртке, а в жилете поверх свитера. И кроссовки. Как он по льду вообще умудрялся в них так быстро бегать? Ну, и смердело от него ужасно. Будто только что из помойки вылез, хотя если он там постоянно тусуется, то ничего странного как раз-таки… Глаза… вроде светлые… Не помню я!

На глазах Вальки снова выступили слёзы:

— Давайте уже будем Ксюшу искать, а не разговоры разговаривать!

— Тихо, тихо, будем, непременно будем, — успокаивающе кивнул Юрий Алексеевич, которого так и тянуло называть по-простому Юркой, слишком уж молод был для официального обращения, по мнению девушки. — Посмотрите, — он протянул чёрно-белую распечатку с фотороботом. — Похож?

С листа бумаги на Вальку смотрел тот самый мужик, даже лёгкая ухмылочка точь-в-точь.

— Он, — кивнула она. — Один в один.

— А здесь?

На этот раз сделак развернул монитор своего компьютера так, чтобы Вальке было видно, а там была развернута во весь экран фотография. Серая стена с облупленной штукатуркой и яркое, чересчур реалистичное граффити. То самое, для новой аватарки. И маньяка видно в полный рост, абсолютно так, как и описала потерпевшая — в жилетке, свитере, кроссовках и с киркой в руках.

— Д-да…

Очередной кивок, но Вальке стало резко не по себе. Естественно, она не сказала следователю именно об этой уличной росписи. По её версии, они с подругой гуляли и фоткались, а потом непонятно откуда появился агрессивный мужчина. А то с такими подробностями она бы в психушку поехала, а не осталась заявление составлять.

Юрка тем временем извлёк откуда-то из-под стола пепельницу и закурил, продолжая пристально рассматривать девушку.

— А именно это граффити вы видели?

— Ага, — не стала отрицать Валька. — Но откуда у вас? Мы не первые? — догадалась она. — Значит, вы мне верите, Юрий Алексеевич?

Этот вопрос следак проигнорировал и принялся кому-то звонить, сняв трубку с доисторического телефонного аппарата на соседнем письменном столе. Говорил он негромко, пересыпая свою речь частым матерком и специфическим жаргоном, которого Валька не понимала.

— Да ты кури, если хочешь, — неожиданно по-свойски улыбнулся он, закончив разговор. — Минут пятнадцать — и поедем. Только собаку найдут.

— Собаку? — непонимающе переспросила Валька, выуживая сигарету.

— А ты думаешь там что-то можно без кинологов отыскать? Мне проще договориться о псе, способном взять след, чем о батальоне волонтёров, которые будут прочёсывать весь Дом ужасов.

Сигарета закончилась, а хоть какого-то плана действий у Эдика не сложилось. Абсурдность ситуации зашкаливала, но если это не сон и не галлюцинация расстроенного сознания (может, он всё-таки сошёл с ума во время рабочего дня, как нередко грозились работники у них в коллективе), то, пожалуй, объяснение Дубля самое логичное. По крайней мере, в него стройно укладывается всё: и превращение пустынного пригородного ЖК в сумасшедший дом стационарного типа, и невозможность выйти (кстати вспомнилась чёрная непроглядная тьма за воротами, и никакой лесополосы, которая там обычно была), и даже новость о собственной смерти — парень же и сам рассматривал эту версию, когда очнулся после падения с ворот на арматуру.

— Как в дешёвом фэнтезийном романчике, — пробубнил он, делая последнюю затяжку.

— Почему же сразу дешёвом? — не преминул возразить Дубль. — Многие великие писали о теневых мирах рядом с человеческими городами. Вспомнить только…

— Нет! Только лекции по истории фантастической литературы мне сейчас не хватает, ну.

Впрочем, даже если принять версию перевёртыша за правдивую, оставалось неясным, что с этим делать дальше? Оставаться тут сторожем?

В затылке нарастала тупая боль, постепенно охватывающая весь череп. Всё-таки навалилось слишком много разом, и несмотря на некие мистические трудности, никто не отменял и самые обычные — недосып, травмированные руки, усталость. Эдик прикинул и решил, что в таком состоянии он ничего решать не может.

— Знаешь что, Дубль, раз уж мы о литературе, то я процитирую. Утро вечера мудренее. Так, кажется, в классических русских сказках говорится? Я ужасно устал. Ты вон упоминал про хрупких людишек, и я с тобой полностью согласен. Хрупкий я, слабый, и беречь меня надо. Пойду посплю. Глядишь, проснусь уже не здесь, а в нормальной реальности.

И не дожидаясь реакции местных на своё решение, Эдик удалился. Завернул в душ, нагло, без спроса заграбастал гель для душа и шампунь, аккуратно расставленные на полочке под зеркалом, и с наслаждением поплескался под горячими струями. Вместе с убегающей в сток водой, казалось, уходят усталость, страхи и нервяки. Чужим полотенцем парень вытираться побрезговал, мало ли, может, у здешнего главврача грибок или ещё какая-нибудь неприятная болезнь. Пришлось остаться мокрым и сохнуть естественным способом, а от этого бросало в дрожь даже в тёплом помещении. Поэтому Эдик стремительно добрался до спальни и нырнул под уютное пуховое одеяло.

Последняя мысль, посетившая его перед провалом в пасть сна, была о том, что на этой простыне тоже неясно, кто спал и как давно ее стирали. Но обдумать это он не успел, потому что уже крепко спал.

Признавать своё поражение и покидать место исчезновения Ксюши ни с чем было мучительно, неправильно и страшно. Вальке казалось, что если она сейчас сдастся, то потеряет подругу навсегда, поэтому она яростно протестовала и уговаривала, возмущалась и просила, лишь бы менты не уезжали и не переставали искать. Результатом её стараний оказался лишний час, в течение которого они светили фонарями, ходили взад-вперёд по Ксюшиному следу, аукали на заваленных мусором лестницах в пустых подъездах. Но нашли в итоге только невесёлого пьянчужку, который явно долго терпел и под конец не выдержал:

— Гражданин начальник, да нет здесь никого, мамой клянусь, — высунувшаяся с одного из балконов пропитая харя чётко была видно в свете фонарика. — Слышь, в глаза не свети… это… ну… Я один тут, говорю же. Спать очень хочется, а вы шумите. Не по-людски, ну…

После недолгих переговоров алкаш согласился проехать в участок добровольно и дать показания, хотя утверждал и «клялся мамой», что никакой девушки не видел. Но перспектива отогреться в отапливаемом помещении, а может даже получить чего пожрать ввела бездомного в искушение, и он пообещал «подумать и постараться вспомнить».

— Нет, сейчас точно ничего не найдём, — мотнул головой Юрка, когда они с Валькой отошли в сторонку покурить. — Темнота, холод, устали все. Норд уже работать отказывается, сколько можно собаку мучать?

— Но ведь Ксю… — в очередной раз открыла рот Валька, собираясь вывалить на следователя очередную тонну аргументов «за» продолжение поисков.

— Валь, — мужчина неожиданно перешёл на мягкий, очень проникновенный тон. — Ты извини, я на «ты» буду, сколько можно официозничать. Мы её найдём. Обязательно. Но сейчас, вот сию минуту мы сделали всё, что в наших силах. Надо вернуться, отдохнуть и, кстати, взять у тебя официальное заявление, чтобы утром я пошёл с ним к начальству.

От интимности интонаций девушка даже немного растерялась, поэтому выслушала, не перебивая. Насчёт официозности она бы поспорила, не так уж долго они знакомы и ничем таким уж сближающим не занимались, но в принципе была не против неформального диалога.

— Окей… Юра… Раз уж мы неофициально, да? Только ты мне лапшу-то на уши не вешай. Какое заявление, если я не родственница, а с момента нападения не прошло и суток? Я ваши мент… кхм… полицейские порядки немножко знаю. И что с каждой бумажкой к начальству не ходят, это тоже ясно. Иначе ваши полковники или кто они там только и делали бы, что в те бумажки смотрели.

Юрка фыркнул, словно собеседница сказала невесть какую чушь, очень забавную в своей наивности. В темноте выражения лица было не разглядеть, но голос у следователя стал и вовсе медовым.

— Наши ментовские, — он сделал особое ударение на этом слове, — порядки никто толком не знает, даже мы, менты, сами иногда путаемся. Но если, конечно, ты не хочешь ехать обратно в участок, то я не смею настаивать. Довезём хоть до дома, чтобы ты ночью ещё в какую-нибудь историю не влипла, машина-то казённая, куда я скажу, туда и поедем.

— Ой-ой-ой, гражданин начальник, какой ты важный, — Валька, видимо, уставшая бояться и психовать, тоже позволила себе иронию. — Поехали заяву писать, раз уж ты так вежливо предлагаешь. А потом и до дома довезёшь.

На том и порешили, и, забрав потенциального свидетеля-пьянчужку, погрузились обратно и начали считать колдобины окраинной дороги в обратную сторону.

В отделении стало гораздо тише и пустыннее — остались только дежурные на посту при входе, уже не осаждаемые дотошными гражданами с их разнообразными жалобами. Поручив коллегам оформить бомжа в камеру — мужичок за время поездки сладко задремал и теперь вяло возмущался, что надо куда-то снова идти своими ногами, — Юрка галантным жестом указал Вале в сторону своего кабинета, пропуская её вперёд. Девушка хмыкнула, сделав вид, что её такие дешёвые ухаживания не интересуют, но вообще оценила. Сейчас далеко не от всякого мужчины дождёшься обыденной вежливости.

— Чаю? Кофе? Водки? — деловито предложил следак, распахнув дверцы шкафчика за спинкой своего кресла.

Тянуло отказаться. Не за тем приехали, чтобы застолья устраивать. Но неожиданно Валька поняла, что последний раз что-то ела или пила в середине дня — и это был маленький пирожок из университетского буфета. А ещё она промёрзла до самых костей. И когда окажется дома, рядом с собственным холодильником, — неизвестно.

— Кофе. И бутерброд с колбасой. А потом чего-нибудь сладкого. И давай пить-есть параллельно с составлением заявления, а?

Юрка кивнул и засуетился, накрывая на стол. Кстати, хоть Валька и сомневалась, но её заказ исполнил точь-в-точь — и колбаса для бутерброда нашлась, и конфеты, и крекеры, на любой вкус закуска. Почему-то у девушки сложилось впечатление, что следователь себе всё-таки хотел накатить алкоголя, но сдержался. Может, показалось. Отхлебнув горячего кофе, Юра начал по делу:

— Ну, личные данные я уже записал. Теперь надо подробно изложить суть дела. Я, конечно, склерозом не страдаю, но попрошу повторить показания ещё раз, со всеми подробностями, даже если они кажутся совсем незначительными и не имеющими отношения к проблеме.

Валька вгрызлась в бутерброд, создавая паузу, когда не могла говорить с набитым ртом, потому что слишком много подробностей было из тех, что не расскажешь малознакомому представителю полиции. Дураку ясно, что действительно лучше особо ничего не скрывать. Откуда ей знать, какая мелочь может оказаться решающей в деле спасения подруги — вероятность гибели Ксюши Валька отрицала напрочь, решив даже мысленно не допускать такой исход событий. Но ожившее граффити… Даже учитывая исключительную приятность следователя Юры в общении и явную осведомлённость о маньяке, было бы слишком упоминать о подобных странностях.

— Ну, мы вообще не просто так гуляли, а вот сюда шли.

Девушка порылась в карманах и положила на стол визитку с надписью:

На счастье, этот кусочек цветного картона никуда не исчезал, в отличие от многого за последние дни. Оставался неизменным, только чуток помялся по уголкам.

— Ксюша хотела посоветоваться со специалистом. У неё на днях была операция на зрение, перевернувшая её жизнь. Ну, короче, она в стрессе от перемен, и ей посоветовали эту клинику. В принципе, это неважно, потому что мы туда так и не добрались, но ты просил со всеми подробностями.

— И не побоялись через заброшку идти? — Юра закурил, перемежая затяжки с глотками кофе, придвинул пепельницу на середину стола, чтобы девушка тоже могла дотянуться, но Валя была настолько увлечена собственным рассказом, что не присоединилась.

— Знаешь… нет, как ни странно. Я всю жизнь живу за Острожкой в частном секторе. Там, честно сказать, всё примерно так же и выглядит, как в этом вашем Доме Ужасов. Только этажность поменьше. И ты же понимаешь, с нами никогда ничего не случится. Все так думают. Это потом становится поздно. — Девушка вымученно улыбнулась, чувствуя острое желание то ли разреветься в чёрт знает какой раз за день, то ли нажать на несуществующую кнопку перемотки назад, вернуться к предыдущей сохранённой версии собственной жизни. До заброшки, до маньяка, до исчезновения Ксюши.

— Мы фотографировать хотели, граффити там красивые, — теперь эта цель прогулки казалась донельзя глупой, детской какой-то, а ради пары десятков необычных кадров пришлось поплатиться… нет, не жизнью, Валька встряхнулась, возвращаясь к мысли, что подруга не могла умереть. — Вот, — она показала Юрке фотки на своём телефоне. — Тут кстати и Ксюша есть, вам же надо знать, как она выглядит.

— Да, скинь мне. Записывай номер.

Валька еле успела сохранить новый контакт, как телефон зажужжал и завибрировал, так что она чуть не выронила его от неожиданности. Даже не взглянув на имя на экране, она ткнула в зелёную трубку и закричала:

— Ксюха! Это ты?

— Валентина, — женский голос в динамике звучал устало и как-то обречённо. — Я понимаю, деточка, что ты уже совершеннолетняя, но не соблаговолила бы ты сказать собственной матери, где ты изволишь шляться во втором часу ночи, а? Я вообще-то волнуюсь.

— Э-э-э… мам, ты только не бойся. Я в полиции. Нет, это не то, что ты думаешь! Откуда я знаю, что ты думаешь? Догадываюсь. Я живая, здоровая, трезвая. Нет, не всё хорошо. Слушай, я скоро уже буду дома и всё расскажу. Не по телефону, окей? Всё, мам, пока.

Сил объясняться с матерью у неё сейчас совсем не было, и Валька поспешила как можно скорее завершить разговор.

— А что, уже правда так поздно? А, ладно. Так вот граффити…

Здесь она вступала на зыбкую почву недомолвок, но ещё не успела добраться до истории с росписью на стене, которая изображала мужика с киркой, как Юрка перебил её:

— Извини, прерву. А вот я тебе фото показывал с граффити, на котором убийца изображён. Вы его видели, да?

— Конечно, — подтвердила девушка, не успев сообразить, как правильно будет среагировать. — Я же тебе ещё в прошлый раз сказала.

— А на обратном пути ты его тоже видела? Ну, ты же потом возвращалась дежурный наряд встречать. Граффити было там же, где и сначала?

— Хм-м-м… — Теперь Валька задумалась по-настоящему. По нескольким причинам. Во-первых, она действительно не помнила, не обратила внимания. Во-вторых, она же была уверена, что маньяк сошёл с изображения, поэтому и не искала граффити глазами, потому что он же за Ксюшей в это время бежал, а значит не мог быть нарисован на стене. Ну, и в-третьих и в-главных, почему об этом спрашивает следак, которому по идее ни в какие мистические истории верить не полагается?

— Я не помню, — максимально честно ответила она. — Как-то, знаешь, не до того было в этот момент, чтобы росписями любоваться.

— А место показать сможешь?

— Легко, — кивнула Валька. — Но ты же и так знаешь, где это. Ты же мне фотографию показывал…

Юрка тяжело вздохнул и раскололся:

— Это изображение видели уже минимум в пяти разных местах Дома Ужасов. И каждый раз оно то есть, то нет. Но при этом совершенно одинаковое. У меня несколько снимков, где абсолютно точно видно, что обстановка вокруг разная. И это только те случаи, когда находились адекватные свидетели.

— То есть… он уже там убивал?

В принципе это было очевидно, но Валька не смогла удержаться от вопроса.

— Десять трупов за неделю. А на самом деле их наверняка больше, просто нашли ещё не всех. Только я тебе этого ничего не говорил, — спохватился он.

— Типа тайна следствия? Ладно, не переживай, я — могила. Только ты Ксюшу найди. Обязательно найди.

— Ты же понимаешь… — начал следователь.

— Я всё понимаю! — резко оборвала Валька. — А ты найди её живой, понял?

В кабинете повисло тягостное молчание, шутить больше не хотелось, поэтому они постарались завершить оформление заявления побыстрее. Ознакомление, подписи, уведомление об ответственности за ложные показания. Бюрократические формальности, как показалось Вальке, заняли больше времени, чем её основной рассказ.

— Ну вот, завтра утром на оперативку возьму с собой, буду просить прочёсывать район. Это уже явно серия, не сможет начальство так просто отмахнуться.

— Будем надеяться, — вяло кивнула Валька, на которую навалилась вся усталость, до этого заглушённая адреналином.

К тому времени, как Юркина «Лада» смогла пробиться через плохо расчищенные улочки частного сектора, Валька крепко спала на заднем сиденье. Служебную машину следователь дёргать не стал, тем более его дежурство официально закончилось несколько часов назад.

— Валь, приехали, — он осторожно потряс её за плечо.

— Ага, — проснулась Валька мгновенно, а морозный воздух, вцепившийся сотней иголочек в щёки, окончательно взбодрил. — Я приеду утром, чтобы узнать, какие новости.

— Не надо. Честно сказать, ты там ничем не поможешь. Я позвоню, как хоть что-то станет известно.

— Хорошо, звони, я буду ждать.

Не обратив внимания на то, что фраза прозвучала несколько двусмысленно, девушка отперла калитку и скрылась за забором.

После пережитого страха, драки с маньяком, ранения Ксюша чувствовала такое ужасающее отупение, что продолжила бы, наверное, сидеть у стеночки, обхватив себя руками, и равнодушно смотреть, как по ткани пуховика сползают багровые капельки. Завораживающее зрелище. Но её обхватили чьи-то руки, ласковые, хотя и очень холодные, подняли и повлекли куда-то. Как в полусне, девушка наблюдала вполне обжитые помещения, с мебелью и прочей обстановкой, совсем не похожие на то, что должно быть внутри заброшенного здания.

Она, не сопротивляясь, позволила снять с себя верхнюю одежду, только ойкнув от боли в руке. Вокруг неё суетились двое — по-прежнему полуголый парнишка, с синими от холода губами, Эдик вроде бы, и какой-то симпатичный старичок.

— Дубль, блин, ты из нас больше врач, чем я.

— Кто белый халат надел, тот и доктор? Так что ли? Не-не-не, я вообще крови боюсь.

— Где аптечка хоть? Или у вас бинтов нет, а только галоперидол?

— Есть и бинты, и перекись, и зелёнка. Как же не быть… Сейчас-сейчас…

Ксюша слышала реплики, но не вникала в их смысл. Было просто больно и… пусто. Словно страх схлынул, а никаких других эмоций на его месте не возникло. Ни любопытства, ни облегчения, ничего.

— Эй! Девушка! Как тебя зовут?

Из фоновых звуков выделилась одна фраза, повторённая несколько раз, и Ксюша наконец поняла, что от неё ждут ответа.

— Ксения, — произнести вслух получилось не сразу, раза с третьего, до этого губы двигались беззвучно, будто она разучилась говорить.

— Отлично, Ксюша, надо перебинтовать твою рану. Для этого придётся срезать рукав свитера… ну, или снять его. Ты понимаешь меня? Эй, не отключайся.

Она моргнула несколько раз, очень сильно сжимая веки, это обычно помогало преодолеть сонливость, головокружение и прочие подобные неприятные состояния. Перевела взгляд на своё левое предплечье. По ощущениям там должен был быть обрубок вместо руки, настолько, казалось, всё болело, однако удача и темнота в комнате, где она столкнулась с маньяком, помогли отделаться гораздо легче. Крови, конечно, натекло порядком, весь рукав залит, но рука не выглядела сломанной или сильно изувеченной.

— Я не смогу снять. Болит очень.

Движения парня не выглядели уверенными, когда он возился с ножницами. Кромсал ткань, пытаясь отвлечь разговором:

— А я Эдик. Очень приятно познакомиться. Да тут ничего страшного. Сейчас бинт намотаем и всё отлично. Ты чаю хочешь? Дубль, да хватит под руку лезть. Иди лучше чаю завари. Только нормального, без твоих идиотских травок.

Наконец обрывки рукава были отброшены в сторону, и Ксюша в первый миг отвернулась, чувствуя подкатывающую тошноту. Смотреть на рваную рану, пусть и не слишком глубокую, на собственном теле оказалось страшно. Она зажмурилась, приходя в себя, и вдруг поняла, что дальше ничего не происходит. Вновь подняв веки, Ксюша обнаружила, что Эдик сидит в ступоре, с бутылочкой перекиси в одной руке и мотком бинтов в другой, и явно не знает, что делать дальше.

— Дай сюда, — процедила Ксюша сквозь зубы. Не потому, что рассердилась, а из-за усиливающейся боли. Как правильно накладывать повязки она тоже не особо представляла.

Перекись девушка всё-таки выхватила и храбро опрокинула прямо над раной, с каким-то весёлым интересом наблюдая, как жидкость закипела и запузырилась при контакте с кровью.

— Что ты уселся-то? Тут сначала стерильные салфетки нужны, а потом сверху бинтом закрепить. Неси! Вон они в твоём чемоданчике должны быть.

Откуда брались эти распоряжения, бог весть, видимо, остаточные знания из обязательного курса первой помощи в универе плюс увиденное в медицинских сериалах. К счастью, в коробке с красным крестом действительно нашлась упаковка салфеток. И Ксюша с Эдиком кое-как, кривовато, но всё же смогли соорудить повязку, так чтобы кровь не пятнала бинты.

— А сейчас спать. Утро скоро, мне на работу, тебе на учёбу… — безапелляционно заявила Наталья, выслушав рассказ дочери.

— Как спать? — Валя аж поперхнулась сигаретным дымом. — Нет уж, мам, мы не закончили! И от тебя сейчас зависит, может, Ксюшина жизнь!

— Нет, деточка, ни от тебя, ни от меня ничего уже не зависит. Пойти следом за подругой ты всё равно не сможешь и отыскать её не сумеешь. Нет дороги туда обычным людям, — Наталья категорически помотала головой, словно наперёд отрицая все возможные возражения.

— То есть ты предлагаешь просто забыть обо всём и жить дальше, как будто никакой Ксюши нет и не было? Мам, так нельзя!

Валька подскочила с кресла и зашагала из угла в угол просторной гостиной, роняя пепел прямо на ковёр и не обращая на это внимания. Какое значение имеет пара грязных пятен, когда твоя жизнь буквально рушится в один день? Именно полный крах всего девушка сейчас ощущала: мало того, что, с большой вероятностью, она потеряла свою самую лучшую подругу, так ещё и как будто сама её погубила. Потому что осталась живой и невредимой, потому что не бросилась вовремя на помощь, потому что не нашла… А теперь мать предлагает ей вовсе отказаться от любых действий, тем самым символически забивая очередной гвоздь в крышку Ксюшиного гроба.

— Так надо, Валя, — голос матери становился всё более жёстким.

— А ты именно так и сделала, да? Когда тётя Варя пропала. Просто предпочла забыть о ней, чтобы проблем меньше? Или испугалась? Ты её бросила! А если бы не бросила, то она, может, с нами бы сейчас была!

Лицо матери застыло как посмертная маска египетских фараонов. В комнате повисла звенящая тишина. Валя прикусила язык, промелькнула мысль, что переборщила с обвинениями, но с другой стороны, не готова была отступиться от своих слов, потому что внезапно поняла: мама, любимая мамочка, самая родная и добрая, имеет некие страшные тайны в своём прошлом, и как минимум должна ими поделиться — по крайней мере, сейчас эта информация казалась девушке очень-очень важной. Как последний, пусть и крохотный, шанс спасти Ксюшу.

— Не смей так со мной разговаривать, — медленно проговорила Наталья. — Ты не понимаешь.

— Конечно, не понимаю! — взорвалась Валька. — Что можно понять, если ты ничего не говоришь? Да, Ксюша действительно в последнее время видела… странное. Двери, людей… Даже один раз в такую дверь заходила. В библиотеке. Мы с ней какие только версии не строили. От помешательства до нашествия инопланетян. А теперь оказывается, что моя собственная мать об этом прекрасно осведомлена! Имей в виду, я в ярости и не отстану от тебя, пока ты не объяснишься!

Девушка пронзила тлеющим бычком воздух, словно жирную точку поставила.

— Хорошо, — неожиданно сдалась Наталья, тяжело вздохнув. — Только у меня два условия: ты сваришь кофе и поделишься сигаретой. Разговор будет долгим.

Валька перевела дыхание облегчённо, потому что мать была редкостной упрямицей, и вообще-то девушка не особо рассчитывала на быструю победу. Через двадцать минут они сидели напротив друг друга за кухонным столом, приспособив фарфоровое блюдце в качестве пепельницы, перед каждой стояла красивая чашечка с ароматным кофе.

— Вам с Ксюшей исполнилось по шесть лет, когда Варвара исчезла. Честно говоря, я удивлена, что и она, и ты довольно хорошо её помните. Уж больно маленькие были. А мы с Варей были немногим старше, чем вы сейчас. Ну, лет по двадцать пять, наверное. Тогда казалось, что юность ещё не закончилась, и мы были редкостными оторвами, надо сказать. Правда, с рождением детей куролесили в основном по раздельности — одна с мелкими сидит, вторая по своим делам умелась. В кино там, на свиданку, на дискотеку, в Москву или просто отоспаться в одиночестве и тишине. Поэтому было в порядке вещей, что Вари нет, а я с вами, иногда по нескольку дней, по неделе.

— Постой, мам, а отец Ксюшин? Он где был?

— А он умер ещё раньше. Анафилактический шок. Так было написано в медицинском заключении, а на самом деле никто не знает. Варя с Андреем прожили-то всего ничего, меньше года — и осталась молодой вдовой на сносях.

Наталья горько усмехнулась:

— Мне иногда кажется, что это проклятие какое-то. Я — вдова, Варя — вдова. Потом пропала, Ксюша сиротой осталась. Как я сама после всего этого в дурку не попала, не знаю. Наверное, только осознание, что вы, девочки, совсем одни останетесь, и спасло. Надо было держаться, вот и держалась. Так что вот тебе и ответ, почему я Варю не смогла отыскать. — Наталья подпалила сигарету (конечно, одной запрошенной не обошлось) и начала загибать пальцы на левой руке: — Во-первых, я знала, что подруга ходит куда-то, на ту сторону, куда мне ходу нет, так что где её искать, было совершенно непонятно. Мы вместе гуляли с детьми по набережной, когда она махнула куда-то в сторону причала и сказала, что надо сходить — вон, дескать, дверь моя. А я, конечно, и увидела дверь только на ту секунду, когда Варя в неё заходила, а потом — снова нет ничего. Когда вернусь, сказала, не знаю. Отсюда следует во-вторых, дней десять я и не волновалась особо. Говорю же, мы привыкли друг другу помогать и отпускать. Потом, конечно, жутко стало, но я по-прежнему не представляла, что с этим делать. Ну, и в-третьих, когда стало ясно, что Варвара не возвращается, когда уже полиция её искала, у меня, знаешь, столько дел стало с двумя шестилетками, что ни спать, ни есть не успевала. И присмотреть же надо, и на жизнь заработать.

— А опекунша Ксюшина? Она же должна была…

— Должна. Но сначала формальности, пока она приехала, пока всё оформила… На минуточку, Варю признали умершей, как водится, только через год или даже больше. До этого времени какое опекунство? Хотели девочку в детдом забрать, да я стеной встала, не отдала. Ну, и Айша помогла, тётка Ксюши. Дескать, какой детдом при живых родственниках? Но это было единственное, в чём мы с ней сошлись.

Наталья замолчала, нервно затягиваясь. Было видно, что вспоминать об этой женщине ей тяжело и неприятно.

— Ты говоришь, что она по отцовской линии, — Валя говорила медленно, словно нащупывая путь в темноте. — И что отец Ксюши… как ты говоришь… с «той» стороны. Значит, и эта Айша тоже? И что за имя странное?

— Так и он поди не Андрей был… Вот правда, Валя, всем чем хочешь поклянусь, в их семейные дела я не лезла. Официальной версией было, что они с Варей познакомились в Москве, и он оттуда к ней переехал. Из столицы в Семибратск, ага. Если бы это было правдой, то он бы её к себе забрал, а не наоборот. А я сама видела, как они из двери пришли, которая потом исчезла. Так что «оттуда» он, и Айша, конечно, тоже. Тётка эта толком и с детьми общаться не умела, при каждом удобном случае Ксюша у нас была, Айша не любила с ней оставаться. Но деньгами помогала, по учёбе с племянницей занималась, ну, официальными всякими делами — прописку оформить, наследство материно на ребёнка переписать. Я-то не могла, я Ксюше юридически никто.

Валька слушала и диву давалась, почему её раньше всё это не интересовало? Почему за все годы она ни разу не спросила мать ни о чём? Может, потому что присутствие Ксюши в их жизни было таким привычным, органичным, как будто они и вправду одна семья. Так чего и спрашивать? Это не выглядело интересным, что ли… Когда сам так живёшь, кажется, что это в порядке вещей, и мысли ни про какие тайны на ум не приходят. А оказывается, что тут целая детективная история… Или, скорее, мистическая… Впрочем, пару недель назад Валька не поверила бы ни в какие исчезающие двери и отца «оттуда».

— А ты никогда не хотела вместе с тётей Варей сходить? Узнать, куда она исчезает и что за двери такие чудесные?

— Нет, — покачала головой Наталья, ответив, кажется, немного поспешно. — Что мне там делать? Если я их не вижу, значит, не для меня эти проходы.

— Ну-ну… — тут мать предпочла по-прежнему скрываться и недоговаривать, такой вывод сделала Валька. — Ещё скажи, что это всё от Дьявола и ты отвергала искушения.

Набожность родительницы её периодически подбешивала, но Наталья спокойно относилась к протестам дочери, в свою веру не тянула, но и скрывать собственные убеждения не считала нужным.

— Перестань, — устало отмахнулась Наталья. — Тут горе такое, а ты подкалываешь. Да, я не знаю, правильно ли это, но Варвару я ведьмой называла, с тех пор, как она начала свои путешествия. Шутили мы так с ней, смеялись. Никто не думал, что трагедией всё обернётся. А теперь и Ксюша тоже…

На глазах матери резко выступили слёзы, а голос задрожал, хотя до этого она выглядела спокойной как мраморная статуя. Она всхлипнула, вскочила из-за стола и собралась уйти.

— Мам! А что делать-то?! — Валя тоже сдерживалась из последних сил, но какое-то иррациональное чувство подсказывало, что решение должно отыскаться. И подсказать дорогу к выходу из страшной ситуации было некому, кроме матери.

Наталья замерла на пороге, в дверях кухни, лицом не повернулась, но по жестам было понятно, что продолжает слёзы утирать. И глухим, чужим каким-то голосом ответила:

— Зови её.

— Что? Кого? Куда звать? — Валька совсем растерялась.

— Ксюшу, — Наталья медленно обернулась. — Зови её обратно. Если она на той стороне, то может потеряться, не суметь найти и открыть дверь домой. Девочка же там впервые. Зови её. На твой голос, может быть, и придёт. Поняла? Если кто и сможет её обратно привести, то только ты. Других не услышит.

И не давая дочери возможности хоть как-то среагировать на столь неожиданное заявление, буквально выбежала прочь, только слышно было, как хлопнула дверь её спальни.

После убедительной просьбы гостьи Эдик удалился «к себе», хоть и только одну ночь (или день, парень не очень чётко представлял себе, сколько прошло времени) провёл в этой спальне, но в свою квартиру в пригороде Семибратска вернуться пока не светило. Значит, нужно как-то обустраиваться здесь, а в таком деле первая необходимость — это внутреннее ощущение… пусть не дома, но хотя бы чего-то своего, постоянного, не чуждого.

Однако со «своим» было туговато, рюкзак Эдик где-то посеял, видимо, на той стороне… Или уже на этой, но на улице. Положа руку на сердце, он плохо помнил последовательность ночного бегства через ЖК «Старая Дубрава», подробности ускользали, как фрагменты старого кошмарного сновидения. Где уж тут понять, что было на самом деле, а что привиделось? Эдику до сих пор с трудом верилось в невероятное перемещение между пластами реальности, и он не понимал, когда именно оно случилось: в тот момент, когда знакомый коттеджный посёлок встретил его темнотой и неизвестно почему севшим телефоном? Или когда навстречу выбежал Страж в демоническом обличье? Или в ту секунду, когда он упал с ворот и ощутил ужасную боль в груди? Или после, когда очнулся после того, как должен быть умереть нанизанным на арматурину, как насекомое в коллекции энтомолога? Вопросов оставалось огромное количество, а уточнить, спросить было не у кого.

Короче говоря, рюкзак потерян, и почти все вещи соответственно тоже. Осталась одежда, в которую был одет, да всякие мелочи — паспорт, бумажник с картой и парой сотен наличными, полупустая пачка жевательной резинки да бейджик с работы, который Эдик невесть зачем сунул в карман. Негусто, И ни один из предметов не подходил в качестве обозначения своего помещения. Ну не паспорт же в самом деле водрузить на тумбочку вместо любимой книги или какой-нибудь декоративной безделушки?

Эдик вздохнул и всё равно разложил всё имущество по лаковой деревянной поверхности. Возвращать по карманам не имело смысла, пуховик был испорчен безнадёжно. Парень сомневался, что сумеет отстирать кровь, а уж рваную дыру вовсе бесполезно пытаться починить. В здешнем шкафу он, правда, обнаружил тулуп с воротником из чёрного каракуля, даже по размеру в принципе пришёлся — так что выйти на улицу, если что, есть в чём, но отказ от своего, пусть и разорванного, пуховика означало потерю ещё одного привычного предмета и части собственного образа. Зеркало теперь отражало не юного весёлого паренька в цветном дутом пуховике, а мрачного типа, похожего то ли на урку прямо с лесоповала, то ли на… ну, дедушку-сторожа, именно такая ассоциация и пришла Эдику в голову. Почему-то подобного вида тулупы сразу напоминали о стерегущих гаражи или садовые кооперативы старичках — на ногах огромные валенки, за спиной двустволка, заряженная солью. Архетипичный образ, пришедший из фильмов, книг или генетической памяти, потому что вживую такого персонажа Эдик не встречал ни разу. На деда он, конечно, не выглядел, но тулуп, однако же, отчётливо прибавлял возраста на вид, а хмурая физиономия лишь усугубляла это впечатление.

— Точняк новая работа прямо зовёт к себе, — попытался Эдик пошутить с собственным отражением. — В магазин тебя в таком на порог не пустят, даже если пообещаешь сразу снять.

Отражение прикол не оценило, оставшись мрачным и нахмуренным. Выматерившись под нос, Эдик вернул тулуп на место, и выглянул из комнаты. Ему было очень интересно, чем занимается Ксюша, и хоть девушка и попросила оставить её в одиночестве, но не может же она заставить Эдика сидеть безвылазно в одной комнате. По поводу того, куда идти и что делать, особого плана у парня не имелось, но и сидеть в спальне, предаваясь унынию, — явно хреновая затея.

В доме царила ничем не нарушаемая тишина, аж в ушах звенело.

— Ксю-юш, — позвал Эдик, заглядывая в кухню, но там было пусто, только немытые после их общего чаепития чашки сгрудились на столе. «Потом прибраться надо», — промелькнула мысль, неожиданно очень хозяйственная, в гостях и всяких временных пристанищах вопросы нерасставленной по местам посуды обычно не особо волнуют.

В кабинете-гостиной тоже никого не было, и царил такой дубак, словно Эдик вышел на улицу, а не в соседнюю комнату. Причина этого отыскалась почти сразу — створка окна рядом с письменным столом была наполовину приоткрыта, и только благодаря безветренной погоде не хлопала от сквозняка.

— Вот же клуша, — буркнул парень себе под нос, имея в виду, конечно, гостью. Ну а кто ещё мог распахнуть окно и так оставить?

— Ксюша-клуша — даже рифмуется, — согласился голос Дубля откуда-то из-за спины.

Как перевёртыш подошёл, Эдик не слышал и аж подскочил от неожиданности.

— Я на тебя бубенчик повешу, как на корову, чтобы не шастал так бесшумно, — смутившись собственного испуга, пообещал он. — А где она, кстати?

— Кто? Корова?

— Ксюша, — парень не поддержал подначку, ему хотелось узнать про девушку, а не устраивать словесные дуэли.

— Так ушла она, — пожал плечами Дубль, словно это вот так обыденно и даже скучно, что тут постоянно выходят из шкафов девушки, преследуемые маньяками, а несколько часов спустя покидают дом через окно.

— Куда? Там же толпа психов! — Эдика передёрнуло от воспоминаний.

— Ой-ой-ой, стра-а-а-ашно как, — перевёртыш очень похоже вздрогнул. Даже не копируя облик, он умел прекрасно подражать мимике и жестам. — Что уж там такого с тобой те психи сделали? Снежками закидали? Бедненький. А её киркой били — и ничего, не испугалась девица. Учился бы у лучших, сторож.

Эдик почувствовал, что щекам и шее становится жарко. Насмешка была вполне заслуженной, но беспокойство за Ксюшу только усилилось.

— Этот с киркой тоже поди здешний пациент? Разве нет? — выстрел наугад, Эдик совсем не испытывал уверенности в правильности своей догадки. — И там, — взмах в сторону улицы за уже закрытым окном, — таких ещё… сколько? Сотни?

— Точное число пациентов знал только Михаил Евграфыч, да и то я сомневаюсь, если честно. А девица твоя не туда ушла, а отсюда.

Видимо, лицо Эдика красноречиво выражало абсолютное непонимание, поэтому Дубль смилостивился и пояснил:

— Домой ушла. Она-то в отличие от тебя не умирала. Сама пришла, сама дверь обратно открыла. Не волнуйся ты так, я точно видел. А окошко у нас распахнулось — как побочный эффект, так бывает.

Оконную створку Эдик всё-таки прикрыл — разглагольствовать можно долго, а дом продолжает выстужаться. Снова такая «хозяйская» мысль.

— Ушла…

Почему-то от исчезновения девушки накатила такая тоска, что впору об стенку головой биться. Хотя и видел он её в общей сложности не больше часа. А теперь опять остался один на один с сумасшедшими нелюдями, без всякой надежды выбраться.

— А что за фотку ты ей показывал, кстати?

— Так это матушка её, — Дубль, казалось, изумился, что этот «общеизвестный» факт вызывает у Эдика вопросы. — Давно её, кстати, не видел.

— Утро уже… — без предупреждения сменил тему Эдик, рассматривая через не слишком чистое оконное стекло пустынную площадь. Отсюда были видны и ворота, с по-прежнему приоткрытой створкой, и хаотичный рисунок следов — человеческих и собачьих, борозда, где Страж тащил Эдика к дому. Вся его история, записанная отпечатками на снегу. А сверху сыпались новые снежинки, и, наверное, не пройдёт и часа, как следы исчезнут. Выглядел этот пейзаж настолько мирно и благолепно, что Эдику страшно захотелось пойти прогуляться. При свете дня никогда не бывает так страшно, как бесконечно длинными зимними ночами.

— Пойду я. Пройдусь.

— А погуляй, действительно, — кивнул перевёртыш. — Надо же осваиваться на новом месте, рабочее пространство изучать, так сказать.

— Я здесь не работаю, — упрямо возмутился Эдик.

— Конечно, нет, контракт-то ещё не подписывал, значит, не работаешь, — без возражений, почти смиренно, подтвердил Дубль. — Вот я и говорю, осмотришься, вникнешь, а как вернёшься, так и оформим всё как полагается.

Эдик не стал длить спор, молча отправился за тулупом обратно в спальню. С этим психованным доппельгангером разговаривать — всё равно что играть в тупую детскую игру про «а ты купи слона». О чём бы ни говорил собеседник, Дубль продолжал о своём, однообразно и занудно.

Хмурым зимним утром настроение и так обычно оставляет желать лучшего, а Юрка к тому же страшно не выспался — ничего в принципе необычного при его работе, но сегодня усталость прямо на плечи давила. Однако преступникам нет дела до самочувствия и настроения следователей, поэтому надо было взбодриться любым способом. Он насыпал две ложки растворимого кофе в кружку, наслаждаясь горьковатым запахом и предвкушая минут десять свободного времени в начале рабочего дня, когда можно позавтракать, выкурить сигаретку и только потом окунуться в хитросплетения расследуемых дел. Однако утренний ритуал был довольно грубо прерван:

— Тебе в работу! — коллега Верочка, такая же хмурая, как и погода за окном, даже не поздоровавшись, брякнула на стол Юрке растрёпанную картонную папку. Для новостей одного дня количество документов выглядело чересчур значительным. В новых делах, как правило, бумаг ещё мало — отчёты с места преступления, протоколы первичных опросов свидетелей, если таковые вообще есть, и всё, даже заключения криминалистов появляются позже. То есть толщина папки означает, что новых убийств в Семибратске полным-полно.

— Почему всё мне-то? — неприветливо отозвался Юрка, понимая, что спокойно выпить кофе не удастся. — Все следаки на мне закончились?

— А это, Юрий Алексеич, всё твои эти… секретные материалы, — Верочка улыбнулась хитро и как-то злорадно. — Начальник велел всё тебе отдать, короче. Никто больше не возьмётся всё равно, а ты всякую чертовщину любишь. Вот и занимайся!

Интерес Юры к загадочным смертям и окутанным мистическими совпадениями преступлениям был широко известен в участке, но никто его не разделял. Большинство коллег считало молодого следователя то ли чокнутым, то ли желающим выслужиться за счёт «нестандартного» подхода. Те, кто был с Юркой в более-менее приятельских отношениях, по приколу звали его «нашим Малдером», а недоброжелатели старательно сбагривали ему «глухари» под предлогом, что там тоже сверхъестественная составляющая имеется. Так что с одной стороны, молодой следователь работал с тем, с чем реально хотел, но раскрываемость оставляла желать лучшего. Иногда Юрка думал, что от увольнения его спасает только то, что удобно переводить все стрелки на одного работника, а на его фоне остальные смотрятся выигрышнее. Ну, и то, что в последнее время уголовных дел из разряда «секретных материалов» в Семибратске заметно увеличилось.

Юрка посмотрел на папку, скрывающую в себе гору документов, потом на кружку, в которую даже не успел плеснуть кипятка, секунду подумал и вернулся к приготовлению завтрака. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Жмурики уже никуда не убегут, а по подозрению Юрки большая часть собранного для него Верочкой не содержала в себе никакой мистики, и оставаться голодным из-за обычных бытовух и поножовщин он не собирался.

Через десять минут, покрепившись бутербродом и кофе, он, наконец, обратил своё внимание к работе. На удивление, его до сих пор даже никто не прервал, и настроение немного исправилось — вспомнилась милая девушка Валя, просидевшая в кресле напротив него полночи, надо будет ей сегодня обязательно позвонить или даже заехать. Кстати, возможно, что в папке скрываются какие-то новости относительно напавшего на Вальку с подругой преступника. И Юрка, более не откладывая, принялся разбирать документы. По сложившейся традиции он сразу сортировал дела по трём кучкам: вправо — точно содержащие необъяснимые, даже мистические факты, влево — подброшенные коллегами обычные «глухари», а посерединке, прямо перед собой, те, в которые надо вчитаться получше, потому что на первый взгляд непонятно. Обычно самой высокой получалась как раз эта, средняя, стопка, а справа, бывало, оставалось вообще пусто. Сейчас больше всего документов оказалось как раз таки по правую руку, а слева — ничего.

— Мда-а-а-а, — покачал головой Юрка, такая картина повторялась регулярно на протяжении последних пары недель. Всплеск необъяснимых преступлений начался резко и пока не думал заканчиваться. Способы убийства были сплошь чудными и какими-то вовсе нечеловеческими, свидетели давали такие показания, что впору всех разом на психиатрическое освидетельствование отправлять, улики буквально испарялись, исчезали, меняли форму и свойства, попирая все и всяческие законы физики и логики. Как будто Семибратск стал исключением из этих самых законов и заодно столицей конкурса маньяков на самую чудовищное и необычное убийство. Ну или покушения на убийство — выживших тоже хватало, и они рассказывали такое, что все, кроме Юрки, их обычно даже не слушали.

Итак, навскидку набралось несколько интересных в своей ужасающей необычности дел. Юрка начал записывать краткие тезисы на листе, чтобы потом прикрепить на доску у себя за спиной. Несколько подобных списков там уже имелось.

Абсолютно благополучная активистка защиты бродячих животных найдена мёртвой в заброшенном доме, куда обычно только бомжи заходят нужду справить. И ладно бы затащили, изнасиловали и убили — тогда было бы обычное, можно сказать, рядовое преступление. Но судя по мнению специалистов, женщина зашла туда сама, присела в уголке среди мусора и испражнений и высохла. То есть натурально мумию обнаружили, хотя дамочка оказалась там не раньше, чем сутки тому назад, до этого её видели коллеги и родственники.

Несколько человек растерзано непонятно кем. Главный криминалист, осматривавший место смерти, сказал, что повреждения больше всего похожи на когти огромной птицы. Если представить, что человек в сравнении с этой птицей как заяц рядом с орлом. Крупная птичка, в общем. В городе. Тела частично съедены, частично разбросаны на довольно большой площади. От фотографий даже стрессоустойчивого Юрку замутило.

На станции на железнодорожных путях обнаружен умерший от инфаркта студент. Свидетели утверждают, что он остался там, когда отъехала ночная электричка. А до этого никакого тела там не было. С одной стороны, ночь, могли и не увидеть. Если бы одно и то же с уверенностью не утверждали все тринадцать человек, стоявшие в это время на перроне. Число свидетелей тоже такое, символическое.

Ещё один, судя по имеющимся сведениям, однокурсник предыдущего, найден в той же электричке на конечной станции — седой и невменяемый. Живой, но условно, его состояние врачи определили как кататонический ступор, но это неточно.

А вот и новости о Валькином маньяке. Мужчину с киркой, внешность соответствует ориентировке, сегодня ранним утром засёк дежурный наряд ППС недалеко от Дома Ужасов. При попытке задержания подозреваемый скрылся на территории заброшки, и все полицейские, которые его преследовали, в один голос утверждают, что преступник исчез в подворотне, откуда нет никаких дверей и окон внутрь дома — а на стене в подворотне обнаружен его очередной портрет. Незначительная странная деталь — кирка с одного конца обломана, это отметили и сотрудники ППС, и на изображении этот факт зафиксирован. Кирка в засохшей крови. Юрка тяжело вздохнул. Похоже, Валину подругу убийца всё-таки догнал, эх-х-х… Хотя тела никто не видел, конечно, но шансы на удачный исход минимальны.

На этом месте Юрку прервали, потому что начиналось совещание, на которое он кстати имел свои планы. Быстро подхватив все материалы, связанные с делом «маньяка с киркой», включая только что просмотренные новые документы, следователь поспешил пред светлые очи начальства.

Конечно, это оказалось нелегко. Совещание очень быстро превратилось буквально в поле боя, где Юрка воевал против всех, доказывая необходимость провести масштабную облаву в Доме Ужасов, чтобы поймать убийцу, на счету которого было, по его мнению, более десятка трупов, и отыскать тела. Наверняка история деяний странного маньяка не ограничивалась преступлениями, уже известными полиции. Все доводы молодого следователя разбивались о скепсис начальства, а затем, когда Юрке всё же удалось убедить коллег в серьёзности дела, то прозвучали обычные аргументы против — недостаточно людей, слишком большая территория, мизерный шанс на успех. Кто-то предложил другой способ — поставить наряды вокруг заброшки и загородить входы, чтобы не совались туда всякие любопытствующие. А там, глядишь, маньяку будет нечем поживиться и он выползет наружу, прямо на поджидающих его полицейских.

— Осада, значит? — недовольно переспросил Юрка. — На это уйдёт ещё больше людей, ресурсов и времени. А результат вообще не гарантирован! Вы хоть представляете, сколько способов попасть на территорию этого дома? Официальных больше десятка, а там ведь и окна, и лазы через подвалы, и бог весть ещё что. Все их закрыть нереально, даже если полиция Семибратска в полном составе там засядет. К тому же, у нас есть новая пропавшая, которая, может быть, ещё жива и находится в Доме Ужасов. — Он продемонстрировал присутствующим фото Ксюши, которое ему скинула Валька.

Дискуссия продолжалась не меньше часа, но в конце концов Юрке удалось победить. Начальство, хоть и со скрипом, но всё же дало добро на проведение «операции» в заброшке. Последней гирькой на чаше весов, качнувшей их в нужную Юрке сторону, оказалось то, что согласно плану работы надо было показать активную борьбу с наркоманами и прочими маргиналами, а в Доме Ужасов заодно можно было отыскать и их.

— Но если в течение дня ничего не найдёте, то продолжать не будем. Будут тебе, Юрий Алексеич, четыре отряда омона плюс несколько дежурных нарядов. Но только до вечера. В семь часов операция сворачивается при любом раскладе. И без всякой самодеятельности, слышишь, ты руководишь всеми по рации, сам не суйся.

Юрка покивал, соглашаясь для вида, хотя, конечно, не собирался отсиживаться в сторонке.

Всю ночь Эдика преследовали навязчиво повторяющиеся кошмары. В лицо смеялись какие-то страшные рожи, в которых угадывались черты знакомых людей — родителей, бывших пассий, немногочисленных приятелей — неуловимо искажённые и от этого ещё более пугающие. Звучали обрывочные фразы, скрип и хохот, булькающие всхлипы и душераздирающие крики. Парень метался по постели, сминая простыню в мокрый от пота комок. Очнулся он внезапно и, на удивление, молча. Просто распахнул глаза, уставившись в сероватый потолок, освещённый не погашенной перед сном люстрой, чувствуя, что воздуха не хватает, а скользкий противный клубок застыл под кадыком и мешает сглотнуть.

«Моё! Отдай!» — в ушах беззвучно отдавались последние слова из сновидения, произнесённые девицей с чертами, напоминавшими Эдику кого-то давно забытого.

«Верни! Это моё!»

Вслепую нашарив на тумбочке стакан с водой, парень жадно присосался к нему и в одно мгновение осушил до дна. Комок в горле как будто стал рассасываться, дыхание вернулось, хотя воздух проходил в лёгкие и обратно с заметным трудом. На смену застывшему ужасу пришло лихорадочное возбуждение, сердце забилось о рёбра, как клаустрофоб, которого заперли в тесной комнате.

«Отдай моё!!!»

— Да что ж такое? Я же уже проснулся! — просипел Эдик и зажал уши ладонями, словно это могло помешать воображаемому голосу кричать про какую-то «свою вещь».

Чтобы сосредоточиться и перестать паниковать, парень неожиданно для самого себя принялся вслух перечислять заболевания, при которых больной может страдать от слуховых галлюцинаций.

— Шизофрения. Биполярка. Депрессия. Что ж там ещё было… Мозговые травмы…

Перед глазами как будто появилась нужная страница из учебника, но текст расплывался, и Эдик не мог прочитать весь список.

Наталья собиралась на работу спозаранок и по привычному семейному ритуалу, не изменившемуся с детства дочери, зашла в комнату Вальки и так и застыла на пороге, прижав ладонь к губам.

— Вернулась. Вернулась, Ксенечка. Радость-то какая… — прошептала почти беззвучно, перекрестилась и тихонько заплакала от облегчения. Потом аккуратно, еле касаясь, поцеловала каждую из девушек, которые тесно, спина к спине, лежали на неширокой Валькиной кровати. Будить не стала, привыкла женщина за свою нелёгкую жизнь не задавать лишних вопросов, а просто радоваться, если произошло что-то хорошее. А станешь подробности выяснять, отчего да почему, только хуже выйдет. Конечно, хотелось остаться, обнять обеих своих девочек, сделать им вкусный завтрак, но надо было бежать.

Да и долго пришлось бы ждать — Валька смогла разлепить веки только ближе к полудню, и, увидев, сколько времени, тут же кубарем слетела с постели и побежала звонить Юрке. Надо было это сделать сразу, как Ксюша вернулась, несмотря на очень поздний час, но появление подруги из холодильника оказалось настолько шокирующим, но в то же время радостным событием, что как-то всё на свете из головы вылетело.

Голос молодого следователя звучал как-то странно — или это Вальке так показалось. Он как будто не особо и удивился потрясающей новости и тут же свернул разговор, так что Валька даже немного обиделась. Она-то уже успела рассказать Ксюше о симпатичном «менте», с которым они вроде как только что познакомились, ещё и при таких не способствующих романтике обстоятельствах, а кажется, что сто лет дружат. А теперь вон он разговаривает сквозь зубы.

Вскоре проснулась подруга, и Валька сразу же нажаловалась на бесчувственного хахаля.

— Да ты что как маленькая? — удивилась Ксюша. — Работает человек. Может, у него допрос, или совещание, или там… разговор со свидетелем.

Её знакомство с деятельностью полиции ограничивалось только редким просмотром детективных сериалов, и, судя по тому, что в них показывали, следователям, в отличие от представителей многих других профессий, болтать по телефону явно некогда. Даже с девушкой, к которой чувствуешь симпатию. Вообще Ксюша была гораздо более приземлённой и не склонной к романтике, чем Валька, хотя со стороны зачастую казалось, что совсем наоборот.

— Пообещал, значит, приедет. Я хоть посмотрю, кто на тебя столь неизгладимое впечатление произвёл, — Ксюша хихикнула, потому что Валька давненько не рассказывала о мужчинах с таким блеском в глазах, как ночью об этом новом знакомом.

Ждать пришлось довольно долго, девушки успели не только позавтракать, но через некоторое время и пообедать, обсудить ещё раз все мистические события, сопровождавшие их жизни в последние дни. Разложить всё на список странностей, как они пробовали сделать не так давно в кафе, теперь уже не получалось. Учитывая Ксюшино «путешествие» в какое-то параллельное пространство и откровения Валькиной матери, получалось, что происходящие события более глобальны, чем последствия одной операции по имплантации искусственных хрусталиков. Существование некоего нижнего или соседнего мира, населённого сверхъестественными тварями, стопроцентно было доказано — тут особенно произвёл впечатление холодильник, превратившийся на короткий миг в дверь между пластами реальности. Наверное, если это оказалась обычная входная дверь, то эффект не был бы столь оглушительным.

— А я тётю Айшу почти не помню, — Ксюша внимательно выслушала пересказ истории, которую Вальке поведала прошлой ночью мать. — Только запах… она пахла как-то необычно. Не сказать, что неприятно, а просто как-то… не как все люди.

Объяснить, каков именно был этот странный запах, Ксюша не смогла да и не помнила толком: это как всегда с памятью через обоняние, если учуешь, то сразу узнаешь, а описать невозможно.

Потом, после всех разговоров, когда и Крестова в очередной раз повторила, где она была и с кем там познакомилась, подруги решили, что надо попробовать открыть дверь.

— Дубль говорил, что моя мать так могла. Подробностей из него было не вытянуть, но, судя по всему, мама туда частенько приходила. И мне нужно знать, зачем. Что она там делала? А если папа оттуда, как тётя Наташа сказала, то и о нём хочу узнать. Кто он и что с ним случилось. И вообще… получается, что я тогда наполовину не-человек?

Валька сидела на широком подоконнике и дымила в форточку, решив выполнять указания Юрки дословно: из дома ни ногой, значит, даже во двор курить не пойдёт. Все события — и новые, и те, которые происходили в прошлом, когда они были несмышлёными детьми — были невероятно интересными. Если бы Валя смотрела об этом фильм, то за уши было бы не оттащить. Но в то же время опасности оказывались не киношными, а вполне способными привести к смерти — вполне реальной. Стоит только маньяка с киркой вспомнить.

— Да уж… может, этот твой Дубль знает?

— Из него и слова не вытянешь, — скривилась Ксюша. — Противный такой тип, хотя вроде не злой.

Никакую дверь Ксюша открыть так и не смогла, несмотря на пару часов стараний, и даже начала немного сомневаться в том, что всё произошедшее было в реальности.

— Может, я просто чокнутая, Валь? Это гораздо более правдоподобное объяснение.

— Ага. Ты — безумна. И я. И моя мама. Всем в дурку пора. Очень правдоподобно. Я тоже видела, как ты пришла обратно. И чужую комнату в собственном холодильнике. Нет, Ксюша, я могу признать коллективной галлюцинацией то, что мы с тобой увидели, как граффити сошло со стены и начало махать киркой. Я могу допустить невменяемость мамы, пережившей в молодости много травмирующих событий и теперь сочиняющей про это сказки. Я даже могу, наверное, смириться, что ты не из моего холодоса вылезла, а нормально вошла с крыльца, а я себе всё выдумала от стресса. Но, блин, не всё же это сразу!

— Рассуждать о степени безумия можно бесконечно, но окончательным доказательством может стать только открытая мной дверь!

Именно в этот момент раздалась мелодичная трель. У Вальки, как водится в частном секторе, звонок был выведен на улицу, к калитке, чтобы не вынуждать пришедших стучать кулаком или звонить по мобильнику кому-то из хозяев.

— Вон, сходи калитку открой, — оживилась Валька. Ей было досадно, что у подруги никак не выходит проявить свои способности, а ещё и ожидание Юрки добавляло раздражения. Поэтому она с нескрываемым удовольствием отправила встречать следователя (а больше они никого не ждали, значит, он это и есть) Ксюшу. По мнению Вальки, доказательств существования иных измерений и нечеловеческого мира с его агрессивными и не очень обитателями было больше, чем достаточно. И Ксюша пыталась не убедить себя и окружающих в своём здравомыслии, а просто хотела вернуться туда и научиться использовать неожиданно проснувшимися способности сознательно. А так как это не получалось, то начинала ныть, по впечатлениям подруги.

Файлы на ноутбуке, хоть и рассортированные по темам, пациентам и датам, оказались достаточно сложны. Чтобы понимать картину целиком, надо было не только разбираться в психиатрии — лучше, чем недоучка-любитель Эдик, но и в идеале знать историю появления всех этих документов, а ещё лучше наблюдать больных лично. И как ни противился Эдик этой мысли, но пришёл к выводу, что не избежать вновь беседы с Дублем.

Из кухни доносились умопомрачительно приятные запахи: жареное мясо, экзотические специи и, кажется, картошка. Может, дополнительную привлекательность ароматам обеспечивал голод, который всё отчётливей терзал Эдика. Таким образом, нарисовались сразу две веские причины для очередного разговора с сумасшедшим перевёртышем.

Оказалось, что готовит Дубль обалденно. Жареная картошка и сочные отбивные удались на славу, словно в ресторане. Эдик на какое-то время даже забыл, о чём хотел поговорить, потому что с жадностью набросился на еду.

— Классно, спасибо! — наконец оторвавшись от тарелки, сказал он.

— Вау! Эдуард Степанович благодарить изволят, — «восхитился» Дубль и хихикнул: — Дождался, что и меня оценили. Теперь буду знать, что тебя для этого надо накормить. Так что? Ты там почитал, я смотрю? Сейчас снова станешь мне допрос устраивать?

— Как догадался? — фыркнул Эдик, сыто икнув. Настроение скандалить и предъявлять претензии действительно пропало, но любопытство никуда не делось. — Скажи, а ты знаешь, кем мне этот твой Старьёвщик приходится?

— Знаю, конечно. И, опережая твой вопрос, скажу: нет его здесь. У нас договорённость была, он помогает тебя сюда заманить и сделать так, чтобы ты остался, а я в обмен не стал его задерживать здесь. Так что, если ты хотел с папенькой познакомиться, то упс, — Дубль засмеялся противным булькающим смехом.

— Чего мне с ним знакомиться? — буркнул Эдик, не сумев всё-таки скрыть разочарования. — Я его прекрасно помню, мне десять было, когда его окончательно в психоневрологический забрали. Мать говорила, белая горячка у него. А выходит, дело совсем не в бухле?

— Не, ну Старьёвщик бухает, сильно бухает, как без этого. Говорит, нельзя столько чужих эмоций в себя вмещать и не пить, особенно когда речь о мёртвых, например. Прикинь, какие у жмуриков чувства и мысли? Да, он жил среди людей долго, старался стать нормальным членом общества, детей вон настрогал. Ой, извини, что-то грубо получилось… Из человеческой психушки он ушёл довольно быстро — его там бесполезно было против воли удержать, а потом уж к нам попал, через пару лет.

Эдик чувствовал, что снова тонет, буквально захлёбывается в многословии Дубля, куче ненужных и не несущих никакого смысла слов. И вроде как рассказывает подменыш по делу, о чём спросили, но понятней от этого не становится, только голова начинает болеть от попыток связать эти обрывки информации воедино.

— Слушай, Дубль, я там много прочёл в ноутбуке. Классно очень, и мне это всё очень интересно. Но у меня осталось там, дома, два незаконченных дела. Поэтому я всё-таки вынужден покинуть это место. Если получится, я вернусь.

— Какие это у тебя там дела? Я же предупредил, что ты на той стороне умер… — в голосе перевёртыша звучала некоторая неуверенность.

— Ксюша сюда пришла, не умерев, а просто открыв дверь. И ушла таким же образом. Так что, сдаётся мне, и я не умирал. А дыры и кровь на куртке — просто какой-то побочный эффект. Потому что кровь должна же откуда-то натечь, а на мне ни царапины не было, только руки вот ободранные об забор. Поэтому, Дубль, я пришёл к выводу, что ты лукавишь и недоговариваешь постоянно.

Эдик подобрал с тарелки последние кусочки картошки и улыбнулся:

— Бывай, в общем. Я пойду. Надеюсь, до встречи.

Парень поднялся из-за стола и направился в спальню за вещами. Скоренько сложил всё в рюкзак, Катенькин кулон взял осторожно, ухватив сквозь носовой платок, отыскавшийся в ящике тумбочки. Если не касаться голой кожей, то воплей покойной было почти не слышно. Ещё раз оглядев комнату, парень неожиданно понял, что воспринимает спальню уже как свой уголок, а реальная жизнь с городской суетой, бесконечной работой и безденежьем вспоминается, как серый далёкий сон. Но его решение вернуть Катеньке её украшение и отыскать отца осталось неизменным. Потом можно и вернуться, заняться тем, о чём всегда мечтал — разбираться в тёмных лабиринтах сознания психических больных.

Уйти оказалось не так-то просто — входная дверь была заперта и не поддавалась, сколько Эдик ни пытался. Он уже покрутил все замки, потолкал и потянул во все стороны, но преграда осталась неподвижной. Та же ерунда случилась и при попытке распахнуть окно. Первый этаж, прыгай в сугроб да уходи, однако ручки и шпингалеты словно приклеились намертво в закрытом положении.

— Да что же за наваждение такое?! Дубль! Это же ты делаешь? Ну-ка выходи и выпусти меня!

Разъярённый Эдик отправился искать перевёртыша, хлопая дверями всех помещений. Сортир, его собственная спальня, потом комната, в которой отдыхала Ксюша. Когда парень открыл её дверь, то взгляд упал на лежащий на стуле цветной девичий рюкзачок — гостья, видимо, так спешила свалить из Психушки монстров, что оставила все вещи. Кстати, и пуховик её в прихожей висит… Вот и третье дело нашлось: вернуть Ксюше потери. Правда, где её искать, бог весть. Но он уж как-нибудь постарается, через соцсети, в общем что-нибудь можно придумать.

— Дубль! — рявкнул Эдик в очередной раз, собрав Ксюшины вещи. — Я выйти хочу! Открывай!

Следующей хлопнула дверь комнаты перевёртыша, но его и там не нашлось.

— Выпусти меня! Пусти домой! Открывай сейчас же!

Теперь на пути встала узкая дверка в ту самую кладовку, из которой явилась девушка, преследуемая маньяком. Эдик прекрасно помнил, что там только шкафчик со швабрами, но столь же отчётливым было и воспоминание о тёмном проходе, откуда выбежала Ксюша. И он тоже был за этой дверью.

— Я его закрыл. Проход в человеческий мир. Но ключ всегда работает в обе стороны. Значит, если я могу открыть, должно получиться и открыть. И тогда видал я все твои запоры, Дубль.

Он уже протянул ладонь к ручке, старой, в хлопьях облупившейся краски, чуть замешкался. Нервно всё-таки. А вдруг не получится? Или, скорее, а вдруг получится и это будет гораздо страшнее?

— Подожди! Эдик! — Дубль возник словно ниоткуда где-то сзади, в начале коридора. — Не уходи!

— Ты достал уже, я же пообещал, что приду потом. Выпусти лучше нормально. Что за детский сад? — Эдик даже облегчение почувствовал, что не надо пробовать «сверхъестественный» способ покинуть дом. Сейчас перевёртыщ ему откроет нормальный выход.

— Я виноват, я многое от тебя скрывал. Я думал, что ты испугаешься и уйдёшь. Пожалуйста, останься. У тебя контракт, кстати, если ты вдруг забыл.

— Считай, что я беру недельку за свой счёт.

На самом деле про трудовой договор Эдик действительно забыл, а вероятно он имеет какую-то силу и дело вряд ли только в пенсионных отчислениях. Не зря же Дубль так его подписи добивался.

Перевёртыш глубоко вздохнул, как будто перед прыжком в прорубь, и выпалил:

— Все материалы на ноутбуке — мои. Евграфыч только запирать монстров умел, лечением никто и не занимался. Здесь, Эдик, тюрьма, изолятор, а не больница. А я… мы, в том числе и твой отец, хотели всё изменить. Чтобы лечить, чтобы помогать, а не просто под замок запирать…

Лицо перевёртыша поплыло, теряя очертания благостного старичка и превращаясь в настоящую внешность доппельгангера, которая сейчас почему-то уже не казалась Эдику ужасающей. Голос тоже менялся, становясь ниже, грубее и теряя идеальную дикцию.

— Ты нужен нам! Нам всем!

— Я вернусь…

Эдик почувствовал, что начинает терять уверенность, хотя Дубль столько раз его обманывал, что стоило учесть прошлые ошибки и не вестись на уговоры.

В тексте приведены фрагменты песни «Надежда» (слова Н. Добронравова, музыка А. Пахмутовой).