Холодно. По местному, то есть юлианскому календарю сейчас только середина августа, и днем солнышко печет еще вполне себе жарко — но вот в настоящий момент руки у меня едва ли не заледенели. По крайней мере, кисти реально холодные, да и по спине нет да нет, но пройдет волна озноба…

Волнуюсь я. Очень волнуюсь…

Да и как тут не волноваться, если я, вчерашний учитель истории, в жизни которого главным антагонистом была самодур-директор с комплексом отличника и претензиями на работу в гороно, с минуты на минуту должен в числе первых вступить в настоящий бой?! Да не абы с кем — а со знаменитыми польскими крылатыми гусарами, последними рыцарями Европы?!

Мама дорогая, да у меня от одной только этой мысли живот крутит!

Блин, вот есть же умная поговорка — бойся своих желаний! Всю жизнь, с детства мечтал оказаться в прошлом, повлиять на события, изменить ход истории… Н-н-а, получай! Можно сказать, ешь полной ложкой…

Чего же не радуешься?! Аль «аппетит» пропал?!

…Всего-то и нечего прошло с того момента, как меня обнаружили всадники Прокопия Ляпунова, следовавшие к лагерю Михаила Скопина-Шуйского — несколько недель, или седьмиц, как говорят местные. Пролетели они молнией, одним коротким ярким пятном…

Конечно, я малость приофигел, придя в себя. Восторг — был. Да еще какой восторг! Подумать только, я в прошлом, сбылась мечта идиота… Правда, реальность поубавила радужное настроение: ляпуновцы отнюдь не мирные овечки, взялись за меня всерьез, чуть ли не устроив допрос с пытками! Но скрывать мне было особо нечего — и здорово напугавшись, я выложил все о Себастьяне фон Ронине: и что «я» наемник на царской службе, и что был в сопровождение княжеского гонца, да прикрыл его отход. Прокопий — высокий, суровый рязанский дядька, на полголовы выше моего «носителя» и раза в полтора шире его в плечах, заросший широкой черной с проседью бородой (богатырь, елы-палы) — мне поверил. Хотя честно сказать — в абсолютно ледяном взгляде человека, способного отправить тебя на тот свет в любой миг, я успел увидеть свой скорый конец!

Но пронесло…

А дальше — дальше, собственно, ничего интересного не произошло. Изматывающая дорога без привалов, скудный ужин из жесткой, как подошва моих ботинок, солонины и куска сильно зачерствевшего хлеба… И спать. А к обеду следующего дня на рязанцев вышел «спасательный» отряд Тимофея-Андрюхи. Сгоряча обе стороны едва не вступили в бой, но, заметив знакомую фигуру «Орла» среди всадников, я успел погасить конфликт в зародыше.

По итогам же меня не только отпустили, но и вернули все оружие и снаряжение, бывшее со мной в последней схватке с лисовчиками… Уцелел даже оброненный Себастьяном платок его возлюбленной!

Как оказалось, Прокопий прибыл в лагерь Скопина-Шуйского ради того, чтобы провести кулуарные переговоры. И я очень удачно подвернулся ему — ведь доставив меня князю в целости и сохранности, Ляпунов однозначно набрал баллы к будущим переговорам с Михаилом…

В известной нам с Андреем истории они, кстати, никем и нигде не упоминались — но то ведь известная, официальная история. На самом же деле Прокопий, как оказалось, пытался действовать тоньше и подготовить почву прежде, чем официально «признавать» Михаила Васильевича царем… Хотя с другой стороны, Ляпунов, быть может, сейчас только присматривался к князю или вообще выяснял возможность совместных действий со Скопиным-Шуйским против ляхов и воров! Так или иначе, на переговорах нас с Андреем не было, и что было сказано вслух — нам неизвестно. И хотя мой друг уже успел поведать Михаилу о возможном отравлении царем или его братом, никаких явных телодвижений против государя князь не предпринял и по сей день.

Оно и правильно. Так или иначе — сейчас совсем не время…

Хотя тот факт, что мы именно провалились в прошлое, а не остались следить за происходящими событиями со стороны, говорит о многом!

И да, очень пугает на самом деле…

Так вот, после возвращения в лагерь стали мы с Андрюхой «жить поживать, да добра наживать». В том смысле, что жить жизнями наших «носителей» — только не со стороны за ними следить, а вот в самом натуральном смысле проживать их жизни…

И оказалось это вовсе не так увлекательно, как думалось поначалу!

Во-первых, быт. Быт в настоящих условиях — кошмар кошмарский для жителя двадцать первого столетия. Ну, то есть никаких удобств. Вообще. Вместо чистенького фаянсового унитаза с водопроводом — огромная, вонючая яма с постоянно жужжащими над ней мухами, роем мух! Провались в нее — и захлебнуться просто запросто… Блин. Жуткая смерть! А вместо двухслойной туалетной бумаги извольте пользоваться сеном… Или лопушками, которых в округе не осталось вообще.

Можно сказать, что лопушки — это, зараза, просто какая-то «Зева де люкс» по местным меркам!

Вместо душа или даже горячей ванны — редкая баня или река с уже довольно студеной к концу июля водицей. Баня, конечно, хорошо — вот только тут сразу стоит сделать уточнение: баня получается общественной и мало похожей на красивые чистые срубы, которые могут представиться в сознании обывателя. Не-а. Топят ее по-черному, могут прямо в небольшой избе, закрыв окна ставнями. Ну и набивается на помывку столько голых мужиков… Короче, мне в общественной бане не по себе. А уж если какая добрая душа еще и захочет тебя веником отхлестать!!!

М-м-м… Удовольствие то еще.

Мыло на Руси есть — века так с пятнадцатого уже появились целые кланы мыловаров, занимающихся производством столь полезного предмета гигиены из поташа (подвергнутого термической обработке щелока) и животного жира. Но есть в жутком дефиците и доступно немногим. То есть мне оно в руки не попадало ни разу… Про нормальные кровати с матрацами и свежим постельным бельем, которые заменяют стожки сена или лапник, или наструганные ветки, или (о чудо!) деревянные лавки, укрытые каким-то тряпьем, объяснять не требуется? Или что от окружающих порой просто смердит потом?! Вообще, Скопин-Шуйский крепко следит за гигиеной в войске, да и сами русичи-московиты довольно чистоплотны в отличие от уцелевших черных рейтар. Хотя последних я также живо взял в оборот, чтобы мылись регулярно… Но еще мы регулярно занимались боевой подготовкой, да под летним солнышком. Ясен перец, что мужики потели! А без мыла этот «чудесный аромат» не так-то просто отбить даже от себя…

Ну, на самом деле пот — это еще мелочь. Вот вшей благодаря регулярным купаниям нет — сиди и радуйся…

Короче, с бытом настоящий кошмар. И ведь единственный, кто меня при этом понимает, остается Андрюха — то есть Тимофей, которого я упорно пытаюсь обозвать Андрюхой! С ним мы видимся регулярно под предлогом занятия фехтованием — а дружба московита и немца после их совместного путешествия особо никого не смущает. В эскадроне правда, ребята даже обижаются, тот же Лермонт или Тапани — но блин, не о чем мне с ними особо-то разговаривать. То есть память Себастьяна у меня, слава Богу, осталась. И я могу ответить сослуживцам на их вопросы — а вот вести задушевные беседы как-то не очень тянет… Все-таки мы с фон Рониным люди совершенно разные.

Во-вторых, еда. Хлеб из муки грубого помола, каши из цельного зерна (овес, полба, пшено) — блюда сильно на любителя, отравляющие жизнь своим однообразием. Хотя я уже успел понять всего-то за один голодный день (перебой в поставке продуктов из-за налета лисовчиков), что однообразие в пище гораздо лучше, чем ее отсутствие! Мяса честно скажу — немного. Чаще всего именно солонина или сало попадает в наши котлы. Да и как еще? Десятитысячное войско (выросло как на дрожжах за те самые несколько недель!) невозможно прокормить охотой, а резать скотину на такое же количество ртов — это оставить все окрестности без домашних животных. И без кормилиц — ибо те же коровы и козы для местных являются не источником мяса, а, прежде всего, молока и молочных продуктов, птица несет яйца… Но, ясен перец, учитывая наше многолюдство, сметанка и сливочное маслице нам на стол попадает также нечасто! Не говоря уже о такой экзотике, как сыр (который у местных не варится, а «вызревает» с солью и травами) или творог. Да и яйца (утиные, гусиные) скажу я вам, явление редкое… Ну и да, с поставками соли также не все так просто и ладно, будем честны. И есть ту же кашу из полбы на льняном или конопляном масле (на самом деле она не так уж и плоха, и напоминает вареную кукурузу) без соли — совсем не тоже самое, что есть ее с солью. Очевидные вещи говорю?! Безусловно.

Но тут важны вкусовые ощущения…

Реально разбавить наш рацион способна лишь рыба, благо, что Волга рядом. И да, она разбавляет! Тем более, что при должном желании даже из речной, экологически чистой рыбки семнадцатого столетия можно делать шашлычки. А еще ее вялят и коптят, и рыбка прям выручает.

Но человеку двадцать первого столетия с его вкусовыми привычками, любовью к всяким бутербродам, быстрым перекусам, фастфуду, большому количеству мяса и близких к нему продуктов (колбас, сосисок, сарделек, купатов) — тут, конечно, тяжко…

В-третьих, накатывает страшная тоска по дому. И с каждым днем все сильнее. Зона комфорта — штука страшная. Вещи и предметы повседневного быта, ценности которых невозможно почувствовать дома, начинают в отрыве от них казаться чем-то невероятно прекрасным и удобным! Диван с чистым бельем, газовая колонка, плита, на которой можно жарить яишницу в сковороде или запечь в ней картофанчик со свиными ребрышками… Приходит понимание того, что по сравнению с нашими далекими предками мы живем в каких-то райских условиях!

Но вспоминаешь ведь не только о доме. Начинаешь вдруг с невероятной силой тосковать по родителям, перебираешь в памяти все свои романтические приключения, даже старых знакомых поминаешь с ностальгией. Да е-мае, я, наверное, сейчас был бы рад увидеть даже свою склочную директрису!

И вот что важно. Зона комфорта хороша тем, что, даже начав из нее выбираться, ты всегда, в конечном счете, можешь в нее вернуться. Хоть из дальней поездки, хоть после службы в армии, хоть после восхождения на Эверест! Если, конечно, не погибнешь в горах… Но шанс вернуться домой есть всегда — и наличие надежного тыла как-то успокаивает, придает сил. Мы же с Андрюхой, по всей видимости, все-таки изменили историю, рассказав все Скопину-Шуйскому — иначе, чем объяснить провал в прошлое наших сознаний? А если так, и опасения одногрупника о том, что в новой реальности нас может просто не быть, подтвердились — то мы застряли в телах наших предков в начале семнадцатого столетия, в одной из самых страшных, жестоких и кровавых эпох в истории России! И нет никакого шанса вернуться домой, нет!

А кроме того, нас только в ближайшем будущем ждет еще три масштабных битвы и фиг его знает, сколько мелких стычек.

Пережить бы хоть эту…

Ну и, в-четвертых, что вытекает из «в-третьих». Я регулярно вижу сны фон Ронина. Яркие, красочные сны-воспоминания, в которых вновь ощущаю себя лишь сторонним наблюдателем. Такое чувство, что Себастьян никуда не делся, что мы с «носителем» просто поменялись местами — и теперь он отсиживается на задворках разума, наблюдая за тем, что я делаю в его теле! Вот только вряд ли он этому рад… Более того, иногда у меня случаются пусть крошечные по времени — но провалы в памяти, в основном сразу после сна или перед самым сном, когда сознание или еще не проснулось, или уже отключалось… Так вот есть ощущения, что фон Ронин в эти мгновения перехватывал контроль над телом!

Но если когда-нибудь Себастьян сумеет полностью себе его вернуть — что тогда?! Что будет со мной?!

Хорошо бы об этом просто не думать — но ведь не получается же…

Полет моих мыслей прервал звук сигнальных труб, подавший четкий условный сигнал типа «аппеля» (я про него единственный слышал!) — и начавшееся движение со стороны противника.

Пока еще только шагом, плотная масса всадников передового отряда гетмана Сапеги пошла в атаку…

К горлу подкатил комок, в висках заломило от накатившего волнения… Хотя нет.

Страха.

И все же, сделав усилие над собой, я заговорил громко и четко, не прерываясь, не сбиваясь и не запинаясь:

— Рейтары! По моей команде скачем навстречу, сближаемся — и стреляем на развороте! С двадцати шагов!!! В лоб с гусарами не сходится. Маневр нами отработан, все должно получиться! Все, у кого есть пистоли — бьем по всадникам. У кого луки — цельте в лошадей! Кирасу стрелой не пробить, но жеребцы их броней не прикрыты — этим и воспользуемся!

Пока я кричу своим людям, тело понемножку согревается, а бьющий меня мандраж чуть отступает. Мы действительно очень много тренировались воевать именно как рейтары — я имею в виду и себя, и новоприбывших детей боярских, обучавшихся у моих офицеров и ветеранов эскадрона. Тех самых финнов, кто вместе с Себастьяном и Зомме отправились к Скопину-Шуйскому… Вооружение у нас по-прежнему смешанного типа, как и снаряжение — зато рейтарский маневр со сближением и разворотом уже у самого вражеского построения с последующим залпом или залпами (у кого сколько пистолей), отработан как надо! Правда, сегодня палить мы будем не по неподвижной пехоте, а по гусарам… И приблизиться на двадцать шагов к скачущим навстречу панцирным всадникам, взявшим разгон, да потерять скорость на развороте и лишь только после начать от них убегать…

Попахивает самоубийством.

Но на большей дистанции у наших пистолей вообще нет шансов пробить гусарские кирасы. Да собственно, их нет и на двадцати шагах… Но мы неминуемо замедлимся на развороте, гусары наоборот — сблизятся. Шагов до десяти… И вот в этот миг дистанция для стрельбы станет оптимальной — как по бронепробиваемости колесцовых пистолей, так и по их точности. Ну, и у меня есть великая надежда, что первый ряд противостоящих нам ляхов мы выбьем, да и дети боярские свалят стрелами часть лошадей, замедлив гусарию… В теории все возможно.

Главный вопрос, от которого вновь начинают стынуть руки и по коже пробегает холодок — получится ли все это на практике?!

Над рядами всадников Скопина-Шуйского также разнесся условный сигнал горна — и я легонько пришпорил коня, одновременно с тем быстро перекрестившись. После чего водрузил шлем-бургиньот на голову, и насколько громко смог, воскликнул, срывая голос:

— Не трусьте, братцы, с нами Бог!!!

— С НАМИ БОГ!!!

Стройные ряды моих солдат отозвались дружным, одобрительным криком — и я повел их вперед, пока еще шагом, торопливо затягивая кожаный ремешок бургиньота под подбородком. Не отрывая при этом взгляда от прущего вперед не менее, чем двухтысячного отряда тушинцев, среди которых затесалось и сотни две ляхов… Нас же чуть менее полутора тысячи всадников — причем тяжелой конницы нет вовсе, и полнокровной роте крылатых гусар придется противостоять всего лишь сотне моих рейтар! А еще — укрепленный лагерь гетмана покинула лишь малая часть многочисленной кавалерии Сапеги и битого под Тверью Зборовского. В то время как в передовом полку московской рати собрана едва ли не вся конница Скопина-Шуйского, включая и детей боярских, и даже простых казаков!

Как же все это блин… Волнительно!!!

Земля под копытами наших лошадей, все еще следующих шагом, ощутимо дрогнула — конница тушинцев перешла на легкую рысь. И этого оказалось достаточно, учитывая число врагов! От волнения, щедро смешанного с изматывающим ожиданием, защемило в груди, и тело стало словно чужим, скованным… Пытаясь совладать с собой, я достал первый из своих пистолей — и тут же бросил его обратно в кобуру, осознав поспешную абсурдность своих действий. После чего в раздражении повернулся назад, к полковому знамени, рядом с которым следует воевода. И словно в ответ на мои мысли, наконец-то заиграл сигнал горна, приказывающий моей сотни перейти на рысь…

Ведь именно рейтарам суждено начать этот бой — и потому мы должны вырваться вперед, отделившись от основных сил. В противном случае маневр с разворотом и последующим отступлением уже не пройдет…

— Н-н-н-о-о!!!

Да, очень хорошо, что мне досталась память фон Ронина — в том числе и мышечная. Иначе конь сбросил бы меня еще во время рыси! Или, по крайней мере, я бы отбил всю промежность об седло.

А уж что было бы во время галопа?! Подумать страшно…

Увы, обратная сторона медали — этот тот факт, что я просто не осознаю, как действует мое тело. Иногда оно естественным путем делает то, о чем я помыслить не мог, сидя на коне — а иногда я просто не могу даже сформулировать в голове то, что хочу сделать, и из-за этого подтормаживаю… Себастьян учился конному бою много лет, формировал тело наездника, способного мертвой хваткой сжать ноги так, чтобы они целиком обвили и сдавили конские бока. Во время быстрой езды и уж тем более при переходе на галоп это умение очень полезно!

Что удивительно — движение рысью меня необъяснимым образом успокаивает. Хотя почему необъяснимым? Для моего носителя конный бой — это, можно сказать, естественная стихия! Кроме того, тело всадника уже на рыси начинает работать, задействовав мышцы ног и спины, к ним активнее приливает насыщенная адреналином кровь…

И к слову, тот факт, что сближаясь с врагом, я не начинаю трусить сильнее, а наоборот, прихожу в норму, меня сейчас прям крепко приободрил!

…Со стороны следующих впереди ляхов вновь заиграла труба — и теперь, сойдясь с нами уже на сотню шагов, крылатые гусары синхронно опустили свои длиннющие пики, венчаемые разноцветными флажками-«прапорцами» у граненых наконечников, и рванули вперед! Никаких устрашающих звуков я при этом не услышал — закрепленные за спинами «крылья» панцирных всадников лишь легко зашелестели. Но вот сам вид тяжелой конницы, сорвавшейся на галоп, от которого вновь вздрогнула земля; конницы, теперь стремительно сближающейся с нами — вот он еще как пугает!

Мое сердце отчаянно забилось в груди, в горле образовался ком — но разгоряченное рысью тело уже не поддалось страху. Я вновь потянулся к висящей справа кобуре за первым из пистолей, одновременно с тем воскликнув:

— Приготовиться к развороту и залпу! Не ломать строя!!!

Пятьдесят шагов…

Сорок…

Тридцать… Как кажется, я могу даже различить цвет глаз рослых, крепких молодцев с бритыми до синевы подбородками и пышными вислыми усами, чьи лица частично скрывают польские шишаки…

А после взгляд мой концентрируется на нацеленной в грудь пике ближнего ко мне гусара, чье острие (по внутренним ощущениям) вот-вот вопьется в тело, проломив кирасу!

— Разворот!!!

Резко дернув поводья Хунда влево, я начал разворачивать привычного к подобному маневру жеребца, одновременно с тем вытянув правую руку с зажатым в ней пистолем к врагу. В качестве цели выбрав того самого ляха с пикой, направленной в мою грудь…

— Огонь!!!

Слитный залп эскадрона прогремел так оглушительно, что у меня на мгновение заложило уши! Но даже сквозь «вату» в них я услышал крики подстреленных, летящих под копыта лошадей гусар, визг раненых стрелами животных, с разгона падающих наземь… Попал я в цель или нет, так и не понял — дымное облако закрыло обзор. Но еще не успел дым рассеяться, как сквозь него показался наконечник нацеленного мне в спину копья! И разделяет нас всего с пяток шагов…

— Н-н-н-о-о, родимый, скачи!!!

Яростно пришпорив Хунда, я бросил разряженный пистоль в кобуру, тут же вырвав второй из-за голенища сапога. А следом за мной выскочил из дымки и летящий во весь опор гусар (вроде уже другой!), яростно оскалившийся и подгоняющий своего скакуна отчаянным свистом! Расстояние между его пикой (едва ли не шестиметровой!) и чуть медленнее уходящим от погони Хундом, а значит и мной, сократилось уже до трех шагов!

От накатившего ужаса у меня перехватило дыхание — но отлично натренированное тело предка сработало рефлекторно. Неосознанно развернувшись к врагу вполоборота, я выпрямил правую руку, действующую словно сама по себе — при этом твердо сжимая увесистый пистоль, ставший словно бы ее продолжением… Я не целился, потянув за спусковой крючок — но когда кисть дернуло от сильной отдачи, то успел все же разглядеть, как резко дернуло в сторону наконечник практически доставшего меня копья, как полетела она наземь…

С облегчением выдохнув, я спрятал второй разряженный пистоль за голенище сапога, успев при этом увидеть, как сразу несколько детей боярских отправляют стрелы во врага «скифским выстрелом», развернувшись в седле!

— Твою же ж!!!

Я просто не смог удержать эмоционального выкрика, когда слева от себя заметил наконечник еще одной пики, уже практически поравнявшейся со мной! Но на мою удачу, лях нацелил ее в спину следующему рядом со мной рейтару — из финнов, «старой гвардии» эскадрона… Недолго думая, я потянул рейтшверт из ножен, одновременно с тем чуть осадив коня — потянул правой рукой, так как привык все делать правой. Отчего-то в этом случае память тела Себастьяна срабатывает крайне редко — словно есть какая-то «рассинхронизация» с использованием левой руки в качестве основной… Поднятый над головой клинок ярко сверкнул на солнце — и я, развернувшись влево, с силой обрушил на древко пики лезвие рейтарского меча!

Раздался громкий хруст и треск — рейтшверт наполовину разрубил, наполовину обломал полое от середины и до наконечника древко гусарской пики, состоящей из двух частей. Цельнодеревая, короткая часть, от тупого конца и до гарды в виде шара всегда неизменна — вторая же половина полая, она заметно длиннее, но весит столько же… И вставляется в первую, словно конструктор. Так вот, наконечник с куском дерева полетел на землю — а спустя мгновение гусар, свирепо ругнувшись (я услышал что-то вроде «курва»), потянулся к притороченным к седлу ножнам, в которых покоится длинный и узкий кончар!

Понимая, что лях теперь нацелится на меня и имеет все шансы меня догнать (и что граненый кончар пробьет сталь кирасы, пожалуй, что даже эффективнее пики!), я пошел ва-банк, с силой рванув поводья на себя и поднимая Хунда на дыбы! Получилось вроде неосознанно — но отчего-то мне показалось, что решение пришло именно ко мне, а не с рефлексами Себастьяна…

И ведь я дико рискнул!

Конь дико заржал, замерев на месте — чуть измени гусар направление движение своего скакуна, он бы просто снес меня вместе с верным жеребцом! Но поляк, ничего подобного не ожидавший, успел лишь поравняться со мной, только-только оголив кончар… И подставившись под удар рухнувшегося на шишак рейтшверта!

Рубанул я от души, с оттягом, непривычным Себастьяну — не только расколов сталь шишака, но еще и протянув клинок на себя, расширяя рану под шлемом дополнительным разрезом! Конечно, такой удар заметно лучше наносит палаш или сабля, а не узколезвийный (по сравнению со средневековым мечом) рейтшверт. Но у меня получилось сразить безмолвно повалившегося на холку жеребца гусара… Уроки фехтования, а точнее казацкой рубки у Тимофея прошли не зря!

И только освободив странно полегчавший клинок, я понял, что надломил его во время удара — а протянув его, окончательно добил оружие фон Ронина, так горячо не любившего рубку…

Оставшись в гордом одиночестве — и соратники, и враги успели ускакать вперед — я с тревогой оглянулся назад. До следующих за гусарами лисовчиков осталось еще не менее двадцати шагов: запорожцы и литовцы замедлились из-за нескольких павших наземь лошадей, сраженных стрелами. Подобных средневековым «дестриэ» жеребцов убить не так-то просто — и пали только те, кто поймал в грудь и в голову по две-три стрелы разом… Но я все-таки рискнул потерять еще секунду — и, отбросив сломанный рейтшверт, наклонился к убитому ляху, вырвав из его поясных ножен саблю! После чего вновь пришпорил Хунда, молясь одними губами о том, чтобы успеть ускакать…

Мы неплохо проредили ряды крылатых гусар — от сильного отряда в двести панцирных всадников осталось чуть более половины! А уцелевшие стали замедляться, отрываясь от моих рейтар… Хоть и хороши жеребцы поляков, перед тараном набирающие огромную скорость — но все же они «спринтеры», сильны на короткой дистанции. И ее они уже пробежали, начав разгон на сближении в сто шагов раньше рейтарских лошадей… Зато Хунд Себастьяна не только довольно быстр — вороной красавец-жеребец не сильно уступает в скорости польским «дестриэ» — но еще и заметно более вынослив, хоть и несет на себе наездника в кирасе! Чудо, а не конь…

Хунду потребовалось не более полуминуты лихой скачки, чтобы окончательно догнать цепочку замедлившихся гусар — к моей острой досаде полностью перекрывших нам путь… Хорошо хоть, ляхи не оборачиваются назад, не ожидая увидеть врага за спиной! Зло скрипнув зубами, я потянулся левой рукой ко второй кобуре, накинув поводья на правую и крепко стиснув пальцами рукоять трофейной сабли… После чего выхватил родовой пистоль фон Ронина, заранее взведенный — и нажал на спуск, направив ствол оружия точно в спину следующего впереди ляха! Грянул выстрел, на мгновение скрыв меня от вражеских глаз… А когда я вынырнул из порохового облачка, практически поравнявшись со вторым ляхом, преградившим мой путь, тот просто не успел защититься… Да и позиция для моей атаки — со спины и левого бока, под рубящий удар правой руки — оказалась максимально выгодной! В то время как гусару пришлось тянуть свой клинок к голове и скручиваться в седле мне навстречу, пытаясь перекрыться палашом…

Я бы ударил и вовсе со спины — но так ведь «крылья» помешали! Выходит, все же не зря их поляки вешают…

Враг опоздал с блоком всего на секунду — но как раз ее мне и хватило, чтобы размашисто рубануть от себя по горизонтали, слева направо, вложившись в удар с разворотом корпуса! Трофейная сабля прочертила блеснувшую на солнце дугу, устремившись к горлу противника… Раздался железный лязг, кисть болезненно дернуло от неожиданного и резкого сопротивления — а клинок скользнул вверх, встретившись со стальным «воротником» вражеского панциря! Но мгновением спустя он все же обагрилась красным, достав незащищенный участок горла под кадыком…

И еще через пару секунд я все-таки прорвался сквозь линию поредевших и замедлившихся гусар — чтобы вздрогнуть от страха. На моих глазах со стороны рысящих навстречу детей боярских в воздух взмыли сотни стрел! Мне действительно показалось, что срезни (и какие там еще наконечники используют служивые в семнадцатом веке — ромбовидные?) закрыли от меня небо и солнце!

— Н-н-о-о-о!!!

Я что есть силы пришпорил Хунда, для верности ударив саблей по крупу — понятное дело, развернув ее плашмя. Жеребец обиженно заржал — но ускорился, вынося нас обоих из-под смертельного града рухнувших сверху стрел!

— Молодчина Хунд, молодчина!!!

Тяжело дышащий конь, проскакав еще чуть-чуть, начал замедляться — но главную задачу он выполнил, унеся нас и от врагов, и от срезней союзников… Обернувшись назад, я увидел, что пало еще десятка два лошадей ляхов вместе с наездниками, что множество иных сильно поранены. Но главное — гусары перешли практически на шаг! Все, теперь куширование поляков детям боярским не страшно, мои рейтары сумели погасить натиск гусарии. Замысел отличившегося еще под Торжком воеводы — Головина Семена Васильевича, ныне командующего конницей — воплотился в полной мере!

А теперь в жизнь должен воплотиться и общий план на битву самого Михаила Васильевича Скопина-Шуйского…

Мой эскадрон (для унификации его развернули до стандартной на Руси сотни всадников) разошелся на крылья московской конницы, двинувшейся навстречу ляхам, лисовчикам и прочим ворам — от казаков до тушинцев и иже с ними. Я догнал полусотню Лермонта, с радостной улыбкой встретившего возвращение командира — и друга. При этом поймал себя на мысли, что между шотландским рейтаром и стрелецким сотником Тимофеем Орловым много чего общего…

— Я уже успел испугаться за тебя, Себастьян. Смотрю по сторонам и думаю, где же мой командир?

Вернув ухмылку товарищу, я неестественно бодро ответил, ощущая, впрочем, как меня всего буквально трясет после короткой, но столь насыщенной схватки:

— Хах! Кто был в деле на бродах у Лессингена, тот уже ничего не боится!

Джок приосанился в седле, довольно улыбнувшись — а как же, ветеран того памятного боя! Вот только взгляд его потемнел при воспоминаниях о схватке, где сам Лермонт едва не сгинул…

— Перезарядить пистоли, братцы, бой еще не окончен!

Команду я подаю на русском, обращаясь, прежде всего, к русским. Немногие уцелевшие финны эскадрона в напоминаниях не нуждаются…

Отведя вперед курок с зажатым в нем кусочком кремня, я начал заводить родовой пистоль фон Ронина с помощью громоздкого «ключа», внешне напоминающего продолговатую, изогнутую дверную ручку. Ключ взвел «колесцо» со спусковым механизмом, одновременно с тем открыв пороховую полку. Насыпав на нее немного пороха из железной натрусницы с узким горлышком — и как бы справлялся без въевшихся буквально в кожу навыков Себастьяна?! — я вернул на место курок с кремнием, и закрыл полку простым нажатием пальца. Причем защитная планка прижала кусок кремня к колесику с насечкой — при нажатии на спусковой крючок кремень «ударит» по ней, высекая искру. Гениальное, хоть и довольно сложное в исполнение изобретение да Винчи, позволяющее изготовить оружие к бою и держать его наготове столько, сколько потребуется…

Для заряжания пистоля пулей и порохом рейтары располагают лядункой — сумкой по типу патронташа на шестнадцать зарядов. В кожаный мешок помещается деревянный ящик с ячейками, в которые и укладываются «конфеты» — мерные емкости на один выстрел… И ведь все равно мне требуется опыт и навыки Себастьяна, чтобы аккуратно пересыпать в ствол порох, не просыпав ни крупицы! Следом я забиваю извлеченную из отдельного мешочка пулю шомполом, после чего также шомполом трамбую в ствол тугой пыж из войлока. Иначе пуля просто выкатится из ствола в кобуре, куда главное рейтарское оружие опускается дулом вниз — особенно, если придется скакать!

И эта операция повторяется еще трижды…

Начав схватку и пролив первую кровь (и свою, и чужую), мои рейтары имеют моральное право не участвовать в разворачивающейся на наших глазах беспощадной рубке… Какое-то время. Хотя при первом взгляде дела у наших идут совсем не радужно… Выпустив несколько сотен стрел по атакующему врагу, дети боярские и присоединившиеся к нам казаки сошлись лоб в лоб с кавалерией тушинцев, превосходящих наши силы и численно, и, увы, качественно. Ибо помимо уцелевших гусар, чья рота сократилась на три четверти, у лисовчиков хватает и шляхтичей из литовских хоругвей, представляющих собой «среднюю» конницу. А также панцирных казаков, панцирных же бояр и пятигорцев… Последние, к слову, являются потомками черкесов, бегущих с Кавказа от турок-османов и осевших в Литве крещеных татар.

Так вот, защищенные «пансырями» (кольчугами одинарного плетения из мелких, плоских колец), шлемами типа мисюрки или прилбицы, легкими степняцкими калканами (плетёными из лозы и обтянутых кожей щитами, иногда — с железным умбоном), эти всадники отлично вооружены. Причем как оружием ближнего, так и дальнего боя! Пара пистолей или кавалерийский карабин (иногда лук и стрелы), сабля (ее может дополнить и топор-чекан, и шестопер), а главное — облегченная и укороченная пика, реже рогатина.

Панцирная литовская конница вполне способна на таранный копейный удар…

Для сравнения, дети боярские защищены в большинстве своем хорошей броней (наши бахтерцы явно лучше всяких «пансырей»!) и высокими сфероконическими шлемами, отлично держащими вертикальные рубящие удары. Но вот копья имеются лишь у немногих всадников… Тактика московских всадников из числа служивых людей — это, прежде всего, маневренный стрелковый бой на расстоянии, а не копейный таран. Но именно сейчас наши ратники сошлись с врагом лоб в лоб, «играя» на поле литовской и польской панцирной кавалерии… Да и мало у нас детей боярских, способных хотя бы в рубке, в ближнем бою на равных потягаться с лучшими бойцами противника!

Как в принципе, и вся наша конная рать меньше числом, чем передовой отряд тушинцев…

Поэтому неудивительно, что спустя всего пару минут с начала столкновения, отряд русской конницы начал пятиться назад. Совершенно естественным образом, просто не выдержав натиска ударивших в копье панцирных хоругвей по центру… На флангах, правда, дела идут получше. Но там действуют лисовчики, тушинцы и черкасы — они, конечно, пожиже будут, оттого и успехи их заметно скромнее. Запорожцы так вообще слабые всадники, если не говорить о реестровых панцирных казаках. Нет, черкасы сильны в морском набеге и в пешем строю, переняв манеру боя янычар… Да и сколько их здесь сейчас — настоящих, боевых казаков?! Нет, настоящие пока что честно воюют с татарами и турками под началом гетмана Сагайдачного…

Но все же значительное число пусть и легких, неопытных всадников играет свою негативную роль в битве — к моему вящему сожалению.

Воевода Головин, видя неравенство сил и с каждым мгновением нарастающее преимущество врага, приказал трубить отход — над рядами московской рати разом заиграли горны, и задние ряды всадников тут же развернули своих лошадей, нацелившись на переправу через Жабню… Но — слишком медленно. Располагая численным превосходством в коннице, вражеский командир ввел в бой резервную хоругвь, начавшую стремительный обход передового полка Скопина-Шуйского, отрезая его от моста. И наши казаки, а следом и дети боярские, заметившее это, просто побежали…

Побежали к заболоченному берегу Жабни, преследуемые разошедшимся врагом! Врагом, в азарте погони понадеявшимся прижать нас к реке — и вырубить всех под корень в естественной ловушке…

— Не робей братцы, прорвемся! Держитесь меня и Джока!!!

Я кричу не сколько для рейтар, сколько для самого себя, пытаясь хоть немного взбодриться… Но пока получается не очень, учитывая складывающиеся обстоятельства! Мы скачем к реке вместе со всеми — плотной группой чуть в менее, чем полусотню всадников, то есть половиной немного поредевшего эскадрона. Держимся друг друга, стараясь не отставать и не допускать рассеивания строя — благо, что лошади, получившие короткий отдых, немного восстановились…

Что удивительно — только-только проснувшийся страх, успевший сдавить все в груди, вновь отступил во время бодрой рыси. Как же хорошо! Еще по-летнему теплый августовский ветер бьет в лицо, а примятая копытами лошадей трава сливается в сплошной зеленый ковер… И вновь кровь начинает веселее бежать по жилам, а на смену неуверенности и недобрым предчувствиям приходят охотничий азарт и предвкушение скорого боя!

А в следующий миг, словно отозвавшись на перемену моего настроения, в очередной раз заиграли горны. И заслышав долгожданную команду, я чуть пришпорил Хунда, заворачивая его вправо и вырываясь вперед полусотни. Секундой спустя я вскинул руку с трофейной саблей, указывая, тем самым, направление движения рейтар.

Мы резко развернулись вправо — как, впрочем, и все левое крыло московской рати… Расходясь надвое уже перед самым болотом — точнее, заболоченным участком речного берега!

Только отскакав сотни на три шагов, я обернулся, мстительно усмехнувшись: не ожидавшие столь резкого маневра убегающих московитов (заранее начавших смещаться с центра на фланги), тушинцы с разбега влетели в болото! Причем даже успевшие осознать опасность воры, хоть и попытались свернуть в сторону, но спастись уже не смогли. Напирающая сзади масса скачущих всадников буквально вытолкнула их в топь и вязкую, сжиженную грязь…

Многие тушинцы рухнули вместе со скакунами. Другие не удержались в седлах при резкой остановке лошадей, завязших в болоте — или же врезавшихся в уже упавших коней! И также полетели под их копыта… Раздался многоголосный вой испуганных воров и отчаянное ржание жеребцов, угодивших в трясину — и вся масса лисовчиков и черкасов, наконец, замерла на месте. Подавив и буквально затолкав в болото не меньше четверти своего воинства, и образовав жуткий, шевелящийся вал из обреченных людей и животных… И ведь первыми в ловушку влетели тяжелые панцирные всадники и уцелевшие гусары, у которых вообще нет никаких шансов из-за тяжелой брони!

За это же время московские ратники успели развернуть лошадей, блестяще воплотив в жизнь придуманный Михаилом Васильевичем маневр, после чего сомкнули свои ряды позади тушинцев. А затем дети боярские подали своих скакунов вперед, к ворогу, накладывая на тетивы срезни или стрелы с ромбовидными наконечниками…

С легкой опаской я оглянулся назад — но хоругвь лисовчиков, пробившаяся было к мосту, развернулась на месте и поспешила в гетманский лагерь. Эти воры не стали дожидаться скорого истребления соратников и даже не попытались прорваться на помощь к своим!

Впрочем, они вернутся, довольно быстро вернуться — с подмогой.

Нужно действовать быстро…

— Вперед, рейтары, за мной! Подскачем на двадцать шагов — и стреляем с места, пока не кончатся заряженные пистоли!

Полусотня Джока, по-прежнему располагающаяся на левом — а теперь, видимо, уже на правом крыле передового полка — перешла на рысь, вырываясь вперед. И одновременно с тем в воздух взмыли первые сотни стрел, выпущенных детьми боярскими. На огромной скорости они устремились к болоту и завязшим в нем ворам, смертельным градом хлестнув по обреченным…

Впрочем, не все тушинцы оказались в трясине — всадники задних рядов врага избежали печальной участи угодить в болото, единственные во всем отряде сохранив боеспособность. Но — это уже не шляхтичи, не «боярская» конница и не пятигорцы в их панцирях, и даже не реестровые казаки. Воры, обычные воры, не имеющие даже «мягких доспехов» вроде тегиляев или стеганок, никакой брони или огнестрельного оружия. Сабельки да плохонькие кони — вот и все их ратное добро.

Негусто…

— Эскадрон, в линию — становись!

В нашу сторону также устремилась небольшая группа всадников, человек в сорок — не более. Чубатые, с бритыми головами и вислыми усами, в одних холщовых рубахах и шароварах, вооруженные саблями да короткими копьями — или черкасы, или голытьба, косящая под них… Наверное, все же нечто среднее. Хватает и тех, и других, и конечно, голытьбы больше — но и разбойный сброд уже немного пообтесался, получил боевой опыт. К тому же сейчас, четко понимая свое положение, воровские казаки пошли на отчаянный прорыв — а в случае неудачи они постараются забрать с собой как можно больше моих ребят…

Недооценивать их нельзя — коли дорвутся до рубки, драться будут с отчаянием обреченных!

— Цельсь…

Я вытягиваю вперед правую руку с зажатым в ней пистолем, дожидаясь, когда моему примеру последует вся полусотня. А также внимательно следя за тем, чтобы лисовчики, яростно подстегивающие коней нагайками, приблизились к нам хотя бы на три десятка шагов. Все же не панцирные всадники — так что рейтары достали бы их и на большей дистанции…

— Огонь!!!

Враг сблизился с полусотней на тридцать шагов — и я плавно потянул за спусковой крючок, на долю секунды отстав от собственной команды… Слитный залп грянул громко — и как мне показалось, с каким-то особым задором! Хотя на самом деле это всего лишь мое восторженное восприятие момента…

Услышав характерные крики и ржание раненых лошадей (увы, пороховой дым целиком закрыл мне обзор), я поспешно выхватил второй пистоль, после чего отрывисто воскликнул:

— Приготовились!!!

Команда «цельсь» сейчас неуместна — рейтары просто не видят противника. Поэтому достаточно вытянуть оружие вперед, опередив примерное направление движения скачущих к нам лисовчиков по доносящимся от всадников звукам…

— Огонь!!!

Мой крик потонул в грохоте второго залпа — и, кинув уже второй пистоль в кобуру, я перехватил трофейную саблю в правую руку, ожидая, что из заволокшего мою полусотню дыма выскочат уцелевшие черкасы!

Однако прошло еще секунд тридцать прежде, чем порыв налетевшего с реки ветра прогнал остатки порванного им же порохового облака. И тогда нашим глазам предстала картина полного истребления пытавшихся атаковать запорожцев, буквально сметенных двумя залпами! Потерявшие наездников скакуны остановились подле них — или же обошли мою полусотню по широкой дуге, ускакав прочь… А вот сами же воры (раненые или мертвые) густо устлали русскую землю своими телами — и кровью, бьющей из широких пулевых ран.

Как-никак, диаметр пуль из наших пистолей достигает четырнадцати-шестнадцати миллиметров — практически двенадцатый калибр!

…Нигде пытавшиеся контратаковать лисовчики не добились успеха — бездоспешные всадники есть лучшие мишени для срезней детей боярских! А вслед за ними досталось и завязшим в болоте тушинцам — стрелы смертельным градом обрушились на головы ворам, выбивая их десятками едва ли не ежесекундно! И к тому моменту, когда со стороны лагеря Сапеги в нашу сторону двинулась многочисленная конница гетмана, его основные силы, а над рядами московских воев заиграли горны, призывая нас отступать к переправе, всякое движение на заболоченном берегу практически замерло.

Мы выиграли первую фазу боя, уничтожив передовой отряд врага и здорово разозлив гетмана. Но генеральное сражение, по сути, еще только начинается…

При виде переправляющегося через реку передового полка, я не смог сдержать довольной ухмылки. Какой же все-таки гений Михаил Васильевич Скопин-Шуйский! Не знаю, каков он будет в качестве царя — но полководец князь от Бога! Не только подготовил толковую кавалерийскую засаду с учетом рельефа местности в лучших традициях военного дела татар. Но еще и тонко сыграл на психологии, спровоцировав Сапегу на активные действия разгромом его передового отряда! Теперь нам не придется тягаться с крылатыми гусарами ляхов и панцирной литовской кавалерией в поле, где исход боя вполне может сложиться не в нашу пользу. Теперь тушинцы будут штурмовать заранее укрепленный лагерь князя, подготовленный к полевому бою…

Налетевший с Волги ветерок приятно охладил распаренное на солнышке тело (облаченное к тому же и в стрелецкий кафтан, и в калантарь!) — и я от удовольствия прищурил глаза, полной грудью вдохнув отдающий речной сыростью свежий воздух. Как же хорошо!

И ведь эти слова я повторяю себе каждый день, открывая глаза в страхе, что окажусь сейчас на кровати в своей квартире, а не на стожке пряно-пахучего сена — и понимая, что я по-прежнему Тимофей Орлов, стрелецкий сотник: как же хорошо!!!

Впереди грохнул залп, потом второй — и, наконец, третий, уже довольно жидкий. С тревогой открыв глаза, я с невольно участившимся сердцебиением посмотрел вперед, на конницу московской рати, переправляющуюся через довольно широкую у Калязина реку. Сапега, надеясь задержать отступление «московитов», бросил вперед летучие отряды легкой конницы из числа лисовчиков и воровских казаков-тушинцев — очевидно, с целью завязать бой и задержать отступление хотя бы части передового полка Скопина-Шуйского. Но поставленная в арьергарде рейтарская сотня-эскадрон Себастьяна (как-то мне непривычно называть ротмистра Стасиком, учитывая, что за время «вещих» снов я привык видеть его именно немецким дворянином фон Рониным!) встретила вражий наскок плотным огнем пистолей! И враг трусливо откатился назад, крепко получив по зубам… Правда, рядом с рейтарами замерла еще добрая сотня детей боярских, отличных конных лучников — а им по «небронированным» и «легкобронированным» целям работать самое то!

Немного успокоившись, я дождался, когда передовой полк закончит переправу и бодрой рысью отступит к лагерю, втянувшись в импровизированные ворота из нескольких разъезжающихся, а после вновь сцепляемых между собой возов. Последние приспособлены для сооружения «гуляй-города» — и с одного из боков прикрыты наклоненным внутрь широким, свыше человеческого роста деревянным щитом с прорезанным в нем бойницам. Такая конструкция дает надежную защиту от степняцких стрел, да и пуля на излете щиток не пробьет… Хотя близкого мушкетного выстрела он, конечно, уже не выдержит.

А вот и рейтары показались…

— Что немец, жарко там было?!

Раскрасневшийся Стасик (нет, все-таки взгляд ротмистра сильно изменился с момента нашего «попадания», сделав его неуловимо похожим на моего одногрупника еще в студенческие годы), нашел меня по голосу. К слову — лицо его украсила свежая царапина… А встретившись с другом взглядом, я заметил, насколько сильно расширены его глаза от возбуждения минувшей схватки! Отсалютовав мне окровавленной саблей — по ходу трофей! — он громко, чуть срывающимся голосом ответил:

— Да думал все, сейчас доскачут до нас, свяжут боем — и там всей сотней и останемся, прикрывая отход. Но Бог миловал! Хотя вон, стрелой кто-то щеку задел…

Усмехнувшись (хоть и почувствовав в душе легкую зависть к подвигам товарища, уже побывавшего в настоящем деле), я совершенно искренне ответил:

— Рад, что ты уцелел, немец. Иди отдыхать в лагерь, для вас на сегодня бой окончен! А вот наше дело только начинается…

Кажется, Стас все же сумел расслышать в моем голосе легкую ревность к его ратным свершениям, и только покачал головой, подогнав жеребца ударом пяток по бокам. Весьма кстати: основные силы Сапеги уже переправляются через Волгу, еще чуть-чуть, и покажутся перед острожками (то есть противоконными рогатками) нашего лагеря…

Да-а-а, неправильный вышел из меня попаданец. Ну, или наоборот, слишком правильный, даже сказочный какой-то! В том смысле, что если Стасик по-прежнему остро рефлексирует и откровенно скучает по дому (хотя ведь именно он был обеими руками за попытку изменить прошлое!), и совершенно не желает рисковать «предком» в схватке, то я… Я с непонятным самому себе нетерпением жду своего первого настоящего боя. И да — есть некое внутреннее ощущение, даже уверенность, что сам я буду очень сильно рефлексировать, если мы все-таки вернемся.

Потому что я влюбился в это время.

Нет, правда, так и есть. Конечно, меня по началу мучило элементарное отсутствие удобств, порой накатывала тоска по родителям и комфорту дома… Но все это меркло — меркло перед тем, что только здесь, впервые за всю свою жизнь, я почуял, что я среди нужных мне людей. Что я на СВОЕМ месте среди них — бесхитростных, открытых, немного наивных, и в тоже время очень остро воспринимающих любую несправедливость, готовых в любой миг прийти на помощь русских людей. Они не испорчены цивилизацией со всеми ее «благами» — включая откровенную эротику, искушающую моих современников в художественных фильмах, доступным всем журналах и книгах, «учениями» о чайлдфри и неприкосновенных личных границах тех же детей и подростков, агрессивную пропаганду ЛГБТ, лишь недавно запрещенную. Они живут в родстве с природой, кормятся от земли и умеют эту самую землю любить — так что эти люди кажутся мне идеальными! Хотя, конечно, в каждом есть свои недостатки…

Но важным плюсом русских образца начала семнадцатого века является их твердая вера, их совершенно не показушная, а наоборот, осознанная набожность. Для этих людей Божьи заповеди и само евангельское учение Христа, так удачно освятившее эти светлые, добрые и чистые души, является основой мировоззрения, их духовным стержнем… Мне никогда не было так хорошо, как среди них — НАСТОЯЩИХ русских! Независтливых, незлобивых, щедрых и милостивых, смелых в бою и готовых жертвовать собой за други своя… Здесь я нисколько не боюсь тайного осуждения, насмешек, предательства, воровства и ударов в спину, коими была так богата моя прошлая жизнь.

А думая о ней, возвращаясь к ней мыслями, я не могу не сокрушаться о том, что мои современники в сравнении с предками потеряли очень много. СЛИШКОМ много. И особенно обидно то, что душами мы, может, и не сильно изменились. Но за время взросления тех же детей и подростков их очень сильно отравляет окружающая действительность — общество потребителей с установками «каждый сам за себя и каждый сам по себе», с травлей еще на уровне школы всех непохожих… С тем, что Церковь очерняют всеми возможными силами, что любые проступки священнослужителей раздуваются в разы, что ложь о них тиражируется в интернете с огромной скоростью и масштабом. И в итоге русские люди с их внутренним духовным поиском, с желанием обрести Бога, ищут Его не в родной церкви (ведь русский народ и появился с Крещением Руси, до того являясь лишь конгломератом различных племен восточных славян), а за ее пределами. И не потому ищут вне ее, что познали и сознательно отринули, а потому, что ни разу не открывали Евангелия, ни разу не исповедовались и не причащались, ни разу не испытали всех радостей духовной жизни православного христианина… Зато потом появляются новостные записи: этот боксер стал «родновером»-неоязычником (то есть он себя не русским считает, а скажем, голядью?!), другой боец отказался от бесовского файтнейма (это, конечно, молодец!), и принял ислам…

Да, у нас свобода вероисповедания. И человек действительно может сделать сознательный выбор в пользу любой религии по своему усмотрению… Вот только насколько этот выбор сознательный, если ты даже не попытался узнать веры своих предков?!

И если уж кому-то кажется скучным идти на службу, если кому-то хочется какой-то экзотики или же наоборот, близости к корням — так пусть этот кто-то отправится в свой отпуск поработать в обитель трудником, где реально руки нужны. Пусть поработает, с простыми верующими людьми пообщается, узнает их, пусть покушает монастырскую трапезу под молитву да неспешный разговор живущих восстановлением разрушенных святынь людей… Окунется в источник, помолится со всеми на литургии, попоститься, исповедуется, причаститься — такую гамму эмоций ведь испытает! По себе знаю. Как-то ведь подряжался трудником в родном Ельце — и не пришлось даже никуда ехать, оказалось достаточно помочь энтузиасту, начавшему в одиночку восстанавливать разрушенный храм… Так что я знаю, о чем говорю.

Ладно, чего грустить о будущем, коли оно, выходит, изменилось? Тем более, если действительно нужным, чего-то стоящим, настоящим я почувствовал себя именно здесь?!

Да, вторая причина того, почему мне так нравится на Руси образца семнадцатого века — это я сам.

…Никак не могу отделаться от ощущения, что прожитая в будущем жизнь — это как бы увлекательный, но затянувшийся сон-сказка. И что я истинно настоящий — этот тот я, кто живет теперь в семнадцатом веке, сотник-стрелец Тимофей Орлов! Человек с широкой душой и прямым на все взглядом, не боящийся рубить правду-матку в лицо любому начальству и никогда не стесняющийся своих чувств! Человек с непростой судьбой, засыпающий и просыпающийся, держа саблю под рукой — а без клинка чувствующий себя словно бы обнаженным… Командир целый сотни служивых людей, обязанный не только вести их в бой и первым подавать пример, но и заботиться о своих стрельцах во время рутинной службы. Например, организовывать баню, подвоз продовольствия, в том числе и путем мены различных трофеев на свежие продукты, идущие в общий котел сверх того, что выделяет князь… Командир, обязанный контролировать экипировку стрельцов, целостность их обуви и мундиров, должное состояние оружия…

Да я ведь даже на имя его отзываюсь так, словно оно моё с рождения — и порой сам мысленно именую себя Тимофеем!

А что самое удивительное, целый сонм обязанности, легший на мои плечи здесь и сейчас — на плечи человека, очень остро чувствующего личную ответственность за порученное ему дело, а потому всячески избегающего ее в прошлой жизни — меня нисколько не тяготит! Словно заботы о взрослых воинах-мужиках стали для меня сродни отцовским заботам о взрослых, но все еще непутевых сыновьях… В воинских упражнениях с подчиненными, с которыми я занимаюсь с огромным удовольствием и самоотдачей, в самостоятельной починке поношенной обуви и зашивании дыр на мундире, в бесконечной чистке и уходе за то и дело норовящим заржаветь оружием — во всем этом я нахожу какую-то особую прелесть.

У меня остались воспоминания Тимофея, порой более яркие, чем мои собственные… Так вот, прокручивая их в голове, я не могу не удивляться тому, что мы чувствовали с ним одинаково, и реакция на одни и те же события у нас была идентичной. По крайней мере, мне так кажется… Но у меня сложилось стойкое впечатление, что если я действительно потомок «Орла» — то я буквально копирован с него под кальку!

Может быть, именно поэтому меня не покидает ощущение, что я вернулся домой — только дом этот никогда раньше не знал. Ощущение, что я обрел давно позабытую, но по-прежнему любимую и любящую семью… Не знаю, как буду переживать гибель хоть кого-то из МОЕЙ сотни в грядущем бою — но точно знаю, что сделаю все от себя зависящее, чтобы потери моих молодцев были как можно меньше.

Да, я влюбился в это время. Ну и… Я в принципе успел здесь влюбиться. На какое-то время банально позабыв о всех своих высоких целях и свершениях, теперь я засыпаю, каждый раз остро надеясь увидеть Раду во снах — и просыпаюсь с одной лишь мыслью: удастся ли нам встретиться с ней сегодня?!

Увы, сегодня встреча исключена! Мне даже не удается воскресить перед внутренним взором светлый, чистый образ красавицы из Калязина: перешедшая реку конница Сапеги уже двинулась к лагерю! Так что все мысли о делах сердечных — долой… Обернувшись к своим стрельцам, я зычно воскликнул:

— В четыре ряда… Становись!!! Новики — в последний ряд!!!

Новики — это новички сотни. Я сам дал им такую кличку, до седьмого пота загоняв вчерашних крестьян на перезарядке и чистке пищаль. Эту ратную науку они освоили в совершенстве благодаря моим усилиям — и дружеским подзатыльникам старших товарищей да крепким, ядреным словцам, предназначенным для особо непонятливых… Стрелять сегодня новики вряд ли будут — пусть пока просто перезаряжают пищали. И хотя еще сложно себе представить, как сложится бой — но выводить необстрелянных новичков вперед я стану только в крайнем случае.

Сотня в считанные мгновения выполняет приказ — к моему вящему удовольствию мои стрельцы выравнивают строй и заполняют положенные им места в шеренгах быстрее, чем в соседних сотнях приказа! А потому, отдавая следующий приказ, я не могу сдержать довольной улыбки:

— Заряжай!

Стрельцы синхронно потянулись к самому нижнему из «двенадцати апостолов», висящих на берендейках. Характерный звук вскрытия деревянных футляров-зарядцев с порохом раздается также слитно — и мои молодцы начинают аккуратно засыпать требуемый на один выстрел заряд пороха в ствол… После чего сноровисто трамбуют «огненный припас» шомполами.

— Пулю клади!

Из пришитых к берендейкам патронташей извлекаются первые пули — пищали заряжают ими с дула, также утрамбовывая шомполами… А следом, уже без команды, с которой я немного промедлил, отвлекшись на приближающегося врага, отправляются и пыжы. У кого-то это кусочки изношенной, потертой ткани, у кого-то тугие войлочные жгутики, кто-то использует также плотно свитые пучки травы. Подойдет все, что угодно, что удержит пулю в стволе…

Подождав еще немного, пока вражеская кавалерия подберется поближе, я отрывисто воскликнул:

— Фитиль пали!

Все, начались последние приготовления перед боем — как правило, фитиль палят уже перед самым выстрелом… Слава Богу, сегодня обороняемся — так что у нас имелась возможность заранее развести «звездный» костер позади строя сотни. И теперь, для удобства поджигания фитилей мы используем извлеченные из него головешки, прогоревшие наполовину. Вымоченные в пороховом растворе и после высушенные на солнце веревки воспламеняются мгновенно…

— На плечо! Фитиль — крепи!

Перехватив свое оружие, стрельцы сноровисто закрепляют тлеющие веревки в жаграх. А я, чувствуя нарастающее волнение, отдаю четкий приказ:

— Прикладывайся!

Бердыши, служащие моим «ореликам» опорой при стрельбе, были загодя воткнуты в землю. И сейчас пищали укладываются на них стволом сверху…

— Полку крой!

Все как один служивые открывают полку замка, насыпая на нее немного пороха из натрусницы — вровень с краями. Парой секундой спустя раздаются многочисленные хлопки по ложам пищалей — так ратники добиваются того, чтобы порох уже наверняка попал в затравочное отверстие… После чего стрельцы закрывают полки, окончательно изготовив пищали к бою.

А я вот сегодня без мушкета — одно из немногих моих изменений и привычках Тимофея. Хотя на самом деле, стрелецким сотникам пищали в бою и не положены, как и бердыши, их основное оружие — сабли. Ну и иногда — протазаны… Так вот, протазан мне и «подогнал» Михаил Васильевич в качестве наградного оружия за отличие в последнем деле «Орла»! Конечно, сомнительная какая-то награда вышла… Но зараза, ведь обзавидовались все сотники приказа! Теперь вот приходится носить вместо бердыша, соответствовать… С другой стороны, получив наградное оружие, я смог сохранить и дарованный мне панцирь-калантарь и шлем-мисюрку, и облачиться в них без урона чести — ведь княжеский же дар! В противном случае одевать броню, когда как мои «орелики» ее не имеют, было бы зазорно и стыдно. А тут подарок самого Михаила Всеволодовича — попробуй не взять в бой!

Все равно, конечно, немного совестно перед стрельцами. Да и жарко к тому же, и тесновато! Но прятаться за спины «ореликов» в грядущей схватке я не собираюсь — и доспех дает мне дополнительный шанс уцелеть…

И да — вместо пищали у меня теперь два заранее взведенных колесцовых пистоля. Один трофейный, что достался Тимофею еще после схватки с разбойниками — а второй от «фон Ронина». Ляпуновцы ведь отдали Стасику все добро, что сняли с убитых им лисовчиков. Компенсация за подлый удар со спины — и попытка задобрить князя… Вот и выпросил я у друга «лишний» пистоль!

…Лисовчики приблизились к нам метров на сто двадцать — всадники из касимовских татар и некоторого числа казаков успели наложить стрелы на тетивы, а шляхтичи побогаче достали кавалерийские карабины или пистоли! Вот только среди противостоящих нам врагов пока нет «бронированных» целей типа крылатых гусар. Более того — у большинства всадников вообще нет никакой брони! А вооруженные огнестрельным оружием шляхтичи и иже с ними облачены лишь в «пансыри»-кольчуги. Так что цель для наших пищалей вполне себе подходящая — особенно учитывая, что следует враг плотной массой. Бей залпом, не промахнешься…

И словно в ответ на мои мысли над приказом раздался сигнал горна! Заслышав его, я резко опустил саблю вниз, одновременно с тем зычно воскликнув:

— Пали!!!

Залп всего приказа — нескольких сотен стрельцов! — усиленный картечным огнем всех имеющихся у князя орудий, прогремел подобно близкому раскату грома! Передовые позиции московской рати заволокло дымом, но пока еще не очень густым — и довольно быстро рассеивающимся.

— Первый ряд — назад! Второй ряд — прикладывайся!

Ратники первой шеренги, разрядив оружие, отступают назад, в третью, оставив бердыши на месте — и меняются пищалями с новиками, отдав им разряженные. Стрельцы же второй припадают к своим довольно тяжелым и громоздким фитильным мушкетам, уложив их на бердыши товарищей (в выемку между обухом и тупием), перед выстрелом максимально плотно прижав приклад к плечу…

— Цельсь!

Мгновением спустя после прозвучавшей команды над приказом вновь заиграли горны.

— Пали!!!

Залп!!! В этот раз, правда, грохнул он уже не столь оглушительно — ибо пушкари так быстро зарядить орудия просто не успевают. А нам-то что — сменили шеренгу, и вновь готовы к стрельбе… Правда, ведь уже практически ни хр… Ни зги не видно. Есть ли смысл разряжать оружие третьей шеренге?

— Второй ряд — назад! Третий — прикладывайся!

Вторая шеренга становится позади первой, третья же выходит вперед, первая — с уже заряженными пищалями, оказывается посередине. Новики увлеченно перезаряжают пищали товарищей, чтобы спустя всего несколько мгновений разменяться с соратниками второго ряда. Правда, мушкеты служивых людей третьей шеренги они уже никак не успеют перезарядить… Впрочем, достаточно и того, что после третьего залпа у моей сотни в запасе будет еще как минимум два лишних выстрела.

— Цельсь!!!

А вот целится уже практически невозможно: дым стал заметно более густым, и если после первого залпа заметавшихся тушинских всадников еще можно было разглядеть, то теперь нужно терпеливо ждать, чтобы «туман войны» рассеялся…

Однако же горн, несмотря на все мои сомнения, вновь заиграл:

— Пали!!!

Залп…

Все ребята, аллес — так и угореть можно. Вон, непривычные к столь плотному огню новики заходятся в кашле — да и у меня самого дым забивается и в нос, и в рот, вызывая спазм в груди … Вдобавок, в непроглядном пороховом «тумане» перезаряжаться приходится едва ли не на ощупь!

Короче, несколько мгновений нашего бездействия у врага есть. И вот вопрос: достаточно ли прорядил наш огонь ряды тушинцев и иже с ними, чтобы лишить всякого желания атаковать? Или же у тех горячей литовских парней, кому посчастливилось избежать встречи со свинцовыми кругляшами диаметром в четырнадцать-шестнадцать миллиметров, да летящими со скоростью свыше двухсот метров в секунду, настолько железные яй… Настолько железный характер, что они рискнут подобраться поближе, пока видимость у нас нулевая?!

Как бы то ни было, сменить шеренги я просто обязан:

— Третий ряд — назад! Первый — прикладывайся!!!

Горны молчат — молчим и мы. Наконец, дым рассеивается — и что же я наблюдаю?! Лисовчики бегут от нашего лагеря в сторону переправы, бегут, нахлестывая лошадей — и оставив перед нашими позициями несколько десятков тел животных и людей!

Но тут нужна поправка: павшие вороги лежат лишь там, где вели огонь стрелецкие приказы — и немногочисленные пушки, выставленные впереди пикинеров… К сожалению, стрельцов у Михаила Васильевича откровенно маловато — всего несколько приказов по две, максимум три сотни ратников в каждом. В основном это служивые, успевшие прийти на усиление из близлежащих городов… Всего лишь пятая часть той силы, что прогнала крылатых гусар под Добрыничами!

Растягивать нас в «тонкую красную линию» князь разумно не стал — особенно же учитывая, что кафтаны у многих стрельцов вовсе не красного цвета… Но главная причина — нас просто не хватит заполнить даже одну шеренгу по всей протяженности обращенных к врагу укреплений. А потому Скопин-Шуйский вполне разумно распределил приказы равномерно по рати, при этом поставив их для защиты стратегически важных узлов обороны. Например, наш приказ встал у ворот. Одних из двух, кстати…

Так вот, плотный огонь стрельцов ошеломил врага, обратил воров в бегство, нанеся им ощутимые потери! И ведь при виде показавших спины тушинцев, отчаянно хлещущих коней ногайками, даже у меня возникло естественное в подобной ситуации желание начать преследовать врага! И вырубить его под корень бердышами в толчее, что неминуемо возникнет на берегу у переправы…

Вот только никаких команд на выход из лагеря и преследование воров не последовало. Внимательный взгляд талантливого полководца, коему посчастливилось родиться царским племянником и оказаться в нужное время и в нужном месте, сумел разглядеть замершие у самой реки стройные ряды гусарских рот, по такому случаю даже опустивших пики. Вот только крылья все равно «сдали» ляхов… Возможно, бегство воров и было непритворным — но попробуй мы сейчас начать преследовать, и я уверен, что нарвались бы на жесткий контрудар гусарии в поле! Особенно опасный в тот момент, когда наши отряды еще только покидали бы лагерь узкими колоннами сквозь ворота…

В подтверждение этой догадки лисовчики прекратили бегство ближе к реке — а после, перестроившись, и вовсе замерли на месте.

…Какое-то время Сапега просто ждал на берегу Волги, на достаточном расстоянии от наших пушек. Возможно рассчитывая, что у Михаила Васильевича все же кончится терпение, и он с недавно собранной из крестьян пехотой да малым числом служивых людей рискнет добывать победу в чистом поле… Против врага, имеющего огромное преимущество в кавалерии!

На провокацию Скопин-Шуйский, конечно, не повелся. Однако и гетман строил план боя отнюдь не только на ухищрениях, с помощью которых он мог бы выманить нас из лагеря… Когда на нашем берегу Волги замерли плотные квадраты переправившихся через реку пикинеров и мушкетеров из числа немецких наемников, сотни лисовчиков и воровских казаков принялись спешиваться. После чего весьма значительная масса профессиональных наемников-ландскнехтов и черкасов вперемешку с тушинцами, двинулась на нас, печатая шаг.

Вот теперь уже стоит начинать волноваться…

— Без команды не стреляем! Ждем!!!

Я бы на месте Сапеги направил простых воров к рогаткам — чтобы растащили их, расчистили путь коннице. Чтобы у гетмана появилась возможность ударить гусарами и сокрушить нашу пехоту — пусть даже и ощетинившуюся пиками! По крайней мере, попробовать это сделать…

К сожалению, гетман оказался не дурнее меня. Вон, гусарские роты пока еще неспешным шагом тронулись вслед за своей пехотой…

Черкасы действительно ринулись к рогаткам, выставленным впереди пикинеров-новобранцев. Причем, выявив расположение стрелецких приказов и за время «разведки боем», в нашу сторону воровские казаки даже не сунулись!

Но и «рекруты»-крестьяне, собранные под началом бывалых наемников, двинули свои «коробочки» вперед, рассчитывая удержать острожки. И ведь им это удается! Уколы длиннющих пик, достигающих порой и пяти, и даже шести метров в длину, успешно пресекают любые попытки тушинцев даже просто притронуться к рогаткам!

И все бы хорошо, если бы не наемники…

Заприметив приближающихся шагом ландскнехтов, засуетились наши пушкари, перенеся небольшие полевые оружия поближе к трем (по числу вражеских колонн) точкам направления вражеских ударов. Понятное дело, что не сами, что по приказу князя или его воевод…

Однако же почему стоим на месте мы, стрельцы?!

Нет, конечно, я понимаю, что перемешать приказы по полю князь просто так не может — иначе в ровном строю его армии появятся удобные для вражеской атаки бреши. Однако ведь снять хотя бы по одной сотне от приказов, чтобы развернуть ее для отражения натиска пикинеров, воеводы вполне могут! Только отчего не спешат этого сделать… Обернувшись и найдя глазами Николу, я подозвал новгородца к себе жестом руки, после чего обратился к спешно подбежавшему горнисту:

— Поспеши к голове приказа и передай мою просьбу — хочу с нашей сотней пойти на помощь нашим пикинерам. Без нас их могут потеснить от острожков да разобрать их! Оставлю только новиков — все одно…

Мой голос потонул в грохоте пушечных выстрелов — и последующим отчаянным воем отхлынувших от рогаток тушинцев и наемников, попавших под близкий удар картечи! Но, обернувшись к ближней к нам атакующей «банде» ландскнехтов, я успел разглядеть, что потери пикинеров, в общем-то, не и столь велики. По большей части огонь картечь приняли на себя именно черкасы, ставшие для европейских наемников чем-то вроде живого щита… Хотя термин «пушечное мясо» применительно к этой ситуации подходит как никогда точно!

Так вот, потери немцев оказались не столь и высоки — а вот сразу после выстрела ряды пикинеров разошлись, и вперед принялись поспешно выбегать мушкетеры, до того скрывающиеся в глубине строя копейщиков…

— Быстрее Никола, быстрее!

Отправив гонца к голове приказа, я тут же зычно воскликнул:

— Сотня — перестраиваемся…

В этот раз мой крик потонул в грохоте мушкетных выстрелов — и боевые порядки ближней к нам «банды» окутались пороховым дымом… Следом грянул второй залп — и, наконец, третий, начисто выбивая первые ряды «рекрутов» Скопина-Шуйского! Досталась и вылезшим вперед пушкарям… А после из низко стелящегося порохового облака выбежали черкасы, в этот раз уже без всякого сопротивления со стороны пикинеров схватившись за рогатки и принявшись их растаскивать!

Впрочем, под яростные крики опытных командиров из числа добровольцев Христиера Зомме, погнавших людей вперед (тем самым не позволяя вчерашним крестьянам сломаться при виде погибших товарищей), солдаты «стройной рати» попытались атаковать воров. Но слишком поздно — в острожках появилось множество брешей, и к ним уже подступили немецкие пикинеры!

В то время как неспешно следующие крылатые гусары преодолели уже половину пути от реки до нашего лагеря…

— Голова разрешил! Тимофей Егорьевич, голова разрешил идти нашим на выручку!

Вот вовремя вернулся посыльный! Я радостно хлопнул горниста по плечу, с чувством воскликнув:

— Молодец, Никола, благодарность тебе! Вот, держи протазан сотника, высокая честь тебе оказан, сохранить наградное оружие! Старшим оставляю тебя над новиками!

Всучив церемониальное оружие радостно улыбнувшемуся новгородцу (может быть много позже он и поймет, что настоящей наградой была моя попытка избавить его от грядущей схватки), я зычно скомандовал стрельцам:

— Сотня! За мной!!!

…Прошедшие десятки схваток, пикинеры-ландскнехты, чьи первые ряды защищены кирасами, имеют огромное преимущество над нашими рекрутами. Их уколы синхронны и точны, они сильнее и быстрее атак вчерашних крестьян, впервые оказавшихся в бою — и получивших в соперники столь сильного врага! Кроме того, еще не успела моя сотня подойти поближе, как немецкие мушкетеры перезарядили свое оружие. И, протиснувшись в первые шеренги «банды», они обстреляли наших копейщиков уже в упор, вновь тремя залпами!

Когда пороховая дымка рассеялась, я понял, что оказавшаяся на пути немецких ландскнехтов пикинерская рота перестала существовать… Но прежде, чем мы бы поспели к прорыву, путь врагу закрыло подкрепление рекрутов, подоспевшее от соседних рот. Вновь замелькали колющие навстречу пики — а я поднажал, поднажал из последних сил, надеясь, что мы успеем подойти до того, как вражеские мушкетеры в очередной раз успеют перезарядиться…

Но чуда не случилось.

Я перешел на тяжелый шаг, лихорадочно глотая воздух горящими легкими. Знал бы, что придется бегать, так ни за что бы не стал облачаться в броню! Впрочем, не отстающие от меня стрельцы, вынужденные держать в руках пищали, перекинув секиры за спину (благо, что у последних есть ременная петля!), выглядят не особо бодрее…

— За пикинерами — в три ряда становись! Бердыши воткнуть в землю, фитили пали!

Несмотря на очередной вражеский залп, ударивший в упор, подкрепление, образовавшее, по сути, вторую роту на месте павшей, сохранило боеспособность, сохранив строй еще в шесть шеренг глубиной. Мы встали за спинами рекрутов, ожидая, когда рассеется пороховое облако и мы сможем стрелять уже прицельно, выбивая пикинеров в кирасах…

Но, когда очертание вражеского строя проступило сквозь дымку, стрелять было уже поздно: враг отошел более, чем на тридцать шагов — дистанцию, на которой пищали могут уже и не взять действительно прочных кирас. Причем ландскнехты продолжают пятиться, освобождая дорогу уже перешедшим на рысь и вот-вот готовым сорваться на галоп крылатым гусарам!

В следующий миг земля под ногами ощутимо дрогнула — это тяжелые кони ляхов взяли разбег для тарана! Я тяжело выдохнул, не совсем поняв, свои чувства: толи я рад тому, что оказался здесь и сейчас со своими стрельцами — так сказать, в нужное время и в нужном месте… Толи наоборот, только сейчас осознал риск, на который обрек «ореликов». Ведь если пикинеры не выдержат тарана тяжелой кавалерии — конец и всей сотне!

Но как бы то ни было, в первом бою с тяжелой конницей рекрутам получится выстоять лишь с нашей помощью…

— Не робей братцы, двум смертям не бывать! Да пики держите покрепче, ляхи на них сами напорятся!!!

Буквально следом за мной что-то закричали и командиры-иноземцы, обучавшие новиков-крестьян командам на германском или шведском языках, заставляя выполнять под них требуемые действия. Поняли ли немцы, что я тут попытался немного покомандовать их подчиненными? Как кажется — все-таки да, уж больно возмущенно что-то разоряются…

Хотя, быть может, мне просто показалось.

Так или иначе, наша «стройная рать» выровняла свои ряды, а первая шеренга опустилась на колено, воткнув пики в землю заостренными втоками, выставив наконечники на уровень груди мощных гусарских жеребцов… Второй же ряд склонил пики под углом к земле так, чтобы острие их оружие достало корпус всадников. Ну, а оставшиеся же рекруты продолжили держать их на весу, уже обеими руками, целя в головы ляхов…

Вроде все правильно и даже надежно… Да только крылатым гусарам уже удавалось проломить пикинерский строй лихим тараном — как, например, они сокрушили шведов при Кирхгольме пять лет назад!

А ведь там сражались профессиональные солдаты-пикинеры, а не новобранцы…

— Стрельцы! Первый ряд — по моей команде бьем по лошадям, и сразу на колено! Второй и третий ряд — по моей команде друг за другом, выбиваем всадников… Пока ждем!

Ждем… Тридцать шагов ждем. Не больше — иначе просто зря расплющим пули о кирасы… Но и не меньше. Иначе просто не успеем отстреляться всей сотней, итак сократившейся на четверть из-за моего желания поберечь новиков.

Теперь вот появились сомнения в правильности принятого решения на счет пополнения… Кто знает — быть может, их залп, залп четвертого ряда стал бы решающим?!

Да, сомнения есть. Да и как им не быть, если я сейчас всем телом ощущаю дрожь земли под ногами, усиливающуюся с каждым мгновением?! Если уже отчетливо слышу ржание могучих гусарских жеребцов и яростные крики врагов, надеющихся меня или срубить, или стоптать конем, или заколоть пикой?!

Вот так вот… Меня действительно проняло при виде накатывающей на наш строй массы всадников в сверкающей на солнце броне. И страх змеей заполз в душу, ледяным кольцом стиснул сердце… Кажется, еще чуть-чуть, и он просто скует мое тело, обездвижив в самый напряженный момент боя!

Так ведь я еще и стою за шестью шеренгами пикинеров! Что же чувствуют те, кому пришлось замереть на колене в первом ряду?!

Словно услышав мои мысли, вначале один, а следом и второй новобранец бросили пики на землю, вскочили на ноги — и побежали вдоль строя, покинув первую шеренгу… Никто ничего не сказал им в спину, никто не попытался догнать их и вернуть — ибо враг уже слишком близко.

А мгновением спустя после бегства дезертиров, ляхи миновали тело одного из черкасов, распластавшееся в тридцати шагах от первой шеренги стрельцов — тело, выбранное мной в качестве прицельной отметки. И я тут же отвесно опустил оголенную саблю, втайне порадовавшись, что сохранил контроль над телом, что страх не лишил меня сил:

— Первый — пали!!!

Залп! И разрядившая пищали шеренга стрельцов опускается на колено…

— Второй — пали!!!

Залп! А следом я вновь кричу — насколько возможно громко:

— Третий — ПАЛИ!!!

Третий залп окончательно закрывает обзор дымным облаком. Но ударивший по ушам оглушительный визг лошадей и отчаянные вопли ляхов, тяжелые падения разогнавшихся жеребцов об землю, полетевших вниз вместе с наездниками — я ведь буквально почувствовал каждый из них ногами… Все это заставило меня поверить в то, что у нас получилось остановить вражескую атаку!

Но уже в следующий миг поредевшая рота крылатых гусар с разгона врезалась в шеренги московских пикинеров…

Крылатые гусары выскочили из рваных клубков порохового дыма, обтекающего их броню, словно твари хельхейма из кошмара средневекового викинга! И жуткий, пронзительный крик их рослых жеребцов да крылья за спинами всадников только усилили это ощущение!

А после перед моим взором развернулось самое чудовищное и эпичное действие, что я когда-либо видел за всю свою жизнь…

Достаточно сказать, что первый ряд крылатых гусар практически мгновенно погиб на моих глазах — и выглядит это реально жутко. Я не знаю, что заставило шляхтичей переть в лоб на пики — знаменитый ли польский гонор и граничащая с безумием храбрость, или же облако порохового дыма закрыло от них пикинеров так, что всадники не рассчитали момент столкновения — не берусь судить. Но если ляхи понадеялись на длину пик, в фантазиях некоторых моих современников более коротких, чем у солдат-пикинеров — они жестко просчитались! И пусть много позже длина пехотной пики действительно сократиться — но случится это уже после всех сражений Смутного времени, а то и после Смоленской войны, сейчас не вспомню… В настоящий же момент что у гусар, что у линейный пехоты длина копейного древка и граненого наконечника примерно одинакова — от пяти с половиной до шести метров.

Так вот, кого-то из рекрутов всадники первого ряда польской хоругви реально достали, дотянувшись до севших на коленях пешцев — или пронзив граненым наконечником стоящих во втором ряду солдат… Однако каждый из «смертников» с разгона напоролся сразу на две, а то и три пики — как напоролись на них и скакуны шляхтичей! Смерть пришла мгновенно — на острие внезапно проступившей сквозь дым заточенной стали, ударившей в лицо неудавшегося покорителя Московии — или же в грудь, прошибив кирасу! Закаленная броня гусар способна выдержать мушкетную пулю чуть более, чем за тридцать шагов — но сейчас бешенная скорость их собственных жеребцов не оставила кирасам ни единого шанса против граненых пик… Ну, и наконец, подавляющее большинство «дестриэ» ляхов нашли свою смерть на копьях ратников первой, ставшей на колено шеренги! Оглушив всех нас страшным визгом — и обломав древка пик тяжестью своих тел…

Я оторопело замер, увидев, как на одном из пехотный копий на несколько кратких мгновений повис пронзенный гусар — после чего древко не выдержало тяжести крепкого поляка, облаченного в броню, и сломалось… А другой лях, чей конь с разгона напоролся на пику, буквально вылетел из седла — и пролетев еще пару метров, повис на копьях солдат задней шеренги! И ведь таких несчастных я успел увидеть еще троих…

Да, скачущие впереди ляхи погибли мгновенно — но за спинами «смертников» следует еще две шеренги всадников, уцелевших после залпов стрельцов. А ведь ранее в атакующей хоругви врага было целых пять шеренг шляхтичей их боевых слуг — «почета», чуть более современного аналога рыцарского «копья»… Но сейчас я даже не подумал радоваться успехом стрельбы «ореликов».

Ведь атаку гусарии мы так и не остановили…

Погибнув на пиках, первые польские «смертники» их же и сломали. Кроме того, атакуя в плотном строю, «колено в колено», уцелевшие гусары буквально протолкнули вперед уже мертвых коней, опрокидывая их на рекрутов, не дав завалиться назад… Сами воины «почета» также напарываются на солдатские пики — ведь у ратников оставшихся четырех шеренг они уцелели.

Однако и сами ляхи пронзают их собственными копьями… Умудряясь прямо во время тарана смещаться от флангов к центру!

И что самое страшное, гусарам третьей шеренги это удается. И не только частично перестроиться — но и прорваться сквозь замыкающие шеренги солдат! Увы, несколько рекрутов, оказавшись на острие польской атаки, просто побежали, не выдержав накала боя… И ведь я даже не могу их винить — по крайней мере, как простой ратник, а не командир. Ибо таран разогнавшихся гусар, под копытами жеребцов которых реально земля дрожит, и при ударе которых людей просто в воздух подбрасывает, реально жуток!

Про подбрасывания людей в воздух, кстати, не фигура речи. Одного из солдат последней, шестой шеренги, при столкновении с тяжелым польским жеребцом отбросило прямо на моих стрельцов с такой силой, что тот сбил двух служивых с ног! И только когда первый из гусар, успешно протаранивший пикинерский строй насквозь, ворвался в ряды оставшихся с одними лишь бердышами «ореликов», я отошел от шока, бешено заорав:

— Три шага назад! Секиры воткнуть в землю втоками! Острие полотна склонить к врагу!!!

После чего я отдался на волю инстинктов и боевых навыков Тимофея, въевшихся в мышечную память сотника и срабатывающих на уровне рефлексов. Разве что в самом начале, уже выйдя из ступора, но еще не провалившись в боевой «транс», я сумел осознанно вытащить заранее взведенный пистоль из-за пояса… И мягко потянуть за спуск, целя в открытый бок гусарского коня, чей наездник ворвался в ряды стрельцов и бешено орудует кончаром!

Грянул выстрел, облако дыма закрыло от меня врага — но истошное лошадиное ржание я услышал отчетливо… После чего рванулся вперед, на бегу подхватив секиру стоящего в первом ряду стрельца, решившего попытать счастья с перезарядкой пищали. Поудобнее перехватив древко бердыша обеими руками, я подскочил к месту прорыва, лихо закричав, бодря себя и ратников! И когда сквозь ширящуюся брешь в рядах пикинеров попытался прорваться очередной всадник с кончаром в руках, его встретил размашистый удар секиры, врубившейся в кирасу…

Замерев позади крайнего к прорыву солдата, я ударил с правого плеча, угодив по левому боку гусара. С какой же силой отдало в руках — я аж вскрикнул от боли, пронзившей кисти, на мгновение зажмурив глаза! А когда открыл, то увидел, что вражеский жеребец проскакал вперед, а вот ляха из седла буквально вынесло…

Шаг вперед — и я оказываюсь на пути следующего противника, чей конь, правда, немного замедлился. И на мою удачу, этот всадник сжимает в руке рукоять сабли, а не кончара! Так что мне осталось лишь направить вытянутое вверх острие полотна (то есть стальную, рубящую часть секиры) в грудь вражеского жеребца — и уколоть навстречу, в длинном выпаде, вонзив бердыш в рванувшееся навстречу животное… От конского визга у меня заложило уши — а от удара бросило назад, и я чудом не завалился, в последний миг вогнав древко втоком в землю! В следующую же секунду оно с хрустом треснуло, не выдержав лошадиного веса — а сам жеребец рухнул набок. И лях так и не дотянулся саблей до моей головы…

Зато он сумел ловко выскочить из седла во время падения.

И, как только гусар поднялся на ноги, то он тут же рванулся ко мне, вскинув клинок над головой:

— Пся крев!!!

Удар! Смещаясь подшагом вправо, я успеваю принять вражескую атаку на плоскость воздетой к голове сабли, выхваченной из ножен мгновением ранее. В итоге вражеский клинок соскальзывает с моего, высекая искру при столкновение…

Удар! Я рублю в ответ, сверху-вниз, переводя верхний блок в нисходящую атаку — и проваливаю вражескую саблю к земле, со всей силы саданув по ее «основе», средней части клинка!

Удар! В этот раз я атакую, размашисто рубанув от себя, воспользовавшись тем, что противник мой раскрыт и беззащитен. Лях попытался отпрянуть — но оказался недостаточно ловок и резв… И полетевший по восходящей клинок, направленный к горлу гусара, врубился в свою цель, молнией сверкнув на солнце…

Удар! И очередной всадник протаранил меня широкой грудью рослого жеребца, отбросив под ноги стоящим позади стрельцам. Хорошо хоть, что я не рухнул прямо на их бердыши…

Дыхание перехватило от резкой боли в спине — а саблю я выпустил из руки, как кажется, еще в полете. Но у меня ведь остался еще один пистоль! И даже не попытавшись встать, я выхватил его из-за пояса — после чего разрядил оружие в упор по ляху, успевшему остановить коня у самой линии воткнутых в землю бердышей…

— Жив. Жив…

Я устало развалился на земле, видя, что уцелевшие гусары все-таки развернули коней, отступая назад. Видимо, разглядели «частокол» стрелецких секир за спинами пикинеров… Так вдогонку ляхам ударило еще и несколько пищальных выстрелов!

Но к практически истребленному отряду рекрутов вновь двинулись немецкие наемники Сапеги… Заметив их, я с трудом выдавил из себя, одновременно с тем попытавшись встать самостоятельно:

— Заряжай пищали, «орелики»…

Самому подняться на ноги не удалось — но служивые помогли, поддержав крепкими руками. С трудом вдохнув (спина прям вот болит!), я оглянулся по сторонам — и выдохнул уже чуть более спокойно: за линию «острожек», окружающих лагерь Скопина-Шуйского, враг нигде не прорвался. Еще повоюем!

— Стрельцы, встать вплотную к пикинерам! Первый и второй ряд стреляют по команде друг за другом! Третий выходит вперед — и ждет!

Мои стрельцы послушно строятся так, чтобы пищали можно было нацелить на врага промеж сомкнутых плеч стоящих впереди рекрутов. То есть таким образом, чтобы головы новобранцев не мешали стрелять — хотя при необходимости служивые просят пикинеров пригнуться или там чуть отклониться в сторону. И этого вполне достаточно для стрельбы по вражеской пехоте…

Вполне довольный своим «ореликами», я добавил уже чуть тише, практически себе под нос:

— Ну, посмотрим, какие вы на вкус, немецкие наемники…

Шаг, шаг, шаг. Ландскнехты профессионально печатают шаг, идя в ногу всей ротой и сохраняя едва ли не безупречное равнение. То, что в двадцатом столетии будет казаться пережитком прошлого, данью традиции, показушной «шагистикой» — здесь и сейчас основа успеха в бою. Линейная пехота должна уметь действовать слаженно и синхронно всем отрядом — иначе победы в схватке не добыть…

Да, может, они и наемники, и в них нет той самоотверженности и жертвенности, что присуща русским воинам, защищающим свой дом, свою землю, своих родных. Но разница в классах с лихвой покрывает те немногочисленные преимущества, что имеются у едва оперившихся пикинеров «стройной рати» Скопина-Шуйского… Коих, к слову, осталось всего на три с половиной шеренги по фронту.

Ничего, братцы. Пусть у вас нет таких шикарных блестящих кирас и шлемов-морионов, «гансам» они теперь тоже не шибко помогут… Вон, на тридцать шагов подобрались, смертнички:

— Первый ряд, целься… Пали!!!

Стрельцы, наметившие себе цели, синхронно нажимают на спуск, одновременно с тем отворачиваясь от пищали во время выстрела — так, чтобы вспышка пороха на полке не опалила глаза. Конечно, такая стрельбы не сильно точна — но, с другой стороны, тут главное правильно прицелиться (точность пищали оставляет желать лучшего, но с тридцати-то шагов?!), поплотнее прижать приклад к плечу, не дергать спуск, а вдавить крючок плавно… И вообще не дергаться во время выстрела. Так вот, «орелики» из ветеранов сотни уже очень давно и прочно выучили эту науку!

Залп!!! Грохнуло крепко, на мгновение закрыв нас пороховым дымом; стрельцы первого ряда послушно опустились на колено, чтобы не мешать стрелять вторым — и именно сейчас не тратить время на караколирование.

С другой стороны, пока дымка развеется…

— Второй ряд целься! ПАЛИ!!!

Командир ландскнехтов, потеряв от первого залпа чуть более дюжины своих пикинеров, решил сразу ввести в бой мушкетеров — желая ответить нам на первый залп залпом имеющихся в его распоряжение стрелков. Но если честно, я от противника такой поспешности не ожидал, рассчитывая, что ранее второго залпа и следующей за тем искусственной паузы он не решится вводить в бой мушкетеров…

С другой стороны, если командир из пикинеров, а мушкетеры ему просто приданы в усиление, и не являются собственными подчиненными — то все встает на свои места… Так или иначе, ряды панцирных копейщиков расступились, создав на флангах наступающей «банды» ландскнехтов две очень плотные группы (и отличные цели!), а из середины строя принялись выбегать мушкетеры… Что и стало причиной моей поспешной команды!

Залп!!! Пороховая дымка закрыла обзор — и я только по разноголосым крикам боли и одному долгому, протяжному вою, особенно выделяющемуся в общей какофонии боя, понял, что кого-то мы точно зацепили… Третий ряд стрельцов, имея заранее отданный приказ, двинулись вперед, укладывая пищали на оставшиеся торчать из земли бердыши. А я, ведомый наитием, вдруг яростно закричал так, чтобы никто не посмел ослушаться — и чтобы переорать шум боя:

— Московские пикинеры — на колено!!! НА КОЛЕНО, ДУРНИ!!!

Выждав крошечную паузу (ощущая притом, как же сильно забухало в груди сердце!) и, дождавшись рекрутов, все же сумевших осознать команду и присесть, я отдал приказ — уже не дожидаясь, когда дым окончательно рассеется:

— ПАЛИ!!!

Залп противника грохнул практически одновременно с нашим, отстав от него на какую-то долю секунды…

Не зная, какому же наитию я следовал, подставив под вражеский залп именно своих стрельцов — но не менее двух третьей ратников третьей шеренги, вставших в первый ряд, повалилось на землю после вражеского залпа. Есть погибшие среди стрельцов и во второй, и в первой шеренгах — а оставшиеся продолжают спешно заряжать пищали… Когда мои, МОИ ратники стали падать на землю, крича от боли, сердце пропустило очередной удар — и я замер, страшась поверить в уже случившуюся трагедию…

Случившуюся по моей вине.

Не имея душевных сил смотреть на мучения «ореликов» и раздираемый чувством вины, я отвернул взгляд, посмотрел вперед… И увидел, как сквозь клубы порохового дома проступают силуэты немецких ландскнехтов, все также четко печатающих шаг. А также все еще стоящих на коленях рекрутов, вчерашних крестьян… Многие из которых остались жить только благодаря тому, что я приказал опуститься им на колено — дав возможность своим стрельцам проредить строящихся мушкетеров.

А ведь у врага потери наверняка не меньше нашего…

— Пикинеры встать! Пики к бою!!!

И ведь рекруты встали, восприняв мою команду! Кажется, старших офицеров у них уже не осталось — только пара младших командиров из числа простых шведских наемников… И увидев это, я вдруг понял, что поступил правильно. Что на самом деле нет «моих» или «чужих» русских ратников на поле боя. Что все мы воины, защищающие родную землю — и должны помогать друг другу… Ведь не прошло и двадцати минут с того момента, как пикинеры закрыли нас грудью от тарана крылатых гусар!

Теперь же стрельцы вернули должок.

— Бей!!!

Единственная команда, что пришла мне на ум в тот миг, когда пики ландскнехтов уже практически дотянулись до бездоспешных крестьян… Но они ее поняли — разом, синхронно уколов копьями, выбросив их в длинном выпаде, и сбив наземь нескольких наемников! Правда, одновременно с тем раздались и резкие, отрывистые приказы шведов… Но все-таки, как кажется, я опередил их — пусть всего на секунду, но опередил. И рекруты ударили именно по моему приказу…

Враг, впрочем, быстро перехватил инициативу. Всего за десяток-другой секунд — и три-четыре синхронных укола немецких пик! — стоящая впереди шеренга новобранцев «стройной рати» Скопина-Шуйского «кончилась»… Но и стрельцы успели зарядить пищали — и по моей команде встали вперед, уложив их на бердыши. В то время как их уцелевшие товарищи из третьей шеренги оттаскивают еще живых, но раненых соратников в стороны от сражающихся…

— Целься… ПАЛИ!!!

…Ландскнехты отступили сразу после второго залпа, ударившего уже в упор. Или их «банда» превысила тот процент допустимых потерь, после которой командир наемников счел возможным отвести людей, или его самого убили удачным выстрелом… Или же потеряв большую часть своих мушкетеров, а также большинство ветеранов отряда, имеющих качественную броню, враг не решился продолжать схватку с «московитами», имеющими в резерве активных стрелков.

А может, ландскнехты просто разглядели новое подкрепление из пикинеров, спешащее к точке прорыва?! Или отступление наемников стало возможным сразу из-за ряда причин?!

Так или иначе, немцы в этот день на поле боя уже не возвращались.

В отличие от черкасов и прочих лисовчиков, коих Сапега спешил и волнами бросал на укрепленный острожками лагерь князя Михаила!

В первый раз они ничего не добились, на ряде участков просто не дойдя до рогаток из-за плотного огня стрельцов и имеющихся пушек. В иных же были ожидаемо отброшено от заграждений пикинерами… Но во второй раз черкасы атаковали уже под прикрытием литовской панцирной конницы и крылатых гусар, со стыдом вспомнивших, что и у них есть и кавалерийские карабины, и пистоли!

Лучшие всадники гетмана попытались «исполнить» рейтар — хотя их тактика была скорее близка к кирасирской. Подобраться к нам поближе и разрядить оба пистоля по очереди, без всякого там караколирования! Тем более, что после выстрела кирасиры идут «в палаши» — что враг, кстати, и пытался сделать там, где его не могли отогнать стрельцы и пушкари, и где черкасам все же удавалось раздвинуть рогатки… Но по итогам ни одна из этих атак не увенчалась успехом: после практически полного истребления одной из рот крылатых гусар, попытки ляхов таранить уже не были столь самоубийственно напористы…

Мы выстояли.

Рать Скопина-Шуйского, более, чем на половину состоящая из новобранцев-крестьян, у которых на подготовку был всего месяц, (в лучшем случае!) — эта рать выстояла в семичасовом бою с численно, а главное, качественно превосходящим гетманским войском! Ведь у Сапеги была и тяжелая, и средняя ударная конница, и многочисленные отряды вспомогательной кавалерии, включая лучников, касимовских татар. А также запорожцев, умеющих воевать пешим строем — и даже профессиональных немецких наемников, числом раза в полтора, а то и два превосходящих добровольцев Христиера Зомме! Но мы выстояли, несмотря на все самые невыгодные расклады и мрачные прогнозы… А под конец боя Михаил так и вовсе перешел в наступление по всему фронту, опрокинув выдохшихся и морально сломавшихся воров! Правда, те побежали уже верхами — но преследование продолжила наша конная рать…

Так что Стасу все же пришлось еще разок повоевать в этот славный день — восемнадцатое августа одна тысяча шестьсот девятого года по юлианскому календарю!

Зайдя по пояс в воду, Рада ненадолго замерла, представив моему взору обнаженную, по-девичьи худую, но при этом развитую спину с едва проступающими сквозь тонкую кожу мышцами, от вида которой у меня в очередной раз перехватило дыхание… Водная гладь скрывает от моего взгляда ноги молодой женщины, обволакивая ее тело чуть ниже осиной талии — или, как принято здесь говорить, «тонкого стана».

На мгновение обернувшись ко мне вполоборота, Рада дразняще улыбнулась, чуть прикрыв глаза, довольная произведенным эффектом — после чего с присущей ей гибкостью и грацией нырнула, оставив на берегу нижнюю рубаху-исподник и легкий летник… И я, чуя, как гулко забухало сердце в груди, торопливо сбросил с себя кафтан и порты, оставшись в исподнем — после чего торопливо, с шумом и брызгами, полетевшими во все стороны, забежал в воду…

Я познакомился с обворожительной калязинской вдовой десять дней назад, когда приходил со своими «ореликами» на торг, в надежде выменять на свежую речную рыбу немного мяса — или хотя бы молока с яйцами. Это был уже не первый раз — и Рада, ранее успевшая заприметить троих голодающих стрельцов, промышляющих меном, сама подошла к нам, молча вручив мне, как старшому, целую корзину с выпечкой. Вот только попутно гордая вдова обожгла мою душу выразительным взглядом серых, с зелеными крапинками глубоких очей! Глубоких, словно озерные омуты…

Ее кулебяки с капустой, курники, пирог с домашнем сыром, яйцом и зеленью, что на пробу показались мне невероятно вкусными, были разделены промеж всей сотни так, чтобы никого не обидеть. Ну, то есть каждому стрельцу досталось лишь на единственный укус чего-то одного… Эх, вот если бы съесть все это втроем — вот тогда бы оторвались на славу! Но мне грех жаловаться — ведь как сотнику, мне разрешили попробовать по чуть-чуть от каждого пирога.

Домашняя выпечка, да еще и приготовленная с душой, уставшим от однообразия походной пищи служивым показалась едва ли не ресторанным блюдом! Но тогда же, за общей трапезой послышались смешки и глупые, а порой и пошлые о рукоделице и хозяюшке, испекшей пироги. Лишь бывшие со мной на торгу стрельцы придержали языки, с опаской посматривая в мою сторону, видя, как наливается кровью мое лицо… А я молчал, слушал и молчал, уже положив пальцы на саблю. Слушал, к примеру о том, что на «хозяюшке» не грех и жениться, как бы уродлива ни была — лишь бы подобными пирогами каждый день кормила!

Вот только Рада не была уродливой, отнюдь. Ошеломленный ее появлением, стремительным натиском и поспешным отступлением, более похожим на заманивание в ловушку, я все же успел разглядеть лицо молодой женщины: чистый, высокий лоб с загорелой кожей, правильный изгиб бровей, густые ресницы, обрамляющие большие глаза-омуты — и крепко сжатые, пухленькие губки этакого кораллового цвета… По тонкой шее и довольно худым рукам я смог верно оценить, что незнакомка явно не в теле — для кого-то из местных может, и недочет, но для меня как раз явное преимущество… Вот только смутил меня убрус замужней женщины на голове хлебосольной незнакомки — отчего я при встрече и удержался от того, чтобы сразу последовать за ней, узнать имя, поблагодарить…

Однако, наслушавшись смешков, а порой и откровенно пошлых стрелецких шуток — и едва не врезав самым скалозубым! — и молча встал от общего котла, оставив недоумевающих ратников доедать полбяную кашу, сваренную на выменянном молоке. Подхватив корзину незнакомки, и ни слова не сказав опасливо замолчавшим служивым, я отправился на торг в надежде, что встречу красавицу и поблагодарю ее за угощение, узнаю, как зовут. Или хоть что-то о ней узнаю от местных — например, имя и где живет…

Но к моменту моего возвращения откровенно бедноватый торг уже свернули — ведь тушинцы успели пожечь Калязин до того, как явился сюда Скопин-Шуйский с нашей ратью! Так и расспросить хоть кого-то о женщине, подарившей стрельцам пироги, оказалось невозможным… Ох, и крепко я тогда закручинился — ведь не пойдешь же искать незнакомку по городу, стучась в закрытые двери каждого из домов!

Но возвращаться в сотню я не захотел, все еще злясь на служивых. Так что поразмыслив немного, я отправился в виднеющийся в трех верстах от городской стены лес, в надежде, что смогу насобирать там грибов или орехов… Еще ни разу я не был в этом лесу, хоть до того с интересом и посматривал в его сторону — особенно, когда шла речь про то, чтобы разнообразить солдатское меню. Но все было не досуг — да и стрельцы справедливо предполагали, что вблизи города все возможные лесные дары соберут дети под присмотров стариков. Ведь им же здесь каждая травинка известна, каждая тропка, все малинники и орешники буквально наперечет…

В общем-то, служивые оказались совершенно правы — и безрезультатно побродив под сенью деревьев (зато надышался свежим и сладковато-пряным лесным ароматом!), я уже собирался поворачивать назад. Как вдруг порыв ветра донес до меня приятную прохладу близкого водоема… Недолго поколебавшись, я направился в его сторону, подумывая о том, что неплохо было бы искупаться (благо, что деньки стояли жаркие, и я успел-таки подзапариться в кафтане). И вскоре действительно увидел темную гладь небольшого лесного озера практически идеально круглой формы… Имеющего даже небольшой песчаный пляжик! Обрадовавшись своей удаче, я поспешил к воде, на ходу ослабив кушак, сняв с себя кафтан, сапоги, порты… Но когда дело дошло до исподнего, и я уже потянул через голову нательную рубаху, от воды раздался мощный всплеск и чей-то глубокий вздох! Сорвав с себя мешающую видеть одежду, я рванулся к перевязи с саблей, даже не посмотрев в сторону озера, и выхватил клинок — и только после обратил свой взгляд на источник шума.

Как оказалось, зря…

Ибо глаза мои успели лишь только мазнуть по тугому, едва-едва выступающему вперед женскому животику и прикрытой толстыми русыми косами груди… Я ошеломленно замер, успев только мельком посмотреть на ослепляющую наготу выплывшей к берегу женщины — за секунду до того, как незнакомка нырнула обратно в воду, закрыв ладонями грудь и обжигая меня злым, возмущенным взглядом!

И вот этот вот самый взгляд, эти самые глаза я узнал, растерянно замерев на берегу с саблей в одной руке, и перевязью в другой, да залившись краской… Что не могло не укрыться от чуть изменившейся в лице незнакомки, этим утром подарившей мне пироги.

— М-м-м… Простите пожалуйста… Я не хотел вас напугать…

Наконец-то догадавшись отвернуться от молодой женщины, я принялся спешно одеваться, сгорая от стыда — и замер столбом, услышав ее мягкий, грудной, да чуточку насмешливый голос:

— Конечно не хотел напугать, коли сам так сильно испужался — аж за сабельку схватился, родимый… А ты всегда так чудно говоришь, сотник? И всегда ли так робок с бабами?

— Да какая же ты баба… Ты…

Я прервался на полуслове. С одной стороны из-за неловкости, с другой — потому, что испытал вдруг совершенно неуместную, детскую обиду, густо смешанную со стыдом! И столь же несуразное, детское желание ответить что-то вроде «ничего я не испужался!». Просто молча принялся одеваться…

Как вдруг услышал частые удары капель воды о водную гладь — и плеск, сопровождающий каждый шаг женщины! Еще один, и еще — пока, наконец, ее ноги не коснулись песка.

И сколько же силы воли мне потребовалось, чтобы не обернуться, не посмотреть назад… Но очередной вопрос незнакомки заставил меня всего аж полыхнуть от негодования:

— Что же, даже не посмотришь? Удивительно робок ты, сотник… Иль никогда бабы у тебя не было?

Успев лишь натянуть порты, я резко обернулся, желая ответить гневной отповедью из набора стандартных фраз, одновременно с тем ощущая себя совершенным подростком — и замер. Замер, «как громом пораженный» — так ведь обычно говорят в подобных ситуациях?!

Она предстала передо мной совершенно обнаженной — но, тем не менее, сумела перекинуть вперед напитавшиеся влагой густые, полураспущенные волосы так, чтобы они полностью скрыли выступающую вперед грудь. А длины их хватило ровно до низа живота, прикрытого у ног ладошкой незнакомки — которая, как кажется, еще и чуть выгнулась в поясе так, чтобы выгодно подчеркнуть свои прелести… В тоже время открыв моему жадному взгляду длинные, стройные ноги, под белой кожей которых угадываются крепкие мышцы любительницы плавать — и как видно, еще и нырять…

Мне показалось, она просто издевается надо мной, дразнит наготой своего тела, нисколько не боясь незнакомого ратника! И в подтверждение моей догадки, женщина неожиданно жестко усмехнулась, чуть приподняв правую бровь:

— Хороша? Или же недостаточна для тебя в теле, сотник? А может быть, просто стара?!

Я поднял тяжелый взгляд, посмотрев прямо в глаза незнакомке:

— У тебя же муж есть. Зачем играешь? Я ведь не железный…

Взгляд ее неожиданно потеплел:

— Выходит не робкий ты, а честный? Или и робкий, и честный разом?

Проигнорировав женскую насмешку, я строго спросил:

— С мужем что?

Она пристально посмотрела мне в глаза — и у меня аж мурашки пошли от того, каким вдруг потухшим, холодным и тяжелым стал ее взгляд:

— Нет мужа. Сгинул уже как четыре зимы назад в сече с литовцами у Новгорода-Северского… И детей у нас нет и не было — не успели…

Я оторопело замолчал, не зная, что можно ответить в такой ситуации, а незнакомка — незнакомка с такой глубокой горечью продолжила свой сказ, что мне и вовсе не по себе стало:

— Все это время я блюла вдовью честь, ни единого повода для расхожих пересудов не дала! Хоть и тяжко мне, бабе молодой одной быть — что его, что мои родители в великий голод сгинули еще при Борисе, а последняя родня пропала, когда воры Калязин жгли… Сама только здесь вот и схоронилась с детишками, да успевшими бежать из града бабами и стариками.

Запнувшись на мгновение, женщина горько продолжила:

— Было бы хоть дитя… Веришь или нет, сотник, но думала я — согрешу, так хоть младенчик появится. Но как представлю себе, что на дитя мое на всю жизнь клеймо байстрюка ляжет, нагуленного, во грехе рожденного — так сердце все и сжимается… Не хочу я кровинушке моей такой участи…

Открывшаяся мне с неожиданной стороны женщина опустила взгляд наполнившихся слезами глаз — но когда она вновь их подняла спустя десяток секунд, то ни одной слезинки я в них уже не увидел. В то время как взгляд ее загорелся отчаянной решимостью:

— Четыре зимы к себе ни одного мужика не подпустила, хотя поначалу охочих было — не счесть! А как тебя увидела — так глаза будто затуманились… Подумала, что жив мой Мишка, вернулся! Потом пригляделась — нет, ни он. Да только тело с тех пор томится, жаждет ласки мужской… Сама не своя стала, тебя увидев. Пирогов напекла, думала, угощу вас, да заговорю с тобой — но только ком в горле встал, когда в твои глаза посмотрела, вновь в них Мишу увидела…

На мгновение прервавшись, незнакомка неожиданно горько усмехнулась:

— И вот ты пришел сюда — нежданно для меня, негаданно, без приглашения, без моего согласия… И нет больше чести моей вдовьей, нет больше моченьки держаться! Если понесу сегодня, отмолю грех. Больше жизни дитя любить стану, никому в обиду не дам! А как выращу, так уже и в монастырь мне единая дорога — за дитя молиться, за Мишу покойного, за блуд вне брака…

Вдова вдруг отвела ладони от низа живота, решительно откинула волосы за спину — и прямо, даже немного строго посмотрела мне в глаза. А я смалодушничал, отвел взгляд, опустил его вниз… Только на плечи — боясь, что не выдержу соблазна, коли опущу его еще чуть ниже… Но замерев ненадолго, я вдруг осознал, что женская кожа покрылась крупными мурашками — да ей же холодно после воды! И стоим мы как раз в тени деревьев, не под солнцем…

Решение пришло быстро. Всего на мгновение отвернувшись от незнакомки, я поднял свой кафтан — и тут же закинул его на плечи молодой женщины. Невольно придвинувшись к ней, я не удержался от того, чтобы заботливо расправить кафтан, и словно бы ненароком погладить ее руки… И вот что-то такое особенное между нами промелькнуло в это мгновение. Словно накинув на нее свою одежду, я будто бы сказал — «ты моя». А она, приняв ее, ответила — «я согласна»…

В момент же моего прикосновения женщина — хотя какая она женщина, судя по внешнему виду, ей лет двадцать с небольшим! — сильно вздрогнула, опустив взгляд. А когда вновь посмотрела на меня, то в глазах ее я прочитал и легкий испуг, и небывалой силы отчаянную надежду… Надежду, что я нечто большое, чем отдаленная тень ее павшего мужа. Нечто большее, чем просто молодец, единожды согрешив с которым, она сможет понести дитя…

И я не смог эту надежду предать.

— Меня не Мишей зовут… Я — Тимофей.

Незнакомка немного повременила с ответом, и взгляд ее вновь изменился, став немного насмешливым, немного ласковым, немного удивленным… Наконец, она разлепила уста, выдав единственное слово:

— Рада…

— Очень красивое имя…

Я придвинулся к девушке, встал почти вплотную. И чуть осмелев, погладил ее по щеке тыльной стороной ладони — настолько нежно, насколько вообще смог. В ответ Рада обожгла пристальным, жарким взглядом — и также погладила меня по щеке… Какими-то волшебными, невесомыми касаниями, от которых по коже волной пошло тепло! Наклонившись к красавице так, чтобы мой лоб легонько коснулся ее, я прикрыл глаза, пытаясь совладать с собой, после чего тихо произнес:

— И ты сама очень красивая. Я краше тебя и не встречал никого… И ты мне очень глянулась на торгу. Я хотел тебя догнать, остановить, узнать имя твое, узнать где живешь… И поблагодарить за пироги тоже очень хотел, правда! Очень вкусные пироги!

Я на мгновение отдалился от девушки, открыв глаза — и она ответила на похвалу довольной, польщенной улыбкой, после чего неожиданно мягко произнесла:

— Еще приготовлю… Еще вкуснее будет.

Вновь прикрыв глаза — ощущая при этом, что сердце пустилось уже просто вскачь! — я тихо произнес:

— Я не хочу, чтобы мой ребенок рос байстрюком. Но и не могу венчаться с женщиной, которой просто не знаю… Давай дадим друг другу хоть немного времени, чтобы все для себя понять?

— Давай…

Рада выдохнула ответ мне в самые губы — а после, даже не поняв, как это случилось, я коснулся ее уст своими… Вначале лишь робко, именно что коснулся — и тут же отпрянул, боясь напугать женщину… Ожидая ее реакции. Женщины, как мне кажется, думающей одно, чувствующей другое, а говорящей третье…

И дождался. Рада сама потянулась ко мне, ответила настоящим поцелуем — долгим, жадным, сладким. Поцелуем, от которого зашумело в голове — и после которого мир вокруг заиграл новыми красками…

С того самого дня я искал встречи с Радой каждый свободный миг — на торгу, где она, как оказалось, продавала выпечку. Или же возвращаясь к лесному озеру в оговоренное с калязинской красавицей время, где один из нас терпеливо дожидался новой встречи… Я соорудил односкатный шалаш, ложем в котором стал примятый лапник, и покрывший его сверху старый стрелецкий кафтан. И мы засыпали на нем вместе, разведя на ночь огонь в обложенном камнем очаге, стоящем у самого шалаша — и просыпались, грея друг друга в объятьях…

Мы много купались, разговаривали обо все и одновременно ни о чем, шутили, гуляя по лесу, собирая дары леса. Вместе ловили рыбу — и вместе пекли ее на углях… И с каждой новой встречей то чувство, что загорелось в моем сердце при первом взгляде Рады, брошенном на меня еще на торгу, разгоралось все сильнее. Сама же девушка, как я надеюсь, наконец-то разглядела во мне Тимофея Орлова, а не погибшего мужа…

Когда прошел слух о том, что к Калязину следует войско Сапеги, Рада твердо вознамерилась понести от меня малыша — но мы тогда встретились только на торгу, а на ночное свидание я уже не явился… Потому как князь запретил ратникам покидать лагерь, выставив вокруг него двойные посты. Режим усиления, блин, в средневековом антураже… Но бой прошел, а я остался жив — и когда следующим утром нашел на торгу осунувшуюся, измаявшуюся ожиданием красавицу, то первым, что услышал, было:

— Я за тебя молилась. Всю ночь перед сечей и весь день…

Первое, что я понял — что это была правда. А второе — что мне только что признались в любви!

Не сказав ни слова, я взял Раду под руку — и повел в город, в уцелевшую Богоявленскую церковь. Договариваться о венчании…

И вот это уже было мое признание.

…Сегодня мы проведем последнюю ночь в шалаше, но еще не как муж с женой. А завтра… Завтра нас повенчают — и мы разделим честное супружеское ложе. И восторженное осознание этого факта отгоняет любые возможные сомнения! И угрызения совести — например о том, что я даже ничего не сказал Стасику о своей любушке! Вот просто не пришлось к месту, события развивались уж очень быстро — ну и отчего-то не хотел я делиться своим внезапно вспыхнувшим чувством даже с близким другом.

Счастье любит тишину.

И да, мысли о том, что я собрался жениться на женщине из семнадцатого века(!) вызывают у меня определенный страх — но и восторг! Ибо, не встретив своего человека в двадцать первом столетии, я встретил ее здесь…

И все для себя поняв, отпускать Раду от себя я точно не собираюсь!

Не в этой жизни, так точно…

Сначала пришел звук моря. Мелодичный и певучий. Шум волн распростился, казалось, по всему телу. Крики чаек, а где-то вдали барабан и флейта. Потом в глаза ударило яркое солнце. Вкус соли на губах и запах водорослей.

— Господа, наша задача задержать испанцев на этом броде! — зычный голос выводит из оцепенения. — Встать насмерть перед этими сволочами! И выстоять!

Стала четко видна вся картина, окружавшая меня. Выстроенные линии фризской пехоты при двух орудиях и мой шотландский корнет, а за ним еще три. Люди выстроены так ровно, что Евклид Александрийский был бы доволен.

— Стерва Альберта, Изабелла не знаю уж как, но смогла усмирить бунтующие полки. Эти сволочи решили биться против нас. Как она их уговорила, спросите вы. Видимо показала свои прелести, — по рядам прокатывается смех, — но так или иначе испанцы уже здесь, судари мои! И мы их победим любой ценой!

Я мотаю головой окончательно сбрасывая оцепенение. Сегодня утром стало известно, что недовольные испанские войска из Диста и Брабанта все же прибудут на поле боя. Изабелла действительно была хороша собой, но только ли это повлияло на решение пехотинцев? А еще чуть позже стало известно, что испанская армия невероятным рывком преодолела расстояния до Ньивпорта, так, что даже Мориц восхитился.

Испанцы действительно грозные противниками и горе тому, кто их недооценивает. Благо Оранский был из тех людей, что имеют план на любое развитие событий. Сегодня этим планом будем мы.

— Кто, если не мы остановит их здесь?! — командир в простой кирасе, на невзрачной пегой лошади с султаном из синих и белых перьев проезжает перед нашим строем. — Кто, если не мы?!

— Никто!!! — разносится по строю. Море бьет о берег. Солнце играет на доспехах кавалерии и в лужах на песке.

Я промолчал. Мориц несомненно отличный командир, но цена жизни простых солдат была для него лишь цифрами потерь в отчете. Не сказать, что сие было приятно осознавать. Вдвойне неприятно участвовать. Но такова доля наемника.

— Здесь мы остановим врага! Здесь мы первыми вступим в бой! Мы в силах их задержать! Отриньте страх! С нами Бог!

А вот здесь командир был прав. Передовой отряд испанцев, по информации шпионов, шел без артиллерии и конницы и были большие шансы, что на переправе они просто увязнут в мокром песке и наша быстрая атака сможет разбить пехотинцев неприятеля. А пехота нам в этом поможет. Тем более у нас две пушки, а значит, пока терция будет переправляться на наш берег, ее смогут значительно потрепать. Попадание в сомкнутый строй приносит большие результаты.

Я не рассчитывал на то, что испанцы побегут. Это было глупо. Терция создавалась как противовес в бою со швейцарцами и моими земляками ландскнехтами, и весьма в этом противостоянии преуспела. Основным оружием пикенеров была исполинская пика длинной ладоней в двадцать пять — двадцать семь. Испанцы же использовали копья с листовидным лезвием, это стало их фирменным знаком. Раны такое оружие наносило страшные, что людям, что лошадям. Видывать такое приходилось. Ненавижу рубку! Когда терция вклинивалась в строй с пешими воинами противника, испанские солдаты толкали копье левой рукой, направляя её правой в лицо или торс противника. Против кавалеристов копье упиралась в землю и блокировалась ступнёй правой ноги, левой рукой копье держали так чтобы острее было направленно прямо в грудь лошади. Механизм этой машины для убийств был выверен также точно, как и традиции католической мессы.

— Себастьян. — голос Лермонта возвращает меня из собственных размышлений на грешную землю. — Фон Ронин?!

— Да? — я поворачивают к товарищу.

— Думаешь у нас есть шанс? — шотландец выглядит немного растерянным.

— Шанс есть всегда. Держись меня и все будет хорошо. — я улыбаюсь. — В конце концов погибнем вместе.

— Ну успокоил так успокоил — произносит Джок сквозь улыбку.

Тем временем командир подъехал к пехоте и аркебузирам. У тех из защитного вооружения имелся только морион. Двух одинаковых шлемов нужно было еще поискать, каждый неповторим. У тех, что победнее шлема не было вовсе, на голове красовалась мятая фетровая шляпа или головной платок. Тело мушкетера защищала кожаная куртка с вшитыми под подкладку медными пластинами, или бригантина. Снаряжение аркебузира составляла бандальерка через плечо, на которой были подвешены деревянные трубочки с заранее отмеренными порциями пороха. У наших солдат количество зарядцев было различным, а вот испанцы предпочитали чисто двенадцать, на солдатском жаргоне их называли двенадцать апостолов. Резервный запас пороха хранился вместе с пулями в сумке, так что количество выстрелов легко можно было увеличить. Порох для затравки должен быть очень хорошего качества — осечка в бою равноценна смерти. Для рукопашной схватки у мушкетера меч и дага. Ну и важным элементом была сошка, на которую устанавливался при стрельбе тяжёлый мушкет.

— Пехотинцы! — голос командира разносится по рядам. — Не верьте в непобедимость терции! Именно сегодня, именно сейчас мы сможем его развеять! Стойте насмерть! Бейтесь за свою свободу!

— Дааа!!! — дружно гудит пехота.

— Надеюсь, не попадем под испанский огонь. — Лермонт поправляет кирасу. — Я в этот раз решил сэкономить и взять доспех, проверенный только пистолем.

— Да, друг мой, ты конечно лихая голова, но от лихости до дурости один шаг. — я хмурюсь.

Мой доспех был проверен на пробитие и аркебузой и мушкетом. Чем выше прочность, тем выше цена. Да, весил он не мало, но, во-первых, я уже привык, во-вторых, сомнительное удовольствие корчиться с раскаленной пулей в кишках. Этого мы тоже насмотрелись.

— Нельзя экономить на себе! — я поворачиваюсь к шотландцу.

— Да денег не было. — тот виновато разводит руками. — Женщины. Сам понимаешь.

— Понимаю, что они тебя в могилу и отправят. Но раз так, тогда точно держись меня. Но закрывать тебя своим телом и пулю вместо тебя принимать я не собираюсь. — я ухмыляюсь в усы.

— Кто еще кого прикроет, фон Ронин. Ты поддаешься греху гордыни, если считаешь, что только ты можешь кого-то выручить.

— В твоей помощи я не сомневаюсь. — я склоняю голову.

— Кавалерия! — командир приблизился к нам вплотную, я приосанился. — Вы моя гордость и отрада. С вами я готов пройти пекло насквозь! Идите за мной и нас ждет победа! Покажем испанским сеньорам чего мы стоим в бою!

— Дааа!!! — мой голос сливается с голосами эскадрона, по спине пбегут мурашки.

— На вас смотрит Господь, Мориц Оранский и я! Удача будет на нашей стороне! — командир лихо разворачивает коня. — Кругом и выдвигаемся к Лессингену. Вперед, господа, навстречу судьбе!

Путь до места не отнимает много времени, приливные воды отделяют нас от испанского берега. Кавалерия размещается за спинами пехоты, пушки выставляют на флангах. Вскоре за дюнами показываются острия страшных копий, а потом и знамя с красным шипастым крестом.

— Бам! Бам! — бьет барабан.

— Приготовится! Фитили! — прозвучала команда.

Я по привычке проверяю все свои пистоли и глажу скакуна по гриве. Леромонт следует моему примеру. Рейтары напряжены, а вот пехотинцы выглядят спокойными. Просто делают свое дело.

Вода уходит. Испанцы приближаются. Но видно только разномастных пикенеров и небольшой кавалерийский отряд, а аркебузиры, видимо, выдвинуться вперед на берегу.

Выстрелила пушка. Затем вторая. Испанцы молча заполнили пробитый строй. Грозно звучал кожаный барабан.

Я ошибся.

Никаких аркебузиров выдвигаться не стало. Терция лихо опустила копья и сходу пошла в атаку прямо через обмелевший брод. Только брызги с мокрым песком полетели в нашу первую линию.

— Пехота! Копья! — прозвучало впереди нашего строя, но было уже поздно. Наши мушкетеры успели дать только один залп, а терция, перешагивая через павших соратников, ударила копьями во фризских пехотинцев, выбивая их.

— Залп! — прозвучали редкие выстрели мушкетеров.

— Держать строй! — надрывается командир. — Стрелять по готовности!

Выстрелов стало больше, но испанская пехота шаг за шагом теснит наших солдат. Невольно вспомнились воины Александра Великого. Когда-то его непобедимая фаланга поставила на колени половину мира.

— Рейтары вперед! — прозвучал приказ, потонувший в криках.

Я увел коня влево, туда где на нашу пехоту наседал отряд испанских кавалеристов.

Выстрел!

Испанец завалился лицом в конскую гриву.

Я отмахиваюсь мечом он второго, и Лермонт втыкает лезвие ему прямо в шею. Мой клинок бьет в лицо зазевавшегося молодого испанца. Лицо смерти всегда ужасно.

Ненавижу рубку!

Выстрел!

Кавалерист с испанским гербом заваливается под ноги нашей пехоты, которая продолжает отступать под напором терции. Мертвый падает на мертвого. Пехотинцы противника даже шаг не сбили.

Вот она испанская ярость!

Нет уж! У меня для вас есть моя личная ярость, господа испанцы!

Я наотмашь рублю по лицу очередного противника и разворачиваюсь к следующему. Пистоль пыхнул вхолостую, и я чуть было не пропустил удар палашом. Выручил Леромонт. Его пистоль не дал осечку, и тяжелая пуля свалила моего противника с коня.

Проклятье!

Рядом идет яростная рубка. Конный отряд испанцев подвергся настоящему истреблению, но вот терция давит голландскую пехоту как ноги итальянских мастеров виноград для своего вина.

— Эскадрон! Бьем во фланг! — я поднял меч, но вынужден закрыться от удара в лицо. Гарда испанского палаша больно ударила в поднятое предплечье. В ответ я врезал рукоять райтшверта, угодив навершием по носу противника! Тот громко хрустнуло, испанец завопил от боли, потянувшись руками к лицу — я же схватил его за ворот кирасы и сбросил с коня в песок.

Вокруг царит кромешный ад. Никто не слышит моей команды. Пушки успели сделать только два выстрела, настолько стремительной атаковали испанцы. Артиллеристы уже погибли.

— Бам! Бам! — бьет барабан.

— Да будь ты проклят! — я стреляю в барабанщика, но его перекрыл пехотинец, пуля попала тому ровно в грудь.

Не тот.

Я вскидываю еще один пистолет, но боковым зрением замечаю, что Лермонта теснят два противника. Пистоль выплюнул пулю, которая вошла в плечо испанца сбоку. Того отбросило влево, под ноги пехоте. Джок мощным ударом снес голову своему основному противнику. С кавалерией испанцев было кончено.

— Эскадрон! Перестроится! Бить во фланг! — я заорал так, что казалось, потеряю после такого голос. — Бейте сбоку!

Мои солдаты ударили во фланг терции. Но поздно. Пехота вместе с аркебузирами дрогнула и побежала. Но бегство стало смертельным, длинные испанские копья прекрасно добивают развернувшихся и бегущих голландцев.

— Бам! Бам! — отбивает смертельную дробь барабан.

Мушкетеры пытаются отстреливаться. Командира нигде не видно. Началось беспорядочное бегство.

— Стоять! — я, беспорядочно нанося уколы испанским пикенерам, рву глотку в надежде, что хоть кто-то послушается.

— Шотландцы! Стоять насмерть! Buaidh na bas! — вспоминаю я фразу на гаэльском.

Раздается рев шотландских рейтар, такой, что даже терция останавливается. Мы усиливаем напор. Под лучами яркого солнца бьются и погибают мои упрямые товарищи. Лужи на песке стали красными.

Но сделать уже ничего нельзя. Пехоту Соединенных провинций истребили почти полностью, мушкетеры бьются в рукопашную. Тут и там моих рейтар стаскивают с лошадей и добивают на земле. Справа от меня неизвестно откуда взявшийся кавалерист противника обрушивает рукоять палаша на голову Лермонта.

— АААА!!! — я реву как загнанный зверь. Пуля из последнего пистоля попадает в челюсть наездника и просто сносит ее, испанец заваливается на спину коня в беззвучном вопле. Рядом бьются кавалеристы. Испанцы шаг за шагом наступают.

— Бам! Бам!

Да разрази тебя гром! Жаль пули для этого барабанщика не осталось.

— Лермонт! — я направляю коня вперед, но он встановится как вкопанный, а меня грубо стаскивают с него вниз. Я кручусь волчком чтобы короткий меч не проделал в моей голове дыру и оказываюсь на ногах.

Ненавижу рубку!

Отмахиваясь райтшвертом, я отступаю к месту где должен был быть оглушенный Лермонт.

Лишь бы был жив! Лишь бы был жив!

Переживал за грудь, а пропустил удар в голову. Ирония жизни во всей своей красе. Пусть оглушен, но бы был жив.

Я отбиваю испанское копье и бросаю дагу. Клинок входит точно в грудь незащищенного доспехом испанца.

— Лермонт!!! — из-за невероятной свалки тел я не вижу своего друга. Рядом рубяться оставшиеся шотландцы.

— Buaidh na bas! Buaidh na bas! — мрачно повторяют они. Звук их голосов сливается с боем испанского барабана, вводя в транс.

Ботфорты скользят по мертвым телам. Я пытаюсь удержать равновесие откидывая несчастных убитых в поисках Лермонта.

Листовидное лезвие молнией чиркает по моей правой руке, я роняю меч и уворачиваюсь от второго укола. Я мгновенно подхватываю райтшверт левой рукой, сократив дистанцию с пикенером — и с ненавистью вгоняю кусок отточенной стали в его грудь! После чего резко выдергиваю меч обратно… Противник заваливается на кучу тел павших солдат.

— Бам! Бам!

Терция под яростью оставшихся рейтар немного сдает назад, чтобы следующим ударом просто смести нас с поля и пройти по нашим телам.

— Лермонт! — я развернулся к месту, от которого ушел.

Раскидывая мертвые тела, я замечаю голубую перевязь шотландца. Хватаю его за руку и пытаюсь вытащить. Тщетно. Руки скользят из-за крови.

Благодарю тебя, Господь!

— Я здесь, друг мой! — я с невероятным усилием вытаскиваю Джока на солнечный свет и припадаю к его груди.

— Бам! Бам! — гремит проклятый барабан.

Сердце друга билось. Шотландец дышал.

— Мы справились, брат мой. — я закинул товарища на спину и побрел к стоящему коню. — Мы смогли выиграть время. Теперь нужно убираться. И убираться быстро.

Меньше десятка рейтар седлали коней. Испанцы не атаковали. Видимо отдавая дань безрассудной смелости, а может просто решили не добивать горстку выживших. Понятия чести у испанской пехоты есть. Лермонт пробормотал что-то невнятное, он понемногу приходил в себя. И правильно. Битва только начиналась.

— Себастьян, если будешь тут спать, то проспишь рождественский диспут. — голос был мягкий, но настойчивый. — Зачем тебе эти проблемы?

Действительно, не стоило шутить с магистром Вительсбахом. Я совсем не хотел провалиться и не получить степень бакалавра. А вот отец точно бы был рад, что непутевый сын вернется домой и наконец возьмется за семейное дело.

Нет уж. Лучше в наемники записаться, а еще лучше не опоздать на диспут, и все сдать.

— Спасибо, Фабрицио. — я разлепил глаза и улыбнулся своему товарищу с медицинского факультета.

Меня медицина не привлекала, но из-за соседства с этим спокойным тюрингцем я и сам стал разбираться в анатомии. Если не сдам и пойду в наемники, точно пригодится.

Тьфу. Чур меня.

Фабрицио сосредоточено собирал гору книг, он был из зажиточной семьи и мог себе такое позволить, на мое счастье. В отличие от нас, медикам в учебе спуску не давали. Студентам его факутьтета читали избранные книги «Канона» Авиценны, сумму из Галена, выдержки из Гиппократа, трактаты посвящённые физиологии, теории болезни и принципов лечения, а также о лихорадках, которые в наше время были ой как распространены. Друг отучился уже сорок месяцев и был уже в одном шаге от такой желанной степени. Испытание перед своим профессором Фабрицио уже прошел и прошел с блеском. А вот общий — в присутствии всех докторов факультета, вызывал у тюрингца неконтролируемую панику.

— Не волнуйся. — я подбодрил товарища поднимаясь с кровати. — Это всего лишь люди. В конце концов представь их голыми и весь их авторитет перестанет на тебя давить. Я всегда так делаю.

Фабрицио заулыбался, видимо моя идея пришлась ему по душе. Тем лучше. Значит сдаст анатомирование без ошибок.

— Ты сам-то готов полностью? — тюрингец натянул на голову модный берет с белым пером. — Как думаешь сдавать?

— С Божьей помощью, конечно же. — хохотнул я. Я совершенно не готовился к своему диспуту. Я абсолютно равнодушен к алкоголю, но вчера… Вчера произошла невероятного вида попойка в одной из таверн недалеко от католического собора Святой Марии. И было совсем не до подготовки.

Да, Эрфурт необычный город. Здесь протестанты и католики, да и прочие религии мирно могли сосуществовать уже почти сто лет. Такая многоконфессиональность давала прекрасные возможности для торговли. А торговлю здесь любили абсолютно все кроме меня.

— Да бога надейся, а сам не плошай. — Фабрицио шутливо поклонился. — Как я тебе? Хорош?

— Ну если хочешь внешностью затмить знания, то думаю у тебя получится. Идея необычная, но может сработать. Мыслишь оригинально. — я захохотал во весь голос.

— Да ну тебя. — отмахнулся товарищ. — Я дал себе обещание, что если сдам сегодня экзамен, то обязательно расскажу Марии о своих чувствах. Верю, что она ответит взаимностью, и мы будем счастливы.

— Дело хорошее, но, во-первых, ты мог сделать это раньше, а, во-вторых, ты еще сдай. А то празднуешь победу, до которой еще далеко.

— Себастьян, ты как крылатый Гермес. Поддерживаешь и отнимаешь надежду одновременно. Нет бы сказать, что все получится.

Я махнул рукой.

— Иди уже. Все будет хорошо. Сегодня я отпускаю с тобой часть своей удачи, а значит все пройдет отлично.

— Так-то лучше. А то пугаешь только. — ответил Фабрицио.

— Я всего лишь рассматриваю все возможные варианты. — улыбнулся я.

— Отпразднуем потом?

— Само собой, друг мой, а иначе зачем придумали экзамены?

— Отлично. Тогда и тебе сегодня успеха, фон Ронин. — бросил Фабрицио уже закрывая за собой дверь.

Голова, что странно, не болела. Да и отполированный железный лист это подтверждал. В отражении улыбался молодой человек с большими карими глазами, стриженными черными волосами, усами и бородкой по местной моде.

Не так уж плохо.

Я улыбнулся и начал натягивать на себя штаны.

Очень кстати, что товарищ решил меня все-таки разбудить, не рассчитывая на мои собственные силы.

Солнца на улице не было. Мелкий снег падал на мостовую. Путь мой пролегал через мост Лавочников, правда мостом это было назвать сложно, маленькой речки с него видно не было, потому что мост был жилым. На его сваях прекрасно стояли обычные дома и сооружение через реку больше походило на обычное продолжение улицы.

— Крендельки! Свежие крендельки! — надрывался мальчишка с деревянным лотком на шее. Я кинул ему медяк и закинул кусок соленого теста в рот.

— Спасибо, малец! — я улыбнулся.

То, что нужно.

Настроение было отличное, через пару дней наступало рождение Спасителя, а в моей семье оно праздновалось очень пышно и с подарками друг другу. По рассказам матери, отец не слишком любил эту традицию с дарением и настаивал на умеренности, но настойчивая француженка убедила его в необходимости приносить радость друг другу.

За высокими домами показался шпиль Купеческой церкви. Настоящей святыни для протестантов. Именно на кафедре этой церкви проповедовал человек изменивший все. Мартин Лютер. Он не побоялся выступить против Папы Римского и перевёл Библию с латыни на народный язык. Перевод реформатора впервые сделал Библию доступной для широких масс мирян, которые до этого не понимали в мессе ни слова. После перевода Лютера люди начали самостоятельно изучать святое Писание и даже толковать библейские тексты.

Мартин опубликовал свои «Девяносто пять тезисов» и начал то, что сейчас называют великой Реформацией. Основной целью его тезисов было показать народу, что священники не являются прямыми посредниками между Богом и человеком, они должны лишь направлять паству и являть собой пример истинных христиан. Смелый священник выступал против непогрешимости Папы Римского, ссылаясь на греческую, то есть православную, церковь, которая также считается христианской, но прекрасно обходится без папы и его безграничных полномочий. «Человек спасает душу не через Церковь, а через веру», — писал Лютер. Я не был хорошим верующим, но его слова отзывались даже в моей душе. И вызывали еще больший интерес к далекой Московии.

Все-таки я нервничал, иначе столько мыслей бы не роилось в моей голове.

Ничего. Не боится только дурак, а смелый человек может держать свое беспокойство в узде. Эти слова сказал мне мой отец. А он как старый солдат кое-что знал о страхе. Кстати, он отступил с увещеваниями о семейном деле перед учебой в университете именно из-за города где проповедовал Мартин Лютер. Мама как настоящая француженка могла великолепно и мягко манипулировать кем угодно.

— Сударь, не хотите ли посетить нашу прекрасную таверну! — зазывала бесцеремонно схватил меня за руку, вырывая меня в реальный мир. — Сегодня три кружки пива по цене двух и вепрево колено в меду за медяк. Такого не у кого нет! Даже ваши жена вас так не порадует! Не проходите мимо!

Предложение заманчивое. Даже очень.

Кренделек упал в бездонную пропасть желудка и исчез там без следа. Фантазия живо нарисовала подкопчённое колено, и рот сразу же наполнила слюна. Но времени на это не было. Я хотел заранее прийти к корпусу, чтобы опросить тех, кто уже сдал к чему быть готовым.

Я мягко освободился от руки и улыбнулся.

— Клянусь честью, сегодня я буду у вас! Но чуть позже. И возьму все в двойном размере. Можете не сомневаться.

— Я рассчитываю на вас, сударь. У вас лицо человека, который держит свое слово. — весело крикнул в спину зазывала.

Снег прохладными каплями оставался на лице. Настроение было все лучше и лучше.

Я свернул на короткую и узкую улочку на дороге к корпусу университета. Улочка была тиха и пуста, только снежок кружился быстрее завывающем в узком месте сквозняке. И вдруг тихий вскрик из-за поворота примыкающей улицы.

Собака что ли подраненная?

Я ускорил шаг и завернул за угол. Дорогу мне перегородили два здоровяка. Я подался назад, а в голове промелькнула мысль о грабителях. Заманивают сердобольных прохожих на скуление собаки. Но предположение было слабым. Здесь не трущобы на окраине, а почти центр города, нет-нет, но стражники здесь проходят. Да и одежда громил не была похожа на дранье лихих людей.

Взгляд быстро скользнул за спины преградивших дорогу, за ними был виден еще один в дорогом красном плаще и черной маске на нижней половине лица. Он крепко держал в захвате вырывающуюся женщину. Тьма подворотни не давала разглядеть больше чем рапира на его поясе.

Насильники? Работорговцы? Похитители?

Ближе ко мне находился настоящий великан. Сломанный нос, щербатый рот, три волосины на огромной голове, а за поясом обитая железом дубинка вышибалы. А вот второй неожиданный встречный вполне мог оказаться дворянином. Аккуратная бородка и подкрученные усы, прямая как жердь спина. На поясе кинжал и рапира. А взгляд как у волка. Этот был, на первый взгляд, самым опасным.

Я обезоруживающе улыбнулся.

— Прекрасный денек, господа. — у меня из оружия был только талмуд по философии в кожаной обложке.

— Не имею чести быть знакомым. — процедил дворянин за спиной лысого громилы. Девушка в руках третьего замычала.

— Да не переживайте, сеньор, небольшая я птица, чтобы расстраиваться от отсутствия знакомства со мной. — я развел руки.

Похитители.

Человек в красном плаще сделал шаг на свет и стало видно дорогое платье девушки. И не самое дешевое ожерелье. Оно осталось на шее, так что сразу было понятно, что троица грабить и насиловать девушку не собирается.

Вот тебе и сходил на экзамен.

— Иди отсюда, пока здоров. — угрожающе промычал гигант.

Я его слов не заметил, и обратился к дворянчику слева.

— Сдается мне девушка не очень довольна вашей кампании, судари милостивые. — девушка согласно замычала, я отступил еще на шаг назад разрывая дистанцию с похитителем что был ближе ко мне.

— Зачем вам это, сеньор? — с нажимом на последнее слово произнес светлоглазый дворянчик. — Возвращаем домой неверную жену. Сбежала с актеришкой. Бросила мужа и больных детей. Семейные разборки.

— Да. Гулящая. — прогремел здоровяк.

— Какая нехорошая женщина. — я покачал головой.

Стало видно юное лицо девушки с заткнутым в рот платком. Она была чудо как хороша. А на лице ее пленителя были видны свежие кровоподтеки. Значит она еще и нашла в себе смелость отбиваться. Браво!

Я быстро просчитал свои шансы. Их не было вовсе. Но бросить смелую девушку теперь было бы для меня ужаснейшим грехом.

— А давайте я вас угощу, — быстро заговорил я, — тут недалеко подают отличное вино и пиво, а уж вепрево колено такое что языки проглотите.

Я заметил, как рука громилы потянулась к дубинке, и резко шагнул вперед просто впечатывая носок сапога в его пах, в этот же момент кинул увесистую книгу в лицо дворянина.

— Оох! — лысый похититель еще заваливался на спину, а я уже подскочил к дворянину вырывая из ножен его рапиру.

Плечо ожгло болью, дворянчик успел выхватит кинжал, и только моя удача спасла от быстрого удара в шею. Я отскочил назад и добавил лысому в лицо ногой. Не нужно чтобы он очухался слишком рано.

— Ублюдок! — тонко вскричал похититель в маске. Девушка в его руках извивалась ужом. — Держи. — он кинул свою рапиру моему светлоглазому противнику.

— Судари. — рапира в моих руках было оружием непривычным, отец больше тренировал меня на родном полуторнике или подаренной новгородским гостем сабле. — А может нам как людям благородным и благоразумным пожать руки и разойтись? Зачем нужно насилие, если все можно решить миром?

Дворянин напротив удивленно вскинул брови.

— Вы отпустите девушку, а я вернусь к своему предложению угостить вас в таверне. Почти Сочельник, господа, зачем так страшно грешить?

Девушка замычала так обреченно, что я без слов понял, она считает меня скорбным на голову.

Дворянин молча начал атаку с прямого укола, рассчитывая, что имеет дело с идиотом, который не умеет сражаться на клинках. Я отбил клинок вниз и попытался сам нанести укол, теперь отступать пришлось уже светлоглазому. Острия шпаг несколько секунд звонко бились друг о друга. Никто не начинал атаку первым.

— Заканчивай с ним! — визгливо вскликнул, державший девушку, бандит. — У нас нет времени.

Противник отбил мой клинок влево и вверх с расчетом нанести быстрый укол в шею, но я просто кузнечиком отскочит на три шага назад. По глазам похитителя я понял, что с таким противником он еще не сталкивался. Следовать правилам я не собирался.

Я дважды добавил в голову громиле, который слабо начал шевелиться в снегу, тот затих.

— Хорошо бьешься. — улыбнулся светлоглазый.

Он мне льстил, но отступать все равно уже было некуда.

В голове молнией промелькнула мысль о том сколько придется упрашивать пересдать диспут, и сколько уйдет на подарки преподавателям.

Но это если выживу.

На снег стекала кровь с моей левой руки.

Атака светлоглазого была стремительной. Я отвел клинок, но чуть снова не пропустил удар кинжалом. Защита, атака, отвести клинок, закрыться от атаки.

Я послал небесам обещание обязательно найти себе учителя рапиры, если выйду живым из этой передряги. От наших тел на морозе шел пар.

Укол, уклонение, защита, снова укол. Противник плел острием смертельные кружева. Я попросту отмахивался своим клинком, чувствуя как покидают меня силы. В похитителя словно дьявол вселился, он, казалось, совершенно не устал, только все больше усиливал напор.

Кончик рапиры распорол мой камзол. Светлоглазый гадко улыбнулся.

Вот сволочь! Не возьмешь меня!

Я сделал выпад. Рапира оказалась в замке кинжала и клинка противника. Я резко расставленными пальцами ударил в светлые глаза нападающего. Да, не очень благородно, но сейчас думать о благородстве было бы смертельным.

Противник взвыл и отмахнулся рапирой, выронив кинжал и держась левой рукой за глаза. Я разорвал дистанцию, а потом резко выбросил руку с оружием вперед, нанося быстрый укол.

«Лучшая схватка это та, которую можно закончить одним ударом» — всегда говорил отец.

Одним не вышло, но думаю он был бы доволен. Острие пробило шею, державшегося за глаза противника, тот хрипя завалился на снег. Я быстро отскочил в сторону и вогнал клинок в грудь поднимавшегося громилы. Делать было нечего, такие люди не остановятся если захотят отомстить. Прости меня, Господи!

Снег усилился, начиналась настоящая метель, редкая в этих местах. Я повернулся к последнему похитителю. Тот ошарашенно смотрел под мои ноги, у которых лежало два бездыханных тела. Девушка в его руках тоже затихла и удивленно смотрела на меня.

Тихо щелкнуло и со звуком выстрела мои ребра с правой стороны ожгло адским огнем.

Не попал!

Я перекинул оружие в левую руку и метнулся вперед, нанося молниеносный укол в лицо бандиту. Рапира в моих руках словно молния прошла выше плеча девушки, пробила маску и вышла из затылка. А я оказался в объятиях девушки.

— Больно… — выдохнул я, оседая на снег.

— Держитесь, сеньор! Прошу вас не умирайте! — девушка вытащила платок и теперь им пыталась перевязать руку.

Глаза мои непроизвольно начали закрываться.

— Не молчите! Скажите что-нибудь!

Я хотел сказать, что не могу дать таких гарантий, что не умру прямо сейчас, но губы словно слиплись. Сознание меркло. В голове стоял непонятный шум.

— Не засыпайте! — девушка трепала меня за щеку и терла снегом лицо. — Как вас зовут? Помогите!!! — изо всех сил закричала она в сторону улицы.

Все-таки учеба — это зло, пронеслось в мной голове.

Не пошел бы в этот университет и не лежал бы истекающий кровью на снегу. Вот тебе и экзамен.

Я улыбнулся. Спасенная была очень хороша. Снег немного заглушил боль.

— Себастьян. Себастьян фон Ронин.

Девушка, размазывая слезы по щекам, удивленно посмотрела на меня и тоже улыбнулась. Боль ушла вовсе. Стало легче дышать.

— А я Виктория.

— А я Виктория…

Сидя в седле на прицеле пищалей я задаюсь интересными вопросами. Ладно я, без году неделя попавший в жестокий семнадцатый век, но как двое опытных воинов могли прошляпить засаду? Ну как?

Оказалось, что и на старуху бывает проруха. Лермонт и Тапани даже к пистолетам потянуться не успели, как арканы стянули их, а оборванцы с чумазыми лицами (касимовские татары?) стащили их с седел и споро довязали моих друзей уже на земле.

Эх, жалко Тимофея нет. Этот бы нутром засаду почуял.

— Вижу ты главный. — улыбнулся чернозубый с пищалью. — Дюже вид у тебя важный. Как князь едешь.

Я вознес глаза к Небу с благодарностью, что не сразу получил дубиной по голове. Товарищи, судя по их лицам, моей радости не разделяли.

— Думается мне, хороший выкуп за вас истребуем. — констатировал разбойник, пристально меня разглядывая. — Хотя, судя по одежке вы и не понимаете меня, немчура поганая.

— Окстись, балбес, свои мы. — я приосаниваюсь в седле, с которого меня, видимо, не собирались стаскивать.

— А кто свои-то? Сейчас СВОИХ много. — склонил голову вбок пленитель, явно удивленный русской речью.

И действительно, в годы смуты в государстве российском много шальных и гулящих людей завелось. Есть такие люди, что в темные времена ищут не света, а собственной выгоды. Пока крепкой власти нет, а в стране дела из рук в руки переходят, расплодилось ватаг разбойных по лесам. Кому война, а кому гешефт за счет путников и обычных людей.

Я скривился. Всегда относился к таким людям с отвращением, хотя кто знает, какая нужда толкнула их на этот путь?

Судорожно подбирая, что лучше бы сказать разбойникам, я боковым зрением разглядел козака с длинным чубом и в синих шароварах. Но точно ли это то, что я думаю?

— Да царевича Дмитрия мы посланцы. — бросаю я на удачу. И, похоже, попадаю прямо в яблочко.

Лица разбойников разглаживаются. Козак слева даже улыбнулся. Или мне показалось?

— Да ну. — отвел пищаль от моего лица чернозубый. Большинство здесь гигиеной пренебрегает. И встретить беззубого тридцатилетнего в любой точке карты — в порядке вещей.

— Вот тебе и ну. А ты железом в лицо тычешь! — я поддал в голос железа, видя, что окружившие нас стушевались при имени Лжедмитрия. Уже второго по счету.

— Ты, друже, не гоношись! — подался вперед козак, — Дмитриев ты слуга или нет, у цьому мы не впэвнэни. Проверить все надо. А то вдруг вы не те, за кого себя выдаете. Или того гирше по наши души. А пока, молодец, слезай-ка ты сам с коника на землю грешную.

Теперь его улыбка больше похожа на волчий оскал. А рука не сходила с богато украшенной рукояти сабли. Одежда расшитая, вид опрятный, дорогое оружие — значит он здесь главный.

— Что, хлопчик, дырку во мне хочешь просмотреть? Али взглядом испепелить? Без проверки никуда. — подмигнул главарь.

Подошедший чернозубый замер возле моей кобылы и вскинул пищаль, я только лицо успел отвернуть.

Не поверили. Ну, ничего, попытаться все же стоило. Придется думать, как выходить из этого непростого положения.

— Да проверяйте, люди добрые. — я развожу руками. — Только как проверять будете? Уж не царевич ли у вас здесь в лесочке бытует?

— То дело не твое, немчура. — повел дулом чернозубый. — Сказано, слезай вниз!

Дальше припираться было бесполезно. Я начал медленно спускаться с лошадки, мысленно похвалив себя за то, что отправил Хунда к Скопину-Шуйскому с Ушаковым. Мой. Не мой. Конь Себастьяна после погони за ляхами заметно захромал, и я решил не рисковать, отправив его с ушедшими рейтарами. Слава Богу!

— Вот и хорошо. — подмигнул козак. — Посидите покуда, подумаете о делах своих. Когда еще успеете? А мы пока решим, что и как с вами делать. Без еды не останетесь, чай люди, не звери. Ну, вперед.

— И на том спасибо, добрый человек. — я намеренно выделяю последние слова.

Шли через чащу, по ощущениям, не больше получаса и вышли на небольшую полянку. На траве стоят добротные шатры, звучат голоса и доносится до моего носа запах жареного на костре мяса. Рот мгновенно наполняется слюной.

— These are the people of Tsarevich Dmitry. They will check the truth whether we say that we are his messengers. — Шепчу я к Лермонту на случай если нас разделят для допроса и тут же схлопотал пищалью по спине.

— Ты мне тут еще погавкай, немчура! Нашим языком глаголь! А то получишь у меня. — скрипит остатками сгнивших зубов разбойник. А Джок коротко кивает, давая понять, что версии у нас отличаться не будут, даже если нас разделят. А такое вариант явно возможен.

Но все же до допроса доводить не стоит. Риск слишком велик. Хватит одного знающего человека, которого, скорее всего, уже ищут, чтобы вывести нас на чистую воду и вздернуть нас в этом, бесспорно, живописном месте. Их главарь — волк битый.

— Иди-иди. — подтолкнули меня в спину.

На первый взгляд лагерь показался мне немногочисленным, но за шатрами обнаружилась еще одна стоянка. Неожиданно. По моим примерным подсчетам на этой летней полянке отдыхает сейчас никак не меньше пятнадцати-двадцати сотен сторонников самозваного вора.

Делааа. Что ж они здесь забыли? Кого ждут? К кому на помощь идут? Уж не ляхам ли?

— И давно вы тут? — бросаю я за спину, не надеясь на ответ.

— Да почитай четвертые сутки. Не успели к Сапеге, слава Богу. — весело отозвался чернозубый. Но тут же поняв, что сказал лишнего, злобно оскалился и толкнул меня в спину прикладом пищали.

Спасибо, не по голове, уродец.

— Живее! И без разговоров мне. — вонь он этого голодранца перебивала даже запах дыма от местных костров.

Значит Ян Петрович рассчитывал на еще большие силы под своей рукой. Интересно. Но больше интересно, куда двинутся тушинцы отсюда?

Народ на стоянке абсолютно не обращал на нас внимания. Кто-то грыз кость из котла, кто-то точил широкими движениями саблю. Ажиотажа наша троица не вызвала.

— Садитесь. Ждите. — коротко произнес чернозубый и руки мне быстро связали веревками.

— А еда! — я нагло посмотрел прямо на низкорослого разбойника.

Тот аж взвился от моей дерзости.

— Да я б вас!!! — он так забавно потрясывает пищалью, что даже Тапани, до этого момента мрачный, заулыбался.

— Саботируете приказ! — дернул головой я.

— Са… Бо… Чтоо?!!! — чернозубый превратился в красномордого. — Ты на него посмотри! И слова-то иноземные! Колдун! Ты мне зубы-то не заговаривай, немчура проклятая!

Про зубы — это он, конечно, иронично.

Судя по приподнятому настроению окружающих нас воров и по наличию на телегах огромных бочек, готовится грандиозная попойка. Нам же лучше.

Оборванец с пищалью, продолжая зло шептать об ужасных колдунах-немцах, скрылся за шатрами вместе со своими друзьями. Теперь вполне можно передохнуть. Мои товарищи здраво рассудили также.

Обессиленный я устало откинулся на траву. Волнение о невыполненном приказе, страх за себя и товарищей, неопределенность ближайшего будущего — изводят пострашнее скачки или боя. Ничего. Мы еще повоюем! Надо успокоиться.

Если это люди воровского царька, но стоит вспомнить, что я о нем знаю. Если дойдет до допроса, смогу удивить пленителей.

Глубоко вздохнув, начинаю прокручивать все, что помню про незабвенного Лжедмитрия под номером два.

Почти сразу же после убийства Лжедмитрий Первого, который даже успел поцарствовать, один московский дворянин, некто Михаило Молчанов, приложивший руку к убийству несчастного Фёдора Годунова, начал распространять слухи о том что царь жив. Это несмотря на то, что тело бывшего царя видели если не все, то точно многие. Люди от Москвы до западных окраин, куда бежал после поругания тела первого Дмитрия Молчанов, с интересом внимали речам дворянина, ибо в чудесном появлении старого-нового царя были заинтересованы многие общественные силы, которые точили зуб (ох уже эти зубы) на не самого прекрасного в своей доброте и величии Василия Шуйского. Платили ли Михаилу поляки? Сразу же вспоминаются слова знаменитого римского юриста Кассиана Лонгина Равилла: Cui prodest? Ищи кому выгодно…

А потом Михайло Молчанов обнаглел настолько что сам начал выдавать себя за царя Дмитрия. Сноровистый дворянин осел в самборском замке Мнишеков, и началось! Полетели белыми птицами грамоты в царство русское с простым посылом, что царь жив. Этого было вполне достаточно. Но для Молчанова было одно веское «но» — его слишком хорошо знали, и самому являться в русские земли было рискованно. Начали усиленно думать.

В итоге нашли «царя». Второй царевич Дмитрий был не менее загадочен, чем первый, однако, при том что новый самозванец отлично знал польский, владел грамотой и отлично знал церковные каноны, до Лжедмитрия Первого ему было как от Москвы до Милана. Имени его история так и не оставила. Одни говорили, что был он поповским сыном, вторые — сыном стрельца, третьи — боярским сыном. Ходили упорные слухи, мол самозванец — литовский дьяк, их опровергали тем, что никакой он не литовец, а дьяк самого первого самозванца. А самой неожиданной версией, основанной на том, что самозванец владел идишем, была версия, что царь был крещеным евреем из Шклова. Были и еще слухи, но не такие интересные и поддерживаемые. Так что в версиях своего происхождения Лжедмитрий Второй переплюнул первого самозванца. Ну хоть в чем-то. Однако почти все плевать хотели на его имя и происхождение, и называли самозванца «вор» или «царек».

Так или иначе, нового царька (издали, в сумерках) фигурой походившего на Лжедмитрия Первого в начале 1607 года в Витебске представили народу. Сразу же самозванец составил свой первый манифест к Василию Шуйскому. Конечно же сам, безо всякой помощи польских господ. Но очень скоро стрелец-боярин-дьяк-царь испугался того, что заварил и бежал. Но поляки были другого мнения и упускать такую возможность совершенно не хотели. В итоге царя в изрядном подпитии изловили в Пропойске (иронично) и бросили в темницу как опасного русского соглядатая, предложив интересный выбор: мучительная смерть или роль государя. Лжецарь думал недолго и сразу же согласился. Еще бы…

Однако Сигизмунд под номером три пытался удержать свою Речь Посполитую от кровавой гражданской войны и ему совершенно не улыбалось война с соседом, так что Лжедмитрия было решено переправить в Россию под именем Андрея Нагого. Уже в мае 1607 года Лженагой-Лжедмитрий перешёл польско-русскую границу. С новой силой начали распространяться слухи и грамоты. Тем временем сам самозванец в Стародубе лично агатировал народ, что царь, его родственник, скоро явится на свое законное место. Вскоре жители города и соседних селений вместе с делегацией из Путивля потребовали у Лженагого ответа, где же точно скрывается Дмитрий. Самозванец многозначительно замолчал, но горожане намек не поняли и пригрозили ему еще более страшными пытками, чем когда-то поляки. В это раз самозванец не струсил и решил играть свою роль до конца. Он огненным ливнем обрушился на путивлян и стародубцев с площадной бранью, уже прямо говоря, что такие идиоты как они даже в одной комнате с царем истинного Государя не признают. Спутники Лжедмитрия сражу же принялись целовать кресты и клясться всем чем можно, что стародубский «вор» действительно «царь Дмитрий Иванович», и вскоре Лжедмитрию, теперь уже второму, присягнули очень многие.

— Думаешь как сбежать? — шепот Тапани возвращает меня в реальность.

— Почти. — я кручу головой, разминая шею и понимаю, что тревога отступила, и больше ничего не болит. Мы еще погуляем, братцы!

— А мы уже все придумали. — подмигивает улыбающийся Лермонт.

— Излагайте, друзья мои.

— А что излагать, Себастьян. Ты сам посмотри. Нас не охраняет никто, посадили и ушли. Ближайший костер шагах в двадцати, а лесок-то под боком. Связь улавливаешь, рейтар?

— Великолепный план, Джок. Просто идеальный, если я правильно понял. Надёжный, как испанская пехота. — я закатываю глаза.

— А что? У тебя только руки связаны. А мы добежим. — не понял моего возмущения шотландец.

— И по местным лесам будем бегать аки древние люди? Счастливые и безо всего? — улыбаюсь я.

Тапани со смехом отвернулся от нашего дуэта.

— План был, конечно, отличным, если бы мы знали, что недалеко Делагарди. А так, кто знает сколько нам придется идти пешком?

— Предложи ты. — надувается Лермонт, — Удиви, сирых, своим легендарным стратегическим мышлением, благородный фон Ронин.

— А ты на бочки глянь, прямо раздуваются от меда. Того гляди обода не выдержат и лопнут. — я многозначительным взглядом показываю на телеги воров, что в шагах сорока он нас.

— Продолжай. — ироничный топ исчез из голоса Лермонта.

— Сапоги эти идиоты с нас стаскивать не стали, видимо, действительно рассматривают вариант, что мы свои. А у меня тут в сапожке подарок от Себ… — я осекаюсь. Мурашки пробегают по спине. Чуть не сказал!

— Себя. Подарок от себя. — исправляюсь я.

В правом сапоге на половину ладони от отворота был пришит небольшой кармашек, а в нем лезвие. Видимо опытный воин Себастьян имел дело с пленом, или был настолько предусмотрителен, что остается только восхититься.

— И ты молчал? — Тапани трясет головой. — Все это время?!

— Ну я же должен был сначала выслушать своих товарищей. — улыбаюсь я.

— Ждем пока эти скоты упьются и делаем ноги. Думаешь найдем своих лошадок? — Лермонт плечом чешет подбородок.

— Видел, как удила наших кобыл связали вместе, что еще раз подтверждает их сомнения в нашей принадлежности. Будем надеяться, что и вещи наши там же, и обыскивать их пока не стали. Иначе найдут письмо, и нам конец. — добавил я ложку дегтя. — Так что спим друг за другом и следим, когда настанет нужный момент для побега. Мы еще поборемся.

— Прекрасный план, Себастьян. Толкайте сильнее, когда настанет моя очередь следить. — финн тяжело откидывается на спину и закрывает глаза.

Еды мы так и не дождались…

Ближе к ночи загорелись ярким светом костры, заиграли дудочки и началось… Стоило признать, что в празднествах эти люди знали толк. В бочках действительно оказалось что-то очень хмельное.

— Пейте. Пейте. — я улыбнулся. — Как можно больше. Ни в чем себе не отказывайте.

Козачки отплясывали у костров, пока не падали как вековые деревья, только что земля не содрогалась. Чуть дальше горланили песни и водили хороводы. Все сливалось в какофонию звуков и запахов. На огромных вертелах покоились остовы того, что еще утром было здоровенными свиными тушами. Воры выделывали невероятные коленца, сверкали сабли, кое-где уже чистили друг-другу физиономии. Никто на это и бровью не повел, гуляния продолжались. Пустые бочки лихо заменяли полными. Наш охранитель-козачек упился сразу же и даже мне протянул деревянный стакан.

— Эй, немчура басурманская, будешь? Бери-бери!

— А что бы и нет! — я подношу стакан ко рту и делаю вид, что значительно отхлебнул. Уважить охранника стоило. Даже если просто делаешь вид.

— Да ты наш! Как есть наш! — козачек с, на удивление, изящной серьгой в ухе вливает в себя еще, поднимается, хлопает меня по плечу и просто уходит со своего поста. Уходит! С поста!

Отличная организация войска! На наше счастье. Теперь стало окончательно ясно, что наш план вполне может сработать. Даже сводивший от нервов живот отпустило, и тревога отошла на второй план.

Зато я снова задумываюсь о том, что лично мне делать? Понятно, что сейчас я должен просто играть свою роль, должен помочь Скопину-Шуйскому. Отравители не дремлют, впереди решающие сражения, а времени остается все меньше. Но что будет дальше?

Я глубоко вздохнул еще раз, разминая затекшие под веревками руки. Их даже не потрудились связать за спиной. Бесшабашная лихость зачастую соседствует с откровенной глупостью. На нашу удачу.

Пока думать о будущем не стоит. Надо малыми целями приближать большие. Сейчас необходимо выбраться из этого леса и добраться до Делагарди и его наемников. Потом все остальное.

Моя смена была первой, и я только диву давался, как при таком шуме мои товарищи дрыхли на земле. Песни превратились в сплошной крик и вой. Танцы стали иступленнее.

Руки немного затекли, но осознание того, что план может сработать, придавало сил. Я поводил кистями, немного ослабляя веревки. Бесполезно. Но это только сейчас.

А ведь красиво.

Во тьме сверкают искры и кружится пух, словно первые зимние снежинки. Звуки воровского разгула доносятся теперь словно издалека.

Пора.

— Лермонт. — я толкнул товарища. — Джок, дружище.

Тот мгновенно открыл глаза.

— Отдыхай, Себастьян. Вижу праздник в разгаре. Дождемся, пока эти бандиты еще сильнее упьются.

— Да куда сильнее? — я с улыбкой посмотрел на горца.

— Сейчас только начало, а потом у них всегда открывается второе дыхание. Ты их недооцениваешь, Себастьян.

— Именно. Пускай в этом вопросе они превзойдут все мои ожидания. — я откинулся на мягкую траву и с наслаждением закрыл глаза.

Сразу же мрак окутал меня со всех сторон, исчезли песни упившихся воров, и я понял, что снова становлюсь сторонним наблюдателем жизни Себастьяна фон Ронина.

Ну что ж. Посмотрим.

А потом пришли иные звуки. И свет…

— С наступающим Рождеством Господним! Ждите святого Николая в гости сегодня!

Крики с улицы были слышны даже через закрытые окна, за которыми крупными хлопьями падал снег. День перед Рождеством — время, когда любой становится немного счастливее, на время забываются распри и ссоры, а католики и протестанты, если не проводят святую ночь перед камином с семьей, то набиваются в таверны и празднуют, забыв о вражде и взаимных претензиях. Во всяком случае в Эрфурте.

— Хорошие дети получат подарки! Плохие получат по заслугам! Рождество на пороге!

Я попытался потянуться, но боль в ребрах заставила опустить руки. Пуля бандита из подворотни черканула по кости и оставила на память о себе косой шрам. После боя я все-таки впал в беспамятство, и Виктория почти на себе вынесла меня к людям, а там уже меня притащили к лекарю. Я пришел в себя и пришлось влить в меня две бутылки вина, чтобы без проблем зашить рану.

— После этого ты пытался отмахиваться от герра Бедельвайса одной рукой, приговаривая, что не можешь удовлетворить его желания потому как не по этому делу. Да и вообще влюбился и будешь верен только своей избраннице. Ты был тверд, но искренне извинялся за это. Дурман — страшная вещь. — со смехом рассказывала мне Виктория на следующий день.

Католический день святого Фомы я провел в беспамятстве, а после проснулся готовым на любые свершения, однако доктор строго-настрого запретил не то что геройствовать, а просто двигаться всех меры. Идиотом я не был и пришлось стать временным затворником, благо Виктория посещала меня каждый день. А большего я и не желал. Или желал?

Неделя перед Рождеством прекрасная пора. На улицах города появляются католические вертепы и ярмарки. Одна как раз расположилась в шаговой доступности от моего скромного жилища, и я третьи сутки вставал с выкриками о наступающей святой ночи. Но самым невыносимым был запах жаренных кровяных колбас и пряностей от глинтвейна и пунша. Слюна сама предательски наполняла рот и хотелось поскорее выйти из своей темницы. А больше всего хотелось прогуляться с прекрасной Викторией по праздничному городу.

— Ждите святого Николаса и его верного Руперта! Подарки получат только послушные дети! А плохих побьет Руперт! Колокольчики уже звенят! Приходит Святое Рождество!

В католических областях наших земель день святого Николая по своей популярности не уступает самому Рождеству. По римской традиции святой Николай, добродушный епископ с длинной седой бородой и золотым жезлом. Он ходит по городам и деревням, оказывается в домах богачей и бедняков, чтобы узнать у родителей о поведении детей, выясняет, знают ли дети молитвы и песнопения, одаривает послушных. Непослушных же посещал друг и помощник святого — кнехт Руперт. Он выглядит как человек с длинной бородой, одетый в мех или покрытый соломой. Кнехт Руперт иногда носит с собой длинный посох и мешок с пеплом, а на его одежде есть колокольчики, которые звенят, предвосхищая приход Рождества. Кнехт бьет розгами непослушных детей или отставляет им вместо хороших подарков уголь, пепел и камни. А если ребенок был очень плохим весь год, тогда его посетит Крампус, его роль — наказывать невероятно капризных детей. Рогатый злобный дух либо засовывает сорванца в свой мешок, чтобы отнести в свою пещеру и затем съесть в день Рождества. А вот если ребенок искренне раскаивался, просто мазал ему лицо сажей. Согласно другим легендам, Крампус, похищая детей, уносил их в свой замок, а после сбрасывал сорванцов в море с его вершины. Страх — хороший мотиватор.

А вот в протестантских же районах Германских герцогств на Рождество одаривание детей происходит обычно без появления самого святого с его спутниками и тайно. Родители оставляют сладости, деревянные игрушки и орехи в ночь на двадцать шестое декабря в условленном месте: на тарелке на подоконнике, у печной трубы, в подвешенных башмаках, носках или чулках. Сколько радости всегда доставлял детям поиск своих подарков.

Я улыбнулся свои мыслям.

Матушка обожала этот праздник и заставила даже сурового отца его полюбить. В ее родной Франции рождественских традиций было множество, для каждого региона они отличались. Если в Эльзасе к детям приходил уже знакомый святой Николай, то в регионе басков за подарки отвечал Оленцеро. Различались и традиционные блюда. В Бургундии предпочитали индейку с каштанами, в Шампани, родине матери, — запеченный гусь, в Бретани — суп с кровяной колбасой и лепешки со сметаной. Так что детство для меня — это рождественский пирог, гусь на огне, запеченный карп и горячий отвар из ягод. Рот наполнился слюной.

— С наступающим Рождеством! Счастья и исполнения желаний! Праздник к нам приходит!

Дверь в комнату широко распахнулась, затылок обдало сквозняком, а я после последних событий отскочил в сторону от двери, не смотря на боль.

— Себастьян фон Ронин, неужто я настолько ужасна, что ты отпрыгиваешь, как только я к тебе прихожу? — Виктория картинно уперла руки в бока.

Я улыбнулся, и скривившись от прострелившей ребра боли, осел на кровать.

— Только ты и бандиты так лихо могут вламываться в жилище. А если бы я был не одет? Или еще в каком неудобном положении?

— Я бы смогла пережить, увидев тебя голым. — ухмыльнулась девушка. — Тем более, что уже видела. Ха!

Я вытаращил глаза.

— Кааак? Ты что осталась с доктором во время операции?

— Конечно, а ты думаешь кто ему помогал? — девушка доставала из корзинки свертки в бумаге. — Он отпустил прислугу на Рождество домой, так что был совсем один. А твоих друзей я еще не знала.

Я со стоном завалился на подушки.

— Да не волнуйся ты так. Все у тебя отлично. — хохотнула Виктория. — Тебе легче?

— Сейчас я бы хотел оставаться в беспамятстве. — я невольно улыбнулся.

— И не видеть меня? — девушка махнула в мою сторону салфеткой. — Фон Ронин, вы меня расстраиваете. А расстроенная Виктория — это, знаете ли, опасно.

Мог себе представить.

— А вы меня продолжаете удивлять, фройляйн Айхен. — я сел на кровати. Удивительно, но с приходом девушки боль действительно утихла, а настроение значительно улучшилось.

— Я тебе кое-что принесла. — в корзине звякнуло. — Праздник уже близко. Встретим Рождество вместе, а то сидишь как сыч один. Скучно!

— Да я один потому что не могу выходить, — я хохотнул. — Твое спасение, дорогая, дорого мне сталось. — мой многозначительный взгляд указал на рассеченную кожу ребер.

— Не важно. — махнула рукой красавица. — Я спасаю тебя, сирого и убогого, от одиночества и скуки. Без меня ты бы уже зачах и превратился в упыря. Не за что.

— Если бы мог, то обязательно благодарно бы поклонился. — улыбка не сходила с моего лица. — Особенно за убогого и упыря.

— Да ничего страшного, сударь. Поклонитесь потом. — девушка извлекла из корзинки две бутылки вина в зеленоватом стекле. — Только мне надо будет отойти до вечера. И не дай Бог, когда я вернусь хоть одна из этих бутылок будет пустой. Ты пожалеешь, что я тебя спасла, Себастьян.

Я чуть не взорвался от возмущения.

— Виктория, это я тебя спас! Я!

— Не важнооо. Бутылки. — изящный пальчик решительно указал на стекло. — Ни-ни! Помни!

— Нашла пьяницу. — надулся я. — Не нужны мне твои бутылки.

— Наши бутылки. Ну и отлично. — девушка развернулась к двери и вдруг резко подскочила ко мне и поцеловала в щеку. — Не скучай, фон Ронин, я скоро!

Не успел я вдохнуть ее аромат как красавица уже скрылась за дверью. По телу прокатилась приятная дрожь. Совершенно не хотелось расставаться с этим изяществом и непосредственностью.

Дверь решительно распахнулась.

— Гром и молнии, у меня над комнатой что написано: «Таверна. Входите без стука. Кто хочет!» — я едва бутылки успел убрать со стола.

В проеме от моей останавливающей отповеди застыл высокий и худой блондин с жидкой бородкой и очень тонкими руками.

— Себастьян, друг мой. Рад что рана тебя не изменила, и ты остался такой же язвой. — товарищ улыбнулся. — Уже и на ногах стоишь.

Внешность Ганса Вальдау была обманчивой. Этот худой и нескладный человек был превосходным бойцом. На его счету было около десятка успешных дуэлей. Учился этот отпрыск обедневшего рода на юридическом факультете и был завсегдатаем попоек, в которых я имел честь принимать участие. Подружились мы, когда я слегка помог сдать ему один из диспутов. А точнее разбил окно в аудитории во время его выступления, и к нашему счастью, магистры не стали дослушивать, а посчитали доклад успешным.

— Жив-жив. Меня так просто не возьмешь. Только подранить можно.

— Подранить с фатальными для себя последствиями. — добавил товарищ.

— Именно. — я победно улыбнулся. В конце концов я остался жив и спас Викторию, остальное не так важно.

— Этих сволочей не нашли? — друг закрыл за собой дверь. — И искали ли вообще?

Мы с Викторией договорились не рассказывать никому о произошедшем. Меньше знаешь — крепче спишь. Друзья знали только, что меня пытались ограбить, а Виктория спугнула бандитов и спасла мою грешную жизнь.

— И не искали. — я улыбнулся и пожал плечами. — Ты же сам понимаешь…

Ганс молча кивнул и сел на большой резной стул.

— Как чувствуешь себя, дружище?

— Как будто в меня стреляли и тыкали рапирой, ей Богу.

Мы оба громко засмеялись.

— Ну, раз уж ты снова здоров и хорош собой, ждать тебя на попойку? — блондин перешел к делу. — Намечается что-то невероятное! Родриго получил наследство и решил всем устроить легендарный праздник.

— У меня немного другие планы. Совсем. Но вам желаю отлично провести время.

— Видел Викторию. Но попытаться тебя затащить к нам стоило. — Вальдау улыбнулся. — Вопрос с твоим экзаменом мы закрыли. Фернандо на хорошем счету, а я просто пришел с рапирой за поясом.

Я ухмыльнулся.

— И как?

— Да никак, взял деньги как милый. Хорошо, что пошли вдвоем, если бы я был один он мог сильно испугаться, а если бы Фернандо, то мог просто отказать. Ах да… — блондин хлопнул себя по коленкам и расхохотался.

— Что? Рассказывай. — я подался вперед.

— Он тебе передал пожелания выздоровления и хороших праздников.

Теперь смеялись уже мы оба.

— И я был у ювелира. — Ганс залез в кожаный мешочек на поясе и извлек маленькую продолговатую коробочку из дерева, покрашенного голубым лаком.

Я быстро развязал ленту и на моей ладони оказалась изящная лилия из серебряного сплава на изящном шнурке, почти такая же, как носила моя матушка. Мой подарок Виктории.

Превосходно!

— Ну что ж. Раз вы так успешно решили мою проблему, да еще и успели к ювелиру, то получайте свои рождественские дары. — я кряхтя залез под кровать. — Вы были послушными и добрыми весь год.

— А тебе можно так ползать? — встревоженно спросил Ганс. — Умом не повредился от радости, фон Ронин?

— Ради вас я готов на все. — я достал из пыли простой холщовый мешок.

Подарки своим друзьям были подготовлены заранее, так что не пришлось никого просить их находить и покупать. Планирование — это моя сильная черта.

— Это тебе. — я протянул улыбающемуся как ребенок Гансу бутылку кальвадоса и широкополую кожаную шляпу, на которую он облизывался целый год.

— Себастьян, теперь я просто обязан тебе отдаться. — захохотал товарищ.

— Я тебя освобождаю от этого, друг мой. — я был рад тем, что друг остался доволен моим подарком. — Просто отработаешь пару недель на поле без отдыха, когда я тебя призову.

Мы снова залились смехом.

— Ну ты посмотри! Ты просто посмотри! — друг смотрел в отполированный лист металла. — с этой шляпой все женщины будут моими. А с этим, — он поднял бутылку с кальвадосом. — мне будет на это плевать. Абсолютно!

— Ну тогда я точно настоящий посланник Николауса. — я улыбнулся. — А это передай Фернандо. — я протянул зеленую бутылку с жженным вином, любимым напитком будущего эскулапа и хороший вязаный шарф.

Ганс ухмыльнулся.

— Вот ведь Фернандо. Маленький, а пить здоров.

— Обычное дело для людей его профессии. — медицинский факультет издавна славился грандиозными попойками и оставлял в таких состязаниях абсолютно все остальные факультеты.

— Воистину это так. Аж зависть берет. Откуда такая мощь в столь тщедушном теле?

Вопрос был риторическим. Фернандо действительно был любителем выпить, но в отличие от многих в состоянии подпития студент-медик становился еще добрее, чем всегда. Хотя, казалось бы, куда больше?!

— С наступающим Рождеством Господним! Святой Николай близко! — звучали голоса на улице.

Мы обсудили с другом дела в университете. Ганса пытались выдавить с факультета, который славился своей элитарностью, но не на того напали. Худощавый бретер не отступал никогда, и сейчас был готов применить связи и рапиру. Я посоветовал ему не лезть на рожон, я был уверен, что все закончится хорошо.

Мой друг еще раз покрутился в новой шляпе перед зеркалом, а после кивнул на снедь, оставленную Викторией.

— Ну что ж, друг мой, пора. Не буду мешать дольше чем нужно. Да и мне самому нужно настроится на вечер. А ты готовься к волшебной ночи. Во всех смыслах.

Я пропустил его намек мимо ушей и махнул рукой.

— Иди уже. Счастливых праздников. И не забудь отдать подарки Фернандо! До того, как вы оба упьетесь до поросячьего визга.

— И тебе счастливого Рождества. Не забуду. Выздоравливай, Себастьян. И не забывай друзей. — Ганс аккуратно закрыл за собой дверь.

— Никогда. — тихо произнес я ему вслед.

— Праздник приближается! Счастливого святого Рождества! — надрывались веселые голоса на улице.

Спустя время дочка хозяина дома за пару медяков принесла большие свечи. Я попросил нагреть воды, ибо не мылся уже несколько дней. Хорошо, что причина была уважительной. Пока Тильда не вернулась сказать, что вода готова, я понемногу начал раскладывать сыры, овощи, орехи и вяленое мясо. Рот заполнила слюна, но я твердо решил, что дождусь фройляйн Айхен.

Вода всегда оказывала на меня оживляющее воздействие. Мышцы расслабились, а дурной запах был быстро стерт душистыми травами. Рана затянулась и покрылась корочкой — хороший знак, а боль — это временно.

Вспомнилась Рождественская (ну почти) история, которую я с удивлением узнал на курсе средних веков. Осенью 800 года Карл, рожденный чтобы стать Великим, приехал в Рим, где местная знать решила сместить папу Льва III, арестовав его во время торжественной мессы. Лев был не кроткого нрава, но тягаться с числом сторонников его смещения он не мог и очень быстро ретировался, ибо Общество, прямо требовало его отказаться от сана. Чтобы Лев понял серьезность намерений, знать, поигрывая клинками, сообщила, что глаза очень важны, и Папе явно без них будет не сильно удобно. Но пока (как и всегда) заговорщики грызлись между собой Лев сбежал к настоящей Силе. Карл Великий широко улыбнувшись (он-то знал свою выгоду), пообещал Папе поддержку и до конца года крутом и пряником (больше кнутом) помирил знать и Льва. А на Рождество, во время праздничной мессы, прямо в базилике Святого Петра Папа вдруг (совершенно случайно) возложил императорскую корону прямо на голову ни о чем неподозревающего Карла. Франки и римляне прослезились от неожиданности (ага, как же) и величия момента. Ходили слухи, что Карл без радости отнесся к этому поступку (дважды ага) и всем говорил (зачем?), что недоволен самовольством Папы и пропустил бы мессу, если знал о таком. Но кто ему поверил после полугодичной совместной работы со Святым Престолом?

Я ухмыльнулся.

Карл точно знал, как сделать так, чтобы коронация запомнилась. История все же прекрасна. Была бы возможность в нее попасть.

Я откинулся в огромной лохани и прикрыл от удовольствия глаза. На мягких лапах приходил сон…

— Фон Ронииин!

Я вскочил так, что чуть не пробил потолок с огромными балками.

— Ооо! Второй раз за неделю имею честь вас лицезреть в костюме Адама. После такого вы, сударь, просто обязаны на мне жениться. — ехидный голос Виктории звучал слева от меня у двери. — Но я рада, что ты уже можешь прыгать.

Я со стоном опустился в лохань.

Вот тот, кто сведет меня в могилу. Непременно.

— Давай уже выходи. Заставил искать себя по всему дому. Будем праздновать! На улице уже темно, а значит праздник все ближе.

В комнате уже горели, расставленные мной свечи и дымился на столе жирный гусь. За окном хлопьями оседал на землю снег. Языки пламени плясали странные танцы в камине.

— Виктория, если вы хотели, чтобы я навеки стал вашим пленником, то вы выбрали правильный путь. — интересно Ганс или Фернандо проболтались ей о моей любимом рождественском блюде.

Девушка в прекрасном красном платье с белым воротом и рукавами с улыбкой протянула мне бокал. Янтарная жидкость прокатилась по горлу терпким теплом. Второй бокал опустел еще быстрее. А потом и третий. Фройляйн рассказала о своем детстве и мечтаниях, о традициях ее семьи. Жидкость исчезала, разговор шел легко и плавно обо всем подряд. Вторая бутылка потеряла свою пробку.

Отличное бордо!

На улице вовсю шло празднование. Доносился приглушенный гул и радостные голоса.

Я поймал себя на мысли, что эта девушка уже стала моим другом. Живая, начитанная, с острым умом и языком, она мало походила на обычных жительниц Эрфурта. И я был этому просто счастлив. Дружба с ней — настоящий подарок, но я был уверен, что мы оба хотим большего.

— Дорогая моя, с каждым днем ты удивляешь меня все больше. Сама судьба свела нас вместе. Несмотря на некоторую оригинальность нашей встречи. Я уже почти влюбился. — тело расслабилось, и язык тут же развязался. Щеки девушки красиво румянились в свечном свете.

— Не бросайся такими словами, фон Ронин. — она изящно отсалютовала бокалом. Я ответил тем же.

— Не имею такой привычки. — я осушил бокал, подался вперед и просто впился своими губами в теплые губы красавицы. Она прижалась ко мне и ответила нежным и теплым поцелуем. Самым сладким поцелуем в моей жизни… Нежность разлилась по всему телу и заполнила меня всего.

Трепетали свечи, свистели и трещали поленья в камине. За окном падал хлопьями снег и веселились люди.

Наступило Рождество — и мы встретили его вместе взаимной любви, ласкающими взглядами, поцелуями со вкусом вина — и нежности, которой я никогда ранее ни к кому ещё не испытывал… И пусть в канун праздника между нами не могло быть ничего более поцелуев — в эти мгновение я наконец-то познал, что такое счастье…

Я с глубоким вздохом открыл глаза и удивился окружавшей меня тишине. На меня молча взирали с небосклона яркие звезды. Вдали ухал филин.

— Себастьян, ты вовремя. — улыбается Лермонт. — Не иначе шестое чувство.

Тапани уже вовсю пытался ослабить путы.

— Улыбался весь сон, фон Ронин. Неужто дом видел? — горец начинает меня пугать своей прозорливостью.

— Почти. — я тряхнул головой, сбрасывая сонное оцепенение. — Готовы?

— Только хотели тебя поднимать. Эти животные напились так, что мы даже караулов не заметили. Видимо считают, что Скопину-Щуйскому не до того, чтобы их выискивать по лесам.

— Ну, отчасти они правы. — я покачал головой.

— Так-то оно так, но забывать дисциплину — это первый шаг к смерти. Да и пленники могут сбежать. — Тапани улыбнулся.

Действительно, надо спешить.

Я залез пальцами в сапог и извлек лезвие. Прекрасная вещь. Веревки поддались сразу, хорошая сталь вошла в плетение, как теплый нож в масло. Наше ожидание окупилось.

— Готово! — я начал избавлять своих товарищей от пут.

— Тихо! — встревоженным шепотом выдохнул Лермонт. Я присел. Шагах в сорока прошли, покачиваясь два разбойника с бердышами. Явно во хмелю. Но это значит, все-таки какие-то караулы в лагере присутствуют. Это усложняет дело, но не меняет нашего плана.

— Действуем очень тихо. Постараемся не только вырваться, но и оставить пару подарков для этих гостеприимных людей. — я зловеще улыбаюсь.

— А поподробнее? — вопросительно смотрит на меня Тапани.

— Бочки с горячительным еще на телегах. А рядом с ними телеги с пищалями. Связь улавливаешь?

— Думаешь поджечь? А с чего ты взял, что эта жидкость будет гореть? — скептически прищурился Джок.

— Козачек дал мне отпить своего пойла. Пить я не пил, но даже по смоченным губам было понятно, что полыхнет знатно. Нужно только огонька дать.

— Пока нас вели, я заметил ближе к центру поляны телеги с бочками, в которых явно не пойло.

— И? Порох? — я убрал лезвие.

— Именно. — кивнул шотландец.

— Ты уверен? — Тапани разминает затекшие плечи. — Не очень-то хочется идти почти через весь лагерь, чтобы потом понять, что ошиблись. Нас могут заметить дозорные. А это опасно.

— Не мог я ошибиться. Сам видел! Там сидели разбойники и наполняли пороховые рожки.

— Рискнем. Если есть возможность уничтожить порох, надо пробовать. — я поднялся. — Пора.

Мы достаточно быстро обогнули шатры с храпящими внутри и снаружи бандитами. И вышли к грубо сбитой перевязи для коней. Как я и говорил, нашу троицу лошадей связали удилами вместе. Седельные сумки по-прежнему приторочены к седлам, и даже пистолеты покоятся в кобурах! И письмо на месте. Не иначе, воры всерьез сомневались на наш счет, и пока все точно не проясниться, решили не грабить. Невероятная глупость! Невероятная удача для нас!

— Тапани, займись лошадьми, а мы с Джоком прогуляемся до бочек с порохом. Жди нас на противоположной стороне поляны. И постарайся не попасться на глаза дозорным.

— Обижаешь, командир. — финн уже начал развязывать удила. — Сделаю все в лучшем виде.

— Не обижаю, а напоминаю. Только от тебя зависит как быстро мы отсюда уберемся.

— Идите уже. — беззлобно огрызается Тапани. — Буду вовремя на месте. И лошадок отвяжу.

Шотландец уже прячет за пояс пистолет, я следую его примеру. Путь до телег с порохом предстоит не близкий, особенно по полю с пьяными бандитами. Не дай Бог кто-то из упившихся опомниться от хмельного тумана и поднимет тревогу. Тогда точно конец.

Догорали костры… Небо даже не собиралось светлеть. Кричали ночные птицы. Я осторожно продвигался вперед, стараясь не наступать на развалившихся прямо на траве полуголых разбойников. Лермонт тихо ступает впереди, указывая направление.

— Смотри. — палец шотландца указывает прямо перед собой. Действительно телега. Действительно бочки меньше чем для хмельного. По телу пробежала приятная дрожь.

Ну, засранцы, мы вам устроим праздничек! Продолжите на том свете.

— Нет, мы ты представь, живем как в раю. — донеслись до нас пьяные голоса. Мы с Лермонтом мгновенно осели на траву.

— Еды, питья навалом! Да и не просто так воюем, а за царевича! Сколько живу, ни разу так удачно не устраивался в жизни. — продолжают приближаться голоса.

— Смотри. Эти как упились. — гогочет новый голос. — Сидят аки суженые в обнимку.

Мои глаза закрыты, но кинжал, прикрытый бедром, в секунду может найти свою цель. Речь точно о нас. Лермонт и я только и успели осесть и щеками столкнуться.

— Пошли. — снова шаги. — Еще выпьем пока все тихо. До утра еще долго. Скука!

Я вдыхаю в себя воздух, прислушиваясь к удаляющимся дозорными. Чувствую рядом напряженного, словно струна, Лермонта. Пронесло.

Переступая через раскинутые руки и ноги чумазых пропойц, мы остановились у самой телеги. Она доверху полна бочонками с порохом для пищалей и пистолетов.

— Вот видишь! А я говорил! — победно скалится шотландец.

— Молодец. — одними губами похвалил я.

Остается самое сложное — провести пороховой след через поле с упившимися разбойниками так, чтобы и телега на воздух взлетела, и было время сбежать.

— Эй, хлопчики, а чего это вы тут? — приглушенный голос раздался у колеса телеги.

По спине пробежали мурашки размером с кулак и сразу же прошиб холодный пот. Я широко улыбнулся и прошептал, имитируя пьяную речь.

— Да мы, ик, до ветру вышли, да забрели во хмелю. Здесь облегчимся, ежели ты не против.

— Ааа. Да плевать мне. Делаете что хотите. — пьяно отзывается бандит. — Щас спою! Споюуу!

Я согласно киваю, а Лермонт за доли секунды закрывает ладонью рот разбойника и проводит по горлу несчастного ножом. Из тела толчками выходит жизнь, но выхода не было. Сейчас не до сантиментов. Певец легко мог поднять весь лагерь на уши. Мог…

— Пора. — горец заботливо укладывает бездыханное тело на траву.

Расковыряв две небольшие бочки и одну побольше, мы одну ставим под телегу и рассыпаем порох. Меленькой же ведем пороховую линию по траве, не задевая рук и ног упившихся.

— Готово. — я поднимаю бочку, прикидывая вес оставшегося пороха. Достаточно. Для телеги с пойлом «огненного припаса» хватит.

Мы были шагах в тридцати от телеги. Этого достаточно. Когда бахнет, разбойникам будет не до нас в суматохе.

— Приготовься бежать.

Приятно щелкает замок на пистолете, порох начинает искриться и маленький думный огонек устремляется к телеге.

Я, прихватив бочку, припускаю в сторону нашего прежнего пленения. Мгновение. Еще…

Тишина.

Леромонт рядом с досадой скрипит зубами.

Не вышло! Вот гадость!

— Кто-то точно сбил след. — шотландец разворачивается, чтобы вернуться. — Идем назад.

— Времени нет. — я останавливаю товарища, тела на земле начинают шевелиться, сейчас разбудить лагерь было бы смертельно. — Попробуем так.

Я щелкаю кресалом. Бесполезно.

— Эй, хлопцы?! — караульный стоит прямо у телеги с факелом.

Шанс невелик, но попробовать стоит. Я вскидываю пистолет. Рука Себастьяна четко наводит прицел на бочки с порохом. И я спускаю курок. Звучит выстрел. Дозорный заваливается на спину, факел падает на траву. Тела на траве начинают недоуменно приподниматься… Маленький огонек искрит у бочек… Раздается такой взрыв, что меня подбрасывает в воздух и кажется, что мои перепонки лопнули, и слух никогда не вернется. Боль невероятная. В ушах стоит мерзкий писк, но осознаю я это уже на бегу.

Наша задача телеги с пойлом. Вижу, что Лермонт мне что-то кричит, но ни слова не слышно. Вокруг уже полная неразбериха. Бегают шатаясь люди, мелькают в темноте факелы. И зачем они только нужны, когда кругом такое зарево от того, что раньше было запасами пороха тушинцев? Отвязанные лошади бегают по поляне в панике.

Я улыбаюсь. Горящие остатки бочек, разлетевшись, подожгли шатры. Гори ясно!

У телеги с пойлом никого. Еще бы!

Я не слышу абсолютно ничего! Хоть бы этот писк поскорее прошел!

Я отгоняю панические мысли и стараюсь не столкнуться с бегущими ворами. Дело еще не закончено. Нужно было выполнить задачу и убраться с этой поляны.

Одну бочку разбиваем в телеге с пищалями. Искра подживает жидкость. Медленно занимается вся телега. Пока на нее, ни на нас никто не обращает внимания. Пора!

Я кидаю сверху бочонок с порохом и вот мы уже вместе с Джоком со всех ног припускаем к месту встречи с Тапани. Позади вспыхивает. Звука взрыва не слышно. В ушах только мерзкий писк. Я стараюсь не обращать на него внимания. За спиной твориться настоящий ад: бегают протрезвевшие воры, летят искры, столбы огня поднимаются выше деревьев. Разбойники пытаются безуспешно потушить пламя и вытащить горящих товарищей.

На фоне темного леса выделяются в свете фигуры трех лошадок и рослого финна.

Наша остановка!

Тапани возвышается над телами трех бандитов и что-то говорит, но его не слышно.

Ни один звук не доходит до моих ушей.

Мы вскакиваем седла. Никто даже не пытается на остановить. Ворам абсолютно не до погони. На поляне светло как днем от бушующего пламени. Искры летят в безмолвное небо.

Мерзкий писк не оставляет не на секунду. Уже в чаще я закрываю нос рукой и пытаюсь продышаться. Потом открываю рот и медленными движениями начинаю массировать уши, прижимая ладони плотно к ним. Чувствую, как по рукам что-то стекает. Кровь из ушей. Плохо. Но спустя какое-то время писк начинает стихать.

— … бахнуло! Доски подожгли шатры. Я побежал за Себастьяном. Кричал ему, но, похоже, командир оглох. — донесся до меня словно издалека испуганный голос Лермонта.

Слава Тебе Господи! Слышу!

Правда значительно хуже, чем раньше, но теперь понятно, что это временно.

— Не оглох я. Все нормально. Но пока говорите громче. Слышу я не очень.

— Воистину тебя ничем не возьмешь, командир! — даже в темноте видно, как финн улыбается.

— Это правда. Но только если вы рядом. — я, счастливый от осознания, что слух ко мне вернулся, хлопаю его по плечу.

— Скромничаешь, фон Ронин. — голос Джока тихо доносится до моих травмированных ушей.

— Просто не забываю отдать дань уважения своим товарищам. — я платком вытираю кровь из ушных раковин. — И куда мы едем, позвольте спросить?

— Во-первых, подальше от разбойников, ибо я прямо чувствую, как они захотят отомстить нам за такое завершение их праздника. Венецианский карнавал и радом не стоял. — хохочет финн. — А, во-вторых, Себастьян, ты разве забыл, что в лесу мне нет равных. Я еще утром прикинул в какую сторону нам бежать.

Я склонил голову в почтительном поклоне.

— Прошу прощения за сомнения на ваш счет.

— Извинения приняты. — сделал картинный жест рукой финн. — Все-таки удачно у нас получилось, а?

— Это не совсем наша заслуга. — хохотнул Джок. — Спасибо стоит сказать этим разбойникам. Впервые вижу такую организацию войска.

— Да это скорее огромная шайка, чем небольшое войско. А сейчас ее ряды благодаря нам значительно поредели. — Тапани хохотнул.

— Те трое у твоих ног..?

— Да решили меня остановить, еще до взрыва. Пришлось угомонить. Навсегда.

— Все же стоит направить Делагарди сюда, при удачном конце переговоров. — влез в разговор я.

— Вряд ли наемникам это будет интересно, Себастьян. Ты же сам знаешь. Чем поживиться у этих босяков? Пойло и то мы сожгли. — отозвался Лермонт.

И то правда. Но попытаться все же стоит. Да, теперь у людей царька проблемы, но они все же оставались силой. Не хотелось, чтобы разбойники гуляли в тылу.

Я решил, что буду настаивать на их разгроме. Наемникам не повредит освежить боевые навыки. А то ведь заржавели без дела!

Чаща вывернула на просторную дорогу.

— Ну вот. А вы говорили. — Тапани весь светился от осознания правильности, выбранного им пути.

Прошло не менее двух часов с того момента, как мы покинули лагерь. Слух почти полностью вернулся, а с ним улучшилось и настроение. Я всерьез задумал о небольшом привале… Но вдруг наавстречу нам выехало семеро всадников! До того скрытые предрассветными сумерками, особенно густыми в тени деревьев, они оказались слишком близко, чтобы мы могли попытаться уйти!

Воры? Ляхи? Свои?! Своим здесь делать вроде нечего, но вдруг…

— Будьте готовы снять стрелков, если такие окажутся. И держись позади, чтобы пистоли не заметили! — одними губами попросил я товарищей, и те согласно кивнули в ответ…

— Freunde, und wir kommen gerade aus dem Lager. — улыбаюсь я подъехавшим конникам.

— Неясно. — скалится ближайший ко мне.

— Мови, же за з обозу. — посмотрел на него второй.

Поляки!

Под ложечкой противно засосало, живот скрутило узлом. Но дрожи нет. Правая рука уверенно держит удила — а вторая, укрытая отворотом плаща, сжимает взведённый пистоль…

— Fire! — выдохнул я и вскинул пистолет.

Звука выстрела я не услышал из-за вернувшегося мерзкого писка, но один из всадников скатился с седла.

Выхватывать второй пистолет я даже не стал. Слишком близко.

Еще двое стрелков с карабинами завалились от выстрелов моих товарищей.

Все. Решать исход будут клинки!

Мою лошадка грудью сошлась с конем противника. Тот невольно закрыл меня от второго соперника. Я пригнул голову, кривая сабля прошла выше, срезав пару волосков с головы. Я пришпорил лошадь — и та рванула вперед; конь бандита пошел боком, а сам разбойник ухватился за удила, чтобы не слететь под копыта.

Отлично.

Я полоснул его по шее клинком.

Еще один! Я хищно оскалился.

Ничего! Еще трое!

Хлопнул выстрел. Слух вернулся.

Кто стрелял?!

Возможности выяснить нет.

Я схватился с очередным разбойником. Товарищи остались биться где-то за моей спиной, отбивая клинки налетевших на них врагов… Я отклонился влево, уходя от стремительного удара сабли! Отличный мне достался боец. Опасный… Я кручусь в седле отбивая град ударов, летящих и сбоку, и сверху. Новенький райтшверт плетет кружева, сдерживая вражеский натиск — я вспоминаю все, что знал и не знал о рубке. Противник, недолго думая, решил просто подловить меня на одном из череды своих из ударов. Снова удар ляха — сверху-вниз, и тут же навстречу по животу, обратным движением! Но заточенная с тыльной стороны елмань польской сабли лишь звякнула по моей кирасе.

Ловит, гад!

Брать живыми нас точно не планируют…

Встречный, особенно резкий от злости выпад — и мой меч все-таки достал плечо ляха!

— Курва! — кричит мерзко разбойник.

Острая догадка вспышкой озарила сознание: а если это посланцы Сапеги?! Следует попытаться взять живьем!

Дважды я ударил, пытаясь достать предплечье противника, но каждый раз рейтшверт встречает плоскость вражеского клинка… Отбив очередной мой удар, поляк яростно взревел и пошел напролом, бешено раскручивая саблю.

Отлично! Нет ничего лучше разгоряченного дурака. Но живым его, похоже, не взять. Да и соратники никак не могут разделаться со своими противниками…

Я отклонился в седле назад и применил прием Себастьяна, которому он научился у одного пленного испанца. А тот был намного большим мастером клинка, даже чем фон Ронин.

Я уклонился вправо, но перекинул клинок из правой руки в левую и направил острие в неприкрытую челюсть противника, уколов снизу-вверх. Поляк понял мой маневр слишком поздно и уже отклонился влево. Это мне и нужно! Острие райтшверта вошло в шею чуть ниже уха противника. Тот даже выругаться не успел.

Очень жаль. Но остается надежда на то, что мои товарищи смогли кого-то скрутить.

В голове стучит прилившая кровь. Слух восстановился после выстрелов, я четко услышал воронье карканье. Но ни товарищей, ни даже звуков схватки не различаю. Неужто их смогли одолеть? Быть не может!

Я развернул коня, и плечо ожгло болью.

Швах!

В пылу схватки я даже не заметил, как вражеская сабля меня достала.

— Себастьян! Командир! Ау! — раздалось недалеко в лесу.

— Я здесь! Все в порядке! Вы живы? — я облегченно выдохнул.

— Да, все хорошо. — из близлежащего бурелома выехали мои друзья. Как видно, схватка утянула их в чащу.

— Никто не выжил? — без особой надежды спросил я, наспех перевязывая кровоточащее плечо. Плюс один шрам на теле фон Ронина.

— Нет, командир. Больно резвые живчики попались, едва одолели. Кто ж знал, что тебе нужен пленник. Треклятые уроды! Зацепили меня. Да и Танани тоже. — буркнул Лермонт с таким же порезом на плече как и у меня. А на лице Степана действительно красовалась новая рана.

— Да я и сам не знал. Только вот эти два голубчика оказались настоящими поляками. Я и подумал, не люди ли это Сапеги? Не задумал ли что-то хитрый Ян?

— Вряд ли, Себастьян. Если и были поляки, то только эти двое. И ты сам их уложил. — вздохнул Джок.

— Жаль…Но я все же проверю. Может письма? — я спустился над телами тех, кто говорил по-польски, и ощупал даже складки одежды на наличие бумаг или того, что развеет мои сомнения.

Пусто. Значит все-таки простой разъезд, возвращавшийся в лагерь, а не посланцы Сапеги. А с другой стороны — нестрашно, что не взяли языка!

Я утер пот со лба и вскочил в седло.

— Едем. Нужно как можно быстрее начать переговоры с наемниками.

— Надеюсь дальше обойдется без приключений. — потирает руку Лермонт. Как я его понимаю.

Слишком много событий за два дня. Скорее бы найти Делагарди и вернуться в лагерь.

Лагерем наемники Делагарди встали в очень живописном месте. Зелень травы здесь сливается с розовым цветом закатного неба, а от близлежащего леса доносится безостановочное пение птиц…

Встретил нас Шарль Легран, командир французских рейтар. По пути к лагерю шевалье много шутил и всячески выказывал радость нашему приезду.

Я слушал в пол уха, невольно вспомнив, что на заре возникновения «черных рейтар» даже благородные французы, отчаянно цеплявшиеся за традиции рыцарей-шевалье, были вынуждены признать полезность рейтар на поле боя. Тут, правда, стоит добавить, что изначально нашим оружием были не сколько пистоли, сколько копья — от которых, впрочем, отказались к концу Шмалькальденской войны. Дошло до того, что французские дворяне, разглядевшие перспективы службы в рейтарских полках (и величину наград за службу!), массово учили немецкий язык (обязательный для службы в германских герцогствах) и уезжали на чужбину за звонкой монетой и блестящим будущим в коннице. А уже в середине шестнадцатого века уже и у самого французского государя Генриха Второго в служении было более семи тысяч рейтар! Но естественно, находились люди, которые за золото и серебро готовы были обойти весь земной шар. Таким был и сам Легран — я отчетливо помню это из снов Себастьяна. Однако этот француз никогда не делал подлости для фон Ронина, в бою был неудержим — а к своим солдатам добр. Однако деньги ставил во главу угла, так что стоило заручиться его поддержкой, делая акцент именно на этом:

— Шарль, можешь мне поверить: у Скопина-Шуйского сейчас достаточно золото, чтобы закрыть все долги перед наемниками даже с учетом доли погибших! Средства предоставили московитские купцы и духовенство, представляешь? Когда бы ваши католические клирики решились бы безвозмездно ссудить средства на наемников, а?

Поняв, что последними словами мог задеть бывшего (и надеюсь, будущего!) сослуживца, я как можно более радушно улыбнулся:

— Мы, собственно говоря, здесь именно за этим. Будем возвращать вас на службу.

— Хорошо бы, фон Ронин хорошо бы! Если это правда, то и в наш лагерь пришел праздник! — ответил на мою улыбку шевалье.

— Поверь, Легран, командир не лукавит душой. — подтвердил Тапани.

— Тапани, я — француз и наемник. Слова о золоте — это хорошо, а само золото — это уже совсем другое.

Я молча достал кожаный мешочек со звенящими монетами, мысленно поблагодарив тушинцев, что те не стали нас досматривать с особым тщанием!

Француз заметно приободрился при виде заветных монет:

— Уже лучше! Продолжай.

— Получишь его, если встанешь на мою сторону на офицерском совете. Я ответил прямо, без всяких экивоков: времени на политесы и увещевания у меня нет. Ведь если Делагарди заартачиться, то поддержка тех, кто остался с ним, будет не лишней!

— И еще больше, если при любом раскладе уведешь к Скопину-Шуйскому свой эскадрон. — влезает Лермонт. Очевидно, он также рассматривал вариант, при котором Якоб Понтуссон не согласится вернуться к князю Михаилу.

— У меня сотня рейтар. И мы уже засиделись. — прищурился Легран. — Если войско не вернется, то на нас вы можете рассчитывать. Мы попытаем счастья под командованием царского племянника!

— По рукам. — я протянул ладонь, глядя прямо в глаза француза.

— По рукам, Себастьян. — ответил на рукопожатие Шарль. — Я рад, что ты остался жив и вернулся, к моему удовольствию и, надеюсь, финансовому успеху.

Я довольно улыбнулся в ответ:

— Ты не пожалеешь!

Прекрасно! Голос на совете и сотня опытных кавалеристов у нас уже есть при любом раскладе, а ведь мы еще даже до Делагарди не добрались!

Лагерь наемников производит, конечно, удручающее состояние — хотя бы тем, что число шатров с тех пор, как мы покинули Якоба, сократилось в разы! Никаких воинских занятий, к коим я настолько привык на стоянке Скопина-Шуйского, что они воспринимались уже обязательной нормой, никто не проводит. Большинство оставшихся с генералом наемников просто спят — и это правильно. Солдат никогда не знает, когда ему удастся хорошо поспать, поэтому использует любую возможность для отдыха. Однако, лица бодрствующих пехотинцев и мушкетеров явно не слишком довольны…

— Ну, бывай, фон Ронин. — махнул рукой француз. — Шатер Якоба не пропустишь, а я пока не хочу попадаться ему на глаза.

— Бывай. — улыбаюсь я. — Помни уговор!

— Естественно!

Интересно, что натворил Шарль, если не хочет, чтобы Понтуссон его видел? Ну, да ладно…

— Сегодня урезали пойло, а завтра окончательно платить перестанут! Мы здесь уже слишком долго! — до моих ушей долетел недовольный возглас командира пикинеров, сидящего у ближайшего костра, пока мы следуем к генеральскому шатру.

— Что загрустил, Тапани? — Лермонт удивительно тонко чувствует товарища, когда того одолевают дурные мысли.

— Ты уверен, что Делагарди согласится? — с некоторым предубеждением спросил финн, приподнимаясь в седле и разминая спину.

— Хах, друг мой, мы все наемники. И это наша война только потому, что нам платят — пусть и не всегда регулярно… И не важно, что думаешь ты или я, или все войско.

После секундной паузы Джок продолжил:

— Хотя лично мне нравится эта северная страна — иногда даже кажется, что мы на моей родной земле. Воздух очень похож — да и люди…

Финн, несколько приободренный словами соратника, заметно сменил тон:

— Ты как всегда прав, мой шотландский друг. Скопин-Шуйский сейчас побеждает, деньги на оплату есть, что еще нужно? Впрочем, все будет зависеть от того, как к этому отнесется Делагарди и его старшие офицеры. Возможно, и придется провернуть с сомневающимися ход, который Себастьян исполнил с Леграном.

Решив немного успокоить отчего заволновавшихся рейтар, я неожиданно для самого себя выдал:

— Друзья, в любом случае, ситуация сейчас более благоприятна — чем тогда во Фландрии.

И тут же в моей голове снова застучали барабаны, обтянутые коричневой кожей, а из тумана подсознания всплыла переправа у Лессингена. Вернулись забытые картины: град пуль, выкрики команд на певучем испанском языке. Побережье и войска герцога Альбрехта… Непобедимые испанские терции и белые знамена с красным шипастым крестом! По телу аж мурашки пробежали…

— Эй, фон Ронин, вы меня пугаете. — Джок хлопнул меня по плечу. — Ты слушаешь меня вообще, или?

Я немного виновато улыбнулся:

— Да-да. Продолжай.

— Да что продолжать? Все будет отлично! Мы движемся с победами, народ доволен. Я уверен, что Якоб в курсе происходящего — и захочет присоединиться. Любые темные мысли напрасны!

— А ты не думал, друг мой, что однажды удача нам изменит? — я пристально взглянул на своего заместителя.

Горец хохотнул:

— Если бы я об этом думал, то мы бы точно уже лежали где-нибудь мертвыми.

Молодец… Как там в поговорке? Делай, что должен, и будь, что будет? Впрочем, я то ведь наверняка знаю, что сегодня удача будет на нашей стороне!

— Я отъеду к своим. — финн указал рукой на стоянку части ушедших земляков. — Поговорю с ними.

— Отличная идея. — я кивнул другу. — Постарайся заручиться их поддержкой, она точно не будет лишней.

— Я все понял, командир. — Тапани направил лошадку влево.

…Солнце уже скрылось за горизонтом, но костры лагеря прекрасно освещают наш путь. Шатер Делагарди прямо по курсу — а у меня вдруг предательски засосало под ложечкой. Словно в бой иду, ей-Богу! Хоть я раньше и видел во снах знаменитого шведа — но то во снах, не на яву…

— Кто таковы? — острого спросили алебардщики у входа.

— Ганс, ты меня не узнал?! — я спрыгнул с лошади. — Короткая же у тебя память!

Караульный прищурился, вглядываясь в мое лицо, и тут же губы его растянулись в улыбке:

— Херр фон Ронин. Вы живы! Никогда в вас не сомневался. Как дела у полковника Зомме? Много ли наших потерь?

— Все потом, Ганс. Лермонт тебя просветит. А мне нужно к генералу.

— Конечно-конечно. — страж зашел в шатер Делагарди и почти сразу же вернулся назад. — Прошу!

— Останься здесь. Походи, поговори. — подмигинул я Лермонту.

— Будет сделано, командир. — кивает шотландец.

— Не сомневаюсь!

Я улыбнулся к другу — после чего на мгновение замер у полога шатра, стараясь сдержать волнение… И наконец шагнул внутрь.

— Себастьян. — широкая улыбка Делагарди располагает к себе и разряжает обстановку. — Я рад, что ты жив и здоров!

— Благодарю вас, мой генерал! — я склонил голову. — Вашими молитвами.

— Ну, во-первых, я, похоже, больше уже не твой генерал, фон Ронин. А во-вторых, вряд ли Бог слышит такого нерадивого христианина как я!

Швед хохотнул, но тут же лицо его помрачнело:

— Однако у нас дела не очень, фон Ронин, и ты сам наверняка уже об этом догадался. Я делал все, чтобы удержать людей — но без обещанной платы наемники быстро теряют боеспособность и выходят из повиновения, люди дезертируют едва ли не каждый день. Кажется, сейчас в моем распоряжение осталось не более полутора тысяч еще сохранивших верность солдат!

Н-да… Делагарди не только удачливый и умный военный лидер, но еще и отличный организатор. Однако бесцельное сидение в лагере в ожидания невыплаченных денег легко ломает ландскнехтов и иже с ними…

— Тогда я вовремя. — улыбка тронула мои губы.

Якоб хохотнул в ответ, потирая усы.

— И это правда! Хотя в душе я подспудно тешил себя надеждой, что твой приезд вызван тем обстоятельством, что ты просто соскучился по прежнему нанимателю!

— Безусловно, и это тоже!

Я продолжаю улыбаться, безусловно приободренный тем, что никаких подводных камней в переговорах, подробности которых известная мне истории могла и не донести сквозь века, не наблюдается.

— Рад слышать это, ротмистр. Но давай все же вернемся к основной цели твоего путешествия.

Я молча протянул письмо Скопина-Шуйского командиру корпуса. Тот быстро пробежался по красиво выведенным буквам и поднял на меня глаза.

— Значит, Михаил хочет, чтобы я пошел с ним на соединение?

— Именно так, мой генерал. Мы славно бились вместе! Не вижу причин, из-за которых мы не смогли бы вновь стать плечом к плечу!

— А зачем ему моя помощь, если он и без меня неплохо справляется? — прищурил светлые глаза швед.

Ну что ты, Якоб, как ребенок… Неужели я должен озвучить вслух, что Скопин-Шуйский просто не хочет оставлять твоих наемников у себя в тылу, следуя на Москву, чтобы не получить в один прекрасный день «дружественный» удар в спину? Мало ли Сапега найдет денег для вас… Хотя вернее будет предположить, что оказавшись вне пределов досягаемости русской рати, шведских корпус мог бы удалиться на север — и отнять у России не только обещанную Карлу IX Корелу, но скажем, Ладогу, ключ к Балтийской торговле московитов? Или сразу Новгород?!

Но, конечно, вслух этими опасениями делиться не стоит.

— Вместе мы намного быстрее справимся с поляками и людьми Лжедмитрия. Все останутся довольны. — я обезоруживающе развел руками. — А самое главное, все наемники получат положенное им золото и почести, мой генерал! И, наконец, ваше имя будет навеки вписано в число победителей поляков — пусть и победы эти будут одержаны в Московии!

Швед любит, когда его возносят на полководческий Олимп — и я точно знаю, куда надавить, чтобы получить результат…

Делагарди довольно усмехнулся — но после отвернулся от меня, сделав шаг к столу с картами.

— Ты же понимаешь, что я не могу решить все это единолично, фон Ронин? Требуется одобрение и большинства оставшихся офицеров.

— Мы с вами не одну неделю вместе прошагали, командир. Я все прекрасно понимаю — как и то, что наемнику бессмысленно сидеть в лагере в бесцельном ожидании денег, которые никто не заплатит за бездействие! К тому же вы — лидер и авторитет, а ваше слово в любом случае сыграет большую роль! И позвольте откровенно, мой генерал: корпус засиделся, солдаты сами хотят размять кости. А уже если это будет подкреплено золотом, так они и вовсе побегут, сметая и поляков, и мятежников!

Якоб Понтуссон улыбнулся.

— Так печешься о победе московитов?

Я невольно про себя усмехнулся: знал бы ты швед, кем я на самом деле являюсь…

— Победа принесет этим землям мир, а нам славу, деньги и почет. Мы же не просто так сюда пришли?! Нужно закончить дело!

— Ты прав, Себастьян, прав… Но совет офицеров я соберу уже завтра. Расскажешь людям все, что сказал мне — а сегодня отдохните с товарищами в тишине и спокойствии, расскажите наемникам о своих победах и звонкой монете, что Скопин-Шуйский обещает нам всем!

Я согласно склонил голову.

— Благодарю, мой генерал. Надеюсь, уже завтра корпус выступит в поход!

— Посмотрим… — швед хитро улыбнулся мне в след.

Зябко…

И сыро.

И вообще, сидеть в камышах у реки пусть и ранней осенью — затея с точки зрения подготовки засады пусть и выигрышная, но вот с точки зрения удобства…

Очень зябко и очень сыро!

Но порох на закрытых полках кавалерийских карабинов с колесцовыми замками не отсыреет, это уж точно.

А ведь сколько усилий и нервов потребовалось, чтобы бывшие стрельцы моей сотни выучились ими владеть! Сколько времени пришлось в буквальном смысле мучить ветеранов отряда, заставляя их освоить новое для себя оружие! Зато новики сотни, только-только освоившие фитильные замки старых пищалей, к удивлению остальных, разобрались с новым для себя оружие быстрее прочих… Что на самом деле естественно. Но именно нежелание «стариков» полуэскадрона уступать вчерашним «лапотным» крестьянам в освоение трофейных кавалерийских карабинов, заставило последних, скрипя зубами, освоить заряжение оружия с колесцовым замком — став, таким образом, полноценными драгунами!

…Первая победа над Сапегой не дала Михаилу Васильевичу необходимого преимущества — разве что моральное. Да, гетман был сильно ослаблен под Калязином — но учитывая, что большая часть его войска состояла из конницы, и что преследовать врага отправился сравнительно небольшой отряд наших всадников… Все это позволило тушинцам ретироваться без невосполнимых для себя потерь. И пусть наёмники-пикинеры с мушкетёрами и крылатые гусары понесли самые большие потери, и уцелевшие германские ландскнехты разорвали контракт с гетманом — Ян Сапега и служащие второму Лжедмитрию польские военачальники по-прежнему очень опасны. В Ростове с ядром своего летучего отряда встал Александр Лисовский, крупным отрядом гусарии располагает тушинский «гетман» Роман Ружинский. Да еще один вожак ляхов, пан Стравинский занял Суздаль с сильным войском, включающим в себя черкасов и панцирную литовскую кавалерию… Их бы разбить всех по одиночке! Особенно выродка Лисовского, вот кого бы я точно не пощадил…

Но гоняться за вражеской конницей с преимущественно пехотным войском Скопину-Шуйскому не резон. Более того, перед князем по-прежнему стоит четкая цель деблокады именно Троице-Сергеевой лавры, за героической обороной которой следит все царство — а от монастыря князю уже прямой путь на Москву.

В настоящий момент Михаил Васильевич продолжает копить силы, получая подкрепления и обучая новобранцев (а кого-то, как нас, переучивая), и дожидается подхода поредевшего корпуса Делагарди — к генералу послом отправился Стас со товарищами… И когда подготовка к выходу будет завершена, князь покинет Калязинский лагерь, выступив к лавре — что неминуемо приведет к новому сражению! Для победы в котором Сапега соберет все возможные силы — и тогда и Ружинский, и Стравинский сами явятся под удар русского «народного» войска Скопина-Шуйского…

Но совсем уже бездействовать — не в духе князя. Желая ослабить гетмана и облегчить участь осажденных в Троице-Сергеевой лавре, Михаил Васильевич решил отправить в тыл врага несколько наших летучих отрядов — с целью пощипать его фуражиров, нанести несколько внезапных ударов по обозам… Все это отвлечет гетмана от подготовки четвертого штурма монастыря.

Безусловно, рейтары «фон Ронина» как нельзя лучше подходят для этой цели — но в отсутствии командира князь решил попридержать эскадрон Стаса. Более того, с учетом трофеев, взятых на поле боя, Скопин-Шуйский решил развернуть его до «штатной численности» по европейским стандартам, то есть довести хотя бы до двух сотен всадников. Так что на момент моего выхода из лагеря, уже «обкатанные» в рейтарах сыны боярские помогали финским инструкторам готовить вторую сотню, целиком перевооруженную кавалерийскими пистолями…

Но в бою под Калязином в качестве трофеев мы получили не только пистоли и какое-то количество избежавших ран лошадей, коих удалось выловить по окрестностям. В распоряжение князя оказалось также тридцать четыре исправных кавалерийских карабина с колесцовыми замками и семнадцать — с ударно-кремниевыми. Последние, впрочем, пока еще не отличаются особой надежностью, и дают значительно больше осечек, чем более дорогие и, увы, сложные в изготовление колесцовые замки. Но все же кремниевые значительно проще и удобнее, а главное, незаметнее фитильных! Что для засад особенно важно — ведь свечение зажженных фитилей, дым и шипение с головой сдали бы моих «ореликов» в тех же камышах…

А вот как я стал командиром драгун — история отдельная. Хотя, впрочем, если вдуматься, логику князя понять вполне возможно. С кавалерийскими карабинами он мог сформировать или полусотню карабинеров, использующих тактику караколирования и в бою действующих подобно рейтарам, или полусотню ездящей верхом пехоты. Но инструкторов-карабинеров, способных обучить владению новым оружием и тактике карокалирования детей боярских у него не нашлось, самих рейтар набралось уже две сотни… А вот отправить в тыл врага небольшой пехотный отряд, способный, однако, перемещаться верхом — и одновременно с тем атаковать из засад… Вот эта идея Михаилу-Васильевичу очень даже приглянулась.

Ну а кто из стрелецких сотников, кто был лично знаком князю, да еще и зарекомендовал себя не только как пехотинец, но и кавалерист, лучше прочих подходил на эту роль? Правильно, Тимофей Орлов по прозвищу «Орел»… Так что князь принял «Соломоново решение» разделить мою поредевшую после битвы сотню. Под моим началом он сформировал драгунский полуэскадрон из новиков и части ветеранов, перевооружив нас трофейными карабинами. А на базе костяка «роты», состоящей из наиболее возрастных ветеранов, развернул полноценную стрелецкую сотню — благо, что фитильных пищалей осталось как раз по штату…

Хотел бы я отказаться от подобной чести (невмоготубыло оставлять молодую жену, аж корежило!) — но, во-первых, выбор князя был мне очевиден и понятен, во-вторых, приказы в армии не обсуждаются. Слабым для меня утешением был тот факт, что вскоре вся рать Скопина-Шуйского выступит из-под Калязина к Переславлю-Залесскому, а там уж и к Александровской слободе… И это же меня беспокоило — Калязин ведь останется беззащитен! Впрочем, выслушав мои опасения, Михаил-Васильевич пообещал устроить Раду в свою небольшую свиту — благо, что пироги она печет славные, будет помогать поварам. Да дал слово, что не даст супругу мою в обиду — и, учитывая рыцарскую честность и принципиальность князя, в слове его сомневаться не приходится…

Единственное, что (а точнее кого!) мне удалось также выпросить у князя — это десяток донских казачков из числа вольных воинов, присоединившихся к рати Скопина-Шуйского во главе с атаманом Дмитрием Шаровым. Казаки — признанные мастера засад, в «диком поле» они очень часто громят крымских и ногайских татар меньшим числом и освобождают полон, тщательно подготовив западню. Такие спецы мне были очень нужны!

Так вот, мое требование выполнили, прикрепив к полуэскадрону ватагу головы Еремея Азарова с говорящим прозвищем «Коса» — мне отчего-то сразу вспомнился пулемет МG-42 по прозвищу «коса Гитлера»… Вооружены казачки были, правда, так себе — луки со стрелами да сабельки. Но луки — это тоже хорошо, умелый лучник поразит свою цель практически бесшумно, быстрее и нередко точнее стрельца с фитильной пищалью. Однако я для казачков выбил еще и по одному пистолю — причем в качестве невозвратного дара, чем сразу набрал баллов в глазах вольных воинов!

…И вот мы здесь, сидим в камышах, едва ли не вплотную примыкающих к дороге, ведущей в осадный лагерь Яна Сапеги. Ну да, собственно, и из него тоже. Место у засады выбрано с умом — а чтобы камыши не были вытоптаны, и просеки в них не насторожили врага, зашли мы в заросли с воды, пройдя по илистому дну у самого берега и схоронившись в зарослях… Так что заметить нас могут лишь с противоположной стороны реки — и то только сами просеки.

Правда, за маскировку сам я едва не поплатился утопленным в илу сапогом, прилично черпнув уже здорово студеной воды!

Но не утопил же…

Засаду мы успели подготовить заранее, получив условный сигнал от казачьих секретов. Да, я заранее послал по дороге два дозорных отряда, по паре донцов — на две версты в каждую из сторон. Последние должны былинах подать дымный сигнал в случае, если увидят достойную, а главное — посильную для полуэскадрона цель, определенную мной не более, чем в сотню воров… Все-таки удар из засады наверняка даст нам преимуществом. А после первого залпа достать нас в камышах ответными выстрелами смогут разве что случайно! Мало того, что заросли, так еще и пороховой дым драгун закроет… А коли и рискнут в камыши воры полезть, так кони их в грязи быстро завязнут — спешиваться же ляхи или литовцы не сразу рискнут. В отличие от черкасов. Но, так или иначе, перезарядиться мы должны успеть — по крайней мере, солдаты с кремниевыми карабинами.

Что же касается дымных сигналов — то отправленные в секреты казаки должны были подать их не сразу, как враг пройдет по дороге, а дав тушинцам удалиться примерно на полверсты. Таким образом, последние их или вовсе не заметят, или не свяжут с возможной засадой… За дымными сигналами следили дозорные, забравшиеся на деревья, в кронах которых мы оборудовали для них специальные площадки. Ну, собственно, связали небольшие помосты из жердей, уложенных в разветвлении крепких у ствола ветвей. То, что дозорных с дороги могли заметить, я совершенно не беспокоился: листья только-только начали опадать и кроны деревьев в большинстве своем еще зеленые — а кроме того, наша стоянка находится метров за четыреста от тракта. Расположились мы в небольшой балке с пологими склонами, образованной талыми весенними водами, что также заросла раскидистыми дубами. Свести сюда кобыл нашего полуэскадрона оказалась несложно — кроме того, балка до нас служила прибежищем диким кабанам, чье мясцо, возможно, нам еще доведется отведать…

Так вот, примерно с полчаса назад дозорный заприметил дымный сигнал со стороны Тушина — а значит, уязвимый для нашей атаки отряд следует в лагерь Сапеги. Возможно, не порожняком, а с чем-то ценным — провиантом или порохом… С порохом было бы хорошо — стараясь не брать в рейд ничего лишнего, мы смогли взять только личный запас огненного припаса. А ведь будь его побольше — можно и ручные бомбы/гранаты сделать, и «земляную пушку» соорудить… Короче, возможны варианты.

Ладно, поживем, увидим… Вон, впереди по дороге с деревьев взлетели птицы, выдавая приближающихся тушинцев. Знать, немного нам ждать ворога осталось…

— Без команды не стрелять. Я бью первым, остальные следом… Вслух ни звука!

Я и сейчас говорю негромко, в то время как мои слова передают по цепочке драгун. С учетом того, что с лошадьми мы оставили пятерых новиков, да еще двух стрелков с двумя казаками отправили чуть вперед по дороге, шагов на триста (встретить прорывающихся из засады воров, коли будут невелики числом), в камышах схоронилось сорок четыре драгуна и четверо донцов. Надеюсь, секрет ничего не напутал, и в засаду не идет полнокровная хоругвь ляхов! Хотя обидно будет, коли окажется, что ворогов всего с десяток — вроде и перехватить надо (вдруг гонец!), а вроде за столь малый числом отряд жалко в воде мерзнуть…

Да нет, тушинцев точно не десяток.

Впереди следует дозор из пяти панцирных всадников. За ними, на расстоянии ста шагов, несколько крытых возов в сопровождение примерно четырех десятков беззаботно болтающих и посмеивающихся толи литовцев, толи ляхов… В характерных кафтанах-жупанах, сапогах и щегольских шапках с перьями, все с салями. А у некоторых заметны и притороченные к седлам кобуры с пистолями или карабинами… Еще с десяток панцирных всадников замыкает обоз.

Отлично, ворогов практически столько же, сколько и нас!

Теперь, главное, не раскрыть себя раньше времени…

Однако головной дозор, окинув заросли камыша ленивыми взглядами с этаким легким презрением, которое ляхи, наверное, испытывают ко всему русскому, миновал засаду на ходу, ничего не заметив. Говорят, что на войне чувства человека обостряются, и он может именно почуять, не услышать или увидеть, а именно почуять враждебный взгляд! Так вот — эти не почуяли ровным счетом ничего. Привыкли, выродки, беззаботно перемещаться в собственных тылах! Наводнили окрестности Калязина летучими отрядами лисовчиков — а вот у себя ничего не бояться… Пока не боятся.

А вообще, это очень даже для нас хорошо, что враг пока непуганный. Успею обкатать «драгун» в засаде, пока ляхов ещё легко застать врасплох!

Подождав еще минут пять, пока уже непосредственно обоз поравнялся с засадой, я очень аккуратно, неспешно приподнялся, плотно уперев приклад карабина в плечо — и припал правым глазом к диоптрическому прицелу трофейного оружия. Да, для меня самого было шоком наличия такого прицела в семнадцатом веке! Хотя позже вспомнилось, что где-то и когда-то читал, что диоптрические прицелы вроде ставили даже на арбалеты… Ну, за арбалет не знаю — но здесь имеется «классический» диоптрий с продолговатой трубкой железного прицела, в центре которого имеется крошечное отверстие. Но именно потому, что оно крошечное, возрастает глубина резкости — хоть и сокращается световой поток… Сквозь такой прицел и мушка, и цель видны словно сквозь оптику! А вот пространство вокруг нее уже нет — а потому по движущейся вбок мишени с диоптрием попасть уже практически невозможно…

Зато фронтально — вполне вероятно.

И сейчас фронтальной целью для меня является спина одного из удаляющихся от нас панцирных всадников головного дозора…

Выдох, глубокий вдох — и указательный палец правой мягко ложится на спусковой крючок. Короткая задержка дыхания — и мушка карабина утыкается ровно в центр спины врага, корпус которого практически целиком закрывает поле зрения… Выдох — и одновременно с тем палец плавно тянет спуск! В следующий же миг я зажмуриваю глаза — под звук удара курка по пороховой полке…

Выстрел!

Карабин знатно грохнул, ощутимо толкнув в плечо. Впереди послышался болезненный вскрик раненого — а от дороги донеслись визгливые вопли и ругань ляхов, сопровождающих обоз! Спустя удар сердца они потонули в оглушительном, пусть и разномастном залпе драгуны… Каждый из которых бил по собственной цели практически в упор, всего с нескольких шагов! Ожившие огнем и горячим свинцом камыши, прилегающие к самой дороге, заволокло плотной пороховой дымкой. А в какофонии последних прозвучавших с нашей стороны выстрелов и криков воров, я громогласно проревел:

— Перезаряжай!!! Твою ж…

С дороги раздались ответные выстрелы — и чья-то пуля, выпущенная на звук моего крика, вжикнула совсем рядом, срезав верхушку камыша! Я поспешно пригнулся, ругаясь на собственную глупость: «орелики» в драгунах может и без году неделя — но стрельцам большинство из них служит не первый год. И без моего приказа разобрались бы, что нужно перезаряжаться! Нет же, обозначил себя в роли цели — вон, вторая пуля ударила в грязь буквально у правой ноги!

А в следующую секунду я услышал громкое лошадиное ржание; кто-то очень крупный вломился в камыши, следуя именно в мою сторону, заставив сердце пропустить удар… Но правая моя рука словно бы непроизвольно легла на рукоять пистоля, засованного за пояс. А вот когда пальцы крепко ее стиснули, я уже вполне осознанно рванул оружие, одновременно с тем выпрямляясь — и нацелив ствол на въехавшего в камыши всадника, поднявшего саблю для удара!

Выстрел!

Дуло пистоля выбросило сноп огня и пулю — но за секунду до того заржал поднятый на дыбы жеребец; хоть я и выстрелил с двух шагов, но промахнулся из-за внезапного рывка коня! В следующее же мгновение я бросился вправо, едва увернувшись от замолотивших по воздуху передних копыт польского дестриэ… Падение, перекат! И я рванул из-за пояса второй пистоль…

Выстрел!

Оглушительно завизжал раненый в грудь конь, рухнув в камыши; в этот раз я стрелял наверняка — в жеребца. Но его опытный всадник сумел освободить ноги из стремян и выпрыгнуть из седла до того, как скакун бы его придавил…

Не желая дарить вору лишнего шанса, я рванул к нему навстречу — и едва не пропустил длинный выпад вражеского клинка! Хорош лях, с колен — и как точно ударил!

Обычно саблями не колют — однако острие елмани вполне может вспороть живот или серьезно ранить грудь, или лицо простым прямым выпадом… Враг меня едва не подловил. Скорее рефлекторно, чем осознано, я шагнул вправо — и одновременно с тем с силой рубанул по клинку противника! После чего широко рубанул саблей уже от себя…

Оружие поляка ткнулось до того в грязь под нашими ногами — но от моей атаки тушинец сумел уклониться, отпрянув назад. В следующий же миг он рванул клинок к себе, закрываясь от нового удара! Не успел контратаковать, когда был открыт я сам… И я не обманул ожиданий вора, со всей возможно силой рубанув по корпусу с шагом правой вперёд! Однако лезвие моего оружия ожидаемо приняла плоскость вражеской сабли… Вот только эта атака была обманкой. И, отразив ее, враг пропустил сильный, высекающий удар левой под свою правую, опорную ногу!

В отличие от единоборств, стойка у правши-фехтовальщика обычно правосторонняя — правой рукой он рубит, выставив вперед также правую ногу. И потому выбить ее кекушиновской подсечкой не составило большого труда!

А в следующий миг моя сабля рухнула вниз, добивая оказавшегося таким непростым противника…

Расправившись с ляхом, я на мгновение замер, тревожно оглядевшись по сторонам — и злобно выругался сквозь зубы: или мои орелики оказались напрочь косыми, или примерно половина драгун, не имея возможности договориться, стреляли в одни и тех же тушинцев! Потому как не меньше двух десятков воров (включая и арьергард) пережили залп, ворвавшись в камыши с дороги. Мало того, к месту схватки спешат и четверо панцирных всадников головного дозора! Увы, только одного из них я успел снять — а теперь и вовсе остался без заряженного оружия…

И что самое страшное — не только я один. Весь полуэскадрон вынужден вступить в ближний бой с опытными польскими и литовскими кавалеристами с одними саблями в руках! Да ещё и в рассыпном строю…

…— Ратники с кремниевыми пищалями — отступить в воду, перезарядиться! Остальные — рубите лошадей по копытам!

Следуя собственному приказу, я рванулся в сторону от четверых панцирников, уже вломившихся в камыши — на очередном шаге увязнув в илу и выдернув из сапога ногу; мгновением спустя стопа левой погрузилась в студеную воду и вязкую жижу… Но и тяжелые жеребцы литовских всадников мгновенно потеряли темп, вступив на топкий берег. Так что я успел уйти в сторону от врага — перекинув саблю в левую руку и самым острием елмани зецепив левую переднюю ногу ближнего ко мне скакуна! Клинок рвануло в руке так, что я едва удержал рукоять, кисть при этом пронзило острой болью… Но и не остановивший своего бега конь ожидаемо завизжал — и, поджав раненую ногу, тяжело рухнул в воду, в ил!

На этот раз мне достался менее расторопный противника — а может, все дело в тяжелой броне? Так или иначе, враг все же успел освободить ноги из стремян и даже покинуть седло до падения скакуна, а вот встать — уже нет. И когда я подлетел к литовцу, перекинув саблю в правую руку, тот поднялся лишь на четвереньки. От рухнувшего сверху клинка панцирник еще успел закрыться блоком вскинутого над головой палаша — но прямой удар стопы в лицо вновь отправил его в грязь…

Я уже было собрался добить тушинца — но тут впереди грохнул выстрел, и что-то тяжелое рвануло левый бок, заставив меня вскрикнуть от боли! Потеряв равновесие, я едва ли не упал на колени; между тем, перевернувшись на спину, начал подниматься мой первый противник — когда как второй панцирный всадник, пришедший на помощь товарищу, кинул разряженный пистоль в седельную кобуру, и, оголив саблю, направил скакуна в мою сторону!

— Н-н-а-а-а!!!

Осознание того, что меня сейчас вот-вот прикончат, придало сил — и неожиданно резко (даже для себя самого!) рванув к спешенному врагу, я рубанул наискосок по диагонали, прочертив клинком короткую дугу по направлению к его шее! Литовец попытался было вновь закрыться блоком — но, не восстановив равновесия после прошлого падения, неудачно подставил руку под мой удар… Широкая елмань, венчающая мою саблю, срубила кисть врага чуть пониже запястья — а после вогнала кольчужные кольца мисюрки прямо в плоть отчаянно закричавшего тушинца!

От полетевшей уже в мою голову сабли второго панцирника я увернулся, плюхнувшись животом в ил… Литовец осадил коня прямо напротив меня — но из-за вязкой жижи не смог достаточно быстро развернуть жеребца в мою сторону.

— А-а-а-а-а!!!

Я наотмашь рубанул с колен, целя чуть пониже запястных суставов передних ног лошади — и достал обе! Но, дико заржав, вражеский скакун не рухнул, а встал на дыбы — намереваясь передними копытами проломить мне голову! Захолодев от ужаса, я неуклюже рванулся назад, потеряв равновесие и невольно выпустив из руки саблю… Одновременно с тем почувствовав спиной упругое сопротивление примятых мной камышей…

Но все же смертельного для себя удара я избежал — и, к тому же оказался на чуть более сухом участке берега. В то время как конь врага, с силой опустив копыта в вязкую иловую жижу (где я был мгновение назад!) наконец-то в ней увяз, вновь заржав от боли в раненых ногах.

— Курва!!!

Литовец (а может, и лях), недовольный тем, что так долго возится с грязным московитом, яростно ругнулся, пока еще не в силах дотянуться до меня саблей. В то время как сам я, вновь почуяв побежавший по спине могильный холодок, уже вскочил на ноги и рванулся к своему противнику! Саблю искать времени не осталось — и подгоняемый страстным желанием выжить, я обхватил обе передних ноги вражеского коня именно в тот миг, когда он только-только вырвал их из грязи…

Мне бы ни за что не удалось сделать «проход в ноги» тяжелого скакуна, находящегося в равновесие — а в моем теле из двадцать первого столетия, я и в принципе ничего не смог бы с ним сделать! Но Тимофей Орлов мужик реально могучий — и крепко обхватив передние конечности коня, я одновременно с тем с силой рванул их в сторону, слева направо!

Испуганно заржал потерявший опору и полетевший в грязь конь, удивленно выругался его всадник, вскрикнувший от боли мгновением спустя — скакун придавил левую ногу моего противника… В то время как я, вырвав из-за голенища правого, уцелевшего пока сапога засапожный нож, уже перемахнул через живот жеребца (едва ли не попав под смертельный удар задних копыт!) — и обрушился на противника!

Тушинец попытался защититься из неудобной для себя позы — но я успел блокировать его правую руку предплечьем левой, буквально ударив им под самое запястье… И одновременно с тем с силой вогнал зажатый обратным хватом нож под ключицу вскрикнувшего ворога! Четырехгранный клинок без особого труда пробил кольчужные звенья литовского панциря…

Очередной толчок пытающегося встать коня опрокинул меня на противника — но тот уже перестал сопротивляться, бессильно опустив руку с зажатой в ней саблей. Между тем я, поднявшись на ноги, уже подскочил к встающему коню — и с силой вогнал засапожный нож тому в шею! Дико заржав, упрямое животное хотя бы и в последние мгновения своей жизни попыталось меня достать, рухнув именно в мою сторону — но я успел отпрянуть назад. Только сейчас почувствовав пульсирующую боль в левом боку…

Впрочем, при ближнем рассмотрение все оказалось не столь и плохо: вырвав клок кафтана и разбив звенья спрятанного под ним калантаря, вражья пуля, по сути, только поцарапала кожу над ребрами — возможно, правда, сломав одно из них.

А может, даже и не сломав … В любом случае, на более детальное изучение ранения времени сейчас нет — остается лишь только возблагодарить Бога, что в момент выстрела литовца я как раз рванулся к первому своему противнику, и потому враг не сумел точно попасть!

Облегченно выдохнув, я обошел еще дергающегося коня, зайдя с открывшегося левого бока — и достал из седельной кобуры второй, неиспользованный пистоль тушинца. На мое счастье, он не успел толком промокнуть… После чего поспешил к месту общей схватки, ступая уже обеими босыми ногами (потерял и правый сапог, завязший в илу!) в промокших портянках по чавкающей под ногами жиже…

От реки вразнобой грохнуло сразу несколько выстрелов. Стреляли «новики» — и довольно точно, выбив из седел пятерых оставшихся на лошадях всадников! Еще трое было рванулись обратно к обозу — но подбежав к ближнему ко мне литовцу на десять шагов, я вскинул руку, наведя мушку пистоля на спину врага, и тут же утопил спуск… Грохнул выстрел — и вскрикнув, всадник кулем сверзился из седла, запутавшись ногой в одном из стремян.

Оставшиеся тушинцы также не успели далеко уйти — казачьи стрелы настигли обоих ворогов, поразив их в спины… Прочих, уже спешенных и барахтающихся в грязи литовцев мои драгуны добивают на земле — так что в конечном итоге мой расчет с камышами оправдался. Я, правда, недооценил ворогов, лихо ринувшихся в атаку на моих ратников! Но и те не рассчитали, что лошади их будут сильно вязнуть, что сделает их неповоротливыми и уязвимыми — а моя команда ранить именно скакунов позволила «драгунам» довольно быстро ссадить большинство воров, причем в довольно короткий срок…

Тем не менее, и мой полуэскадрон понес весьма чувствительные потери: девять убитых, еще семеро раненых — серьезно раненых, не говоря уже о небольших ранениях, вроде моего… Подойдя к обозным бочонкам, частью перевернутым — при звуках выстрелов несколько лошадей, впряженных в телеги и оставшиеся без возничих, понесли, переворачивая груз — я уловил терпкий запах крепкого алкоголя.

— Неужели это все из-за какой-то горилки?!

Моему разочарованию нет предела: ни порох, ни оружие, ни тебе хотя бы жалование наемникам, ничего. Водка! Местная водка, которую наловчились гнать у запорожских казаков — или кто там ее первым начал производить? И все наши потери только из-за спиртного…

— Соберите оружие, главное — огнестрельное. С панцирников можно снять брони, потом дыры залатаете. Весь хабар — перстни, золото, серебро, все в общий котел, после дуванить будем, но кресты не трогать! Горилки наберите несколько фляг для раненых, после бочки откупорить и скинуть с телег — мы на них раненых повезем и наших павших.

…Первый налет заставил меня всерьез засомневаться в своих силах. Несмотря на неплохо подобранную позицию и фактор внезапности, потери составили едва ли не треть отряда! А если брать в расчет тех, кто сидел в камышах, так и вовсе чуть менее половины… Такими темпами еще одна засада — и все, люди у меня кончатся.

Самому бы не сгинуть… Попади тушинец немного правее, и я получил бы гарантированно сломанное ребро, в круговерти схватки наверняка бы ранившее легкое. А уж если бы попала непосредственно в грудь тяжелая, крупнокалиберная пистольная пуля, то пробила бы легкое — все, неминуемая смерть.

А умирать, по совести сказать-то — страшно… В такие мгновения начинаешь очень остро желать вернуться к близким — хотя бы на несколько секунд, обнять, услышать запах, почувствовать их тепло… У павших сразу такой возможности — да и желания — нет. А вот у уходящих раненых, коим мы в качестве обезболивающего даем горилку… Они в горячечном бреду зовут кто мать, кто жену, кто детей. И их стоны и голоса слышать особенно тяжело, зная, что помочь уже ничем не можешь. Ибо тяжелораненые (у кого разрублено плеча или ранена голова, или отсечена кисть) в конечном итоге вряд ли дотянут до своих, даже если прямо сейчас погрузить их на телеги и увести за собой. Растрясутся на телегах, а там всевозможные заражения вдогонку… Раны, кому возможно, мы, конечно, прижгли, что-то незначительное обработали горилкой — но чистить их, правильно сшивать у меня никто не умеет.

…Остаток дня прошел в сборе отряда (включая и дозоры), коротких похоронах павших, смене «лежки». От места засады уходили нехоженными тропами, стремясь уберечься от встречи с разъездами поляков и прочих «тушинцев». А за время пути отошло сразу трое раненых — из тех, кому не повезло больше прочих… Затем готовили горячую похлебку из конины, бульоном которой проще всего кормить увечных.

Всю последующую ночь я просыпался то от боли в боку, то ли от стонов раненых, то ли от собственных стонов. И каждое пробуждение меня мучил один и тот же вопрос: что делать дальше?!

Въезд в лагерь Скопина-Шуйского встретил нас холодным северным ветром и такими же прохладными взглядами стрельцов и ополчения. Подмога была важна и нужна, но люди не забыли, как наемники ушли. И большинству их показалось малым утешением, что в свое время Делагарди все-таки оставил отряд Зомме.

Сам Якоб Понтуссон молчаливого недовольства не замечал, он прекрасно понимал, что ликованием его встречать не будут, но это только до первого боя. А потом уже все продолжиться своим чередом: со славой и золотом в карманах. Так что сейчас можно и потерпеть.

А вот князь Михаил Скопин-Шуйский встретил товарища радушно. Наш предводитель отложил обсуждение важных вопросов на следующий день, сперва устроив настоящую русскую встречу. В шатре для шведа и его офицерского состава накрыли столы. Хмельного меда и кваса в достатке, как и печеной на вертелах дичи, и всевозможных пирогов. Командиры подразделений Делагарди выглядят весьма довольными подобной встречей, а сам князь и кондотьер с негромко переговариваются во главе стола, совершенно по-дружески посмеиваясь над штуками друг друга. Зомме, судя по внешнему виду, также вполне доволен жизнь… Христиер прекрасно понимает, что помощь корпуса будет не просто «не лишней», а станет именно той гирькой на весах, которая окончательно заставит весы судьбы склониться на нашу сторону.

Но в тоже время от моих глаз не укрылась та тень, что все четче проступает на лице князя. Кажется, слова моего товарища по студенческой скамье запали в самое сердце Михаила, и теперь уже не отпускают его мыслей, заставляя вновь и вновь возвращаться к предсказанию об отравлении царственной родней! Кстати, о друге…

Сочтя княжеское задание выполненным, я оставил соратников за столом и отправился на поиски «Орла». Тщетно. Оказалось, что по заданию Скопина-Шуйского он отбыл с отрядом «пошалить» в тылах Сапеги, отвлекая того от осады Троице-Сергеевой лавры. Понятное дело — не только он и его люди, а еще как миниум две сотни детей боярских действуют на том направлении.

Интересно, меня и моих рейтар отправят на помощь? Все-таки боевой «профиль» вполне подходит…

У своего шатра я расслышал передающиеся приказы о завтрашней проверке вооружения и готовности. Пир пиром, но князь никогда не забывает о своей конечной цели.

А наш долг с «Тимофеем» (стараюсь называть друга по имени его предка даже в мыслях, чтобы ненароком не ошибиться в общение) как раз и заключается в том, чтобы помочь Михаилау Васильевичу разгромить воров и поляков — и сберечь его от яда отравителей….

С севера подул уже довольно зябкий ветер, предвещавший холодную осень и еще более холодную зиму. И в сгущающихся сумерках закружились едва различимые, сорванные им с деревьев первые желтые листья… Прислушавшись, за звуками воинского лагеря я различил крики ночных птиц.

Пора на боковую — очередной день предвещал суету и новые задачи. Войдя в свой шатер, я буквально рухнул на прикрытое плащом свежее сено, приложив голову на котомку со сменой одежды — и закрыл глаза.

— Скучал? — Лермонт бесцеремонно откинул полог шатра.

— Следующий раз выстрелю на голос. — не открывая глаз, пробурчал я.

— И как сможешь потом жить с осознанием того, что из-за тебя погиб друг? — улыбнулся шотландец. Я только досадливо цокнул языком, после чего поспешил перевести тему:

— Где Степан?

— А то ты не догадываешься? — ухмыльнулся горец. — Ты думаешь он уйдет из места где еще осталось горячительное? Только вперед ногами.

Я невольно хохотнул.

— Как же ты его там бросил?

— Скрепя сердцем, друг мой. Скрепя сердцем. — закатил глаза и молитвенно сложив руки шутливым фальцетом пропищал Джок.

— Лучше бы к завтрашней проверке готовился.

— А сам? Разлегся тут.

— Я командир! — я старался не засмеяться в голос. — К-о-м-а-н-д-и-р! Понятно тебе?

— Да все-все, фон Ронин! Понял я. Завтра встану раньше тебя и все будет отлично. Сам убедишься. Не первый год меня знаешь.

Он и не догадывается, что я его знаю совсем ничего.

Ехидно улыбнувшись товарищу, уточнил:

— Тогда растолкаешь меня сам. Вот и проверим как ты встанешь. А то только болтаешь!

— Пф. — взмахнул кудрями горец. — Джок Лермонт всегда держит свое слово и платит свои долги.

— Где же я это слышал, хм…

— Так я постоянно это говорю!

Не удержавшись, рассмеялся над внешним видом самодовольного шотландаца:

— Главное, чтобы дела не расходились со словами. И наоборот.

— Ты сегодня словно исповедник или проповедник, Себастьян. — махнул рукой первый заместить эскадрона и направился к выходу. — Пойду спать, скучно с тобой.

— Думаю, завтра будут раздавать жалование. Князь захочет скрепить союз и повысить свою итак немалую популярность. Во всяком случае, это будет верным шагом.

— Тогда есть смысл быть ближе к казначеям. — ухмыльнулся горец. — Спокойной ночи!

— Дай Бог, чтобы она была такой. — я откинулся на спину и сразу же заснул.

…Утро началось с проверки боеготовности пополнившегося воинства. Кроме командиров подразделений солдат в лагере проверяли и офицеры обоза. Чтобы у каждого была целая одежда и обувь, оружие и снаряжение.

Я проверял пистоли. Лермонт, бесконечно гордый собой, разбудил меня еще до рассвета. Снов я не видел и потому отлично выспался. На себе я оставил два пистолета: небольшой за голенищем и один в нагрудную кобуру. Райтшверт я закрепил у седла и вооружился трофейной саблей. Хорошая сталь и баланс. Закрытая гарда. Этим клинком мне орудовать будет всяко легче — во всяком случае, верхом.

К полудню моя догадка по поводу жалования подтвердились. Радостные офицеры принялись раздавать монеты солдатам, градус настроения в лагере сразу вырос. Лермонт снова принял на себя функции эскадронного казначея и с важным видом отсчитывал монеты солдатам. У этого не соскочишь! Лишнего не отсчитает, но и в чужой карман руку никогда не запустит…

Я улыбнулся своим мыслям.

Большой подарок судьбы, что меня окружают такие люди! И на помощь вовремя придут, и рискнуть за тебя собой готовы, и ответственность на себя взять…

Прозвучал офицерский сбор.

— Как думаешь, что придумали князь Михаил и Делагарди? — без приветствия начал Легран. Француз выглядит так, словно только что прибыл из бани. По всей видимости, кто-то уже успел проникнуться прелестями русской культуры…

— Прости, пока не думал об этом. — я не стал высказывать ему предположения, которые могут и не подтвердиться.

— Ты? И не думал? — широко улыбается командир французского эскадрона. — Мы давно знакомы, фон Ронин, чтобы ты так топорно пытался увильнуть от ответа.

Вернув Леграну улыбку, пожал плечами:

— Я серьезно. То, что вы теперь в нашем войске, с большой вероятностью изменило изначальные планы. В любом случае, вам ничего не грозит до большой битвы, кроме дозоров да отдыха.

— Пусть Господь услышит твои слова! Меньше всего я хочу гоняться за ворами и поляками. У них нет чести. Улепетывают только так. А мои ребята засиделись без хорошей драки.

Я только покачал головой:

— Вы просто не натыкались на панцирных литовских всадников или позабыли о встречах с крылами гусарами! Не недооценивай противника — это шаг к ошибке. А ошибка в нашем деле тождественна смерти.

— Весомо. — француз кивнул мне и двинулся вперед. — Я запомню, Себастьян.

Кинвув Леграну в ответ, я обернулся на звук приближающихся шагов — и не смог сдержать усмешки. Приближающийся ко мне финн выглядит значительно помятым. Значит вчерашняя ночь у него удалась! В отличие от утра…

— Я здесь, командир! — Тапани, чувствующий за собой вину, постарался молодцевато вытянуться — но получилось у него откровенно не очень.

— Отлично. Лермонт выдает жалование, двигай за своей долей.

— Да что мне сейчас жалование? Мое от меня не убежит! Мне бы водицы… — финн невесло хмыкнул, облизывая сухие, потрескавшиеся губы. Я же не смог удержаться от резкого замечания:

— Пить меньше надо!

Но «Степана» мое замечание не впечатлило:

— Хах, командир, ну так я же финн! Заставь сокола не летать, рыбу не плавать и финнов не пить.

— Смешно мой друг. Да ты просто философ!

— Сейчас я бы променял всю свою философию на пару глотков воды… О! — Тапани заметил солдата с мехом и рванул к нему.

Пристрастие Тапани к алкоголю может стать проблемой… А может и не стать. Это ведь семнадцатый век и не регулярная армия, а отряды наемников — странно требовать от них жесточайшей дисциплины и «сухого закона»! Или нет? Вот с кем бы посоветоваться? Как на зло, «Орел» сейчас со своими «конными стрельцами» вне зоны досягаемости…

Ближе к шатру князя уже звучат громкие голоса, толпятся стрельцы, дети боярские, наемники — в том числе и бывшие с князем в «добровольческом» отряде. Вперед на помост вышел Христиер Зомме, и под приветственные крики собравшихся поднял руку.

— Тихо!

Голоса и крики наемников смолкли.

Из-за мощной спины Христиера Абрахамссона выступил князь Михаил:

— Приветствую вас, вои земли Русской! Вчера мы с честью приняли наших соратников и праздновали встречу. Но уже сегодная мы должны начать готовиться к новому походу. Сапега и тушинские воры не оставили своих попыток захватить и разграбить нашу землю! И наш ратный долг — совместно сокрушить эту темную силу! Наш долг — освободить Русь!

— Себастьян… — голос спустившегося с помоста Зомме отвлек меня от пламенной речи Скопина— Шуйского.

— Рад видеть вас в добром здравии, Христиер. — я протянул ладонь своему командиру.

— Взаимно, Себастьян. Слышал о ваших приключениях, рад что ты со всем справился. Особенно с корпусом генерала. — он указал на офицеров Делагарди, — не говоря уже о тушинской засаде.

Я понятливо усмехнулся:

— Чей язык без костей? Горца или финна?

— Тапани вчера был неудержим как в питье, так и в рассказах, как вы единолично разгромили отряд людей царька.

— Ну это он не приукрасил. Мы действительно уничтожили запас воровского пороха, да и сам лагерь проредили. Однако Делагарди не стал делать крюк, чтобы проверить и добить оставшихся. Впрочем, тушинцы итак наверняка сменили стоянку после нашего побега… В любом случае, свою задачу я выполнил полностью.

— Я как раз об этом и пришел поговорить. Я предал слова Тапани князю. Тот отнесся к этому крайне серьезно. Пусть пороха у воров не осталось, но людей у них достаточно, а оставлять такие отряды у себя за спиной — невероятная беспечность.

— Резонно.

— Я в тебе не сомневаюсь, фон Ронин, но необходимо учесть, что времени нет найти врага по горячим следам практически не осталось. Вы должны найти и уничтожить остатки воров в нашем тылу. Ты возьмешь под свое начало первую сотню своего эскадрона и эскадрон Леграна. Только что сформированная сотня пока останется в лагере — пополнению еще нужно время на подготовку.

— О-о-о нет! Оставьте француза при себе.

— У вас конфликт?

— Нет, но, поверьте, вам он будет нужнее, чем мне. Я все же хотел бы забрать с собой Ушакова — он ведь командовал моими людьми? Так вот теперь получит под начало вторую сотню. Что касается пополнения — дети боярские итак отличные бойцы, а тактика рейтарского караколирования гораздо быстрее осваивается в настояющем деле!

— Ну что же… Ты командир — последнее слово, понятное дело, за тобой. Просто я предположил, что с Шарлем тебе будет сподручнее.

— В открытом бою — без сомнений. Но не в рейде. Сколько времени у нас на подготовку? Когда выступать?

Зомме невесело улыбнулся.

— Вчера, друг мой.

— Я понял. Мне необходимо собрать людей, проверить запасы пороха и пуль, запастись провиантом и свежей водой… Думаю, мы сможем выступить уже во второй половине дня. В конце концов, воры не могли уйти далеко, сгоревшие телеги и подводы не сильно способствуют скорости передвижения. Кроме того, тушинцы и литовцы оставляют за собой заметный «след» в виде ограбленных селян и убитых путников — думаю, догнать их не составит особого труда.

Зомме вновь протянул руку — и я крепко пожал ее:

— Я в тебе не сомневался, Себастьян. После выхода — обещаю, будет вам отдых. Всему эскадрону.

— Звучит как бабкины сказки, но я сделаю вид, что поверил… Впрочем, слышал, что Орлову было поручено сформировать драгунский полуэскадрон и в числе прочих наших всадников пощипать тылы Сапеги?

Швед согласно кивнул:

— Да, московитские отряды были высланы в рейды, нанести удары по дорогам между лагерем Сапеги под Троицким монастырем и ставкой вора в Тушино. Однако, насколько мне известно, князь не спешит использовать на этом направлении наемников…

— Возможно. Но так уж вышло, что я сдружился со стрельцом. Кроме того, мои рейтары — подготовленные всадники, по большей части состоящие из московитских детей боярских. Мы могли бы помочь и навести шороху в тылах гетмана!

— Знаешь, твое предложение, безусловно, логично и взвешено. Но решение должен принять Михаил Васильевич…

Зомме ненадолго задумался — после чего в легкой задумчивости добавил:

— Не знаю, стоит ли беспокоиться нам на этот счет, или нет — но среди местных воинов понемногу ползут разговоры и пересуды о том, что лучшим монархом для Московии будет удачливый Скопин-Шуйский, опирающийся на низы в лице крестьян и мелких дворян. Кроме того, его широко поддерживает местное духовенство и купечество — им самим боярская вседозволенность поперек горла! Нам-то, конечно, все равно — хотя как боевой вождь князь устраивает меня целиком и полностью. Но вот в чем вопрос: если Михаил решится начать борьбу за власть — хватит ли ему денег на услуги наемников? Все же одно дело поддерживать царского племянника по воле государя — и совсем другое поддержать его во время мятежа!

— Надо же… Это очень опасные разговоры. Впрочем… Духовенство не поддержит мятежника наверняка — ибо Василий Шуйский так или иначе помазан на царство. Купцы разделятся в зависимости от того, чьи сторонники контролируют их города… Совсем другое дело, если Василий Шуйский скончается так же стремительно и неожиданно, как и Годунов — но пока это все очень опасные разговоры! Однако, мой вам совет, Христиер — коли Михаил все-таки решится на противостояние с царственным дядей, мы должны будем выбрать правильную сторону, поддержав именно нашего боевого вождя. Ведь именно такую рекомендацию вы дали князю, друг мой? Армия за ним — а армия это власть. Скопин-Шуйский однозначно победит в этом противостоянии, а деньги на оплату услуг верных наемников найдутся однозначно!

Христиер покачал головой — после чего согласно кивнул:

— Ход твоих мыслей мне понятен и близок, Себастьян — но ты прав: пока что это очень опасные разговоры. И вряд ли Михаил рискнет начать действовать против дяди ДО того, как расправится с тушинским вором — в противном случае смута внутри Смуты добьет Московию… Забудем. Тебе пора собираться, ротмистр — а я пока буду молиться за ваш успех и счастливое возвращение без потерь.

— Благодарю за добрые слова, господин полковник! Раз времени на сборы у нас в обрез, то и медлить не стоит — я прямо сейчас отправлюсь в расположение эскадрона.

Зомме кивнул на прощание:

— Да поможет вам Господь, друг мой. Буду ждать вас с победой! Вы лучший мой офицер, фон Ронин, только вам я доверяю как самому себе — потому и столь срочное назначение…Да и князь тебе благоволит. Михаил говорит, что у тебя русская душа!

Я улыбнулся.

Если бы Скопин-Шуйский только знал насколько он прав…

Лермонт не удивился новой задаче. Но по его лицу было видно, где он видел и Христиера и Михаила! Тапани же заботливо прятал свое жалование, не проронив ни звука.

Нужно еще раз проверить снаряжение и оружие, обновить запас пороха и пуль, солонины, крупы — и чистой питьевой воды. Вдруг рейд затянется? Двух сотен вполне хватит, чтобы разметать воровское сборище, но для этого его еще нужно найти.

Я заботливо протер замок каждого пистолета. Этот надежный механизм конструкции Леонардо да Винчи крайне дорог! Но свою занчительную цену он оправдывает невероятной надежностью и значительно большей устойчивостью к влаге — правда, грязь категорически не выносит Мало кто из тех, кто носит с собой такой пистолет знает, что этот механизм придумал великий итальянец… И что в отличие от большинства его изобретений, колесцовый замок (неотъелимая часть настоящей машины смерти!) получил самое массовое употребление!

Голову заполнили пространные мысли, пока руки выполняют привычную воинскую работу… Рядом звучат голоса собирающихся солдат — а вдалеке, где-то в районе княжеского шатра вдруг раздался мощный рев множества луженых мужских глоток! Похоже, Скопин-Шуйский смог побороть недоверие своих солдат к корпусу Делагарди… И хотя бы временно завоевать симпатии мятежных наемников.

— Готов, командир? — белоглазый Тапани как всегда находится в прекрасном расположении духа. Впрочем, позитивный настрой его наверняка связан и с выплатой жалования.

— Главное, чтобы ты был готов, солдат. — я добавил строгости в голос, но не выдержал и засмеялся. Финн раскатисто захохотал в ответ.

— Отдыха нам, похоже, не дождаться, Себастьян.

Рефлекторно проведя рукой уже по весьма отросшей щетине (вот ведь действительно не было времени отскоблить щеки!), я согласно кивнул головой:

— Никсколько в этом не сомневаюсь. Мы слишком хорошо и честно делаем свою работу! Но я рад что вы со мной.

— Да куда мы денемся, фон Ронин. — материализовался рядом Джок. — Без тебя будет трудно добыть славу… И деньги!

— А то тебе жалования мало? — притворно возмущенно округляю глаза.

— Одного лишь жалования наемнику всегда недостаточно!

— Ну тогда не за что, друзья мои. — я шутливо раскланялся. — наверняка в воровском лагере для нас найдется достойная добыча!

— Вот так лучше, командир. — хохотнул финн. — Отличный настрой перед походом!

…Трещат ветки в догорающем костре, где-то вдалеке раздаются едва различимые в лагере крики птиц… А рядом призывно ржут отдохнувшие, бодрые скакуны, пахнет крепким конским потом и порохом, оружейной смазкой. Застоявшиеся без дела и уже уставшие от ежедневных учений солдаты эскадрона шутят, предвкушая боевой выход и окрыленные словами о обещанной им добычи; многие уже запрыгнули в седла. Затянув подпруги на боках лоснящегося и счастливого встрече со мной Хунда, я пружинисто подпрыгнул, ловко закинув тело в седло…

Для меня начинается новый поход — новая тропинка на пути чести!

Утро пришло с пульсирующей болью в левом боку, сильнейшей жаждой — и острым желанием жить! А также действовать, драться, цепляться за жизнь, бороться за себя — и не только за себя, но и любимую, и боевых товарищей — во что бы то ни стало бороться… Не очень-то и знакомые чувства, по совести сказать — навеянные то ли ранением, и обострившейся жаждой жизни вследствие его, то ли инстинктами предка, не раз бывшего в передрягах и неизменно из них выбиравшегося.

За ночь отошли еще двое тяжелых, а у трех человек вроде бы легкораненых началась горячка — и это несмотря на то, что края ран мы обработали вроде как крепким спиртным и затворили сами раны прижиганиями. Ну, понятное дело, если в рану попали кусочки грязной ткани или же грязным было само оружие, их нанесшее, и эта грязь оказалась глубже обеззараженного или прижженного участка… Короче, я не медик, точнее не скажу, одни предположения. Но факт остается фактом — раненым тяжело, воспаления переносятся трудно. Тем не менее, даже воспалившаяся рана — еще не приговор воину…

Я должен был принять решение — и я его принял, о чем незамедлительно сообщил своим солдатам:

— Братцы! Князь Михаил Васильевич отправил нас бить тылы гетмана Сапеги. Мы нанесли врагу удар, положили многих литовцев — и наверняка разозлили воров, оставшихся без горилки! Худо им, когда нечем утром похмелиться!

— Хахахах!

— В корень зришь, сотник…

Грубоватая шутка, однако, вызвала улыбки на лицах «драгун» и казаков, их скупые смешки. Чуть приободренный, я продолжил:

— Мы также потеряли немало соратников, у нас есть раненые, им тяжело. Но войны без потерь не бывает… Так вот, други, если мы сейчас попробуем уйти, и пойдем медленно, чтобы сберечь оставшихся раненых, то враг нас неминуемо настигнет. О нападении ляхи наверняка уже знают, всадников у гетмана много и погоню Сапега наверняка отрядил… По следам нашим воры рано или поздно выведают, куда мы ушли. А значит — счет идет уже на полдня от силы.

Вои сосредоточенно слушают меня, не пытаясь прервать или возразить. Мою мысль, как кажется, все поняли.

— А значит, у нас есть эти самые полдня, чтобы подготовить засаду. Встретим преследователей достойно — сумеем и от погони оторваться, и врагу еще больший урон нанести. Любо?

— Любо, сотник!

— Любо!!!

— Вот и хорошо… Десятники — ко мне! Остальные — разойтись. Костры не разводить, только один, раненым кашу сварить и воду погреть. Сами же поснедаем после боя! А сейчас есть нельзя — коли в набитое брюхо ранят, уже не выжить… Проверьте свое оружие, возьмите ружья раненых и трофейные пистоли, зарядите их — а также соберите оставшийся порох и пули.

…Несмотря на мое разочарование в связи с явно «нестратегическим» грузом, захваченном в обозе, все же с учетом трофеев и убыли моих солдат (ну, раз уже драгуны — так теперь солдаты), у нас все-таки образовались некоторые излишки пороха и пуль. «Земляную пушку» с ними, понятное дело, не оборудовать — но сделать две дюжины гранат нам вполне хватило.

Гранат примитивных — но вполне рабочих. В качестве оболочки я приказал брать бурдюки из-под воды, срезав верхушку и перетянув низ, сузив к «горлышку». Внутрь мы поместили по три «апостола» — деревянные футляры с порохом, в крышках которых быстро проковыряли дырки, погрузив внутрь пищальные фитили. Как знал, что припасенный запас их все же пригодится… Причем фитили мы обрезали так, чтобы с моменты зажигания они горели не более четырех секунд — подгоняя самодельные «гранаты» под стандарт современной мне «лимонки»… А помимо «апостолов» в каждую из бомб заложили так же запас пуль наших раненых и павших — так, чтобы они равномерно распределились в пространстве бурдюка. Таким образом, после запаливания переплетенного фитиля, четыре секунды спустя огонь должен подорвать содержимое футляров с порохом — а одновременный подрыв их с легкостью порвет бурдюк, разбрасывая пули в стороны, раня и убивая врагов!

По крайней мере, в теории должно пойти именно так…

Казачий дозор мы отправили назад еще с вечера — а подготовив гранаты и собрав все ружья и практически все пистоли (оставив пяток легкораненым, коим доверили приглядывать за оставшимися тяжелыми — по одному на брата,), мы всем отрядом двинулись назад по дороге.

Все дело в том, что в паре верст от нашей стоянки я отметил больно удобное место для засады — там, где дорога (а точнее даже не дорога, а тропа, ширины которой едва хватило, чтобы провести телеги по одной друг за другом) проходит по дну балки. Петляя, тропа резко поднимается из низины, а сама протяженность ее составляет примерно триста шагов…

Так вот в этой балке я и решил подготовить засаду, имея под рукой всего тридцать два драгуна и казака. Да еще троих донцов оставив в дозоре — в полутора верстах от балки по дороге в сторону возможного движения врага… Два десятка стрелков я растянул в тонкую линию по обоим гребням, расположив их у самого обрыва — и выделив на каждого по два ружья разом. Впрочем, и сами драгуны, и их ружья из низины совершенно незаметны — деревьев и коряг для укрытия вполне хватает…

Еще две группы по шесть человек в каждой, уже с одним ружьем — и как минимум одним пистолем! — расположились в хвосте и голове засады соответственно. У каждого бойца — по две гранаты; плюс ко всему, я приказал заранее подрубить стволы ближних к тропе деревьев так, чтобы успеть вовремя свалить их на тропу перед прорывающимися вперед тушинцами…

Так вот, именно на стадии рубки стволов до меня добрался взмыленный казак из ватаги «Косаря» (так я переименовал атамана донцов, лично отправившегося в дозор):

— Голова… Голова Тимофей, идут воры, числом под сотню! Черкасы да литовцы! Да впереди, в сотне шагов от ватаги следует их дозор!

— Панцирники есть?!

— Нет, панцирников мы не увидали, голова… Фух, еле добег! Воры вроде шагом идут — но так попробуй лошадь обогнать бегом…

— Молодец братец, вот тебе бурдюк с водой! Скажи, слышно было топоры издали?

Сделавший шумный глоток посыльный тыльной стороной ладони вытер обильный пот со лба, после чего с явным сожалением оторвался от горлышка кожаного бурдюка:

— Слышно, голова. Слышно.

— Так… Отставить рубить деревья! Веревку, что хотели стволы обвязать, перетянуть через дорогу — на высоте не выше моего колено. И по цепочке передать — не стрелять, пока ворог в низину не втянется!

Фрол — один из драгун, оставшийся в «головном» отряде подле меня, с тревогой спросил:

— А как же сотник мы с дозором поступим?

— А сам как думаешь? Целый десяток всадников нам за спину пускать никак нельзя — значит, подпустим их поближе, а на подъеме встретим ружейным залпом. Тех же, кто уцелеет, и попробует вперед прорваться, добьем из пистолей… Все, братцы, приготовились! Пока мы дозор не накроем, даже носа из укрытий не казать!

И уже чуть тише, для самого себя я добавил:

— Главное, чтобы они дозор не пустили вперед себя на всю протяженность низины. Иначе быть беде…

Более всего я переживал, что враг, заслышав стук топоров, всполошится — и, встретив на своем пути удобное для засады место, переждет, пока дозор не пройдет всю низину насквозь. В таком случае, приняв бой с головным разъездом, мы бы себя раскрыли — и вместо того, чтобы въезжать в гибельную низину, черкасы спешились бы и пошли по обоим гребням. А уж там их численное превосходство сказалось бы наверняка…

Но — пронесло! Или настоящих запорожцев, являющихся отличными мастерами засад, среди воровских казаков оказалось немного, или следующие в отряде ляхи или литовцы, не отличающиеся терпением, но чрезвычайно спесивые (и наверняка верховодящие), посчитали «невместным» страшиться возможного нападения московитов в лесу… А может, враг все же не расслышал стука топоров — или же не придал ему значения.

Возможна также и любая комбинация из предложенных вариантов — но главное, что противник сохранил прежний порядок движения, что и на марше: головной разъезд опережает главные силы врага всего на сотню шагов! И когда дозор, состоящий из беспечно покачивающихся в седлах запорожцев, лениво и как-то безразлично посматривающих по сторонам (видимо, их расслабили уже вчерашние следы, оставленные лошадьми драгун), приблизился к моей группе, основные силы врага уже успели втянуться в низину.

— Бей!

Резко, вполголоса рявкнув, я тут же нажал на спуск, всего с двадцати шагов зарядив крупнокалиберную свинцовую пулю в грудь первого из черкасов! Окружающие меня слева и справа кусты также прогрохотали близкими выстрелами, извергая из стволов снопы искр и густой дым; закричали первые раненые врага. Тут же послышался дробный перестук копыт — уцелевшие воры решили на скаку прорваться вперед, уйти из-под огня… И в пылу бегства никто из воров не разглядел растянутую поперек дороги веревку! В месте, где мы перегородили тропу, мгновенно выросла живая пробка из упавших с разбега на землю лошадей с наездниками, послышался отчаянный визг животных…

И именно в эту кучу малу мы разрядили пистоли, добивая тушинский дозор.

А одновременно с нашим залпом, с обоих гребней балки вразнобой грохнуло два десятка кавалерийских карабинов! Несколько коротких мгновений спустя грянул еще один залп, нацеленный в невольно стеснившихся, и вытянувшихся в узкую колонну тушинцев — имитируя, таким образом, вдвое большее число от реально имеющихся у меня стрелков… А следом, на входе в низину прогремело несколько не очень громких, но вполне различимых гранатных разрывов!

— Перезаряжай!

Практически всю низину заволокло густым дымом, под плотной пеленой которого стало буквально невозможно что-либо рассмотреть; зато крики покалеченных людей и животных ударили по ушам пугающими, полными дикой, противоестественной боли интонациями… Не видя происходящего, но понимая, что времени в обрез, я принялся спешно перезаряжать сове единственное ружье — но тут мой слух различил топот множества конских копыт, стремительно приближающихся к голове засады…

— Поджигай фитили гранат!

У меня самого «ручных бомб» в наличие нет — зато есть еще два готовых к бою пистоля. Нацелив их на подъем, я дождался, когда сквозь понемногу рассеивающийся дым проступят силуэты во весь опор скачущих всадников, решивших рискнуть — и прорваться под прикрытием дымовой завесы вперед… После чего, с промежутком в две секунды, я хладнокровно разрядил оба пистоля по жеребцам всадникам — надеясь затормозить прорывающихся литовцев небольшой пробкой из павших скакунов!

Пару секунд я действительно выиграл…

А после к всадникам полетели гранаты с уже дымящимися фитилями!

— Е-мае!!!

Я испуганно присел, испытывая неопределенную смесь страха и восторга перед самодельными гранатами моего же авторства: пули, разбрасываемые во все стороны, словно шрапнель (хотя та подрывается в воздухе), срезали несколько листьев с веток прямо над моей головой — чудом не задело! А на самой тропе грохнуло еще как знатно — и жуткий визг раненых животных да протяжные крики покалеченных людей ударили по ушам с новой силой…

И в эту же какофонию звуков добавились выстрелы наших пистолей — да куцый залп кремневых мушкетов, кои заряжаются гораздо быстрее кавалерийских карабинов с колесцовыми замками… Впрочем, и их стоит перезарядить как можно скорее — чем я и занялся со товарищами, среди которых, к моей вящей радости, покуда нет ни раненых, ни убитых!

…Впрочем, когда дым окончательно рассеялся, то оказалось, что спешно перезаряжались мы зря — практически вся балка на большую часть своей протяженности оказалась усеяна трупами раненых и убитых людей и животных. Раненых никто не щадил… Позже, когда мы сосчитали вражеские потери, то без учета дозора, воров погибло семьдесят четыре человека. С нашей же стороны… С нашей же стороны потерь нет вовсе — ошеломляющий успех! Особенно, если сравнить с прошлой засадой… Но попавший под дружный и четко организованный обстрел враг просто не успел оказать сопротивления!

Впрочем, огнестрельного оружия среди трофеев оказалось до обидного мало, всего с десяток карабинов и пистолей — и это вместе взятых. Кажется, командир устремившегося в погоню врага явно недооценил наши возможности! А может, он и вовсе не собирался вступать в бой, а просто стремился разведать, куда мы отправились — да, быть может, подойти поближе к ночи, и уже после атаковать спящих?

Почему бы и нет — вполне себе рабочая версия… Но, так или иначе, враг оказался чересчур беспечен — и прозевал столь очевидную для засады балку… А вот уйти смогли только те всадники, кто были в самом хвосте вражеского отряда, и не успели втянуться в балку. Впрочем, и им досталось от гранат — и оба залпа замыкающей шестерки моих «ореликов» пришелся именно в их сторону! Причем вначале драгуны в упор разрядили пистоли, по ближним врагам — а уже после добавили из карабинов, в самую гущу всадников!

Неудивительно, что те бежали, поджав хвосты… Повезло нам. Столкнулись с действительно «воровскими» казаками, состоящими не из боевых запорожцев, закаленных в боях с татарами, а разбойным сбродом, успешным только в грабежах, преследованиях разбитого врага — да добивании раненых на поле боя… Последнее, впрочем, натолкнуло меня на определенные размышления. Ведь если противник пустил по нашему следу практически небоеспособный сброд из воров, разбавив его незначительным количеством бедных шляхтичей и их боевые слуг, то не следуют ли по пятам их гораздо более сильный и снаряженный отряд, теперь уже наверняка знающий о засаде? И нашим здесь присутствии?!

Кто знает, кто знает…

Но лучше убраться отсюда поскорее.

Кругом стоит оглушающая тишина, не слышно даже птичьего щебетания. Дорога наша пустынна, а если учитывать, как неожиданно для осени палит солнце… Нет даже намека на вчерашний холодный ветер, полный штиль! Пока ничто не предвещает опасности — но даже в такой ситуации я не позволил солдатам эскадрона пренебрегать кирасами и шлемами, или иной бронёй, не делая исключения и для себя.

Хунд мотнул шеей, отгоняя назойливых мух, и я достал из седельного мешка хлебную корку для верного жеребца.

— Думешь, мы быстро их найдем? Или снова будем мотаться без сна и отдыха? — Лермонт приложился к фляге.

— Думаю, твои опасения напрасны. Не могли они уйти далеко. Ты сам вспомни, какое пожарище мы устроили в лагере, лишив воров телег! — вместо меня ответил Тапани.

— Устроить-то устроили, но разведка Делагарди их на прежнем месте уже не нашла. А это что значит? Правильно. Передвигаются они все же довольно быстро.

— Ты волнуешься, что не вступишь в бой? — улыбнулся я.

— Я боюсь они будут ждать нападения, Себастьян. — невесело ухмыльнулся горец. — А это скажется на здоровье и жизни наших воинов.

Вот тут горец абсолютно прав. Но я не собираюсь терять своих людей. И именно поэтому вперед был оправлен небольшой разъезд рейтар из сотни Ушакова. Кроме того, на марше я также озаботился выставить боковое охранения — и три десятка всадников выделил в арьергард. Если что, послужат и резервом в бою…

— О чем шептался с Зомме?

— Отъедем. — я направил Хунда вперёд. Товарищи последовали за мной.

— Думаю от вас не скрылись разговоры в войске.

— Смотря о чем. — прищурился финн.

— О князе Михаиле. Он становится настоящим символом сопротивления. Люди готовы биться за него и умирать. И все больше и больше.

— Это-то как раз не новость. Слышали. — кивнул Лермонт. — Ходят пересуды, что Скопин-Шуйский мог бы стать намного более достойным правителем, чем его дядюшка. Народ не сильно доволен царем Василием.

— Это так. — кивнул я. — Вот Христиер и подстилает соломку на случай, если кости лягут так, что сам князь Михаил задумается о подобном.

— А он задумается? — вскинул брови Тапани.

— Кто знает. — задумчиво произнес я, стараясь держать лицо. Ведь товарищи мои пока не знают того, что знаю я, и уверенности в том, что им необходимо знать больше, пока нет. Ещё не время…

— Сам-то что думаешь, фон Ронин? — Лермонт принялся поправлять ремешок шлема, выдавая лёгкое волнение.

— Я уверен, что Михаил более достойный кандидат. И от того, что он пока даже не помышляет о престоле, Скопин-Шуйский становиться еще более достойным царского титула!

— Ну, царя Василия я не видел — но судя по разговорам в войске, народ его не особенно любит. Ушаков вон при одном упоминании его имени кривится! Видимо насолил ему государь Московский… Во всяком случае те, кто сейчас находятся в войске князя Михаила, без сомнений пойдут за ним и в огонь, и в воду, и за престол государев.

— А что лично ты сказал Зомме?

— Сказал, что думал об этом. И что нужно дать идти вещам своим чередом… Но ещё я думаю, что если Василий вдруг скоропостижно скончается, то Скопин-Шуйский просто обязан взойти на престол, отметая любых иных наследников! В том числе и царского брата — никудышного полководца, пропустившего лжецарька к Москве…

— Скончаться быстро можно не только от болезни, Себастьян. — многозначительно произнес шотландец.

Я многозначительно хмыкнул и пожал плечами, сочтя, что на сегодня сказано уже достаточно, после чего молча развернул коня, возвращаясь к колонне своих воинов.

…Вот уже несколько часов мы двигаемся на северо-запад. И к вящей радости рейтар сменилась погода: на безоблачное небо набежали серые тучи, и солнце уступило свой престол, скрывшись в облаках. Правда, чуть позже начал накрапывать мелкий дождь — но хотя бы не ледяной…

— Как в Богемии. — протянул Лермонт.

— А что там? — с интересом спросил Тапани.

— Да такая же погода. То солнце, а через мгновение уже льет дождь. Про город Прагу слышали?

Я закатил глаза.

— Нет, сударь, мы же совсем тёмные! И только благородные шотландцы имеют право побывать в этом славном граде. Да что там побыть — даже просто про него услышать!

— Язва. — ухмыльнулся горец. — Это на тебя так погода действует.

— Так что в Праге? — Тапани все-таки заинтересовался.

— О! Прекрасный город. — Джок откашлялся, воздух стал вязким и влажным. — Но, честно тебе скажу, мрачный. Не зря его городом колдунов называют.

— Да ну!

— А то.

— Сам-то хоть одного колдуна встречал?

— Вера во мне крепка. Они меня стороной обходят. Но слышать приходилось. — прищурился шотландец.

— Стороной тебя деньги обходят и идут прямиком в руки симпатичных дам да кабатчиков. — хохотнул я.

— Это уже другая история. — широко улыбнулся горец. — А я вам про Прагу. Слышал ходит там по ночам среди еврейских домов огромный глиняный истукан. Защитник иудеев. Мол один раввин изваял сие чудище давным-давно и с помощью свитка с заклинанием, который вкладывался в рот оживил его. Выглядел сей монструс как громадный человек, но без собственной воли и речи.

— О-о-ох. — пробормотал финн.

— Вот тебе и «ох»! А с тех самых пор «голем», как прозвали монстра, выполнял все поручения своего создателя днем, взяв на себя всю тяжелую и грязную работу в еврейской общине, а ночью выходил на защиту еврейского квартала. Однако, оставшись без дел, монструс мог становиться опасным, бездумно разрушая в неистовой ярости все на своем пути!

Я знал об этой легенде, но не думал, что она настолько древняя. Н-да, каждому народу нужен свой защитник, пусть и легендарный…

— А дальше? — финн, похоже, крайне заинтересовался историей Джока.

— А что дальше? Стали погромщики пропадать. Вот все сразу и поверили в легенду. Как тут не поверить?

Я улыбнулся. Думаю, иудеям просто надоели бесконечные погромы, и они ловко прикрыли свой самосуд древней легендой, нагнав мистической жути на воров. Ловко, ничего не скажешь… Неожиданно шотландец посерьезнел:

— Смотри, Себастьян, посыльный от разъезда!

И действительно, по направлению к нам скачет одинокий всадник, нетерпеливо подгоняя коня. Сразу подумав о плохом, я потянулся было к седельной кобуре — но присмотревшись к приближающемуся гонцу, понял, что тот хоть и спешит с какой-то важной вестью, однако же впереди никаких звуков боя не слышно. Значит, не засада…

Я оказался прав. Добравшись до развилки дорог, на одном из ответвление которых в сторону ближайшего леса были ясно различимы свежие следы всадников (и в большом числе!), командир дозора отправил пару новоиспеченных рейтар на разведку. Вскоре бывалые служивые из детей боярских вернулись и доложили, что сразу за небольшим леском на противоположной от дороги опушке и расположились мятежники, довольно крупный отряд. Причём расположились без дозоров и боевого охранения! Хотя нельзя исключать, что разбойные разъезды воров рыщут по округе — и что нас уже заметили, да затаились… Как бы то ни было, ударить следует с двух сторон, с небольшой разницей во времени — вначале связав врага боем первой сотней рейтар, в то время как вторая обойдёт лес и атакует с тыла…

— Много ли у них телег? — я попытался прикинуть, смогут ли воры организовать оборону в гуляй-городе, способный очень усложнить нам задачу. Кроме того, большой отряд наверняка должен иметь значительный обоз — а вот его отсутствие будет косвенно указывать на то, что мы имеем дело со «старыми знакомцами».

— Мы видели не больше двух. И те со скарбом.

Многозначительно перелягнувшись с Джоком и Тапани, я довольно улыбнулся:

— Тем лучше!

…Частично спешившуюся сотню Ушакова я отправил вперёд, через лес — с расчётом, что часть детей боярских, вооружённых луками и пистолями, все же сумеют подобраться к стоянке тушинцев, и даст первый залп, расчищая пространство на выходе из посадок от врагов. После чего вторая полусотня рейтар, до поры держащаяся позади вынужденно спешенных соратников, перейдёт на галоп — и на скаку вырвется из леса, атакуя всполошившийся лагерь!

В свою очередь, моя сотня двинулись в обход, огибая лесок — с тем расчётом, чтобы показаться в поле зрения врага уже после того, как Ушаков свяжет воров боем. Глядишь, не убегут — а то и вовсе не заметят в пылу схватки второй отряд московитов… И в конечном итоге вышло так, что слитный залп (именно залп, а не частые выстрелы вразнобой, что свидетельствовало бы о встречном бое, завязавшемся ещё на подходе к лагерю тушинцев!) прогремел именно в тот миг, когда мы подобрались к южной, менее вытянутой оконечности леса:

— Не отступать и не сдаваться, братцы! — я возвел руку с оголенной саблей к небу. — Посмешим на помощь к нашим соратникам! За мной!

Я поднял Хунда на дыбы и пустил того рысью вперёд. А по пятам за мной устремилась к врагу первая сотня…

Воры все же заметили наше приближение — и наперез нам устремилась пешая казацкая голытьба с пиками и луками. Что любопытно, ни одного бойца с самопалом! Выходит, и вправду наши «знакомцы», оставшиеся без пороха!

— В колонну по двадцать, в пять рядов, дистанция — двадцать шагов! Разряжаем первый пистоль на сближение, с пятнадцати аршин, второй пистоль в упор, на развороте! Остальные самопалы, у кого они есть — поберегите для ближнего боя! Возвращаемся на сорок шагов, строимся колонной — и на прорыв… Залп!!!

Я первым разрядил свой пистолет по сбивающим плотный строй «ежа» запорожцам — стараясь не обращать внимание на летящие навстречу стрелы… Кому-то из финских рейтар, ветерану эскадрона не повезло — стрела клюнула несчастного в лицо; ещё две свалили рейтарских жеребцов… Это все, что мне удалось увидеть, прежде, чем взгляд застило пороховое облако — а выскочив из него, я тут же рванул поводья Хунда влево, стремясь избежать граненого острия казацкого копья! Одновременно с тем вытянув навстречу врагу правую руку с зажатый в ней колесцовым пистолем, и утопив крючок спуска… Широкое дуло самопала извергло сноп искр и дыма — а также крупную свинцовую пулю! — в лицо ближнего ко мне врага…

Когда мои рейтары разрядили по большей части трофейные пистоли ляхов по черкасам, ощетинившийся пиками «еж» сократился втрое. А после того, как постоившаяся коробочкой сотня рванула вперёд, большинство воровских казаков просто побежали, побросав уцелевшие пики на землю…

— Урррра-а-а-а!!!

Мы атаковали левый флаг воров. Козачки и мятежники даже опомниться не успели, как мы проскакали половину лагеря, ударив в спину нескольким десяткам верховных, все же успевшим вскочить в седла и встретить воев Ушакова в сабли — разом опрокинул врага! При этом со стороны тушинцев позвучало лишь несколько редких выстрелов — очевидно, воры имеют большую нужду в порохе…

Вскоре общий бой распался на множество отдельных схваток, и управлять сотней стало невозможно. Моя сабля уже успела окраситься красным, когда подбежавший слева пеший смельчак попытался поднять меня на пику! Рванув поводья Хунда вправо, я ушел от укола — и тут же, перекинув клинок в левую руку, достал размашистым ударом сабли голову тушинца… Школа «Орла»! Второй пехотинец в красном кафтане лишь скользнул копьем по кирасе — и рухнул с проломленным черепом: справа меня прикрыл верный Лермонт. Финна же пока видно — наверняка рубится во главе десятка земляков!

Скрежет железа, крики людей и отчаянный визг лошадей, грохот уже редких выстрелов стоят над поляной. Я разрядил в спину литовца, занесшего саблю для удара по раненому рейтару «отцовский» пистолет — и тут же схватился с другим всадником. Тот оказался искусным бойцом — но блокировав удар плоскостью сабли, я выстрелил с левой от бедра, разрядив свой последний самопал. Пуля попала точно в шею противника…

Бой продолжился. Мой клинок с лязгом, выбив искру скрестился с саблей мятежника на вороном коне! И только мельком поймав взгляд вора, я понял, что сошёлся я с тем самым козацким полковником, чьи люди взяли нас в плен. Неожиданно! По спине пробежал холодок, но в груди полыхнуло огнём…

Что же, посмотрим, чего ты стоишь один на один!

Оказалось, что как боец, сей воровской казак стоит немало. Он реально хорош! И при своих немаленьких габаритах очень ловок, искусно владеет саблей — да еще и премерзко скалится при каждом ударе! На меня посыпался целый град ударов, которые я едва успеваю парировать — или просто от них уклоняться; в сердце закрылся смертельный холодок… И тут же очередной удар врага достал мою голову! Меня спас шлем — клинок вора встретил козырек бургиньота, и тот все же соскользнув в сторону. Но в голове зазвенели колокола; в этот миг я отлично понял Себастьяна, так недолюбливающего рубку!

Неловко отмахнувшись саблей, я попытался было подать жеребца в сторону, отчаянно сетуя в душе, что разрядил все пистоли… Враг играюче разгадал мой маневр — но от очередного, возможно смертельного удара, меня прикрыл Лермонт! Горец налетел на полковника, засыпая его частыми и столь стремительными ударами палаша, что тот вынужденно попятился, с трудом сдерживая бешеный, отчаянный натиск Джока; улыбка сама собой сползла с лица вора… В какой-то миг клинок шотландца пролетел в сантиметре от лица козака — и я, едва уняв трясущиеся руки, буквально взревел от негодования и разочарования… А после отчаянно пришпорил Хунда, надеясь успеть спасти друга от встречи со Святым Петром! Полковник, отчаянно и умело парируя атаки Лермонта, вдруг рванул пистоль левой рукой из кобуры, бешено прорычав в лицо смертельно побледневшего Джока:

— Я твоя смерть, щенок!

Елмань моей сабли врублилась в шею вражеского атамана одновременно с выстрелом, быть может, лишь на долю секунды опередив его…

— Ты как?!

Всё ещё бледный шотландец, зажав предплечье правой руки ладонью левой, сквозь зубы прошипел:

— Нормально, задел только вскользь… Умелый, гад!

Кровь явственно выступила сквозь пальцы Джока — но прежде, чем я попросил бы показать рану, Лермонт указал клинком куда-то вперёд:

— Тапани… Помоги ему! Я сейчас…

— Не дури, лучше прижги пока рану, я справлюсь!.

«Степан» едва отбивается сразу от двух конных. Решительно направив Хунда в их сторону, я нанес первый рубящий удар со спины увлекшегося схваткой ворога — в основание незащищенной головы. Тапани благодарно кивнул — а второй противник тут же развернул скакуна в мою сторону… Я пошел на сближение, а после резко отклонил корпус — и рубанул саблей изо всей силы! Заточенная сталь трофейного клинка рухнула на голову не успевшего поставить блок вора…

Перебив самых отчаянных и смелых тушинцев, остальных мы вскоре обратили в бегство. Вслед за уцелевшими ворами я отправил полусотню рейтар во главе с Тапани — в то время как остальные принялись считать потери, оказывать первую помощь раненым… И мародерить, снимая все мало мальски ценное с трупов убитых врагов. Как говорится в поговорке — «À la guerre comme à la guerre»…

На войне как на войне.

— Молодцы братцы, наша взяла! Сегодня вы все герои — и вся добыча ваша по праву!

— Да-а-а!!!

Ответом мне послужил одобрительный рев десатков луженых глоток…

Едва ли не все поле устлано телами мёртвых — подавляющее большинство которых принадлежит мятежникам, их не менее двух сотен. Увы, мой эскадрон также не досчитался более двух дюжин убитых и тяжелораненых рейтар…

— Ты как, командир? — Лермонт поравнялся со мной, демонстрируя свежую повязку с едва проступающими за её края следами порохового ожога. Что же, такая здесь и сейчас медицина — но кровь прижигание действительно затворяет… Между тем бодрый, словно бы и не бывший только что в смертельной схватке шотландец весело продолжил, не дождавшись ответа — и подняв вверх рукоять трофейной сабли:

— Смотри что я ухватил с тела полковника! Твой трофей… — друг протянул мне саблю, украшенную драгоценными каменьями. Интересно, откуда она у полковника? Хотя теперь уже не узнаешь…

— Оставь себе, Джок. Ты меня сегодня дважды выручил, во второй так и вовсе спас жизнь! Это будет лишь малая толика моей тебе благодарности…

Шотландец широко улыбнулся:

— Так и ты меня спас! И не единожды! И разве мы ещё считаем случаи, когда выручали друг друга?

Я устало покачал головой:

— И все-таки оставь себе… Как рана?

Не скрывающий своей радости шотландец только рукой махнул:

— Царапина! Заживёт, как на собаке, ты же меня знаешь…

Хм-м-м… Не так хорошо, как ты думаешь, друг мой, вовсе не так хорошо…

Мы уже закончили собирать трофеи (влячая и законную долю рейтар Ушакова, отправившихся в погоню), когда показался отряд второго сотника — крепкого, коренастого, русобородого мужика лет за тридцать. Его словно окутывает ореол суровой, а главное, обоснованной уверенности в своих силах, веры в себя и свои возможности. Настоящий боевой вождь… Полусотня Петра вернулась без потерь — но с языком!

Уже за двадцать шагов было слышно, как мычит с мешком на голове пленник. И вскоре козачек, связанный веревками, словно тюк, рухнул на земле — буквально к копытам Хунда! Я многозначительно посмотрел на Ушакова — и тот развел руками:

— Ты, командир, не серчай. Это чудище лохматое рот свой поганый не закрывало. Пришлось немного угомонить, для его же безопасности.

Я кивнул головой:

— Понял. Поднимите, снимите мешок и достаньте кляп. — я растер руками лицо. Навалилась невероятная усталость; хочется просто лечь и как следует выспаться…

Лицо пленника действительно вызывает отвращение. Весь рябой, с косым шрамом от лба до подбородка, с гнилыми зубами и пропитыми глазами. Битый жизнью пёс…

— Что тебе провалиться, немцура поганая! Чтоб вас живьём жгли! Дети потаскух! Псы смердящие! Немчура проклятая! Да чтоб… — ему снова заткнули в рот кляп, и проклятия прекратились в мычание.

— Говорить не будешь? — я устало посмотрел на пленника.

Тот снова замычал.

— Выньте. — я кивнул.

На удивление, проклятий не последовало. Козак только отрицательно покачал головой.

— Хорошо. Доставим тебя в наш лагерь. Там разберутся. — с улыбкой произнес я, сделав едва заметный знак Тапани, с которым фон Ронину уже не раз доводилось вести допрос…

— Матиас!!! — финн, вынужденно получивший язык за время обучения сотни, страшно закричал, упав на колени перед лежащим чуть в стороне мертвецом. Вздрогнул даже я.

— Матиас! Друг мой! Да как же так! — «Степан» склонился над мертвым телом, схватив павшего за руку… Такая сцена не могла не пробрать.

— Кто?!! Кто это сделал?!! — вскочил на ноги финн. Глаза его налились кровью, став одним цветом с последствиями удара на щеке.

— Спокойно друг! — подошел к нему Лермонт — но тут же шотландца грубо оттолкнули:

— Ты!!! — безумный взгляд Тапани устремился на пленного, который только что в землю не вжался от страха.

— Я тебя голыми руками разорву, тварь!!! — бросился вперед финн. Встревоженный Ушаков подал коня вперёд, встав на пути Тапани — а пленный от страха завалился на спину.

— Помогите!!! — заверещал он.

— Я съем его сердце! — взревел Йоло. — Он убил Матиаса!!!

Трое рейтар обхват или рвущегося к пленнику финна, а я склонился над козачком и быстро и мрачно зашептал.

— Быстрее говори, куда отправились твои товарищи! Ваш лагерь ведь был больше; и чем быстрее скажешь, тем лучше будет для тебя!

Пленник посмотрел в ответ полными ужаса глазами.

— Я его буду резать на ремни, а потом сварю и съем! — надрывался финн за моей спиной. — Моего любимого друга убил! Конец тебе, собака!

— Быстрее, а то мы его не удержим. — надавил я. — Говори!

— П-п-п. — заикаясь начал козак.

— Быстрее! — заорал я.

— Пошли к Лавре. На соединение с другими отрядами! — чуть не плача выдал плененный. — Чтобы перевес в силе был!

Танапи тут же замолчал. Удивленные рейтары Ушакова и сам он недоуменно воззрились на мгновенно успокоившегося финна.

— И вновь неплохо получилось, верно, командир? — улыбнулся он.

— «Съем твое сердце»?! — справа раздался издевательский голос горца. — Что это вообще за отсебятина такая? Когда ты успел обновить текст и превратится в столь оголтелого дикаря? Я едва удержался, чтобы не рассмеяться!

Финн только развёл руками:

— Но ведь сработало же!

Недоуменный взгляд Ушакова сменился улыбкой, боярский сын понял нашу задумку. Улыбнулся и я. Козачок даже не обратил внимание, что Тапани припал к телу одного из воров…

— Отправите его к князю, жить захочет — ещё вспомнит что-нибудь интересное. И Пётр! Тебе будет нужно выделить десяток другой рейтар из пополнения, чтобы проводить раненых в лагерь. С остальными же воинами мы пойдём к Лавре.

Ушаков согласно кивнул, едва не вытянувшись по струнке — только что не отдал воинское приветствие! После чего обернулся к своим людям — и принялся с ходу, уверенно отдавать приказы… Хороший солдат — и отличный, дисциплинированный командир! Сам же я вернул на голову ненавистный бургиньет, поморщившись при этом от боли в боку, по которому мне успели врезать копьем. Впрочем, кираса справилась с защитой тела, это всего лишь ушиб… Другое дело, что после слов пленника какая-то неясная тревога за друга «Тимофея» вдруг поселилась в моем сердце.

Чую, нам действительно стоит поспешить — а поскольку никакой особой нужды возвращаться в лагерь Скопина-Шуйского у нас сейчас нет, можно рвануть в сторону осажденного монастыря и напрямки…

Нас прижали. Конкретно так прижали…

После со всех сторон удачной засады тушинцы, несмотря на истребление своей передовой группы, продолжили преследование. Двигались они значительно медленнее, высылая вперед небольшие разъезды запорожцев — тут же спешивающихся, как только им встречалась местность, потенциально опасная для возможной засады. Как та низина, к примеру, где мы в первый раз подловили врага. Тем не менее, противник очевидно висел на хвосте — что здорово нервировало и давило…

Становясь на стоянку, мы каждый раз рубили засеку на пути преследования врага, располагая за ней пару-тройку казачьих секретов — причем в каждую двойку донцов мы добавили по «драгуну» из наиболее опытных и смышленых ратников. Так, чтобы дозор не прозевал появления противника, способного обнаружить и вырезать зазевавшийся секрет уставших от постоянного бдения казачков… Судя по действиям черкасов, теперь нам противостоят настоящие, боевые запорожцы — опытные и умелые воины, обученные воевать прежде всего в пешем строю. И если на то пошло, будущие кубанские пластуны — это ведь как раз потомки запорожцев… Так вот, несколько раз боевое охранение вступало с преследующими нас черкасами в бой — и было вынуждено отступить до того, как к засекам подошли бы основные силы преследующего нас враг. То есть ни помешать тушинцам разобрать засеку, ни даже выяснить их настоящее число мы не могли!

Кроме того, в арьергардных боях я потерял еще трех человек — двух казаков и одного драгуна…

Преследование сквозь леса продолжалось два с половиной дня с момента засады. На рассвете третьего секреты вновь вступили в бой с попытавшимися было приблизиться к засеке черкасами, и мы в спешке свернули лагерь и покинули его, сделав короткий рывок от крошечной лесной поляны в сторону опушки…

Все ради, чтобы увидеть, как на открытой местности нас дожидается отряд тушинцев в не менее, чем две сотни всадников — да при двух легких орудиях! Открывших огонь, как только на тропе, ведущей из лесной чащи, показались первые всадники — и телеги… Две небольшие артиллерийские гранаты взорвались точно под копытами идущих впереди всадников, разом убив трех человек, и еще двух ранив — заранее пристрелялись ляхи, не иначе.

Н-да, затравили нас гады, обложили со все сторон, словно на облавной охоте! Причем воровские казаки выступили в роли псов, преследующий нас отряд тушинцев — в роли загонщиков, ну а роль стрелков приняла на себя свежая кавалерия и пушкари противника.

По ходу здесь моя история и закончится…

— Все назад, отступаем в лес! Лошадей отпустить — уже не потребуются… Телеги перевернуть на тропе, раненых убрать подальше! Позиции занимаем за деревьями, стреляем так, чтобы из-за ствола только ствол ружья торчал, да правый глаз… И патроны с порохом не жалеем братцы, больше нам они уже не пригодятся. И еще — о полоне не думайте, даже если ляхи пообещают сохранить жизнь! Для панов слово, данное московиту или казаку, что пыль и труха — забудут и не вспомнят. Сдадимся — на колы пересажают, как пить дать! Уж лучше честная смерть в бою, братья!!!

— Гойда-а-а-а!!!

Ответом мне стал отчаянный, яростный крик ратников, готовящихся продать свои жизни подороже.

Ну, понеслась…

Я привалился к объемистому дубовому стволу, выглядывая из-за него на тропу — и периодически осматриваясь по сторонам. По плотной, испещренной полосками, словно глубокими расщелинами коре еще ползают одинокие лесные муравьи, а листва могучего дерева пока остается насыщенно зеленой… Отчего-то мне подумалось, что это далеко не самое худшее место, чтобы принять свой конец — но эту мысль я постарался отогнать, принявшись спешно мастерить ручную гранату. По всему видать, что запас пуль и пороха я весь израсходовать не успею — а так будет какой-никакой сюрпризец ворам и ляхам напоследок!

Вскоре на тропе показались всадники — но, приникнув к диоптрическому прицелу трофейного карабина я понял, что это возвращается бойцы секрета, после чего тут же воскликнул:

— Не стрелять! Наши!!!

Пять минут спустя боевое охранение поравнялось с перевернутыми телегами; из шести казаков и драгун уцелело пятеро, одного из стрельцов привезли, перекинув безвольно болтающееся тело через седло. Заметив невольное изумление на лице Еремея Азарова, косматого, разбойного вида казака с чрезвычайно длинными, жилистыми руками, возглавившего арьергард, я только коротко бросил:

— Обложили нас, «Коса»! Пара сотен конных воров — да с пушками, что тропу пристреляли на выходе из леса!

Косарь в сердцах помянул всех родственников и предков тушинцев и ляхов с литовцами, да чтобы он сделал с их женами — после чего, чуть успокоившись, уточнил:

— Что делать думаешь, голова?

Я невесело усмехнулся, по-прежнему едва выглядывая из-за дерева:

— Здесь дождемся ворога, здесь бой и примем. Сдаваться нельзя, потому как…

Но донец только рукой махнул, перебив меня:

— Да знаю я, что сдаваться нельзя! Только я, атаман, предлагаю назад вернуться, обойти ляхов лесом, да по широкой дуге. Глядишь, разойдемся с черкасами сторонами — а там ищи-свищи нас в глубокой чаще!

На пару секунд я просто онемел, услышав столь очевидно простой и одновременно с тем удачный план! Но при этом у меня внутри все аж задрожало от возбуждения при виде открывшихся перспектив — словно пелена с глаз слетела! Действительно, коли мы пешими пойдем, так ведь сможем же скрыться в чаще, наверняка сможем. У тушинцев большинство конных, они за нами не двинутся — а запорожцы в случае чего окажутся уже в меньшинстве… Но есть, однако, один важный нюанс, портящий «всю малину»:

— А с ранеными что? На руках ведь не унесем!

Коса почернел лицом, но ответил уверенно, не дрогнув голосом, при этом решительно рубанув рукой по воздуху:

— Кто сможет идти — тот пойдет с нами. Кто не сможет — тех добить! Все равно воры их растерзают — а так хоть легкую смерть примут от рук товарищей…

Я угрюмо замолчал, оказавшись перед столь нелегким моральным выбором — невольно ощущая, как на мне скрестились взгляды драгун-стрельцов. В обоих случаях взгляды ищущие, жадные, отчаянные, недоверчивые, взгляды людей, кому, возможно, обещана жизнь — и кого мне придется обречь на смерть… С одной стороны, казачий голова прав, тяжелых осталось немного, и не факт, что они бы выжили, не будь даже засады на нашем пути. И уж точно несправедливо будет губить уцелевших воев из-за обреченных тяжелых!

Но с другой стороны, окажись бы я сам на месте беспомощных раненых — то как бы принял такое решение соратников? Согласился бы с ним, согласился бы с тем, что у меня забирают пусть даже призрачный шанс на спасение, пусть даже призрачный шанс вернуться к родным, к семье? К любимой… Да, им практически гарантирована смерть при любом раскладе — но кому тогда резать своих же, если я приму сторону Косы?

Я вот точно не смогу… Хотя раз я командир, то я и должен своей же рукой принять грех на душу, с которым мне жить до конца — и еще неизвестно, насколько далекого конца…

Кроме того — я действительно командир. Командир, который привел воев сюда, в эту «точку», позволил загнать нас в западню. Я командир, чьи ошибки при планировании первой засады привели к потерям, привели к тому, что наши тяжелые и получили свои ранения. Я командир — и я за них в полном ответе… И как мне тогда жить, зная, что по моей воли — или хотя бы с моего согласия добили моих же бойцов?

Как мне потом взглянуть в глаза их жен, матерей, детей, коли доведется?!

— Уходи, Коса. Бери своих донцов — и уходи, вы нам крепкую службу сослужили.

Донец, уже соскочившей с лошади и приблизившийся ко мне со своими людьми, осуждающе покачал головой — но после согласно кивнул, приняв мой выбор. Я же чуть возвысил голос — и продолжил:

— Все, кто желает уйти с донцами — уходите сейчас, с Еремеем и его казаками! В том вам мое полное разрешение и согласие, греха на вас нет! Только перенесите мне всех раненых поближе, да смену ружей оставьте. Я же тут повоюю еще немного…

Ага. И когда совсем худо будет, как раз подорву гранату. Так и раненые сразу «уйдут», и сам ляхам не достанусь, и из воров наверняка ведь кого достану… Да, перспектива пугающая — но не настолько пугающая, как медленная смерть на заостренном коле, разрывающим твои внутренности изнутри.

Жалко только, что Раду больше не увижу — но лучше об этом не думать. Вообще. А то такая тоска накатит — итак внутри уже что-то оборвалось, как озвучил свое решение… Хотя с другой стороны, тут же стало гораздо легче дышать.

— Я с тобой останусь, сотник!

Рядом у моего дуба опустился на корточки горнист Никола — молодой парень, в свое время очень дружный с Тимофеем. В бытность стрелецкого сотника современником семнадцатого века, а не двадцать первого… Но парень с бледным лицом и решительно горящими сейчас глазами, пусть и был огорчен некоторым отдалением «друга», однако же остался предан ему до конца.

У меня аж в горле запершило — и в глазах как-то предательски пощипывает…

— Ни в коем случае, Никола. Тебе еще жить да жить! Я сотник и приказываю…

— Нет, Тимофей, не приказывай даже — все одно останусь! Неправильно это, своих раненых добивать! Что же мы тогда за душеубцы?! Перед Богом каждый свой ответ нести будет — так неужто меня попрекнут тем, что я друзей своих бросил, ближников умирать да своего благодетеля, в сотню взявшего?! Не бывать тому!

Прежде, чем я хоть что-то сумел ответить (стараясь справиться с явно задрожавшим голосом так, чтобы не сдал меня) — и справа, и слева раздались голоса «ореликов», уже прошедших с Тимофеем огонь и воду:

— Я тоже останусь!

— И я!

— Негоже братьев в беде оставлять!

— И мне перед Богом ответ держать! Остаюсь!

…Пятерых тяжелых, двое из которых находятся в беспамятстве, мы сложили в небольшой низине за кустами — подальше от дороги. К ним я отрядил Николу, уже не слушая его возмущенных возгласов и протестов — быть может, мне удастся провести бой так, чтобы ляхи лежку раненых и не обнаружили… А если нет — горнисту помимо карабина я отдал и два пистоля для ближнего боя, и свою гранату.

Со мной, включая и меня, и Николу, осталось четырнадцать стрельцов (в основном ветеранов сотни) — да один казак, решивший, что уже зажился на белом свете, а компания для ухода и момент подобрались наиболее подходящие. Коса не стал отговаривать соратника от верной смерти, а просто ушел — уведя за собой также тринадцать человек, половину уцелевшего отряда. Прежде всего, своих донцов, неотступно следующих за атаманом, наших легкораненых, не особо и полезных в бою, молодняк… И крепко семейных мужиков, у которых как в поговорке — семеро по лавкам, коим без батьки не продержаться. Я их нисколько не винил — наоборот обрадовался, что кто-то спасется. Но сами стрельцы уходили в тяжелом молчании, пряча глаза от соратников — и лишь украдкой крестя нас двумя перстами…

Выжидающие на опушке ляхи в лес так не пошли. Да и чего ради им рисковать собой в чаще, где пуля может вылететь из-за любого дерева и куста — раз есть загонщики? Умно и расчетливо, ничего не скажешь… Предположив, что висящие на хвосте запорожцы, не услышав звуков боя, пойдут сквозь лес пешком, пока основная масса воров все еще возится с засекой, я развернул восемь бойцов широкой цепью в стороны от дороги. Еще двух человек оставил у самой тропы — им мы из остатков запасов пороха и пуль изготовили еще по одной гранате… Кроме того, по паре лучших стрелков мы отправили чуть подальше в лес, метров за семьдесят от засады, на фланги — причем так, чтобы они залегли лицом к тропе. Таким образом, я решил дать фронтальный бой приближающимся запорожцам — а когда те демаскируют себя ответными выстрелами, фланкирующий огонь по ним откроют лучшие, самые точные стрелки, коим я отдал аж по три карабина…

И вот теперь я лежу на земле, разложив на траве кафтан и укрывшись от ворога густым кустарником. Кроме того, к себе я подтащил также и толстую корягу, вроде бы не трухлявую — и как упор для стрельбы, и как импровизированный бруствер…

Сейчас я словно бы один во всем лесу — остальные воины ведь также надежно схоронились и не переговариваются. А лошади столпились у дороги и мирно жуют траву да листья с ближних ветвей… За спиной долбит дубовый ствол невозмутимый дятел, сквозь кроны деревьев пробиваются солнечные лучи, согревая со спины озябшее тело — да по торчащему вверх стебельку травы у самого лица мирно ползет пятнистая божья коровка… Наконец, где-то вдалеке поют лесные птицы, поспешившие убраться подальше от нашей лежки.

Птицы… Чуть менее, чем в сотне метров от нас в воздух вдруг стремительно взвились две сороки. Не иначе, кто-то спугнул… Направив ствол карабина в обозначенном пернатыми направлении, я напряженно вгляделся вперед, в пространство между деревьями — и наконец-то заприметил движение осторожно приближающихся в нашу сторону воровских казаков.

Вот вы и попались, голубчики…

Мои «орелики» укрылись кустарниками и деревьями так, что обнаружить нас пока совершенно невозможно — до того момента, когда мы сами начнем стрелять. Поэтому, учитывая наличие у меня оружия с каким-никаким, но прицелом, я решил начать бой первым. Благо, что у меня помимо карабина с диоптрием есть еще два — и вся с колесцовыми замками, заранее снаряженные и взведенные! Так что надеюсь, я сумею вызвать на себя ответный огонь казаков — а вот тогда по проявившим себя запорожцам отстреляются и обе группы моей засады…

Восемьдесят шагов… Семьдесят… Шестьдесят… Пятьдесят. Расстояние, на котором уже возможно рассчитывать на какую-никакую точность одиночной стрельбы. Видя перед собой только трех тушинцев, я приметил направление движения впереди идущего черкаса — и припал к диоптрическому прицелу, взяв упреждение на полфигуры перед противником. Приклад плотно утопил в плечо, задержал дыхание — все по стрелковой науке! А когда спустя всего секунду прицел закрыло туловище двинувшегося вперед запорожца, я выдохнул — одновременно с тем нажав на спусковой крючок.

Выстрел!

Впереди, подтверждая мое попадание, раздался болезненный вскрик — а спустя пару мгновений с вражьей стороны едва ли не залпом громыхнуло по меньшей мере пять выстрелов! Меня естественно выдало облачко порохового дыма — но укрываясь корягой, я по-пластунски сполз назад, после чего также по-пластунски укрылся за объемистым стволом стоящего чуть позади клена, счастливо избежав ударивших по кустарнику пулям.

А бой-то разгорается…

По открывшим себя ответными выстрелами ворам, дождавшись, когда спадет пороховое облачко — и выбрав свои цели! — вразнобой ударили мои «орелики». И вновь впереди раздаются возгласы боли и стоны раненых; включатся в бой новые черкасы. Однако последние, выдав себя пальбой, всего несколько секунд спустя попали уже под фланкирующий огонь наших лучших стрелков! И наконец, я, поймав на мушку очередного противника, рванувшегося было вперед, утопил спусковой крючок, одновременно с тем зажмурив глаза…

Выстрел!

— Вы окружены, хлопцы! Нас втрое больше вашего!

В ответ мне никто ничего не отвечает — но где-то впереди, в стороне засеки вдруг ударил залп! И тут же издалека раздался рев раненых людей и животных… Совершенно обескураженный, я стал прислушиваться к разрастающейся вдалеке пальбе — после чего, прикинув, что это могут быть только донцы «Косаря» и примкнувшие к нему стрельцы (не иначе!), вновь закричал:

— Разве стоит умирать за польских господ и резать друг друга православным?

Никто мне не вновь ничего ответил — и тогда я рискнул выкрикнуть:

— Стрельцы, скорее перезаряжай пищали! Пока до нас добегут, успеем!

Черкасы, не поверившие в численное превосходство москалей, на приманку с «перезарядкой пищалей» все же клюнули — и из-за деревьев в нашу сторону рвануло не менее десятка запорожцев! Поверивших, что я тяну время, заряжая фитильный мушкет… Но тут же по рванувшим в атаку воровским казакам разрядили парные карабины залегшие по фронту стрельцы! После залпа, правда, упало всего шестеро тушинцев — остальные же скрылись за деревьями:

— Ну, я же говорил, что нас втрое больше, неслухи!

И после короткой паузы добавил:

— «Орелики», а вы перезаряжайтесь, перезаряжайтесь!

Очередной мой крик прозвучал, словно издевка — но еще раз рвануть вперед наученные горьким опытом казаки уже не решились. Так что ответом мне послужила лишь пара выстрелов не сдержавшихся черкасов. Зато на флангах засады разрядили последние карабины ратники, как видно заприметившие движение врага, попытавшегося обойти нас — или продвинуться навстречу к их собственным лежкам…. Между тем, сам я спешно перезаряжаю карабин с диотпртическим прицелом, держа под рукой еще один мушкет. Также по три ствола на брата досталось и ратникам, залегшим у дороги…

— Эй, москаль! Поклянись Распятием Господним, что коли сдадимся, не тронете!!!

Прозвучавшее на вполне чистом и понятно мне русском языке предложение раздалось откуда-то впереди. Что, теперь воры решили потянуть время? Или реально сдаются — мы ведь точно не меньше половины запорожского авангарда сняли…

— Православные не клянутся, грех! Но слово даю! Кидайте зброю на землю — и выходите из-за деревьев с поднятыми руками!

Несколько мгновений спустя из-за деревьев и кустарников вышел крупный, рослый казак с поднятыми руками — как видно, голова. Следом за ним подтянулось еще пятеро черкасов… Да все чубатые, с вислыми усами и крайне напряженными лицами — видать ждут, что начнем стрелять.

А впереди, у засеки, все еще палят… Будь иначе, запорожцы ведь наверняка бы не сдались!

— Так, а теперь пусть ваш старшой кушаки с поясов снимает и всем руки вяжет. И смотри голова, чтобы на совесть! Вы у нас на прицеле, так что без глупостей… Да не бойтесь ничего — хотели бы живота лишить, уже бы перестреляли всех, словно куропаток!

Старшой, немного помявшись, действительно принялся вязать своих людей — в то время как я как раз успел закончить перезарядку карабина; надеюсь, не только я…

Вражеский атаман подошел уже к четвертому казаку, как вдруг за нашими спинами послышался отдаленный шум — словно большая группа всадников стронулась с места. А вслед за тем раздался и дружный пушечный залп! Взявший в руки кушак очередного запорожца атаман вдруг рванулся в сторону, увлекая за собой уцелевших черкасов… И одновременно с грохотом разорвавшихся позади артиллерийских гранат, я яростно воскликнул:

— ОГОНЬ!!!

…— Стоять!!!

Я натянул поводья Хунда, одновременно с тем подняв над головой сжатый кулак. Где-то впереди и в стороне раздались отдаленные гулкие выстрелы, явно непохожие на пищали или мушкеты. Нет, богатый опыт Себастьяна подсказывает, что стреляли небольшие орудие по типу фальконетов — а, учитывая два последующих негромких взрыва, били они чем-то вроде малых артиллерийских гранат.

— Ждем разведку! Проверить пистоли — и кто без брони, срочно облачиться! Да про шлемы не забываем…

Моя же кираса и бургиньот неизменно защищают тело даже на марше — привычка, выработанная фон Рониным годами, и пару раз спасавшая его жизнь в засадах. Да и все четыре пистоля заранее снаряжены и проверены…

Парой минут спустя от следующего впереди дозора отделился одинокий рейтар, направившийся в сторону главных сил эскадрона. На момент орудийного залпа наш авангард как раз и поравнялся с окраиной густой и, как кажется, непроходимой чащи, вдоль которой петляет дорога — резко уходя влево за поворот…

— Господин ротмистр! Впереди большой отряд тушинцев при двух волконеях! Ворой, по всей видимости, не менее двух сотен — и кого-то они ждут, построившись лицом к лесу!

— Понял. Прикажи своему старшому возвращаться.

Посыльный поскакал обратно — а я обратился к замершему рядом Тапани:

— Друг мой, а ты отправь кого из новичков в арьергард к Ушакову. Пусть подтягивается со своими всадниками — нужно обсудить план на бой.

Непривычно сосредоточенный Йоло молча кивнул, а вот немного нервно поерзавший в седле Лермонт осторожно заметил:

— Себастьян, ты уверен, что стоит ввязываться в драку? Все-таки у тушинцев есть пушки — и у них численное превосходство.

На вопрос друга я только покачал головой:

— Уверен. Если ждут кого-то из леса столь большой силой, значит там кто-то из своих — неважно, отряд Орлова или другие служивые, отправленные Скопиным-Шуйским пощипать тылы Сапеги. Своих выручать нужно при любом раскладе…

Не более, чем десять минут спустя весь полуторасотенный эскадрон собрался воедино; боковое охранение, авангард и арьергард я отозвал, организовав короткий совет с офицерами.

— Итак, господа, я предлагаю следующий план действий с учетом численного превосходства противника — и наличия у него двух орудий. Вперед мы пускаем примерно половину рейтар — тех, у кого броня и снаряжение попроще. На эту роль лучше всего подойдут наши новички из детей боярских, кому еще привычнее атаковать без строя. Именно так они и пойдут в бой — разнородной массой в разомкнутом строю, на значительном удалении друг от друга… Этакой лавой. Таким образом, мы сократим возможные потери от гранат фальконетов; предлагаю также детям боярским при сближении с противником использовать, прежде всего, луки. Тогда враг предположит, что по нему ударили лишь служивые московиты… Но рассыпной, развернутый строй передового отряда, который я предлагаю возглавить Петру Ушакову, скроет две крепкие группы панцирных всадников на флангах. На левом крыле в бой поведет соотечественников финнов и прочих ветеранов эскадрона Тапани Йоло — на правом же крыле панцирную русскую кавалерию возглавлю я и Джок. Наша задача — максимально сблизиться с противником, не дав ворам определить нашу численность. Но в упор будем стрелять уже из пистолей! И да, сегодня обойдемся без караколирования — мой отряд, начав обход противника справа, разрядит по одному самопалу в движение, второй же перед самым ударом. Попробуем себя в качестве кирасир… А вот задача отряда Тапани — по возможно более широкой дуге обойти противника слева, зайти в тыл и уничтожить обслугу фальконетов! Наверняка после одного, двух залпов, вражеские пушкари окажутся в тылу ринувшейся вперед конницы Сапеги… Задача всем ясна?

И Джок, и «Степан» лишь молча кивнули — а вот Петр ожидаемо насупился:

— Ради чего в драку лезть с заведомо более сильным врагом? То, что из леса кого из наших тушинцы выжидают — так то они по своей же дурости! Зачем нашим-то на верную смерть в поле выходить, коли в чаще скрыться всяко вернее будет! Чай не зима, не померзнут, и дичи еще хватает!

Прежде, чем я открыл рот для ответа, в этом самом лесу раздались частые выстрелы — вроде и не залпы, но действительно частые…

— Вот тебе и ответ, Петр. Наших из леса гонят на открытую местность преследователи — и судя по всему, они только что вступили в неравный бой с врагом… Если не убрать заграждающий выход из чащи отряд тушинцев, то твои земляки московиты все полягут в этом лесу. Сможешь с этим жить, Ушаков, зная, что мог помочь соратникам, но ничего не сделал, пока их убивали?

Второй сотник эскадрона угрюмо замолчал — и тогда я, посчитав офицерское собрание законченным, зычно возвестил:

— По коням! Приготовиться к бою!

…Скачка на коне перед схваткой — это нечто особенное. Впрочем, на галоп мы еще не перешли, так, быстрая рысь… Но трава под ногами уже сливается в единый зеленый ковер, ветер бьет в лицо, выдавливая слезу — а в груди все бурлит одновременно и от восторга, и страха!

Заприметившие нас тушинцы быстро развернули фальконеты в нашу сторону — но к моему удивлению, вражеский отряд принялся довольно быстро и организованно делиться надвое, оставив крошечную батарею по центру, в разрыве боевых порядков… На мгновение сердце мое екнуло — уж больно все ладно у противника получается! Боюсь, что это какая-то сильно боевая литовская или польская хоругвь — не иначе.

И что самое противное, возможность разделить скачущих вперед лавой детей боярских также на две группы, оставив по центру пустое пространство (дополнительно сокращая потери своих людей), я заранее не обговорил…

Не так и громко пальнула жидким залпом вражеская батарея — но когда гранатные разрывы подняли комья земли под копытами моих рейтар, раня и убивая людей и животных чугунными осколками и «начинкой» из пуль, от пренебрежения к фальконетам не осталось и следа… В отчаяние сцепив зубы, я едва ли не прорычал:

— Горнист! Играй атаку! Переходим на галоп!!!

Над рядами моих всадников поплыла бравурная, задорная мелодия горна — и тут же эскадрон ускорился, переходя на тяжелый галоп! Но и со стороны противника раздался схожий сигнал — и вражеская хоругвь (вон и знамя над головами шляхтичей реет с какой-то птицей на гербе) ринулась в атаку… А минутой спустя раздался второй залп фальконетов.

Несколько мгновений стремительной скачки — и я, вскинув кулак над головой, принялся заворачивать Хунда вправо, уводя за собой отряд облаченных в прочные бахтерецы служивых. На левом фланге точно такой же маневр принялся выполнять и Тапани… А по фронту атаки уже раздались первые выстрелы со стороны литовцев — и практически сразу, в ответ ударил гулкий залп сапомалов детей боярских! Мне осталось только зло скрипнуть зубами:

— Куда так рано, за пятьдесят шагов?! Они же из карабинов били…

Центр заволокло пороховым дымом, и оценить результаты стрельбы с обеих сторон пока невозможно. Но сердце мое неприятно царапнуло, когда всего за несколько мгновений до залпа в первый ряд хоругви выехали литовские панцирники с копьями… Эти тяжелым тараном запросто опрокинут служивых Ушакова!

Кого бы люди Сапеги не гнали из леса, этот «кто-то» здорово насолил гетману, раз тот оправил сюда столь сильный отряд…

— Вперед, ратники, вдоль вражеского строя! Приготовились стрелять! Целим влево!!!

Себастьян амбидекстр — и мне достаточно лишь направить в сторону противника левую руку с пистолем. Впрочем, остальным рейтарам также не доставляет большого труда положить дуло пистоля на сгиб локтя левой руки, которой всадники удерживают поводья…

Гораздо сложнее выполнить задуманный мой маневр, заранее обсужденный уже с Лермонтом. И все же пока что кулак всадников, следующих за моей спиной, исправно вытягивается в линию по три рейтара в ряд, одновременно с тем огибая справа схватившихся тушинцев и московских служивых! И пока что противник не замечает наш маневр…

— Огонь!!!

Не дожидаясь, когда литовцы что-либо разглядят и поймут, я решил действовать на опережение, разрядив первый самопал по врагу! Из-за моей спины стреляет по врагу еще один служивый, а вот рейтар в третьем ряду вынужден ждать ближнего боя…

— Огонь!!!

Не теряя времени, я выхватываю из притороченной слева кобуры второй пистолет — и так же разряжаю по тушинцам, немного ломая первоначальный план на бой… Гремят выстрелы следующих за мой спиной всадников — а литовцы, поняв, что их охватывают и одновременно с тем расстреливают, принялись разворачивать коней в нашу сторону…

— Стой!

Десятка три следующих впереди ратников осаживают коней вслед за мной, разворачивая их к врагу.

— Вои с заряжеными самопалами — вперед!

Всадники, скачущие в третьем ряду по правую от меня руку — и до того не имеющие возможности открыть по врагу огонь, неспешно выезжают в первую шеренгу. Уже направив первый из пары пистолей в приближающегося врага!

— Залп! И сразу второй!!!

Первая шеренга, только вытянувшись прямой линией, тут же окуталась пороховой дымкой — а следом, уже всего с пятнадцати шагов, разрядила по летящим в нашу сторону тушинцам и парные пистоли.

— Сабли наголо — в бой!

Панцирные дети боярские, нетерпеливо ожидавшие этой самой команды, выхватили клинки — и рванулись навстречу литовцам! Заметно прореженным двумя залпами, пришедшимися в упор… И одновременно с тем правый фланг ринувшихся на нас воров выкосил залп самопалов ведомых Джоком служивых! После чего вторая половина моих панцирников врубилась в ряды тушинцев, смешивая и опрокидывая ошарашенного врага…

Сам я в этот раз решил не лезть в рубку очертя голову, оставив подле себя горниста — и пытаясь разобраться, как протекает сражение за клубами дыма… Но все-таки мне удается разглядеть рейтар Тапани, облаченных в кирасы, также успевших обойти сражающихся с левого фланга — и разрядивших при этом в спины литовцев по одному пистолю! Теперь же финны во весь опор скачут к батарее фальконетов, кои спешно разворачивают в сторону отряда Йоло…

Жаркое выходит дело!

Эрфурт расцветал. Набухшие почки превращались в светло-зеленые листья, увитые плющом, дома зеленели, грязь высохла, воздух наполнили запахи приближающегося тепла, и дышать стало легче.

— Себастьян, я должна тебе кое-что сказать?

Я отвлекся от созерцания природы.

— Ты беременна? — моя бровь картинно взлетела вверх.

Изящный кулачок больно ткнул меня под ребра.

— Фон Ронин, ты неисправим.

— Ну, тогда не тяни, а говори прямо, что за тайны мадридского двора? — я мягко улыбнулся.

Виктория помрачнела.

— Мне нужно будет уехать. Отец настаивает, чтобы я вернулась с ним в Ганновер. Тебя с собой я пока не зову, знаю, у тебя впереди самая сложная выпускная часть.

Действительно, я твердо рассчитывал получить заветную учёную степень, которая давала большие преимущества и привилегии, в частности, право обучать на всей территории Европейских государств. Чем не счастье? Устроился бы в Ганновер преподавать частные уроки для богатеньких отпрысков известных родов и никогда бы уже не думал о наличии золотых монет в карманах. Да, может деньги и не большие, но зато доход стабильный, к преподавателю дворянину всегда очередь.

Однако степень магистра искусств получало менее половины эрфуртских студентов, записавшихся на артистический факультет, а некоторые учатся уже больше десяти лет. У меня этого времени не было. Значит сдавать надо было с первого раза.

— Дорогая, не забивай себе голову, уезжай спокойно с отцом. Просто найду себе другую даму сердца. — я заливисто расхохотался.

— Негодяй. — сквозь смех, задыхаясь выдавила девушка. На нас неодобрительно оборачивались степенные фрау, степенно вышагивая по мостовой.

Отсмеявшись я взял красавицу за руку.

— Все дороги так или иначе приведут меня к тебе. Что бы не случилось. Так, что можешь не переживать.

— Да я и не переживаю, — отмахнулась девушка. — Не хочу тратить время впустую без тебя. Ты не представляешь какая скука в Ганновере.

— Во-первых, не знаю, никогда там не был, во-вторых, ты что, рассматриваешь меня только лишь как лекарство от скуки? — я сурово сдвинул брови.

— Ой, все. Себастьян, это все сильно похоже на такое?

Я молча поцеловал девушку.

— Что думаешь делать, когда получишь степень?

— Если. — поправил я.

— Когда, фон Ронин. Ты лукавишь и принижаешь свои возможности. — ухмыльнулась ганноверская красавица.

— Конечно же приеду в Ганновер. Буду преподавать, а может и начну писать пьесы для театра.

— Слава Гуттена не дает покоя? — девушка проявляла недюжинную эрудированность, к моему удовольствию. — Веет духом свободы?

Ульрих фон Гуттен, как настоящий рыцарь родившийся в крепости Штекельберг, был одним из первых, кто осознал крайнюю необходимость объединения сил графств, княжеств, баронств и прочих земель Германии против папского Рима в решительной борьбе за независимость и свободное развитие культуры. Гуттен был предтечей Реформации, развивая тему изменения церкви в своих диалогах, стихах, а также в речах и посланиях. Да, изначально он посчитал выступление Лютера грызней между монахами, но потом понял важность идей Мартина, хотя в своих высказываниях был еще более резким. Рыцарь выступал за прямую войну против римского папы, за вооруженное объединение Германии и независимую церковь. Вышло в полной мере только последнее, но и это было великой победой. А сам Ульрих остался в памяти германцев как борец за язык и единение.

— Главное не закончить как он. — я улыбнулся.

Прославленный рыцарь объявил войну бездуховному духовенству, присоединился к Францу фон Зиккингену в его рыцарском восстании, но тот был разбит и убит. Фон Гуттен, уже умирающий от сифилиса, был вынужден бежать из-за имперской опалы в Швейцарские кантоны и умер на острове в озере, словно герой Круглого стола.

— Я серьезно. — девушка нахмурилась.

— И я. Сейчас ремесло драматурга приносит хорошие деньги. Тем более, что это легко можно совмещать.

— Неужто ты настолько тщеславен, фон Ронин? — прищурилась девушка.

— Писать можно и не под своим именем, дорогая. На величине оплаты это не скажется никак. Лишь бы было талантливо написано. — я притянул девушку к себе. — Слышала о мистере Шекспире?

— Абсолютно ничего. — Виктория легко коснулась своими губами моих и отстранилась. — Рассказывай, интересно!

— А нечего рассказывать. Знаю только, что этот господин из английского Стратфорда приехал в Лондон и вызвал настоящий восторг не только в высоких кругах, но и среди городского населения с пьесой про одного из местных королей прошлых столетий. Получает большие деньги, а, говорят, был сыном простого хлебопашца.

— Не думаешь, что ему просто улыбнулась удача? Или у этого Шекспира высокий покровитель?

— Ни один покровитель не сможет заставить толпу рукоплескать театральной постановке. Но ты права, уверен, что без покровителя, как и удачи здесь не обошлось. Просто все это помогло таланту донести свое слово для простых, и не очень, людей. Идеи и слова должны жить, а значит я полностью за участие удачи и покровителей. Но мне такое не светит. — я поцеловал Викторию в благоухающую травами макушку. — Буду рассчитывать только на себя и свой талант. Это жизнь.

Девушка серьезно кивнула.

Я залюбовался ей, и невольно поймал себя на мысли, что с ее появлением в моем сердце поселилось настоящее ежедневное счастье. Я не был рад, что моя Виктория уедет, но еще неделя-две и я не смогу уделять ей столько времени, сколько я хочу. А это все время. Так, что будет лучше ей не расстраивать отца, а мне сосредоточиться на учебе. Может разлука вдохновит на написание того, что войдет в историю. И если это тщеславие, то я немного тщеславен. Совсем немного.

— Кстати… — я резко сменил направление и потащил девушку за собой в подворотню.

— Фон Ронин! Ну не здесь же! — возмутилась девушка.

— Сударыня, о чем вы? Я о пище духовной, а не о плотских желаниях грешного тела. — улыбнулся я.

Карие глаза красавицы недоуменно смотрели на меня.

— Наш разговор о театре напомнил мне о том, что в трех кварталах отсюда должно проходить представление итальянского театра. Или нашего театра, играющего в итальянской манере, не помню точно, Фернандо говорил. В любом случае, нам должно быть интересно.

Мы немного попетляли по узким улочкам и оказались в проходе между домами, за которыми уже толпились люди. Стоять в очереди я не стал. Терпение — это не та добродетель, которой одарил меня Господь.

— Пойдем. Знаю иной путь. — я снова потащил девушку к другому входу во двор.

У узкой двери возвышались два исполинских охранника. В большие ладони упало по медяку, и мы с Викторией оказались прямо за сценой. Маленькая победа.

— Где мои attori?! Dove sono i miei влюбленные?! — соединяя немецкие и итальянские слова бегал из стороны в сторону, картинно заламывая руки толстый и низкий человек с тонкими усиками. То ли драматург, то ли хозяин театра.

— Какой смешной. — сжала мою руку Виктория. — А здесь интересно.

Я тоже с интересом крутил головой во все стороны. Были видны стойки с платьями и костюмами и самое главное в итальянском театре — стойка с масками.

Комедия дель арте не могла существовать без ярких образов, очерченных помпезными костюмами и масками. Для каждого театрального образа свой костюм. Купец Панталоне — красный камзол, черный плащ, Доктор — черный костюм с белым воротником и незабвенная клизма, с которой тот носился весь спектакль. Итальянская постановка отличалась от представлений других стран тем, что актер играл огромную роль, потому как был обязан импровизировать. Театральной трупе, зачастую, озвучивались только основные события и вехи предстоящего спектакля, а текст и перипетии сюжета придумывали сами актеры. Но при этом каждый импровизировал только в рамках своего образа, своей маски. Что скрывать, я был сторонником этой методики, хорошо, что сейчас удастся увидеть это вживую.

— Посмотри. — красавица дернула меня за руку. — Что это?

Прислоненный к стене стоял исполинский меч.

— Это меч Капитана. — улыбнулся я. — Комический персонаж, хвастливый, но неудачливый воин, чей меч больше чем он сам. Он всегда старается нарваться на драку, но чаще всего выходит из нее побитым. Надеюсь увидим его сегодня. Должно быть смешно.

Намечалась постановка, которая заставит народ, собравшийся перед другим входом, улыбнуться.

Однако вокруг происходила странна суета. Безостановочно бегали люди. Обслуга окликала Доминику и Алессио.

— Mama Mia! Все пропало! Народ нас разорвет! — толстяк обхватил лысую голову руками, усики печально опустились.

— Не волнуйтесь, маэстро Климинни, мы что-нибудь придумаем. — кружил вокруг начальника помощник.

Маэстро отмахнулся.

— Все кончено! Correre! Пусть дикая толпа меня разорвет! Я готовь сталь этой жертвой!

— Мы можем просто вернуть деньги. — худощавый помощник положил руку на плечо толстяка.

Климинни испепелил его взглядом.

Я улыбался так что болели щеки. Для меня комедия уже началась.

— А вот вы, delizia dei miei occhi! — толстяк повернулся к нам с Викторией. — Не выручите ли меня? Да что меня! Великий театр!

Заметив наше смятение маэстро Климинни одним невероятным шагом оказался между мной и Викторией и поманил нас пальцем, похожим на франкфуртскую колбасу.

— Конечно это будет не бесплатно, mio caro. — он хитро улыбнулся. — Четыре талера на двоих. А? Отличная сделка, золотые мои!

Я даже рот открыть не успел.

— Шесть. — шепнула Виктория.

— Маэстро, это грабеж! — влез, неизвестно как услышавший красавицу, помощник толстяка.

Маэстро глубоко вздохнул и вдруг резко отвесил худому оплеуху.

— Заткнись! Мы здесь не дешевку ставим, а творим искусство! — и продолжил уже спокойнее. — Из-за этой шлюшки Доминики все чуть прахом не пошло, а теперь у нас идеальные Влюбленные. Mercato! Посмотри на них. — толстый палец ходил от меня к Виктории и обратно. — Это же чистая эстетика. Публика будет в восторге. Ох, эти лица!

— Простите, сеньор. — склонился худой.

— Ты прощен. — Климинни повернулся к нам. — По рукам! Шесть талеров!

— Восемь. — спокойно произнесла девушка. Я огромным усилием подавил смех, разрывавший меня изнутри. Помощник маэстро чуть не взлетел от возмущения.

— Вы случайно не из Флоренции? — толстяк лукаво улыбался.

— Ганновер. — с достоинством произнесла девушка.

— Dio sa che non è una donna ma il diavolo. — произнес себе под нос итальянец.

— Что, простите? — склонила голову Виктория.

— Восхищаюсь вашей деловой хваткой. — маэстро повернулся ко мне. — По рукам?

Я посмотрел на свою спутницу, она согласно кивнула. Я протянул раскрытую ладонь толстяку.

— Мы согласны.

Спектакль начался со своеобразного разогрева ревевшей в предвкушении публики. Сначала на сцену за занавес пустили жонглеров, а потом вышел сам маэстро Климинни. Это была особенность испанского театра, толстенький итальянец умело жонглировал традициями разных стран. После выхода к аудитории, ему полагалось подружиться с публикой, обаять ее. Эта часть называлась loa — «похвала».

— Дорогие господа и дамы! Мы приехали в ваш прекрасный город и поняли, что не можем не выступить перед такой благородной и доброй публикой! — пространство перед сценой одобрительно загудело.

— Театр маэстро Климинни известен всему свету, — продолжил глава театра, — и выступает исключительно перед чуткой и умной публикой, коей вы конечно же являетесь! И сегодня вы увидите то, что еще не видел никто! — зал взорвался еще более одобрительными возгласами. — И вот какие приключение с нами произошли по дороге сюда…

Пока Климинни развлекал публику, нас с Викторией нарядили в дорогущие костюмы, обшитые то ли искусно выделанным стеклом, то ли действительно самоцветами.

— Я так полагаю нам надо будет просто молчать и ходить с глупыми лицами? — я просил худощавого помощника, следовавшего за нами по пятам. Видимо он не был уверен, что мы не сбежим в их дорогущих костюмах.

— А вы хорошо знаете свою роль. — скривился он.

— Колкость глаз не колет, не хочу, чтобы нас, а потом и вас закидали тухлятиной. — я пожал плечами.

— С вашей внешностью это вряд ли произойдет. — признал доходяга.

— Премного благодарны. — Виктория увела меня в сторону. — Нам точно ничего не надо будет говорить? Я ужасно боюсь.

— Не волнуйся, раз говорят, что просто нужно пройти с важным видом, то думаю так и будет.

На сцене уже вовсю шел спектакль, народ хохотал над Купцом и Доктором.

— Ваш выход! — поторопил нас взявшийся из ниоткуда Климинни. — Velice! Velice!

Виктория взяла меня за руку, и мы степенно словно каравелла выплыли из-за деревянных кулис.

— Ох! Какие же они красивые! — раздалось в толпе.

— Не то что ты! Корова! — раздался еще один голос и толпа громко засмеялась.

За нами колесом выкатились Веселые слуги.

— О! Вы посмотрите, народ, — обратился один из них визгливым голосом к зрителям, — какая красота! Во всех королевствах не найти подобной красоты! Видите?!

— Да!!! Видим!!! — взревела публика.

— А ведь коварный Капитан давно влюблен с Сюзанну! — продолжил слуга, а из-за кулисы куда направлялись мы с Викторией вышел в маске сам Капитан. В руках его было две рапиры.

— Я вызываю вас на поединок чести! — произнес актер с испанским акцентом. Зрители неодобрительно загудели.

Вот тебе и роли без слов.

Я сжал ладонь Виктории и шепнул ей на ухо.

— Не волнуйся, все будет хорошо. — и резко повернулся к Капитану. Играть так играть!

— Подлец! — взревел я. — О какой чести ты смеешь говорить?! Особенно в присутствии моей обожаемой Сюзанны! — Виктория картинно упала в большое кресло.

Публика загудела слова поддержки. А глазах Капитана я увидел настоящее уважение, он явно не ожидал подобного.

— Я принимаю вызов! Готовьтесь к смерти, сударь!

— Да!!! Заколи этого испанца!!! — закричали в зале. — Молодец! Не спускай такое!

Рапира при ближайшем рассмотрении оказалась просто тупым куском метала.

Слава Богу. Хватит с меня настоящих рапир.

Наши клинки сошлись под топот, крик, свист и аплодисменты. Мой сценический противник был весьма неплох, но это для меня. А ведь я так и не нашел себе никакого учителя. Мы кружили в танце значительное время, в этот же момент Виктория заламывала руки и закатывала глаза, а Веселые слуги, принимали ставки. Климинни хорош, деньги можно собрать со всего, что вызывает эмоции.

Капитан сделал выпад, я отскочил назад. Мой соперник глазами показал, что ударить его следует в грудь. Я изящно крутанул рапирой и нанес укол. По белой сорочке Капитана начало расползаться кровавое пятно. Публика умолкла.

— Это тебе за Сюзанну! — я отсалютовал своим оружием в сторону толпы.

— Да!!! — народ взорвался радостными воплями. У меня по спине пошли приятные мурашки.

— Злодей повержен, а влюбленных ждет шикарная свадьба! — второй слуга, с более приятным голосом, уже спустился со сцены к людям со шляпой, в которую снова посыпались медяки.

Маэстро Климинни был очень хорош. Человек кое-что знает о деньгах и людях.

Я взял Викторию за руку, и мы под радостные вопли поклонились и ушли.

— Это было гениально! Elegante! Бесподобно! — кружился вокруг нас маэстро. — Вы посмотрите, как вас любит публика! У нас запланировано здесь еще две постановки, не откажетесь и в них принять участие? Вы нас очень обяжите. А благодарность будет звенеть.

— Маэстро! Маэстро! — к нам троим бежал его худосочный помощник. — Вы просто не поверите сколько монет мы собрали! Я чуть чувств не лишился!

— Десять талеров. — выгнула бровь Виктория. В финансовых вопросах она была намного прижимистей меня. Дочь купца — это не простые слова.

— Для меня было бы грехом отказать, синьора. Особенно лучшим Влюбленным на свете.

Когда толстый и худой скрылись, а мы переоделись и вышли на улицу, девушка приникла ко мне и шепотом сказала.

— Я хочу, чтобы наша с тобой пьеса никогда не заканчивалась. Никогда.

Хунд легонько встрепенулся под седлом — коню передалась моя нервозность и напряжение… Наверное я, уже успевший побывать в битве под Калязином, поучаствовать в дорожных стычках и разгроме воровского лагеря, «раз на раз» истребить литовскую хоругвь силами поредевшего эскадрона… Наверное я должен был спокойно принять то, что напротив нас, на Каринском поле у Александровской слободы, вновь разворачивается войско Сапеги. Вся эта многотысячная масса конницы и пехоты, включая роты крылатых гусар…

Но вот «спокойно» почему-то совсем не получается!

Очевидно, несколько недель, прошедших со дня моего последнего боя, невольно расслабили меня, позволив в относительной тишине практически «мирных» маневров и регулярных тренировок подзабыть вкус настоящей опасности — и ощущение близкой смерти. А тут еще, как назло, сны о чужой жизни — и чужой, но кажущейся уже столь желанной женщине…

Долой сны. Долой чужые воспоминания, отвлекающие от грядущего сражения!

— Проверить пистоли! Лучникам напомню — стрелять издали, хоть со ста шагов, целя по лошадям! Пистоли разряжаем в упор, с пятнадцати, самое большое двадцати шагов. И то — первый по скакунам, а уже второй в лицо гусарам!

Н-да… Крылатые польские гусары… Сколько же их здесь, на этом поле? Много сотен — скорее даже, не менее двух тысяч. А сколько денег вложено в формирование их рот?! Ведь броня одного всадника сколько стоит! Не говоря уже о попонах из шкур леопардов, пистолей с колесцовыми замками — и огромных, мощных скакунах… Да один единственный польский «лыцарь» несет на себе целое состояние!

Хренова элита…

А ведь напротив нас построилось сразу несколько гусарских хоругвей. Казалось бы, учитывая дороговизну их снаряжения, подобные роты тяжелой кавалерии должны были составлять лишь королевскую гвардию — но нет же! Большинство присутствующих здесь хоругвей сформированы на деньги магнатов — и они же предприняли участие в бунте-рокоше против короля. Хотя последний, кстати, лично подписывает разрешение на их формирование…

А что мои «рейтары», защищенные в большинстве своем лишь бахтерцами и мисюрками (что по бронированию ставит их в один ряд с литовской панцирной кавалерией, то есть на класс ниже), могут противопоставить таранному удару ляхов, вооруженных самыми длинными из всех возможных пик? Пару, в лучшем случае тройку пистолей — да вострую саблю… Ну, и еще иногда кавалерийский карабин, имеющийся лишь у четверти моих всадников.

Вот только пистоли, между прочим, есть и у поляков — правда, те не очень часто используют их в бою, но используют же! Короче, дело швах — если не сумеем дружными залпами «остудить» пыл панов и затормозить их напор, то нас просто раздавят… С легкой тоской я оглянулся назад, в сторону спасительных полевых укреплений лагеря Скопина-Шуйского. Эх, а ведь где-то сейчас там стоит Тимофей со своими стрельцами, не зная горя…

Я продолжаю напряженно вглядываться вперед, пытаясь разобраться, как протекает бой между московской конницей и кавалерией Сапеги. Задние ряды детей боярских, даже не успевших вступить в схватку, уже развернулись, и споро подгоняя коней, устремились назад. Следом потянулись и их соратники, кто успел быстро выйти из схватки — но это те «везунчики», кто находился примерно в середине строя. Однако же рейтары атаковали в первых рядах! И им же теперь придется как-то отбиваясь от врага, отступать в арьергарде…

Вот у них самое пекло!

От волнения я до крови закусил губу, не замечая боли, и среагировав только на солоноватый привкус во рту… Однако же всего минуту спустя по центру русской конной рати, где атаковал эскадрон Стаса «фон Ронина» и прочие наемники-рейтары, раздался очередной густой залп! И у меня немного отлегло от сердца — ну конечно, часть рейтар или вовсе не использовали парные пистоли, или имели по три самопала, приберегая их до самого последнего мгновения. Теперь же, когда пришло время оторваться от противника, их залпом разрядили в упор по врагу, спешив первый ряд преследователей и мешая их соратникам продолжать гонку. Кроме того, рейтары пусть и ненадолго, но поставили за собой «дымовую завесу»! Да, это вышло не специально — но сгоревший при выстрелах пороховой дым образовал густое, непроглядное сизое облако, что развеется только через несколько секунд… Так что, надеюсь, эскадрон моего друга сумеет отступить под его прикрытием без особенных потерь — а сам капитан обойдется без ранений.

— Разбирай рогатки!

За спиной уже раздалась отрывистая команда сотника московских пикинеров, принявшихся быстро расступаться в стороны и разбирать противоконную преграду. Ее, к слову, изначально растянули практически у задней оконечности вытянутого ромбом блокгауза… Мне же остается только ждать — наши фитильные пищали давно уже заряжены и приготовлены к бою. Осталось лишь запалить сами фитили — но это вопрос всего нескольких секунд, коих в запасе предостаточно…

Минуты ожидания потекают особенно томительно, медленно, как это обычно и происходит в подобных ситуациях. Я мог бы сказать, что до того момента, когда первые наши всадники поравнялись с «острожками», прошло и пять, и десять, и пятнадцать минут… Но уже предчувствуя скорое «дело», я приободрился — и громко скомандовал:

— Фитили пали!

В этот раз вымоченные в пороховом растворе тонкие веревки подпаливают от заранее зажженных факелов, передаваемых друг другу по очереди — после чего последние возвращаются в подставки, оборудованные на внутренней стенке блокгауза.

— На плееечо-о-о-о!

Хорошо, когда порядок действий при заряжании оружия вдолблен в солдат до автоматизма…

— Фитиль крепи!

Стрельцы принимаются синхронно крепить тлеющие веревки в жаграх — а я, отвлекшись на наших всадников, преследуемых ляхами, литовцами и черкасами, пытаюсь найти среди отступающих и рейтар моего друга… Однако среди плотной массы детей боярских, на скаку пролетающих мимо нашего блокгауза, знакомых лиц я совершенно не наблюдаю.

Зато враг уже показался в зоне досягаемости пищалей! И хотя стрелять пока еще рано — иначе наверняка заденем своих, все же «момент истины» и для моих «ореликов», и для людей Сапеги наступит уже очень скоро…

— Полку крой!

Заполнив «корытца» полое малой мерой пороха, стрельцы синхронно закрывают их — после чего со всех сторон раздаются дружных хлопки ладоней по ложам пищалей.

— Первые номера — цельсь!

Учитывая, что стрелять сегодня мы будем не шеренгами, а разбившись по бойницам, разделение по «номерам» вполне обоснованно — благо, что стрельцы народ сообразительный, и что я хочу от них, поняли сразу, быстро сориентировавшись в паре новых команд. Так что все первые номера, коих у меня двенадцать человек, уже выдвинулись вперед, встав к бойницам по правой стороне «острожка».

Вперед также покатили фальконеты и пушкари — у них свои «орудийные люки» в стене… Сам же я, поднявшись на небольшой помост и лишь немного высунув голову наружу, наблюдаю за тем, как последние дети боярские подгоняют плетьми итак отчаянно скачущих коней, спеша уйти от врага. И как «зазевавшихся» служивых, чьи кони оказались не столь проворны или охромели на бегу, срубают на ходу разгоряченные погоней тушинцы…

Выждав еще пару секунд (и вскинув один из собственных колесцовых пистолей, ловя на мушку раскрасневшегося литвина, ловко крутящего окровавленную саблю на скаку), я мягко потянул спусковую скобу указательным пальцем — и одновременно с тем закричал во всю мощь глотки:

— Пали!!!

…Грохнуло знатно! Вся правая сторона блокгауза окуталась густым пороховым дымом — а впереди раздались отчаянные вопли раненых людей и животных, жуткий, протяжный визг покалеченных… Свою лепту добавили и фальконеты, для разнообразия пальнувшие во врага картечью!

А всего пяток секунд спустя со второго блокгауза «поприветствовала» воров слитном залпом еще одна полусотня моих стрельцов. Последние действуют под началом бывшего «временного» командира сотни, автоматически ставшего «замом» по моему возвращению. «Зам», опытный воин, ветеран сотни — и к слову, один из старых приятелей «Орла», — командует служивыми уверенно и толково. Все-таки Матвей Истомин попал в ряды стрельцов еще до Добрыничей…

Как я и условился с ратниками, вторые, третьи и четвертые номера меняют друг друга и стреляют без команд — потому все последующие залпы вышли, быть может, и не такими дружными, как хотелось бы. Но одновременно с тем стрельцы отстрелялись быстрее, чем если бы палили только по моим командам! Огонь служивые вели уже вслепую, «по направлению» (то есть чуть склонив пищали из бойниц к дороге) — благо, что высоты возвышающегося над местностью блокгауза, окруженного, к тому же рвом, достаточно, чтобы практически исключить потери от «дружественного огня». И мало того, когда уже отстрелялась вся полусотня, по врагу вновь открыли фронтальный картечный огонь оба орудия — пушкари перезарядили фальконеты на удивление быстро! Похоже, цыганского вида голова свое дело знает на отлично — от того и спесь, ибо слишком себя уважает…

Когда пороховой дым, наконец, рассеялся, то моему взгляду предстала жутковатая картина перебитых людей и животных, устлавших все пространство между блокгаузами своими изувеченными телами. Аж замутило от увиденного… Но по всей видимости, до пикинеров не доскакало ни одного вора! По крайней мере, у едва-едва сплотивших свои ряды ратников вражеских тел не видать.

Зато справа и слева от нас все еще гремят орудия, посылающие во врага артиллерийские гранаты! Да стрельцы добивают по неосторожно приблизившимся к укреплениям тушинцам последние залпы … Литовцы и черкасы уже показали спину, развернув лошадей в сторону от позиций московской рати князя Скопина-Шуйского — и в это же время за спинами пикинеров вновь заиграли горны наших кавалеристов!

Дорога в Александровскую слободу оказалась непростой. Сводный отряд, а скорее уже посольство под началом Василия Ушака несколько раз натыкалось на разбитые и рассеянные отряды воров и ляхов. Выглядели бывшие грозные противники печально, но бились отчаянно, понимая, что пощады им ждать не стоит. Не далее, как вчера ворьё устроило засаду на более многочисленного противника, в виде посольства Ляпунова. Это был явный признак того, что разбитый противник уже начал голодать. Стычка стоила Василю глубокой царапины над бровью, и бесконечных причитаний батюшки, отправленного с отрядом. Вот и сейчас.

— Беречь тебе себя надо, Василь Петрович. На нас такая задача возложена Прокопием Петровичем, а ты все в бой как молодой рвешься. Не гневи Господа, раб Божий. Он тебе и так помогает.

— Не нуди, отец Вонифатий. Где я сам в бой полез? Меня чуть алебардой на голову не укоротили. Мне что надо было? Припустить трусливо? А ты бы за меня сабелькой помахал. — отмахнулся Ушак большой ладонью.

— Сам знаешь, Василий, не могу оружия смертубийственного в руки взять. Только молитвой помощь моя.

— За то тебе и спасибо. А нам, грешным, дай уж себя, да и тебя защитить, как умеем. — улыбнулся сотник.

Страшно кричащий оборванец с удивительной проворностью крутил нелегкую алебарду так, что Ушак едва успел увернуться, отделавшись царапиной. А тяжелая пуля угомонила сноровистого противника. Василь только мысленно поблагодарил немчина фон Ронина, он-то и подарил оружие спасения сотнику.

— Сам-то, что думаешь, отче? — потер Василь засохшую кровяную корку над бровью.

— Думаю нам о таком думать не по чину, то Прокопия Петровича дума была, да людей рязанских.

— А ты что, не рязанский? Мы все братья здесь. Тебе ли не знать.

— Братья, то братья, но в случае чего, больше всего под удар Петрович попадает. Чья воля сильнее, того и ответственность больше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут. Но раз ты спросил, отвечу. Господь милосердный мне свидетель, верю, что правильное дело делаем. И не единолично, а с людским одобрением и желанием.

— И голову сложить за это готов? — прищурился Ушак, поглаживая конскую шею.

— На все воля Божья. — перекрестился поп. — За свои поступки мы на Небе ответ будем держать, а за тело грешное я не держусь.

Сотник посмотрел на священника с искренним уважением.

— А ты что такие речи ведешь, Василь? — улыбнулся отец Вонифатий. — Неужто засомневался в деле нашем? Сомнения прижали?

— В правильности дела нашего я ни секунды не сомневаюсь, а вот в реакции князя Михаила есть сомнения. Верен он Шуйскому, в упор не видит, что Василий ему завидует так, что аж зубами скрежещет. Не имеет царь и трети талантов своего племянника, боится. А от страха может злодейство задумать. То и Прокопий Петрович говорит. Он-то Шуйского насквозь видит. Но то он, а нам с князем говорить лично… — сотник в задумчивости замолчал.

— Не торопи события, Василь Петрович. Раньше смерти не помрешь. — улыбнулся священник. — Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать…время разрушать, и время строить… время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий… время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

— Это ты хорошо сказал, отец Вонифатий. — покачал головой Ушак.

— Не я это изрек. Экклезиаст, глава третья, Ветхий Завет… — перекрестился священник. Сотник снял шапку и также наложил на себя крестное знамя.

Вовсю задувал холодный ветер. С запада бежали на восток серые облака. Не было слышно пения птиц, одно лишь воронье карканье. Яркое солнце уже трое суток не выходило из-за туч и приходилось кутаться в свой кафтан. Временами было душно, но пар костей не ломит. Сотник любил находится в тепле.

Мысли были под стать погоде. Кто знает, как отреагирует князь Михаил? Никто. А сотнику мало хотелось сложить голову так бесславно. Столько биться с ляхами, а погибнуть от руки своих. Ну нет…

Ушак помотал головой отгоняя упаднические мысли.

Если уж Прокопий Петрович уверен, то ему стыдно сомневаться. Тем более, что боярин, пока посольство в пути, все больше людей поднимает. Благо слава о князе Михаиле далеко распространилась, а вот царя Василия недолюбливали. И это еще чинно сказано. Не признал до конца народ хитрого Шуйского, не увидел в нем истинного царя. Да и сам государь ничего не делал для того, чтобы народу понравиться, а скорее наоборот. Бунтовал и заговоры исполнял, как говорят, и против Бориса Годунова, и против Дмитрия, коего теперь Лже зовут. Ужом извивался так, что даже казни избежал да сам на престол сел. Новый царь понимал, что трон под ним стоит шатко и непрочно, и начал понемногу укреплять своё положение (ну как он думал), дав крестоцеловальную запись, ограничивавшую его власть, обещал судить всех по правде, что не станет слушать доносов и никого не будет предавать смерти, не посоветовавшись с боярами. Но исполнялось это все так плохо, что даже сами бояре хотели бы видеть на престоле сына польского короля — Владислава IV. Это как надо было себя вести, чтобы такие мысли появились?

Ну а люду простому-крестьянскому не особенно понравилось, что царь Юрьев день полностью отменил, да еще и Федором Иоановичем прикрылся. Ну и пошли некоторые нерадивые к ворам и ляхам.

— Эээх. — махнул рукой сотник и сплюнул в сторону.

— Ты чего, Василь Петрович? — участливо спросил батюшка.

— Да прав ты, отче. Дело наше хорошее, а там будь что будет.

— Вот теперь узнаю своего брата во Христе. — расцвел священник. — Как бы там ни было, мы хотя бы дадим понять князю, что народ его ценит и уважает. И пойдет за ним в случае чего. Сие ценно не меньше. Да и надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни. С Божьей помощью все сможем и все преодолеем. Вместе ответ держать будем.

— Правду молвишь, отче. Да и если у нас друзья в лагере князя, что мыслят, как Прокопий Петрович. И немало их. Будем рассчитывать на их поддержку. За годы битв княжеское войско хоть в пекло за Михаилом готово. Посмотрим, что князь скажет, а там хоть трава не расти.

Лагерь князя Михаила встретил порядком и светлыми лицами. Было понятно, что воинам дали отдохнуть, что для людей, которые проводят свои будни в боях и маршах, необходимо как воздух. На людей Ляпунова смотрели с дружелюбием и интересом. Прокопия Петровича знали и уважали в войске князя за прямоту и смелость.

— Куда путь держишь, сотник? — отвлек Ушака от его мыслей знакомый голос.

— Себастьян! — улыбнулся Василий. — Ты нечто следил за нами?

— Петрович! — протянул раскрытую мозолистую ладонь немец. — Тебя трудно не заметить друг мой.

Сотнику нравился этот похожий на русского немец. Если бы Ушак не знал, что рейтар родом из немецкой стороны, сразу сказал бы — земляк.

— Так куда едете? Уже не к князю ли? — улыбнулся фон Ронин.

— К нему. С посланием от Прокопия Петровича. — покачал головой Василий.

— И что в послании том? — прищурился рейтар.

— То только князю велено сообщить и грамоту зачитать. Звиняй, фон Ронин. — развел руками сотник.

— Ну-ну. Приказ есть приказ. — странно улыбнулся немец. — Бывай, Петрович, свидимся непременно. И в скорости.

Рейтар лихо развернул коня и поехал в сторону наемнической стороны лагеря.

— Увидимся конечно. — уже в спину произнес Ушак. И только сейчас понял, что не успел поблагодарить немца за подарок, спасший его жизнь. Ну, ничего, еще свидятся и поговорят.

Князь был у себя, и сотника с сопровождением пустили без проволочек.

— Привет, Василь Петрович. И тебе отче здравствовать! — широко улыбнулся Михаил. Взгляд его был уставшим, но в глазах сверкали озорные огоньки.

— Здрав буде, светлейший князь. Мы с посланием от Прокопия Петровича. — поклонились посланцы.

— Ну так не тяните. Оставим церемонии. Здоров ли боярин? Всего ли хватает? Помощь может быть нужна?

Сотник снова поклонился.

— Да всего хватает, Михаил свет-Васильевич. Фуража достаточно, люди здоровы, а сам Прокопий Петрович здравствует и вам кланяется. А помощи пока не надобно. С Божьей помощью справляемся. Бьем по возможности супостата.

Скопин-Шуйский заулыбался еще шире.

— Ну и хорошо. Тогда с чем приехали? Неужто, Василь Петрович, ты по мне соскучился?

Сотник важно поклонился.

— Я всегда тебя рад видеть в добром здравии и в добром духе, Михаил Васильевич. Однако же по приказу Прокопия Петровича и по желанию людей рязанских я здесь.

Князь посерьезнел.

— Приступайте.

Василий Петрович Ушак достал грамоту и начал читать те слова, что Ляпунов ранее озвучил народному собранию, и люди одобрили их и благословили на посольство. В грамоте всячески прославился воинский подвиг Михаила Васильевича, выказывалось уважение и восхищение его добродетелями: мужеству, простоте, милосердию. Прокопий Петрович упрекал царя Василия в бездействии и трусости, обвинял того в неоднократной лжи и назвал князя Михаила более достойным царского престола. Он заверял, что вся русская земля хотела бы видеть Михаила Васильевича государем, и каждый человек русский готов сложить свою голову за светлейшего князя и его право на престол. Было упомянуто и то, что Василий Шуйский из зависти замышляет супротив удачливого военноначальника.

С каждым прочитанным словом Михаил становился все мрачнее и мрачнее и дослушав вскочил со стула, и вырвал послание из рук Ушака.

— Да вы! — воскликнул он, замахнувшись грамотой.

Василь, согнувшийся в земном поклоне, мысленно попрощался с жизнью. Рядом Вонифатий одними губами читал молитву Пресвятой Богородице.

— Как можно! — снова замахнулся Скопин-Шуйский, глаза его метали молнии. Василь решил, что пропадать — так с музыкой.

— Того каждый из нас хочет, Михаил Васильевич. — не разгибаясь произнес он. — А надо, так и смерть примем!

Казалось, князь сейчас ударит сотника, но тот вдруг глубоко вздохнул и тяжело опустился на стул.

— Я ваше послание услышал. С дороги вы устали, отдохните. — устало произнес он, глаза его были грустными. — Вечером будет совет. Там и решим, что делать с вами. Ступайте с Богом.

Василь набрался смелости и произнес.

— Сие послание лично вам адресовано…

Губы князя тронула невеселая улыбка.

— От всей земли послание, так? А что же, мои ратники уже перестали русским народом быть? Их мнение выслушать не надобно?

— Прости, князь. Глупость сморозил. Голова военная, тугая. — поклонился сотник.

— А ты что думаешь, отче? — обратился Скопин-Шуйский к Вонифатию.

— Человек предполагает, Бог располагает, царь. Духовенство должно быть со своей паствой, тем более, если дело правое. Остановитесь на путях ваших и рассмотрите, и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим. — весомо изрек священник.

А после короткой паузы добавил:

— Царя Бориса Годунова избрал Земский Собор, а венчал его на царствие патриарх Иов. Царевича «Дмитрия», коего на время признали сыном Иоанна IV, венчал на царствие патриарх Игнатий… Хотя при этом сосланный Лжедмитрием Иов не был ни низложен, ни лишён сана, это была смена патриархов по воле недолговечных земных владык. Наконец, и Игнатия сослали по приказу нового «царя» Василия Шуйского… Коий и вовсе не был венчан патриархом, не был избран и Земским Собором после убийства Лжедмитрия. Законного царя должен избрать Земский Собор — и венчать на царствие истинный патриарх, коим избрали Гермогена. Но что скажет ныне патриарх, то мне неведомо…

— Неведомо… — эхом откликнулся князь, после чего поднял глаза и уже спокойнее произнёс. — Встретимся вечером. А сейчас будьте моими гостями. Отдыхайте.

Что-то в его взгляде изменилось…

До самого вечера сотник так и не встретился с немецкий рейтаром, чтобы поблагодарить его, и узнать мнение ротмистра о предстоящем. Солдаты качали головами и разводили руками, мол не знаем где командир. Здоровый финн предложил сотнику подождать с ними и выпить заодно, но Василь Петрович вежливо отказался, ибо сердце его было не на месте. Кто мол поручиться, что головушка сотника, а с ним и всех посланцев Ляпунова все же не покатиться в кусты? То-то же…

Серое небо темнело, на лагерь опускалась тьма, а с ней пришел холодный северный ветер. Воздух стал морозным и вырывался из легких облачками белого пара. В такие вечера старики усаживаются у очага или печки и рассказывают о делах былых: сражениях давних времен, о героях и злодеях, были и небылицы. В это время начинаешь верить в правдивость сказок и в любые чудеса. Холод понемногу обнимал тело, как старого знакомого. Солдаты начали зажигать фонари, запылали костры. А вскоре среди разговоров, смеха и треска поленьев в кострах прозвучал сигнал к офицерскому и общему сбору.

Василий Петрович молча прикоснулся к плечу стоящего на коленях священнику.

— Пора? — поднял на него светлые глаза отец Вонифатий.

— Да, друг мой, пора. — кивнул сотник. — Скоро все решиться.

— Все в руках Господа. — неожиданно весело улыбнулся священник.

В шатре князя собрались большинство офицеров лагеря, за исключением царских воевод, только недавно присоединившихся к князю. Из наемников были Делагарди, Зомме со своими людьми и фон Ронин с двумя офицерами из рейтар. Себастьян при виде сотника улыбнулся и ободряюще кивнул. Василь Петрович мысленно поблагодарил Бога, что один несомненный союзник в лагере Скопина-Шуйского у него точно есть и улыбнулся немцу в ответ. С другой стороны Ушак заметил стрелецкого сотника Орлова и кивнул ему. Тот, после некоторой заминки, склонил голову в ответ. Ага, а вот и второй союзник…

Запахнулись пологи шатра. Воцарилась полная тишина. Михаил Васильевич поднялся и вышел в круг офицеров.

— Друзья, соратники, братья по оружию! — начал князь. — Сегодня к нам прибыло посольство от боярина Прокопия Петровича Ляпунова. Человек он уважаемый, каждый из вас о нем и о делах его знает. Так вот прибыло посольство с грамотой от народа рязанской земли. И вот о чем в ней говориться…

Пока светлейший озвучивал основные тезисы послания, сотник вглядывался в лица присутствующих. Большая часть совсем не выглядела удивленной, скорее с каждым словом словно бы расцветала. Многие одобрительно качали бородами. Себастьян и вовсе широко улыбался. Делагарди и Зомме выглядели так, словно вопрос о воцарении Михаила Скопина-Шуйского был решен. Сотник поймал себя на мысли, что скорее всего информация из послания была доведена до офицеров и солдат заранее. Ушак увидел, как Орлов что-то с жаром шепчет своему подчиненному и тот скрывается за полами шатра. Интересно, о чем был тот разговор?

— Вот это и предлагает мне Прокопий Петрович. — серьезно произнес князь, заканчивая послание от Ляпунова. — Все вы бились со мной плечом к плечу. Вашему мнению я доверяю как своему, и хочу услышать, что скажете вы.

— Корпус в вашем распоряжении, Михаил Васильевич. — первым склонил голову Якоб Делагарди.

— Мы с вами, княз. — на неплохом русском молвил Христиер Зомме. — Как раньше, так и впредь.

По спине сотника пробежали мурашки. Рядом шептал молитву смиренный отец Вонифатий — а офицеры безмолвно склонились в поясном поклон. Только трещат щепки в пламени очага…

— Царь Михаил! — неожиданно зычно, громко и отчётливо выкрикнул фон Ронин. Сотник вздрогнул. С шелестящим звуком вылетели из ножен сабли и мечи, упираясь в верх шатра.

— Слава царю Михаилу! — оглушительно и грозно проревел Орлов.

— Царь Михаил! — подхватили офицеры. Звук их голосов наполнил шатер.

— ЦАРЬ МИХАИЛ!!!

Сотник понял, что слезы сами горячими каплями катятся из его глаз, скрываясь в пышных усах и бороде — ибо за шатром Скопина-Шуйского славило уже все его войско… А после полы шатра откинули в стороны — и Василий Петрович воочию увидел, как солдаты, стрельцы, казаки и наемники выкрикивают одно и тоже:

— ЦАРЬ МИХАИЛ!!!

И на мгновение ему показалось, что сама земля содрогается от этих слов…

Сияющий фон Ронин хлопнул сотника по плечу, справа подошел улыбающийся Орлов, в глазах его мерцали искры, отражающиеся от очага.

— Царь Михаил! — закричал во всю силу своих легких Ушак, утирая непослушные слезы.

А с неба на славящее народного избранника войска, принялись падать первые снежинки, кружащиеся под порывами налетевшего вдруг ветра…