1609 год, «Смутное время». Молодой князь Михаил Скопин-Шуйский ведет русско-шведскую рать на Москву, намереваясь снять со столицы осаду «Тушинского вора». Под Тверью начинается одно из самых тяжелых его сражений, что ярко проявит полководческий талант обреченного героя…
Между тем наши современники — потомки воинов, верой и правдой служивших князю — вдруг начинают видеть яркие сны о жизни своих предков. И с каждым новым сном видения их становятся все ярче и объемнее…
Пока однажды видения не обернутся реальностью сурового семнадцатого века.
Здравствуй, дорогой читатель. Прежде, чем ты приступишь к чтению «Орла и Ворона», мы хотим немного рассказать о книге.
Итак, «Орел и Ворон» — это прежде всего исторический роман, в котором есть и попаданцы, и альтернативная история — но все это есть в конце книги, в форме задела на вторую часть. А первая часть готовящейся серии — это исторические приключения двух офицеров войска Михаила Скопина-Шуйского, ротмистра чёрных рейтар Себастьяна фон Ронина и стрелецкого сотника Тимофея Орлова. Их история начинается с битвы под Тверью 1609 года (поход Скопина-Шуйского на Москву), продолжается мятежом наёмников Делагарди и плавно переходит в этакий роуд-муви главных героев, отправленных князем Михаилом в Борисоглебский монастырь за благословением к старцу Иринарху.
Роман написан по историческим событиям — с той достоверностью, на которую можно рассчитывать, создавая произведение по началу 17-го века. Событиям славным и горестным, событиям, в ходе которых простой народ для отпора захватчику начал сплочаться вокруг «народных» же лидеров, первым из которых стал Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Именно он является первым создателем «полков нового строя» в России — так, усилиями князя (при помощи шведских инструкторов) была сформирована «крестьянская армия» по примеру рекрутов принца Морица Оранского…
В формате рекламы мы решили развернуть ознакомительный фрагмент до 10-й главы включительно. Так что желаем вам приятного чтения!
Дождь.
Сначала мелкими каплями. Потом все сильнее, отбивая по козырьку бургиньота завораживающую мелодию… Набирая мощь, ливень срывается с черного неба сплошным потоком.
Я дернул шеей — ремешок шлема, пропитавшийся водой, неприятно натирает подбородок.
Не хватало, чтобы у мушкетеров отсырел порох и фитили…
Не более часа назад наши конные разъезды пыталась выманить людей Зборовского на открытую местность. Конники издевательски проезжали перед позициями мятежников и поляков — собственно, также мятежников, поднявших на родине бунт-рокош, проигравших его и бежавших в Россию. Но честно говоря, глупо было рассчитывать, что такой хитрый лис как Александр Зборовский клюнет на это… Ни один мушкет не грохнул выстрелом, ни один гусар не дрогнул. «Рыбкой» польский магнат себя вовсе не ощущает — скорее мнит себя удачливым рыбаком!
Ну это мы сегодня выясним…
Я улыбнулся своим мыслям, машинально поправляя колесцовые пистолеты у седла. Привычка могла показаться признаком нервозности, но эти три огнестрельных товарища, покоящиеся сейчас в английских кожаных чехлах, много раз спасали мне жизнь. А самое главное — стоили целую уйму денег! Поэтому лучше будет, если они сработают и сегодня — главное, чтобы от общей влажности не отсырел порох…
— Себастьян, друг мой, ты как? — от финского сержанта не скрылись мои манипуляции с оружием.
Внимательный, зараза…
Белоглазый финн, ослепительно улыбаясь, ждет моего ответа. Словно в корчме за стаканом пива заседает, а не под ливнем в ожидании боя!
— Все отлично, Степан. Лишним проверить не будет. Как говорят московиты: «Береженого Бог бережет» — ответил я с ехидной улыбкой, прекрасно зная его реакцию.
— Я — Тапани! И ты прекрасно это знаешь! Слишком быстро стал местным, ротмистр… Прав был мой дед — если долго говоришь на чужом языке, сам превращаешься в чужака!
Отчасти предок Тапани был действительно прав. Мне нравится в этих землях. Мне нравятся эти люди: суровые, но честные, богобоязненные, но лихие в разгуле. И да, я хорошо выучил их язык. Наш род обеднел еще при моем деде, отцу с трудом удавалось вести торговлю, а на меня времени уже не хватало. Но в наш дом в Дортмунде частенько заезжал новгородский купец Василий, останавливался на постой — и рассказывал мне о временах, когда Новгород звали Господином и Великим, о Соловье разбойнике и русских богатырях. Этот седой старец, торговавший пушниной, не только помог выбраться отцу из долговой ямы, но и научил меня изъясняться на певучем языке московитов… Мне же оставалось только практиковаться, благо купцы с востока никогда не были редкими гостями в наших землях. А уж в какой восторг пришли местные, когда на их смешливое: «нехристь» и «собака иноземная», я ответил залихватской русской руганью! Авторитет мой в рядах московитов поднялся до небес — учитывая, что они успели узнать, чего я стою в бою!
Я вновь улыбнулся. А вот к беспричинным улыбкам без повода эти северные люди относятся настороженно… Как объяснил мне один дворянин из поместной конницы: «улыбаясь, ты делаешь зубы беззащитными».
Видит Бог, мне нравится этот народ.
От размышлений меня отвлекло движение в рядах. Вперед нашего строя выдвинулся человек в блестящей кирасе (отличной от нашей чёрной брони), с цепким взглядом и соломенного цвета усами. Подбородок его блестит едва ли не сильнее, чем отполированная сталь!
Этот швед французского происхождения — прирожденный командир. Собрать вместе моих соплеменников, французов, финнов, шведов и даже шотландцев! Заслужить их уважение и успешно командовать ими — для это нужна недюжинная сила воли и харизма лидера. При этом Якоб прост и мягок в общении и уважителен с каждым солдатом. Говоря по совести, я боялся, что это может привести к разброду в рядах нашего разношерстного войска, но пока «Человек из гвардии», как уважительно называют его французы, держит узды правления крепко.
Даст Бог, так будет и дальше.
— Солдаты! — возвысил голос командир, пока гнедой жеребец под ним гарцует и вскидывет голову с аккуратно подстриженной гривой.
— Там, за стеной дождя, нас дожидается враг! Так бейтесь с ним подобно львам! Рвите зубами как волки! Я с вами не первый день и сегодня — точно не последний! Бейтесь за честь, бейтесь за товарищей, что стоят с вами в одном строю!
Делагарди на секунду замолчал, а после продолжил с лёгким смешком:
— Ну, и за звонкую монету, конечно!
По рядам наемников прокатился одобрительный гул. Командир никогда не повторяет перед битвами своих предыдущих слов и всегда говорит от сердца, к уважению своего корпуса.
Нашего корпуса.
— Сегодня мы не отступим и не проиграем! Сегодня мы будем праздновать победу! Так возьмем же ее! И да поможет нам Бог!
Солдатские шеренги взорвались воинственными криками на разных языках! Поддержали нас и ничего не понимающие из слов Делагарди русские.
Я хищно ухмыльнулся, также воодушевленный речью Якоба.
Нет. Сегодня я точно не умру. Сегодня я намерен оказаться в стане победителей…
— У тебя улыбка как волчий оскал, фон Ронин. Рад, что ты с нами, а не против нас!
Черноглазый брюнет с длинным косым шрамом на щеке хлопнул меня по плечу. Кого-кого, а вот шотладцев в этих землях, да еще и в строю под моим командованием, я совсем не ожидал, поступая на службу в рейтары. Воистину мой эскадрон есть олицетворение Вавилона!
— Я тоже рад, что ты с нами в одном строю, Джок.
Я ответил, не погрешив против истины. Этот горец из рода Лермонт вполне может биться и без своего полуторника! Я своими глазами видел, как его жилистые руки раздавили голову ясновельможному пану из людей Керножицкого! Дело было под Торопцом, где наша конница довершила разгромный удар панцирной пехоты Горна… Правда, тогда же мне пришлось стрелять из невероятного положения, чтобы другой ретивый поляк не укоротил моего шотландского товарища на голову!
Стрелять я люблю и умею — а ведь нет ничего лучше, чем делать то, что ты любишь! То ли дело рубка… Вот не лежит моя душа к виду изрубленных тел. Потому я стараюсь не оставаться на поле боя после окончания баталии…
Еще в Дортмунде мне пришлось дважды выходить на дуэли по абсолютно надуманным поводам. Ну представьте сами: вы захаживаете к одной прекрасной вдовушке, а вас вызывает ее сосед — потому что, видите ли, он точно знает, что вы обесчестили его дочь! К слову, такую дочь, что любой мужчина скорее ушел бы в монастырь, чем возлег с ней! Рука моя была легка, и ретивый отец отделался лишь небольшим шрамом на лице.
А вот второй случай я вспоминать совсем не хочу…
Дождь льет потоками, словно на Реймских порогах. Я люблю дождь — но только когда наблюдаю за ним из окна собственного дома или харчевни. В крайнем случае из полкового шатра! Сейчас же с выжатой одежды можно набрать не меньше двух ведер воды…
Не знаю почему, но перед каждой битвой я начинаю предаваться воспоминаниям и более остро ощущать свою жизнь. Один старый итальянский пьяница рассказал мне, что перед тем, как предстать перед престолом Святого Петра, человек видит всю свою прожитую жизнь. Может это и так… Очевидно я действую на опережение — как и подобает рейтару!
А между тем, пока я предавался воспоминаниям, к нашему генералу на белоснежной кобыле подъехал воевода всего русско-шведского войска… Князь Михаил Скопин-Шуйский, родственник царя!
Князь совсем не походит на большинство московитов. Встретив его на улицах Дортмунда, я скорее бы принял его за немецкого дворянина! Ибо он гладко выбрит и коротко стрижен… У Михаила очень внимательные, умные глаза — и крепкая, сильная рука! Причём он моложе меня — моложе большинства из нас. Но командуя значительным войском, Скопин-Шуйский пока не потерпел ни одного поражения, сражаясь плечом плечу со своими воинами! И я с восхищением отмечаю про себя, что сравниваю Михаила с Александром Великим, покрывшим себя неувядаемой славой ещё в молодости!
Главное, чтобы царский племянник не встретил свою смерть в столь же раннем возрасте, как и Македонский…
Командиры пожали руки друг другу и обнялись. Русский князь и шведский генерал давно стали друзьями, проверив друг друга в боях с мятежниками. Последних московиты на свой манер называют «ворами»… До моего слуха долетело лишь только: «Бог поможет» на русском и «Обязательно, князь!» — на шведском.
Сегодня нам предстоит атаковать неприятеля… Сегодня нас ждёт битва.
Скопин-Шуйский лихо развернул коня и скрылся в дожде, следуя в центр, к шведской и немецкой пехоте, разбавленной малым числом стрельцов московитов. Делагарди же и три эскадрона финских рейтар (одним из которых я и командую) находятся на правом фланге, вместе с русской поместной конницей. В свою очередь, левый фланг заняла французская конница с моими земляками. Ну что ж, сегодня воюем так…
Но мне искренне жаль бедных мушкетеров и стрельцов! Порох на полках мушкетов при таком дожде отсыреет мгновенно, а фитили просто не разгорятся.
…По телу начал расходится жар в предвкушении битвы — а между тем, центр объединённого войска разразился воодушевленными криками. Московитский князь также решил подбодрить своих людей перед битвой! Ну что же, и мы с радостью подхватили и присоединились к ликующему реву союзников.
Нет. Сегодня я не умру…
Неожиданно на левом фланге во множестве заиграли горны, призывая к атаке, следом жиденько грохнул редкий залп. А затем послышался стремительно множащийся клич солдат! И нехороший клич — словно наши всадники не бодрят себя перед дракой, а уже вступили в бой с врагом… Сильным врагом.
Неужто атаковали польские гусары?!
— Без приказа с места не двигаться! Чтобы не произошло!
Над рядами рейтар прокатился крик Делагарди — а по центру закачались копья пикинеров, клонясь к земле. Раздались редкие одиночные выстрелы — а следом невероятный треск и грохот, словно в ряды наёмников врезался могучий таран! Пехота подалась назад — а меня прошиб холодный пот…
— Фон Ронин! Бери свой эскадрон — и становись по центру, за спинами пикинеров и мушкетеров! Пусть твои рейтары образумят трусов, если кто-то попытается бежать, увлекая за собой товарищей!
Генерал властно махнул рукой — и я тут же крутанулся на своем Хунде, резко скомандовав:
— Эскадрон! За мной!
Рейтары разом сорвались с места, следуя по пятам за моим жеребцом… Несколько минут короткой, яростной скачки, показавшиеся мне, впрочем, целой эпохой — и вот мы на месте.
А схватка, между тем, стремительно набирает обороты! Пехота все же устояла под натиском гусар — и теперь пики солдат клонятся на левую сторону… Ибо левый фланг, в отличие от центра, пал — прямо на наших глазах! Французы побежали: их смяла атака польских гусар. Крылатые сволочи буквально протаранили незадачливых рейтар, чьё главное оружие — пистоли — под дождём теряет свою убойную мощь… Н-да, не всем хватает денег на надёжные чехлы! А вот поляки, хоть и сами имеют пистоли, предпочитают таранить врага длиннющими пиками (добрая половина которых полая внутри, отчего и нести их не составляет особого труда) — а после самозабвенно рубятся палашами и саблями… Я не виню своих товарищей — эти польские гусары лучше любой другой тяжелой конницы, лучше кирасир!
Я сместил коня на левый флаг эскадрона. Ещё чуть-чуть, и уже моим всадникам придётся схватиться с ляхами — так их величают московиты! Правда, пикинеры успели развернуться, частично прикрыв нас от гусар. И сейчас шведские наёмники тремя шеренгами удерживают исполинских польских жеребцов… А последние, в свою очередь, уже лишившись поломанных в бою пик, пытаются дотянуться до пехотинцев длинными гранеными кончарами. И ведь не совсем уж безуспешно!
Не выдержав, я послал Хунда вперёд, приблизившись к сражающимся. И на моих глазах один из ляхов, отбив направленную ему в грудь пику, ловко увернулся от второй — и самым кончиком кончара ранил в голову ближнего к нему наёмника! Последний тут же осел наземь, зажимая правую половину лица и истошно вопя… А польский шляхтич опасно продвинулся вперёд, твёрдо намереваясь пробить брешь в тонкой цепочке пикинеров!
Да вот незадача: на его пути оказался чёрный рейтар в моём лице! И как только дистанция между нами сократилась на расстояние точного выстрела, я без колебаний выхватил пистоль — и разрядил его прямо в усатое лицо гусара! Тяжелая пуля снесла противнику половину черепа, и убитый повалился под ноги к нашим пикинерам…
А позади последних уже принялись спешно строиться стрельцы московитов. Но увы… Даже их сотник отчаянно, но совершенно безрезультатно пытается разжечь фитиль с помощью огнива, рыча при этом, словно медведь! Наконец, осознав всю бесполезность этого действия, он поднял бородатое лицо, случайно поймав мой взгляд — и я невольно послал ему ободряющую улыбку. Но стрелец только под ноги сплюнул…
Угрюмый настрой московита невольно передался и мне. Наши мушкетеры молчат, пушки молчат! Правда, пехота стоит насмерть, вгрызшись в землю. Словно испанские терции, а не воюющие за деньги ландскнехты!
Кстати, оторвавшиеся от преследования рейтары также пытаются построиться, хоть и откатились до самого обоза… Доносящаяся до меня ругань французов так красочна, словно они рассказывают о любви! В то время как немцы собираются молча…
— Ротмистр! Ротмистр фон Ронин! — вдоль моего растянувшегося эскадрона мчится финн-посыльный.
— Да! Что случилось?! — я направил коня навстречу.
— Приказ Делагарди вернуться на правый фланг! Срочно!
Намечается контратака?!
— Эскадрон! За мной!
Что же — пехота удержала центр, не думает пятиться и русская поместная конница. Правда, ей противостоят не гусары… Начать наступление первыми мы не успели, зато и неожиданная атака врага не увенчалась успехом!
Нет. Сегодня мы не отступим. И не умрём!
Я пришпорил коня, раздражённо тряхнув подбородком — ремешок шлема все-таки натер подбородок… А навстречу мне уже летит возбужденный битвой генерал, издали подавая мне знаки рукой:
— Себастьян, твои рейтары отправятся со мной, вместе с эскадронами Томаса и Джона. Напомним полякам, из чего мы скроены! Обойдемся без караколе, нет места и времени! Стрелять без команды — у кого порох ещё не отсырел! Остальные — палаши к бою, вперед! Сметем эту сволочь!
Мне осталось лишь злобно стиснуть зубы. Как же я ненавижу рубку!
…Три польские хоругви смешанного состава, атаковавшие вслед за гусарами, увязли в центре — и в пылу боя ляхи не разглядели новую опасность. А мы ударили им в правый фланг — так, что поляки и мятежники даже опомниться не успели, как рейтары врезалась в их ряды! Пришёл черёд моего райтшверта собирать кровавую жатву: справа завалился с разрубленным плечом польский пехотинец, пропустивший мой удар…
Какая же мерзость.
Подскочивший слева мятежник попытался поднять меня на пику — но я ушёл от укола и тут же разрядил во врага второй пистоль, выхваченный из седельного чехла левой рукой! Все же в том, чтобы родиться левшой, а после переучиться на правую руку, есть свои преимущества… Третий пехотинец в ярком сюртуке лишь скользнул копьем по кирасе — а после рухнул с проломленным черепом. Рядом со мной «воров» рубит Лермонт! Вот финна «Степана» что-то не видно… Но я уверен, что он жив!
Скрежет, крик и треск стоит такой, что, думаю, он слышен даже жителям Твери!
Срубив конного шляхтича — достал со спины самым острием клинка — я схватился с очередным всадником. Тот оказался искусным бойцом, и я с трудом выдержал первый натиск размашисто и быстро рубящего саблей ляха! Что же, самое время использовать третий заряженный пистоль… Блокировав плоскостью райтшверта очередной удар сабли (едва успел остановить летящий в голову клинок!) я выстрелил от бедра с левой руки! Пуля ударила в горло разом захрипевшего врага — а я в очередной раз похвалил себя за то, что раскошелился на чехлы… И что два из трех повесил с левой стороны седла!
…В какой-то миг противник дрогнул под нашим напором, и над рядами наёмников и московитов поднялся радостный гул. Ляхи покатились назад. Медленно, а потом все быстрее…
Но бой еще не окончен — самые храбрые и дурные мятежники упорно бьются с рейтарами, не позволяя начать преследования своих соратников. Плоскость моего меча, жалобно лязгнув, в очередной раз приняла удар сабли «вора», восседающего на гнедом коне. Тот весьма хорош — и при своих немаленьких габаритах он искусно владеет клинком! Один удар мне пришлось даже принять на козырек бургиньота — благо, противник задел меня по касательной…
Ненавижу рубку!
В очередной раз я выхватил пистоль левой и надавил на спуск. Щелкнул замок. И… Ничего! В пылу схватки я забыл, что расстрелял все заряженные пистоли!
— Собака!
Выдохнув ругательство, я с трудом парировал очередной удар — и молниеносно выбросил руку с пистолетом вперед, метя в шею врага. Дуло ударило в кадык здоровяка — и тот, опустив саблю, схватился за шею… Я же, чуть отклонив корпус влево, рубанул мечом от себя, вложив в удар всю свою ярость и страх! Заточенная сталь сверкнула молнией, устремившись к шее ляха…
Переведя взгляд с поверженного противника влево, я замер с похолодевшим сердцем: в отдалении сразу от трех всадников отбивается Делагарди!
Я решительно направил коня в сторону сражающихся. Жаль заряженных пистолетов не осталось… Но ничего, по такому случаю поработаю и клинком!
Ближний ко мне шляхтич настолько увлекся боем, что я подобрался к врагу незамеченным — и быстро нанес колющий удар со спины, в основание черепа. Нечестно? Может быть. Но это война!
К тому же благородно ли нападать троим на одного?! Нет, я только уравнял шансы…
Подкрученные усы Якоба опали, а глаза горят огнём! Генерал также, как и я, не собирается сегодня погибать — и очередной его удар поверг наземь второго противника! Я успел схватиться со третьим — но тот вдруг развернул коня и, отмахнувшись от меня саблей, припустил к отступающей пехоте хоругвей…
— Не преследовать! — иерихонской трубой провозгласил Делагарди. Но я и не собирался… Рука свинцом налились, болит отбитый копьем бок. Да еще кто-то бровь рассек! И это под шлемом!
Ненавижу рубку!
— Спасибо, Себастьян!
Якоб Понтуссон с чувством мне улыбнулся, и я поспешно кивнул в ответ:
— Да было бы за что! В бою любой солдат и офицер братья. Как там сказано в Писании: Жизнь за други своя?!
…Мятежники отступили — и теперь улюлюкают и бранятся из-за своих довольно жиденьких укреплений. Они твердо уверены, что победа осталась за ними, хоть их атака и была отбита! Что же, основания для этого все же есть: наша пехота отступает с поля боя, в то время как обоз уже переправился за Волгу. Вскоре придёт очередь и всадников…
Только теперь вокруг меня начал собираться мой эскадрон. Н-да, после боя мы не досчитались десятка рейтар… Я недоволен собой и зол — а вот Делагадри неожиданно бодр и весел. Нет, я примерно понимаю мысли генерала: ценой наших небольших потерь, он смог предотвратить гибель намного большего количества людей.
Но есть одно «но». Павшие рейтары были моими люди!
— Молодцы! Вы все львы! — Якоб рысью пронесся в сторону реки, где белеет лошадь Скопина-Шуйского.
И где уже начала переправляться пехота.
Как же много мертвых тел на поле… И наших и мятежников. Впрочем, я с радостью отметил, что крылатых гусаров не менее полутора сотен. И это только те ляхи, кого я успел насчитать! А вот опрокинутых и растоптанных ими французов и земляков считать уже не стал — сделалось дурно.
— Ты как? — Джок с подбитым глазом поравнялся со мной. — Смотри что ухватил. — он протянул мне знамя одной из хоругвей. Неплохой трофей!
— Оставь себе. Когда вернешься на родину, повесишь в родовом замке над камином…
Я ответил, одновременно с тем расстегивая ремень, из-под которого сочится кровь. Надо бязательно обработать раны! Мне, конечно, нравится в Московии — но забыться вечным сном в ее земле, да еще и так рано, я совершенно не спешу!
— Тебя по голове что ли ударили, Себастьян? Какой замок?
Шотландец споро срезал знамя с древка, после чего продолжил:
— Был бы у меня замок — думаешь, я месил бы здесь грязь?! Нет, эту тряпку я буду использовать как скатерть!
Я не удержался от дружеской подковырки:
— А я думал, что тебе с нами просто интересно!
По рядам рейтар пробежали усталые смешки. Что же, после боя людям нужен хороший отдых — и надеюсь, они его получат…
Воцарилась тишина. Дождь стих. У самой реки я вновь встретил хмурого стрелецкого сотника, так и не сумевшего ни разу выстрелить. Его люди уже вступили на мост… Сил на разговоры не осталось, и я лишь натянуто улыбнулся московиту, не рассчитывая на ответ. Но тот, к моему удивлению, легонько склонил голову, после чего его губы разошлись в неком подобие невеселой, подбадривающей улыбки…
Выходит, я все же не так хорошо знаю московитов!
…А за спиной, во вражеском лагере продолжают веселиться, празднуя победу — и кажется, что веселье это только набирает силу, судя по крикам!
Ну ничего, пусть празднуют.
Пока живы.
Обманчиво спокойно на нашем берегу Волги. Стрекочут сверчки, плещется в воде хищная рыба, вышедшая на ночную охоту, где-то вдалеке коротко взвыл волк… И тут же затих. А вот на соседнем берегу, в «воровском» лагере вовсю идет гульбище, доносящее до нас многочисленные пьяные мужские крики и истошный бабский визг. Иногда раздаются и выстрелы — по воздуху палят, дурни!
— Радуются, ироды, победу отмечают…
— Так рано радуются, Никола!
Ответил я на кураже, надеясь подбодрить друга-горниста — а вот на прочих стрельцов уже рыкнул грозно, хоть и вполголоса:
— Кто шум поднимет, тому лично все зубы повыбиваю! Чтоб ни звука, ни писка!
Ответом мне служит глухое молчание ратников, но мне его вполне достаточно: мою тяжелую руку все знают. Как и то, что обещания я на ветер не бросаю! Да и мало дураков шум поднимать, я больше до острастки рычу, себя успокаиваю — кому ведь охота под пули воровские лезть, аль под картечь?! Дураков нема, стрельцы люди сметливые — ежели кто не знал, за каждого молодца всей деревней о приеме ратуют, самых головастых из крестьян дают! Ну, иль кто из уже состоящих в приказе ратников слово замолвит — иначе ведь в сотню и не попасть… А за дурней никто просить не станет, себе дороже выйдет в первом же бою.
— Тронулись братцы, вперед! Наказ мой не забываем! Да вразнобой идем, шаг не печатаем!
Немцы и свеи, что впереди нас встали, пришли в движение по команде собственных сотских голов, «офицеров» по иноземному. Вот, стало быть, и наш черед пришел!
Ну, погань воровская, сейчас «порадуем» мы вас, ох порадуем… Днем дождь поливал, фитили тушил, порох мочил — ни разу пальнуть не вышло. Сейчас же иначе все будет!
Лагерь воровской прикрыт только «острожками» из сцепленных между собой крест-накрест кольев да поперечной перекладины. Конных они остановят, спору нет, а вот пешцев… Пешцы, коли до острожек беспрепятственно добегут, острожки эти руками в стороны и растащат!
Нет, конечно, коли враг с той стороны к обороне изготовился, попробуй, убери преграду — живо сабелькой аль пико приголубит! Да и то, добежать надо! Ведь ворогу огненного боя покуда хватает, чай ляхи с ворами Лжедмитрия (уже второго по счету!) огненным припасом делятся, да и запасы из взятых городков и крепостиц — все у воров… Однако же упились поганые, упились хмельным! В ночи палят, с бабами гулеванят, драки затевают, орут, будто бесноватые, да песни непотребные во все горло распевают — победу праздную, стало быть! И это хорошо, ой как хорошо! Ибо удара нашего не ждут, на дозоры понадеявшись. А может, воевода воров и вовсе не смог порядка в войске своем навести, коли допускает подобное…
И точно — порядка у ворога нет никакого! Костры жгут, костров много — при свете огня видно хорошо, так глаза их к свету и привыкают. А там, где кончается свет, там тьма — словно стеной ляхов и запорожцев окружает!
Нет, не увидать им рати князя Михаила Скопина-Шуйского, приближающейся едва ли не бегом… И не слыхать, точно говорю, не слыхать нас из-за шума, что в лагере ироды подняли! А дозоры… А что дозоры? Недаром к князю с повинной головой явились бывшие казаки Болотникова под предводительством головы Дмитрия Шарова, верной службой надеющиеся заслужить прощение за воровство. И хоть казаки народишко и разбойный, и вина за ними серьезная — но Скопин-Шуйский человек умный не по годам. Взял под крыло справных воев, в степи ратному искусству научившихся, с татарами не раз сабли скрещивающих, да хитрости и премудрости воинские разумеющих. И вперед основных сил их сейчас и отправил, сторожи «тушинцев» по-тихому снять, шума не поднимая — стрелами. Ибо не хуже степняков из луков бьют — а что в ночи, так ведь дозорных со спины огонь костров подсвечивает!
И судя по всему, справились-то, казачки — раз уж мы вперед пошли, а у воров тревогу не поднимают…
Ближе к лагерю иноземцы перешли на легкий бег, пришлось побежать вслед за ними — но в какой-то миг немецкие «мушкетеры» (потому как пищаль они мушкетом кличут, оттого и название!) в стороны расступились, по сотне вправо и влево от нас. А тут уж и острожки стоянки воровской показались…
— Стой!!!
Выкрикнул команду я вроде погромче, чем хотел — но севшим после бега голосом получилось как раз, что нужно: стрельцы мои меня услышали, в то время как в лагере тушинцев я никого не насторожил. Будь иначе — и воры принялись бы пристально вглядываться в нашу сторону… Впрочем, моих ореликов, замерших в пяти шагах от границы освещенного кострами участка, разглядеть все равно ой как непросто!
— В два ряда — становись!
Сотня послушно выполняет мою команду — каждый стрелец давно знает свое место в строю, так что даже сейчас, в предрассветной тьме, никто не ошибается.
— Заряжай!
Все ратники (в том числе и я) потянулись к одному из «двенадцати апостолов», висящих на перевязи-берендейке, перекинутой через левое плечо. «Апостол» — это деревянный футляр-зарядец с порохом, причем отмерено в нем ровно на один заряд… Я упираю пищаль прикладом в землю, без всякой спешки засыпая в ствол нужное количество огненного зелья. После чего, вынув шомпол из паза под стволом, утрамбовываю им порохом.
— Пулю клади!
Следующей в зияющее черным отверстие ствола отправляется пуля — ее я достаю из мешочка, отдельно пришитого к берендейке. Вновь утрамбовываю шомполом…
— Пыж клади!!!
Наконец, в ствол отправляется пыж (небольшой кусок потертой, изношенной ткани).
— Фитиль пали!
Вымоченную в пороховом растворе веревку (ее после высушивают на солнце) я также извлекаю из мешочка с пулями. Поджечь ее в сухую погоду не составляет труда: достаточно пары ударов кремня о кресало. С обеих сторон от меня раздаются негромкие удары-щелчки, после которых в темноте проявляются крошечные огоньки.
— На плечо!
Пищали у всех стрельцов разом взмывают вверх.
— Фитиль крепи!
Перехватив свое оружие, я закрепляю тлеющую веревку в удерживающем ее двузубце — жаграх. У меня получается не сразу — пальцы чуть подрагивают от волнения и предвкушения скорого боя…
— Прикладывайся!
До того висящий на плечевом ремне бердыш вонзается заостренным втоком в землю — а в выемку, образованную обухом и тупием секиры, укладывается ствол пищали, позволяя мне без особых усилий удерживать ее, нацелив на лагерь тушинцев!
— Полку крой!
Все как один стрельцы открывают полку замка (похожа она на малое корытце) — на неё ратники засыпают немного пороха из натрусницы — вровень с краями. У кого-то натрусница — это деревянный, а то и железный футляр с узким горлышком; у меня же имеется настоящий рог! Постаравшись насыпать порох как можно ближе к затравочному отверстию, соединяющему полку и канал ствола (все же костры вражеские дают свет — хотя опытные стрельцы и с закрытыми глазами справятся!), я дважды легонько хлопаю ладошкой по ложу пищали. Так порох наверняка попадет в затравочное отверстие… Наконец, я закрываю полку.
Все.
Пищаль готова к бою!
Выждав всего пару мгновений, чтобы поспели отстающие, я уже не скрывая своего голоса, по молодецки зычно кричу:
— Целься… ПАЛИ!!!
Одновременно с командой отворачиваюсь, закрываю глаза (иначе вспышка пороха может их обжечь) — и нажимаю на спусковой крючок. Зажженный фитиль устремляется к пороховой полке…
Выстрел!!!
…Залп полусотни стрельцов гремит оглушительно. И он опередил последовавшие вслед за ним залпы иноземных мушкетеров, пусть всего на пару-тройку ударов сердца, но опередил! А в ответ ему со стороны лагеря тушинцев раздаются заполошные крики перепуганных воров, отборная ругань — и протяжный вой раненых, в том числе и моими стрельцами…
В том числе и мной.
Разрядив оружие, первая полусотня меняется местами со стрельцами второй — и тут же я отрывисто кричу:
— Прикладывайся!
Пищали занимают положенное им место на бердышах.
— Целься… ПАЛИ!!!
После второго залпа мою сотню заволокло дымом так, что сквозь него уже ничего не видно. И все же я не спешу бросать своих людей вперед, рассчитывая, что заряженные нами пищали еще могут пригодиться.
— Первая полусотня — заряжай! Вторая — бердыши склонить, пищали наземь, сабли наголо!
Послушно выполняя мои команды, ратники выдергивают бердыши — и вновь вонзают в твердь у своих ног. Но уже под наклоном к противнику, способному ударить в ответ, пока еще пороховое облако не развеялось! Вот бердыши и сослужат нам службу — как те же острожки, к примеру… Сами вои, оголив клинки, отступают на пару шагов назад и чуть расходятся в стороны, чтобы не мешать друг другу рубиться. А то глядишь, своего соратника сабелькой-то и зацепят, вместо вора!
Нет, такого допускать нельзя, никак нельзя…
Пороховой дым вскоре развеялся — и нам открывается картина охваченного паникой лагеря: вопящие и голосящие на все лады воры мечутся из стороны в сторону, кто-то волочится по земле, зажимая раны… Однако в стороне уже замаячили всадники, стремительно скачущие в нашу сторону! Впрочем, тут же стало понятно, что это не закованные в брони крылатые гусары, а прочие тушинцы: запорожские казаки, ляхи победнее, а то и вовсе татары, прибившиеся к Лжедмитрию! Так вот, последние направили лошадей к заграждению — но замерли у острожек, не имея возможности их с ходу преодолеть. Впрочем, часть всадников тут же спешилась, надеясь освободить путь соратникам…
Ага, как же. Разбежались!
— Первая полусотня — вперед! Вторая полусотня — заряжай!
Равный шаг, печатающийся десятками стрелецких сапог — и ратники с заряженными пищалями оказываются впереди.
— Прикладывайся! Целься… ПАЛИ!!!
Пороховое облако вновь закрывает обзор — но истошное ржание тушинских скакунов, чьи хозяева вознамерились преодолеть заграждение и атаковать нас, убеждает меня в точности залпа! Впрочем, спустя несколько ударов сердца, за которые дым успел развеяться — а вторая полусотня зарядить пищали — я увидел, что острожки убраны в сторону, а уцелевшие вражеские всадники (да в большом числе!) уже направили коней в нашу сторону…
— Первая полусотня — назад, бердыши оставить! Вторая — прикладывайся!!!
Как же бешено колотиться сердце в груди!
— По лошадям — целься… ПАЛИ!!!
Очередной раз слитный залп оглушает, а дымное облако закрывает обзор… Но страшный крик раненых животных, кажущийся теперь пугающе похожим на человеческий, и наоборот, словно звериный рев раненых или придавленных скакунами людей — все это убеждает меня: залп не пропал даром!
— Первая полусотня — заряжай! Вторая — бердыши к земле, готовьсь!
Я и сам склоняю свою секиру по направлению к вражеским всадникам, вогнав ее втоком в землю так, чтобы острие полотна нацелилось в грудь жеребца противника. Одновременно с тем тяну саблю из ножен — и напряженно замираю, ожидая увидеть, как сквозь клубы дыма проявится силуэт несущегося во весь опор конника!
…Однако, когда белесое пороховое облако развеялось, пред взорами стрельцов предстал лишь хвост отряда тушинских всадников, улепетывающих в густую темноту … Да небольшое поле, усеянное телами павших людей и животных по обе стороны от сдвинутых заграждений.
Правда, за ними какой-то ретивый запорожец с характерным чубом-хохлом и вислыми усами, отчетливо освещенный пламенем ближнего к нему костра, уже строит свою голытьбу! Однако же, к чести литовских казаков стоит признать, что при всей схожести внешним обликом с оборванцами, запорожцы — лихие рубаки, перенявшие от турецких янычар искусство драться строем. К тому же совершенно не заботясь об одежде, оружие свои они холят и лелеют — хватает у запорожцев и фитильных пищаль, и даже дорогущих колесцовых пистолей! Правда, то настоящие казаки, обитающие в порубежье Литовской украины и на Сечи… Но последние, поддержав Лжедмитрия, привели на Русь огромное число холопской голытьбы… Впрочем, сколь бы не были они многочисленны, литовские холопы пусть и называют себя «казаками», но не владеют ни казачьей ратной выучкой, ни нормальной зброей.
Ну, сейчас узнаем, кто там против нас собирается… Хм, да вроде ведь строятся — видать, не совсем уж холопская голытьба!
— Первая полусотня — вперед, прикладывайся! Вторая — назад, заряжай!
Стрельцы меняют друг друга, пока сам я также поспешно заряжаю свою пищаль. Для новичка дело кропотливое, небыстрое, но рукам опытного воина оружие будто бы само повинуется — словно ретивая кобылка, усмирившая норов перед грозным хозяином!
А между тем, что-то заполошно орущий запорожец (ни слова в крике его не разобрать, разве что ругань про «псов» и «москалей»), наконец-то повел свое немалое воинство вперед.
Ну, понеслась душа в Рай…
— Ждем! Без команды не стреляем!
Но мои орелики (стрельцы из прочих сотен приказа величают их так из-за моего прозвища) и сами понимают, что вернее бить, когда воры приблизятся. Ведь так ни одна пуля не пропадет даром! Правда, у запорожцев и собственные пищали имеются…
— Пошире разойдись! Стенкой не стойте!
Вот это я правильно придумал. Теперь вражий залп — коли тушинцам есть из чего стрелять — первый ряд сотни целиком не выкосит… Да и бердышами стрельцам сподручнее рубить будет! Это конных встречать лучше густым залпом, стенкой — да не в два ряда, а в три или четыре, коли ворогов много…
— Ждем!!!
Запорожцы уже добрались до сдвинутых в стороны острожков — и что-то не видать мне среди них ни одного ратного с пищалью или пистолем! Все больше колья (даже не копья и уж тем более не пики) да топоры вместо сабель. Все-таки голытьба? Но ведь идут строем…
— А-А-А-А-А!!!
— Бей москалей!!!
— Руби!!!
Первые ряды воров внезапно сорвались на бег, устремившись в сторону моей сотни, выкрикивая при этом отборную ругань и боевые кличи. Будь среди «ореликов» новички иль вои духом послабее — может, и начали бы палить без разбору… Но мои молодцы не раз испытали себя в ратном деле — настоящие орлы!
— Первая полусотня — целься! Вторая — прикладывайся!
Я замираю, с гулко бьющимся сердцем считая шаги, разделяющие нас с ворогом — и вместе с тем, замер мой крик, уже готовый сорваться с губ… Только крепче стискиваю ладонями ложе пищали, да плотнее упираю ее в плечо — и палец, указательный палец, чуть подрагивая, уже лег на спусковой крючок…
— ПАЛИ!!!
Кричу я одновременно с собственным выстрелом, чуть пошатнувшим меня назад. Ни к месту в памяти всплывает мой самый первый выстрел — тогда неплотно прижатый к плечу приклад «лягнул» меня так, что вся правая рука онемела от боли…
Клубы дыма вновь закрывают обзор — но даже с заложенными от оглушающего залпа ушами я различаю шаги приближающихся воров. Выходит, не всю голытьбу мы успели выкосить!
— Вторая полусотня — ПАЛИ!!!
Глухие щелчки спусковых крючков, короткое шипение сгорающего на полках пороха — и слитный грохот полусотни выстрелов следуют за моей командой! Положив бесполезную теперь пищаль на землю, сам я перехватываю бердыш обеими руками, склонив острие полотна навстречу ворогу… Но никто не спешит появиться из дыма — зато теперь отчетливо различим мерный шаг ступающих в ногу запорожцев! От отчаянной догадки у меня словно шерсть дыбом на спине встала — и я бешено кричу, во всю мощь глотки:
— НАЗЕМЬ! НАЗЕМЬ САДИСЬ!!!
Но ответный залп казаков, пустивших впереди себя холопскую голытьбу, отстает от моего крика всего на удар сердца…
Теперь густой дым заволок уже все разделяющее нас пространство. Однако за белесой дымкой уже слышится быстрый топот запорожцев, спешно ринувшихся в атаку — перезарядить пищали мы точно не успеем…
— Держись, братцы, не робей! Пищали наземь, секирами и саблями — руби!!!
…Первым из порохового дыма выныривает запорожец с копьем. Он держит его у живота обеими руками, нацелив наконечник чуть в сторону от моей груди. Чуть в сторону потому, что вор не сразу различил меня на бегу — и короткого мгновения его замешательства мне хватает, чтобы резким ударом секирой по древку вражеского копья отклонить его в сторону! Тут же я делаю шаг вперед — и одновременно с тем коротко и быстро колю в ответ, вонзив острие полотна в живот вскрикнувшего запорожца…
Освободив бердыш, отшагиваю назад. А после резво опускаю его к земле — и скользящим ударом подрубаю ногу показавшегося сбоку казака, устремившегося на горниста Николу! Ворог истошно завизжал от боли в распластанной чуть повыше колена ноге… А я едва успеваю подставить древко секиры под рубящий удар сабли третьего тушинца, вырвавшегося из белесой, уже рассеивающейся дымки!
— Умррриии!!!
От звериной ярости в черных как смоль глазах буквально рычащего запорожца (кажется, у него даже пена выступила на столь же черных, как и глаза, усах) у меня аж спину обдало холодом! В своей сотни я один из первых силачей — но сейчас мне едва хватает сил, чтобы не завалиться назад под напором противника! Хорошо хоть, древко бердыша специально подобрал дубовое — такое с одного удара не перехватишь!
— А-а-а-а-а!!!
Закричав в ответ, я рывком толкаю секиру от себя, все же потеснив ворога (аж руки от напряжения заболели!) — и тут же, разжав пальцы, приседаю! Приседаю, одновременно с тем схватившись правой за рукоять сабли… Противник пытается ударить вдогонку, сверху вниз! Вот только клинок его плотно застрял в древке, шлепнувшемся мне на спину…
А я, даже не распрямляясь, одним движением вырываю из ножен турецкую саблю-килич — и размашисто рублю прямо перед собой… Ох, и от души я рубанул, лихо — аж развернулся вслед за ударом! И верный клинок пробороздил беззащитный живот захрипевшего казака, мгновением спустя безвольно рухнувшего на меня сверху…
— Упокойся с Богом!
Стряхнув ворога в сторону, я резво выпрямляюсь, вскинув саблю для нового удара! Но очередной противник не спешит под мой килич… А спустя всего пару ударов сердца, сквозь наконец-то рассеивающийся дым я различаю лишь спины отхлынувших назад запорожцев. Замираю, тревожно оглядываясь и ожидая подвоха — но тут же позади раздается отрывистая иноземная команда! Заполошно обернувшись, я различаю лес пик, возвышающихся над головами немецких наёмников — и их командира. Последний жестами приказывает нам расступиться и дать пикинерам дорогу…
Кажись, сегодня Господь меня миловал!
Очередное уведомление от банка пришло в тот самый миг, когда я уже наливал кипяток в наведенную «заварную» смесь из одной чайной ложечки кофе, трех сахара и небольшого количества молока. У каждого свой рецепт кофе — кто-то любит венский с медом, кто-то запаривается с молотыми зернами и варкой в турке, кто-то покупает себе кофейный аппарат. А люблю вот так, дешево и сердито — но именно этот рецепт возвращает меня в детство, отчего-то напоминая вкус какао… Недавно я варил его себе — так вот не понравилось мне само какао! И вкус совершенно другой, не тот, что отложился в памяти… А вот кофе — простой, растворимый, в большой банке по акции, заходит на «ура».
Почему так, загадка…
С удовлетворением хмыкнув — пришли отпускные — я провел пальцем по экрану смартфона, закрывая вкладку сообщений, и сел за стол. Ум-м-м, завтрак… Поесть я ой как люблю! Впрочем, как и готовить. Вот и сейчас не удержался, растопил целую сковороду нарезанного средней толщины пластинками почеревочного сала с мясными прожилками, обильно присыпав их солью, перцем и молотой паприкой. Следом кинул две головки нарезанного тоненькими полукольцами лука, размятого перед «загрузкой», добавил половинку уже мальца залежавшегося помидора, порезанного маленькими кусочками. А когда быстро зажарившийся, словно во фритюре лук стал совсем мягким, разбил в сковороду четыре яйца. М-м-м, красота! Королевский завтрак!
Потянувшись к холодильнику за сыром (люблю выдержанный, характерно соленый вприкуску с яичницей) я уже открыл его дверку, как вдруг…
— По лошадям — целься… ПАЛИ!!!
…Крик незнакомого мне человека (чей голос, однако, показался удивительно похожим на… мой собственный?!) застыл в ушах. И одновременно с тем перед глазами вдруг предстала картинка летящих во весь опор всадников с оголенными саблями. Стало реально страшно, будто в моей квартире взаправду может появиться всадник столетия из семнадцатого, желающий меня зарубить!
Аж мороз по коже пошел… Что за жесть?!
Я так и замер перед открытым холодильником, пока он не запищал. После чего отступил к столу и в бессилии рухнул на стул, даже не посмотрев в сторону аппетитно пахнущей еды.
Что это было?!
Алкоголем я не увлекаюсь, запрещенных веществ в жизни не пробовал — и не собираюсь, так что всякие там «приходы» или «белочки» банально исключены. Вчера, правда, пересматривал перед сном «1612. Хроники Смутного времени» — отличный, кстати, фильм, отчего-то не пришедшийся публике… Как, впрочем, и «Слуга государев». Но сейчас ведь речь не о кино…
Не спорю, просмотр подобных фильмов перед сном может привести к сновидениям по теме. Сновидениям, но не…
Тут сознание озарила ослепительная в своей простоте и очевидности догадка: сон!!! Ну конечно, это был просто фрагмент сна, который снился мне под влиянием просмотренного фильма! Вот только встал я, начисто позабыв все, что видел в сновидениях — лишь с чувством, что было там что-то безумно интересное и увлекательное… Мне ведь даже удалось вспомнить примерную тему сна — «Смутное время»! Но мысли тогда быстро переключились на кино, и плавно перешли в сторону кинотворчества и моего негодования на киноделов. Как же мало в последнее время снимают хороших исторических фильмов…
А теперь, собственно, я и вспомнил кусочек своих сновидений.
Однако же каким ярким он был! Куда уж там фильму!
Даже жалко, что позабыл все остальное…
Успокоившись и быстро позавтракав, я решил пойти прогуляться. Городишко у нас небольшой, провинциальный, но в тоже время какой-то уютный…
Особенно, когда гуляешь в вечернюю пору летом по историческому центру.
В эти мгновения, пропитанные теплым, едва ли не степным воздухом и залитые лучами закатного солнца, узкие улочки с домами еще дореволюционной, купеческой постройки и площади с величественными Храмами и дворянскими особняками, словно оживают историей. Здесь можно найти жилой дом, в столетней домовой книге которого имеется запись о проживании в нем Михаила Пришвина, в бытность его гимназистом. Или дом-музей Бунина (также проживающего в Ельце в период обучения в гимназии), композитора Тихона Хренникова… Елец дал России многих талантливых людей, а до революции и вовсе имел место быть «Елецкий интеллектуальный феномен» — в процентном соотношении по всем городам России, большинство студентов МГУ были из Ельца.
Впрочем, все это касается более поздней, мирной купеческой истории города… А вот появился он как маленькая крепость на Каменной горе, где ныне стоит отреставрированный Знаменский женский монастырь. И на протяжении пятисот лет Елец — это именно крепость в южном порубежье Руси.
Прикрывшее удобный брод на реке Быстрая Сосна (в месте впадения в нее реки Елец) укрепление стало опорной базой для уходящих в степь разъездов-«сторож». А его гарнизон был опасным противником для разбойничьих отрядов степняков, пытающихся нахватать на Руси полона и бежать! Но штурмы крупных отрядов кочевников малая крепостца (по сути острог всего с двумя башнями) выдержать, понятное дело, не могла. Еще до прихода Батый город трижды брали половцы — ну, а в период «ига» наши историки нашли в летописях упоминания о четырнадцати случаях полного разорения и гибели города, имевшего несчастье оказаться на маршруте «Муравского шляха».
Но каждый раз Елец отстраивался.
Во время противостояния Дмитрия Донского и Мамая наш город, кстати, сыграл весьма значительную роль: именно в Ельце были размещены московские «сторожи», уходящие в степь — и успевшие вовремя выявить приближение татар. А ведь город тогда стоял на стыке Великого княжества Литовского и Рязанского, тяготел к первому — но заключил с Москвой союз и стал базой для ее разведчиков. На поле Куликовом Елецкий князь Федор с дружиной дрался против татар: по одним данным в полке правой руки, по другим — в засадном.
А вот хан Тохтамыш во время похода на Москву двумя годами позже учел, что при движении с юга его орда будет замечена дозорами, базирующимися в Ельце — и двинул свою рать с востока, от Казани через земли Нижнего Новгорода…
Во время нашествия Тамерлана обреченный город продержался больше недели. Есть информация, что те черные дни из Москвы князю Федору передали пушки-тюфяки, позволившие ему выиграть для великого князя Василия Ивановича время — время собрать у бродов через Оку достаточно сильное войско. Но как бы то ни было, в конечном итоге Тимур стер Елец с лица земли… Однако, взяв порубежную крепость, «Железный Хромец» неожиданно развернул свои полчища на юг, отказавшись от похода на Москву. И кстати, именно в связи с этим событием празднуют Сретение Владимирской иконы Божьей Матери! А также имеется сказание, встречающееся не только в русских летописях и описаниях православного праздника, но и в мусульманских хрониках о явление Тамерлану Богородицы.
У нас есть даже своя икона Елецкой Божьей Матери — и храм, построенный в ее честь…
Но все-таки я уверен: мужество и стойкость обреченных защитников Ельца сыграли не последнюю роль в решение Тамерлана уйти из пределов русской земли!
А вот последний период боевой активности Елецкой крепости не сколько славен, сколько трагичен — как впрочем, и все Смутное время…
Крепость в очередной раз восстановили в конце шестнадцатого века, в рамках возведения Иваном Грозным «Большой засечной черты». Причем в этот раз Елец стал самым сильным и мощным во всем южном порубежье! В городе встал гарнизон из ста пятидесяти детей боярских (они и несли дозор в степи), приказ из двухсот стрельцов, полусотни пушкарей при двадцати двух пушках и шести сотен «городовых» казаков. Последние, правда, набирались из вчерашних крестьян, освобожденных от части налогов и получивших ряд льгот. Их немного учили ратному искусству, но в основном эти «казаки» занимались ремеслами — однако, в случае осады города получали оружие из городского арсенала и поднимались на стены.
Короче, ополчение.
Впрочем, вскоре со стороны степи появилась и «беломестная» (то есть не платящая никаких налогов) казачья слобода из настоящих донских казаков. Последние жили сами по себе, но в случае серьезного набега уходили в крепость, чем существенно повышали ее обороноспособность.
Стоит также учесть, что гарнизон беспрерывно рос и, к примеру, к началу Смутного времени достигал уже около двух тысяч ратников. А в 1626 году одних только детей боярских в Ельце было уже более шести сотен.
И все бы хорошо … Вот только политика «выборного» царя Бориса Годунова по отношение к тем же казакам, коих он здорово прижал, «затягивание гаек» на «украинах» (то есть в порубежье) и, наконец, «великий голод» — все это настроило против Годунова жителей Ельца. Да и жителей большинства других городов-крепостей «Большой засечной черты»… Поэтому и не удивительно, что при подобных раскладах Елец единодушно поддержал первого Лжедмитрия! Впрочем, многие тогда действительно поверили, что он настоящий царь. И когда этого «настоящего» царя убили с подачи Василия Шуйского, а последний стал очередным выборным царем… В Ельце такой маневр не поняли и не оценили.
А потому во время восстания Болотникова Елец — опорная база восставших. Более того, крепость выдержала осаду и штурм царских войск под началом князя Ивана Воротынского! А после командующий повстанцами в Ельце Истома Пашков (по некоторым данным так и вовсе ельчанин, «боярский сын»!) нанес поражение отступающим отрядам царской армии! И наоборот, переход Пашкова и елецких в том числе воинов на сторону Шуйского предрекли поражение Болотникова…
После подавления восстания уцелевшие ельчане вернулись домой. Многие погибли в схватках с царскими отрядами, многие — добивая мятежников, вчерашних соратников. И все это время домам и семьям ратников беспрестанно угрожали крымские и ногайские татары… Больше бунтовать никто не пытался — более того, когда в 1613 году на юг подался мятежный атаман Заруцкий, ельчане твердо выступили против «вора» вместе с московской ратью.
Однако главное испытание многострадальный город-крепость еще только ожидало…
В 1618 году поляки решили вновь попытать счастье в «Московии» — и посадить на престол «венчанного на царство» королевича Владислава. С этой целью ляхи начали военное вторжение и устремились к столице — в то время как войско запорожцев (численностью примерно в двадцать тысяч казаков) под началом гетмана Сагайдачного ударило по южной Украине Московского царства…
Удивительная судьба была у Петра Сагайдачного. Этот гетман стал один из самых успешных лидеров запорожского казачества и прославился, прежде всего, как победитель турок и татар. В 1606 году им была захвачена неприступная до того Варна (казаки использовали избитый прием с ложным отступлением), в 1607 году запорожцы под его началом обрушились на Крымское ханство, взяв Перекоп и Очаков. Затем малоросские казаки вновь переключились на турков, в 1608 году атаковали днестровские крепости Килию и Измаил. Очевидно, не очень успешно, раз победные реляции отсутствуют — но морские набеги продолжались. Например, в 1614 году «черкасы» (так запорожцев именовали в России) одержали крупную победу под Синопом, захватив город, а в 1616 разорили Кафу, крупный центр торговли невольниками, где освободили множество христиан, угнанных татарами на продажу. В том же году запорожцы целиком истребили крупный отряд крымских татар у притока Днепра, Самары — татары возвращались с большим полоном с Речи Посполитой.
Полон казаки освободили.
Таким образом, пока часть запорожцев вначале с первым Лжедмитрием, а главным образом, со вторым (Тушинским вором) грабила и разоряла Россию, Сагайдачный честно воевал с турками и татарами. Настоящий народный герой… Но не все так однозначно ни с Сагайдачным, ни с его казаками.
Вообще, малоросские казаки изначально — это свободные вооруженные поселенцы, постепенно осваивающие исконно русские земли древнего Киевского, Переяславского и Черниговского княжеств. В шестнадцатом веке эти земли пустовали после нескольких веков разорения и запустения литовской украины… Почему литовской? Потому, что после разорения Батыем в тринадцатом веке эти княжества вошли в состав стремительного набравшего силы Литовского государства.
Так вот, малоросские казаки заселяли фактически ничейные земли, при этом и налогами их никто особо не обременял и не давил. А на набеги татар они быстро научились отвечать ответными набегами — правда, морскими. Видать переняли тактику донских казаков, чьи ряды, в свою очередь, пополнили разбитые Иваном Третьем ушкуйники, века с одиннадцатого промышлявшие морскими, а после и речными разбоями… Кроме того, колонизирующие эту землю литовские шляхтичи русского происхождения и православного вероисповедания поддерживали своих поселенцев-казаков и защищали их интересы в сейме, вместе с ними рубили татар и турок.
Так, например, знаменитую Запорожскую сечь основал магнат Дмитрий Вишнивецкий в 1555 году — и он, кстати, со своими казаками перешел на службу к Ивану Грозному! Отличился в походах против татар — потом, правда, влез в авантюру с троном Молдавского господаря и сгинул…
Однако, в конце шестнадцатого века под влиянием иезуитов была принята церковная уния, подчиняющая Православную церковь в Речи Посполитой католической. Унию поддержал польский король — вследствие чего на не отринувших веру православных христиан начались гонения. Одновременно с тем в казачьих областях, попавших под сильное влияние поляков после Люблинской унии, жителей принялись давить поборами и налогами, а вчерашних казаков — закрепощать, переводить на холопское положение. Наконец, родная, русская шляхта начала массово переходить в католичество под влиянием все тех же иезуитов — и если Дмитрий Вишнивецкий основал Запорожскую сечь, то сто лет спустя Иеремия Вишневецкий топил в крови казачье восстание Хмельницкого…
Естественно в таких условиях казаки противились польскому влиянию, восставали против тех, кто пытался лишить их самой возможности защищать себя от набегов татар (ни о какой централизованной защите южной украины у поляков речь даже не шла) и одновременно с тем посягал на их веру. Еще в конце шестнадцатого века литовскую украину сотрясли восстания Косинского и Наливайко — оба были с трудом подавлены ляхами. Однако тогда еще запорожцы воевали лишь за расширение реестра (то есть списочного числа казаков, сохраненных для борьбы с татарами) и привилегии шляхтетского сословия, кои черкасы надеялись примерить на себя…
Смутное время на Руси на время ослабило градус напряжения в Речи Посполитой. Многие казаки пошли на службу к понравившимся им Лжедмитрию Первому (стоит признать, личность действительно незаурядная). К ним же присоединилось огромное число беглых польских холопов, взявших в руки хоть какое-то оружие. Позже их назовут «воровскими казаками», а некоторые хронисты огульно присовокупят их к казакам запорожским, представляющим, в отличие от холопов, уже реальную боевую силу. В отрядах же второго Лжедмитрия «воровские казаки» станут главной действующей силой — наравне с польской мятежной шляхтой.
Однако после неудачи в России поляки высвободят силы на востоке, чтобы перебросить их на юг. Против терзающих землю крымских татар или турков? Нет! Против разгулявшихся на чужбине казаков! Тех, кто воевал с иноверцами под началом Сагайдачного…
И именно потому, что возмущенные турки требовали усмирить запорожцев!
Про этот эпизод из жизни Сагайдачного информации немного, но в 1617 году он заключил позорное Ольшанское соглашение, стоившее ему гетманской булавы. Соглашение было реально позорным и одновременно с тем кабальным — как я думаю, боевому гетману поставили ультиматум, и воевать с поляками в одиночку он не решился. На Москву в те дни действительно не было смысла оглядываться — после Смутного времени Россия с трудом приходила в себя…
Однако уже в следующем году ляхи, зная слабость ратных сил Москвы, вновь решившие попытать счастья с русским престолом — и в очередной раз отправляется в поход. Им вновь понадобились запорожцы — и по-своему наивным казакам предложили новые договоренности взамен за то, что они примут участие в войне. Что же: Сагайдачный потребовал прекратить гонения на православных, увеличения реестра, автономии Запорожскому войску — и ему пообещали эти требования выполнить! Наивный Петро вновь стал любимый казаками гетманом — и повел на Москву огромное для казаков войско в двадцать тысяч запорожцев… Большую часто которого, понятное дело, составили присоединившаяся к казакам холопская голытьба, огульно в казаки зачисленная.
И вот тут история Сагайдачного как поборника Православия, как освободителя пленных христиан и героя войны с турками и татарами, заканчивается.
Тут начинается уже совсем другая история гетмана, признанного на Украине национальным героем…
Владислав ждал запорожцев у Москвы, которую королевич (то есть сын и наследник короля), в свое время действительно «венчанный на царство», собирался осаждать и штурмовать. Но черкасы прознали, что на юг, Муравским шляхом отправляется в Крым русское посольство с дарами. Да-да, с «дарами»…
Понятное дело, что это не было данью в привычном понимание татарского «ига». Размер меньше, но и результат слабее: приняв дары, хан обещал не ходить на Московскую Русь лично, мог удержать близких «к телу» мурз от набегов. Но отнюдь не всех — вожди небольших кочевий все так же шли в набег каждое лето. Другое дело, что такие наскоки удавалось отразить ратникам засечной черты, по силам справиться с татарами было и ватагам донских казаков…
Так вот, в 1618 году примерный размер даров Крымскому хану оценивался в двадцать тысяч рублей деньгами. А кроме того, русский царь отправил и меховую казну стоимостью еще в десять тысяч… И вот именно за этим посольством поспешил Сагайдачный с казачками, не отказывая себе в удовольствие пограбить по пути.
Первой жертвой стал Путивль — город хорошо защищенный, но практически не располагающий гарнизоном: Смутное время забрало большинство ратников. Затем черкасы разорили окрестности Ливен — и окружили второразрядную крепость с гарнизоном в несколько сотен человек. Последовал жестокий штурм, после которого Ливны пали — численный перевес казаков, малое число защитников, слабость городских стен и крепостной артиллерии предрешили трагедию… Ну а дальше — а дальше Сагайдачный отдал город на разорение казакам, и те вовсю «погуляли»! Я не воспроизведу летописи на память слово в слово, но общий их смысл таков: казаки убивали всех без разбора, мужчин, женщин, детей — даже малых. Также многих женщин и детей забрали в полон — неужто крымским татарам на продажу? Кроме того, прямо указывается на полное разграбление и осквернение церквей «православными казаками»…
Можно предположить, что довольно суровый на расправу гетман, в свое время самыми жесткими методами насадивший дисциплину в рядах запорожцев и реорганизовавший их войско, во время Московского похода ситуацией уже не владел. Совершенно очевидно, что его казаки любили пограбить — так, освобождая пленных христиан в Кафе, они же вырезали большую часть мусульманского населения и взяли много пленных на обмен. Также к его войску наверняка присоединились и те, кто уже успел «погулять» на Руси при Лжедмитрии, кто разложил остальных. Очевидно, что голытьба присоединилась к походу именно для того, чтобы грабить… Но ведь у гетмана был выбор. Он мог не вести черкасов на Москву! Однако повел, поверив, что обещания польских панов православным холопам могут чего-то стоить…
Также есть точка зрения, что Сагайдачный поступил с Ливнами
Однозначно — нет.
Следующей целью черкасов стал Елец, в котором как раз и укрылось царское посольство с дарами для хана. В это время Елец уже обзавелся внешним кольцом стен, защищающим городские посады, и вместо того, чтобы сжечь их, и отвести жителей и воинов во внутреннюю цитадель (стены ее были более крепкими и мощными, рубленными «тарасами»), воеводы приняли решение защищать посады. Впрочем, они действовали согласно своей логике — скорее всего, в цитадели не поместились бы все гражданские, включая не только горожан, но и сбежавшихся с окрестности крестьян, и ливенских беженцев. Очевидно, что поначалу хватало и ратников. Ведь помимо сильного гарнизона, какая-то охрана имелась и у посольства. А кроме того, перед самым нападением запорожцев в Ельце укрылась сотня воронежских служивых казаков, направляющихся в Мценск.
Отдавать казакам послов и государеву казну ельчане отказались…
Три дня черкасы безрезультатно штурмовали крепость — защитникам хватало пушек и пороха отбивать все атаки врага, и они сами ходили на вылазки подземными ходами. Тогда Сагайдачный решился на ночной штурм, подкатив туры (осадные башни) к Новосильским и Ливенским воротам. Было предпринято три атаки — и все они были отбиты! Однако уже на рассвете после ночного штурма пал Аргамачий острог — согласно обнаруженным в летописях записям, запорожцы поднялись на стены по «холму из тел павших соратников». Не уверен, что это было действительно так, но оставлю все на совесть хронистов и историков, цитирующих обнаруженные записи…
Так или иначе, смяв воронежских казаков, черкасы прорвались за внешнее кольцо стен — и начался тяжелый полевой бой с елецкими ратниками, отступающими из посадов в цитадель, прикрывая при этом и бегство жителей… Тут необходимо отметить, что со стороны Аргамачьего острога посад был отрезан от цитадели рекой Елец (современный Ельчик) — и здесь запорожцами были прижаты к водной преграде многие защитники города, в тяжелом бою понесшие большие потери.
Впрочем, цитадель удалось удержать — и также понесшие значительные потери черкасы (наверняка пустившие вперед необученную и плохо вооруженную голытьбу) вновь предложили ельчанам выдать казну. А заодно и членов посольства, и воевод… Руководители обороны на общем совете приняли решение отдать часть казны, но не выдавать послов и воевод — и купились на уловку запорожцев… Ибо, как только крепостные ворота были открыты, и посольство вышло наружу, казаки тут же атаковали и ворвались в город на плечах бегущих под их напором ельчан…
После запорожцев Сагайдачного брать Елец штурмом никто не пытался вплоть до Великой Отечественной. А сами уцелевшие жители объясняли это разорение расплатой за свои грехи в Смутное время.
Будь оно неладно!
После захвата и грабежа Ельца, черкасы во главе с гетманом наконец-то отправились к Москве, внемля требованиям королевича Владислава. Попутно запорожцы взяли штурмом и разграбили Лебедянь и Данков, но неожиданно уперлись в героически обороняемый Михайлов, где бравший штурмом Варну, Кафу и Синоп гетман Сагайдачный потерпел полное фиаско.
Отступив от Михайлова и довольно долго потоптавшись у бродов через Оку, Петро все же сумел найти неприкрытые переправы и обойти вдвое уступающий ему отряд князя Григория Волконского (тот действительно сделал все, что смог и отступил к Коломне). После чего гетман устремился к Москве — при этом в дороге казаки разделились, и отряд черкасов под началом Михаила Дорошенко (будущего гетмана и деда предателя Петра Дорошенко) сжег дотла Каширу, истребив ее население.
Кстати, ранее он записал на свой счет Епифань, Скопин и Ряжск, и именно запорожцы Дорошенко взяли Данков. Короче, погуляли «православные воины» в братской православной стране широко, с размахом!
Зато под Москвой казаки себя никак не проявили. Но дело отнюдь не в набожности вдруг вспомнивших о родстве крови и веры черкасов! Нет, просто вдоволь разорив русскую землю, захватив дары к крымскому хану и взяв богатую добычу в разграбленных городах, запорожцы уже не стремились умирать под мощными стенами Москвы. Куда уж им, не сумевшим справиться с дерево-земляными укреплениями Михайлова! А даже если бы им и улыбнулась бы удача — все «сливки» со столицы собрали бы именно поляки… Так что историки действительно не врут, говоря о том, что запорожцы не оказали никакой помощи ляхам при осаде Москвы в 1618 году. Не оказали потому, что струсили, стараясь держаться в задних рядах и убегая из-под стен, натыкаясь на более-менее крепкое сопротивление…
И паны подобных «маневров» совсем не оценили!
Черкасы вскоре получили по заслугам — получили сполна. Поляки не выполнили НИ ОДНОГО обещания, данного Сагайдочному, а наоборот, ввели армию на Поднепровье, где начали активно закрепощать вчерашних «казаков». Кинутый гетман, проглотив унижение, подписал Роставицкое соглашение, сумев добиться лишь увеличение реестра до трех тысяч казаков — всех остальных, включая внесенных в реестр за последние пять лет, из списков вычеркнули.
Естественно, Петро вновь перестал быть гетманом…
В 1620 году Сагайдачному хватило наглости проситься под руку Москве — после всех его художеств в России! Естественно, его предложение было отвергнуто: во-первых, Петро говорил лишь от части казачества, во-вторых, война с Речью Посполитой после Смутного времени и разорения, устроенного же черкасами двумя годами ранее, была для царства неподъемна. Ну и, в-третьих, запорожским казакам просто не доверяли.
Как показала будущая война, правильно делали, что не доверяли…
Сагайдачный вновь купится на посулы ляхов в 1621 году — когда турки во всю мощь ударят по Речи Посполитой. Вновь ему пообещают «золотые горы», и вновь гетман соберет казаков и двинет их на помощь полякам, где в битве при Хотине, объединившись, черкасы и ляхи сумеют разбить турков и татар. Битва, безусловно, славная, и драться в ней пришлось всерьез — тот же гетман Петро был ранен и вскоре скончался.
А поляки после его смерти вновь «кинули» казаков со всеми данными им обещаниями…
Справедливости ради стоит отметить, что королевич Владислав (сражавшийся при Хотине) может и хотел сдержать отцовское слово — да только королевское слово в Речи Посполитой легко перебивалось решением сейма.
Слегка прозревшие казачки после несколько раз восстанут против поляков — и каждый раз будут или биты, или условия мирных договоров окажутся неприемлемы для обеих сторон. Все кончится восстанием Богдана Хмельницкого, славными победами и тяжелыми поражениями, посольством к новому русскому царю — и принятию Левобережной Украины в состав России в 1667 году, включая и Киев.
Вот только Андрусовский мир подпишут после тринадцати (!) лет войны, за время которой русские ратники прольют столько крови за единоверцев и мятежных братьев, сколько не пролили они ни в одной из войн семнадцатого века…. Причем лить они ее будут и в боях все с теми же запорожцами! Точнее с той частью их, кто в очередной раз изменит, предаст и нанесет удар в спину, как это было в битве под Конотопом…
Впрочем, справедливости ради стоит признать: большинство запорожских казаков после смерти Богдана Хмельницкого осталась с Россией — и под тем же Конотопом верные черкасы дрались плечом к плечу с «московитами». В свою очередь, вместе с Выговским предателями станут лишь немногие казаки, и чтобы увеличить численность своей рати, бывший шляхтич начнет верстать в нее всех подряд — под угрозой продажи в турецкое рабство в случае отказа…
Завибрировавший во внутреннем кармане телефон отвлек меня от тяжелых раздумий. Машинально достав мобильный и приняв вызов, я даже не посмотрел на экран — а после едва не оглох от эмоционального вскрика:
— Ты не представляешь, какой сон мне сегодня приснился!!!
Слава Богу, без дождя.
Лето наконец-то начинает действительно походить на лето…
Я откинулся на тюк с соломой и глубоко вздохнул. Эскадрон отдыхает. А мысли мои невольно вернулись к тому, что еще пару дней назад произошло в шатре князя Михаила… Солдат тогда пришлось поставить перед фактом — мы остаемся.
Стрекочут кузнечики. Солнце приятно припекает… А от рябящей зелени буквально болят глаза.
Красота…
Я был согласен с Шуйским — но мой командир Делагарди.
А ведь молодой князь битый час доказывал шведу, что необходимо развить успех и направить все силы на Москву! Ведь именно сейчас у нас появился реальный шанс разгромить мятежников и поляков, закончив войну в ближайшем будущем.
Но генерал стоял на своем…
— Пойми, Михаил, сейчас нужно не развивать успех, а сохранить его! Ты мой друг и соратник, но я считаю, что сейчас неразумно идти на Москву. В конце концов, до того момента пока здесь, — Делагарди махнул рукой в сторону Твери, — в нашем тылу, остается не захваченная крепость. А в ней собака Красовский со своим гарнизоном! Не боишься, что ударит тебе в спину, а, князь?
— Ляхов бояться — за свою страну не сражаться.
Скопин-Шуйский был серьезен, несмотря на кажущийся шуточным ответ.
— Я тебя понимаю, Якоб, твоим наемникам нужно платить, им нужна добыча. Но когда мы разобьем Тушинского вора и снимем с Москвы осаду, твои люди получат вдвойне — да даже втройне против того, что сумели бы взять в итак разоренной ворами Твери! Понимаешь?! А Красовский разве решится на вылазку с горсткой воров? Скорее он оставит Тверь и побежит на запад, с повинной головой к Сигизмунду… Знаешь, мне вторую ночь снится Георгий Победоносец, змея попирающий. Это ли не знак?!
Но генерал, не смотря на всю очевидность правоты князя, лишь отрицательно мотнул головой:
— Извини, Михаил. Я давно воюю и больше верю в солдатское упрямство и собственное чутье, чем в вещие сны. Вот, — он указал на меня, — в бою за правое дело каждый из них «победоносец»… Мы останемся под Тверью прикрывать твой тыл. Может и крепость возьмем.
Лицо Скопина-Шуйского потемнело от негодования, казалось, что он сейчас сорвется и наговорит сгоряча много лишних слов. Генерал также весь подобрался и вытянулся, словно на параде — словно прямая спина и вскинутый подбородок помогли бы ему пережить грядущую бурю… Но урагана не последовало: Михаил лишь махнул рукой.
— Называй все своими словами, Якоб! Тверь нужна тебе на разграбление, чтобы насытить ненасытную алчность твоих наемников! Что же, плохо быть генералом, чье воинство служит только за злато?! Оставайся, Якоб. Оставайся… А я ухожу.
Делагарди склонил голову:
— Как будет угодно, князь. И… Бог в помощь.
— Вспомнил Бога, Понтуссон? Что же, тогда пообещай мне Его именем, что жители Твери не пострадают от твоих немцев, коли вы возьмете город штурмом.
Генерал помолчал пару мгновений — и тишина эта была тягостной, напряженной. Наконец, он молча склонил голову — вот только никто из присутствующих в шатре не смог бы точно поручиться, было ли это то самое обещание, или таким жестом Делагарди просто повинился перед Скопином-Шуйским, четко понимая, что не сумеет выполнить данного требования?!
Впрочем, Михаил ведь также прекрасно понимает, кто такие наемники и как они воюют. И что от командира их в некоторые моменты ничего не зависит — а потому не стал дожимать генерала, позволив сохранить лицо и не давать обещаний, коих в любом случае не выполнит…
Собственно, на том совет наших вождей и завершился. Покинул шатер князь Михаил чернее тучи… И тут же принялся раздавать отрывистые, резкие приказы, спеша собрать имеющиеся в его личном распоряжение силы для марша на Москву.
А мы — а что мы? Мы, наемники, люди подневольные, как прикажут, так и будем… Сейчас вот дали отдохнуть. Ясновельможный пан Красовский даже не мыслил сделать вылазку из города, так что все относительно спокойно. Наши разведчики вылавливают одиночных лазутчиков самозваного царя и иногда постреливают по показавшимся на городских стенах ворам… Увы, перехваченные разъездами лохматые и вонючие шпионы сами не знают планов своих господ…
Раз в день Делагарди, как настоящий педантичный швед, отправляет гонца в войско Шуйского. Вряд ли князю интересно читать о спокойном быте наемников — скорее он хотел бы видеть их на марше рядом с московитскими ратниками. Но решение Якоба Скопин оспорить не смог (ибо положенных нам по заключенному уговорю выплат мы от царя Василия так и не получили), а порядок есть порядок. Раз генерал обязан доложить — он докладывает.
Мне это нравится. Многие московиты судачат, что мы, немцы — скряги. И не признаем никакого отступления от правил! Но посудите сами: соблюдение небольших, и в общем-то, нетрудных уложений всегда приводит к большому порядку. А порядок приводит к счастью!
Наверное…
Впрочем, стоит признать: московиты чище душой и телом многих моих соотечественников — первое благодаря баням (бр-р-р, но жар там жуткий, а уж когда со всего размаху прилетит веником по спине!), второе… Второе, очевидно, потому, что ортодоксы сумели сохранить чистоту изначальной веры. Их народ не знает борьбы светских правителей и Церкви за землю и власть, московиты никогда не видели и не слышали об индульгенциях, позволяющих грешникам совершать еще большие грехи, считая, что все равно наследуют Рай за горстку золотых… Вот уж истинное кощунство! На Руси не известно про охоту на ведьм, благодаря которой у нас многие красивые женщины отправились в пыточные — а после прямиком на костер… Ибо дали обвинительные показания на самих себя. Еще бы не дать их — на дыбе-то или «колесе»! Туда бы отправить их палачей или церковников, развернувших «охоту» — уверен, что удалось бы выудить признания в еще больших преступлениях! Причем, вполне возможно, что и настоящих. Наконец, все московиты причащаются Телом и Кровью Христовыми — привилегия, за которую чехи пятнадцать лет воевали едва ли не со всей Европой! Так что… У каждого народа есть свои недостатки, свои слабые и сильные стороны. И вспомнить про немецкую педантичность, выдвинув ее вперед, и одновременно с тем задвинуть все хорошее, что в московитах… Было бы крайне несправедливо с моей стороны! Впрочем, я ведь и не пытался… Как здесь говорят: не лезь со своим уставом в чужой монастырь! Да уж, невероятно точны и емки русские по-сло-ви-цы…
А вообще на ум все чаще приходит кажущаяся теперь не столь и безумной мысль: а что, если бросить наемничество, и перейти на русскую службу? Раньше это казалось чем-то совершенно невероятным — но узнав московитов, познав их храбрость и стойкость в бою, узнав чистоту их души… И красоту их женщин, чего уж там! Так вот, взвесив все для себя, я все чаще задумываюсь о том, что мог бы подготовить из воинов поместной конницы отличных рейтар.
И если для перехода на русскую службу потребуется крестить по греческому образцу ортодоксов… Это не встречает никакого сопротивления в моей душе.
Но пока все это остается лишь в моей голове…
Двое суток мы предавались чревоугодию и лени, стоя лагерем под стенами Твери. Шотландец оказался на редкость недурным кулинаром! Хотя много ли надо, чтобы зажарить на вертеле поросенка? Главное, чтобы хватило соли… Однако соус из местных полевых ягод и меда был поистине прекрасен! Степан-Тапани также послужил эскадрону добрую службу на кулинарном поприще, наловив в Волге вдоволь рыбы — улов он умело и вкусно запек на седых углях, надрезав бока рыбин так, чтобы прожарились и их мелкие кости… Остальные высыпались впрок — и это правильно. Солдат никогда не знает, когда ему удастся хорошо поспать, поэтому использует любую возможность для доброго отдыха. Русского меда и пива, кстати, выдавали всего по чарке в день. Сам-то я равнодушен к хмельному, но краем уха слышал, что пикинеры и мушкетеры не слишком этим довольны. Один из офицеров так и вовсе разорался:
— Сегодня урезали пойло, а завтра платить перестанут!
И ведь его горячо поддержали подчиненные…
Я не очень-то люблю пехоту. Хотя с моей нелюбовью к рубке может и стоило пойти в мушкетеры! Говорят, карабинеры у французского Генриха получают невероятные деньги… Ну что же. Не повезло мне родиться французом! Так вот, пехоту я не люблю. Да, они такие же наемники как и мы — но весьма слабо походят на своих «сослуживцев» из Швейцарских кантонов. Верность у ландскнехтов и их последователей не в чести, все измеряется весом и количеством золотых и серебряных монет!
— Что загрустил, командир?
Да уж, Лермонт имеет удивительные способность понимать, когда меня одолевают темные мысли — учитывая, что сам я, как кажется, довольно умело скрываю свои настоящие чувства…
— Ты уверен в нашей пехоте? — прямо спросил я, приподнимаясь с тюка и выплевывая соломинку.
— Себастьян, мы все наемники. Это наша война только потому, что нам платят. И не важно, что думаешь ты или что думая я, или весь наш эскадрон… Многим нравится эта северная страна. Иногда мне даже кажется, что мы на моей родной земле — воздух очень похож. Да и люди… Особенно в Новгороде. Я бы даже остался здесь… Но севернее — там вольготнее. Не в пример Фландрии, гори она огнем!
В моей голове застучали барабаны, обтянутые коричневой кожей. Они громко били у переправы Лессингена… Союзники-голландцы оказались отличными воинами, они сражались за свою родину, но шансов у нас не было… Оранский знал, куда нас отправляет, мы были только отвлекающим маневром — и горсткой наемников оттянули на себя разъяренных испанцев! Я тогда потерял всех своих товарищей… Мориц был военным гением, но на нас он плевать хотел, и ставил победу выше всяких потерь. Вернулись забытые картины: град пуль, выкрики команд на испанском, кажущимся красивым при общении с женщинами — но тогда для меня не было языка более мерзкого и отвратительного… Побережье и войска герцога Альбрехта. Непобедимые испанские терции и белые знамена с красным шипастым крестом! Оглушенного тяжелым ударам палаша, Джока Лермонта я достал из кучи мертвых тел. Как мне удалось дотащить эту громадину до коня, и как нас не закололи испанцы — я до сих пор не понимаю.
А потом был форт Альберт…
— Эй, фон Ронин, да ты меня вообще не слушаешь!
Я улыбнулся:
— Да-да, друг мой. Продолжай.
Лермонт понимающе усмехнулся, после чего успокаивающе произнес:
— Я думаю, что все будет хорошо. Мы двигаемся с победами. Народ доволен, никто не собирается отступать — впереди нас еще ждет справедливая и достойная плата!
Мне осталось лишь неуверенно пожать плечами:
— А ты не думал, друг мой, что когда военная удача нам изменит, то от пехотинцев наших стоит ждать измены?!
Я пристально взглянул на своего заместителя, но горец только хохотнул:
— Ну тогда, я не дам и ломанного гроша и за половину нашей конницы, «достопочтенный сэр». Ты судишь только по своему эскадрону — и тебе повезло, что ТВОИ рейтары преданы лично тебе. В других же эскадронах все будут решать деньги… И размеры потерь.
— А как же честь?
— Честь — ничто для наемника. Его верность покупается золотом.
Я улыбнулся и вновь положил голову на тюфяк, не пытаясь спорить с шотландцем — он ведь, в сущности, прав.
Но не в отношение меня.
К полудню Делагарди собрал совет офицеров. Белый, но уже изрядно запачканный, походный шатер наполнили командиры подразделений. Не сказать, что я особо верил в то, что решения шведа будет кто-то оспаривать, но видимость равноправия льстила командирам.
— Господа! Присаживаться не на что, так что разомнем ноги, а заодно и обсудим один немаловажный вопрос. Стоит ли нам штурмовать Тверь?
Неплохое начало. А самое главное своевременное. Люди отдохнули, выпивки было мало и ее употребление контролировали, грабить не давали, безделье надоедало, особенно когда стоишь лагерем в чистом поле. Момент для предложения был выбран идеально.
Командиры пикенеров в едином порыве подались вперед:
— Конечно, герр Делагарди. Мы в деле!
Еще бы они не были в деле…
Я скупо улыбнулся.
Первые в грабеже. Но и первые на поле боя, как ни крути. Увы, но так сейчас живет большинство наемников в Европе. Не грабящий наемник — это почти святой. От океана и до Московии маршировали ровные шеренги людей готовых сражаться — а заодно и поживиться за чужой счет… Раньше ими были непобедимые до поры швейцарцы, ныне — германские ландскнехты.
Швед повернул голову влево, посмотрев на нас, командиров рейтар:
— Что скажете вы, господа? Нам нужны люди для быстрого штурма, и на стенах крепости нам потребуются и ваши райтшверы, и пистоли, выбивающие мятежников в упор! Тверь — важный опорный пункт и богатый город. Выбирайте, что вам больше по душе — но в любом случае, эту «шкатулку» мы не можем оставить закрытой!
Якоб Понтуссон воистину мастер дипломатии. Объединил любителей наживы и тех, кто уже проникся справедливостью этой войны одним предложение…
За спиной ухмыльнулись французские командиры. Интересно, что им по душе?
Однако в шатре повисло молчание. Ибо конница не желает спешиваться… Осада далека от полевой схватки. А многие рейтары и вовсе никогда не сражались, покинув седло… Но между тем, офицеры пехотинцев выразительно смотрят на нас, ожидая ответа! Вскоре терпение изменило рыжебородому гиганту по прозвищу «Вепрь», помеченному свежей раной на правой щеке:
— Ну и чего вы ждете?! Эти сволочи окопались там и закрылись, охраняя НАШЕ золото! А вы еще думаете?!
— С каких пор это золото стало нашим? — я вопросительно взглянул в бесцветные глаза командира доппельзольднеров, вооруженных двуручными мечами «цвайхандерами» и получающими за опасную службу двойное жалование (оттого и прозвище).
— По праву сильного! Не заберем мы, заберут другие! Посмотрим, как ты будешь говорить после…
Я не удержался от едкой ухмылки:
— Эту неприятность я смогу пережить. А ты?
Рыжий покраснел от злости.
— Святой что ли, красавчик? Неужто пришел в эту дыру за так?! Генерал, — «Вепрь» повернулся к шведу, — отдайте приказ и дело с концом!
Но Делагарди красноречиво промолчал, ожидая моего ответа.
— Я не святой. И не требую от вас святости… Но в отличие от пехоты, наши лошади не слишком умело карабкаются по лестницам и не очень сильны в умение рыть подкопы копытами. Дайте нам время подумать… Вашу точку зрения мы услышали.
Рыжий отошел к пехотинцам. Я вернулся к всадникам.
Сказать по чести — по мне штурм необходим. Но мнение свое я не спешу высказывать. Ибо прежде всего считаю, что наемникам следовало отправиться вместе со Скопиным-Шуйским… Но и эту крепость не очень правильно оставить у себя в тылу. В конце концов, мятежники вполне могут ударить и на север — туда, где без защиты остались города, отдавшие своих ратников князю. И в этом случае они еще и перережут нам пути снабжения… А со штурмом как-нибудь разберемся. Мне и моим людям уж точно не в первый раз штурмовать крепости! Хотя не очень-то и приятно осознавать, что мое мнение совпадает с точкой зрения рыжего дуболома…
Эскадронные командиры тихо переговаривались несколько минут. Мнения разделились: финны поддержали идею штурма, но они всегда были горячими головами, готовыми на любой бой. А вот оставшиеся французы в большинстве своем высказались категорически против своего участия в штурме… Впрочем — пойдут все, пойдут и они, ибо свой кусок добычи хочет ухватить каждый! Немцы же промолчали — но это было молчание наемников, готовых выполнить волю командира.
Вскоре Якоб Понтуссон подозвал меня к себе.
— Ну что, друг мой? Как думаешь, конница согласится спешиться?
— А какое решение бы устроило вас? — я повернулся так, чтобы нас не было слышно.
— Если бы я хотел просиживать штаны, то не стал бы собирать совет!
Я улыбнулся командиру:
— Вы и так могли его не собирать. Ваш приказ для наемников — закон. Не думаю, что кто-то бы воспротивился.
Генерал в ответ повторил мои же мысли:
— Иногда крайне необходимо дать обществу видимость того, что решения принимаются сообща. Да и я готов выслушать разные мнения! — соломенные усы Делагарди поползли вверх, обнажив в улыбке зубы. Понимающе кивнув, я отступил и направился к своим.
— Себастьян, — шепотом обратился ко мне Ганс Арвен, командир французских рейтар, — думаю будет правильным, если именно ты озвучишь общее решение. Ты спас командира, он благоволит тебе.
Я попытался было отвертеться:
— Ерунда. Это был бою, я помог отбиться соратнику. Грудью никого не закрывал!
— Полно тебе. Стал бы он тебе сейчас подзывать… Не о погоде же вы говорили.
Я вынужденно и чуть шутливо поклонился, прекращая неуместный спор:
— Подчиняюсь вашему решению, господа.
После чего шагнул вперед и зычно произнес, глядя прямо на рыжего:
— Генерал! Рейтары к вашим услугам.
Якоб согласно кивнул, а рыжий здоровяк впервые искренне улыбнулся сильно щербатым ртом.
Так вот почему он так невнятно говорит…
Генерал подытожил собрание:
— Штурм назначаю на завтра. Сегодня готовьтесь и отдыхайте. Я в вас верю, солдаты — и также верю, что нет такой крепости, которую мы не возьмем!
…Уже когда все офицеры тронулись к выходу из шатра, ко мне подошел доппельзольднер:
— А ты мне понравился, рейтар. Видел как ты бился впереди нашей шеренги… Герой! Да и мало кто осмеливается мне перечить. Я, Рамон Леви — рыжий хлопнул меня по плечу.
Я ответил вполне себе искренней похвалой:
— Не видел тебя в бою, но учитывая, что ты был в первой шеренге, выжил и не дал противнику вас сломить, герой здесь ты и твои люди.
Рамон довольно хохотнул:
— Увидимся в бою на грешной земле!
— Непременно увидимся!
Доппельзольднер быстро пошел вперед и мой ответ догнал его уже на выходе из шатра…
Лермонт, так же прибывавший на совете (все-таки первое после меня лицо в эскадроне!), перебросил соломинку из одного угла рта в другой.
— А ты умеешь находить друзей, Себастьян.
Резким движением я вырвал палочку изо рта шотландца, шутливо подразнив друга, а после уже неестественно суровым командирским голосом приказал:
— Иди готовься, горец! Завтра сложный день.
— Обижаешь, друг мой. Я готов каждый день своей жизни.
— Скажешь мне это завтра, когда мы вместе с мушкетерами будем месить грязь!
Несмотря на то, что командовал другом я сейчас больше шуточно, все же на деле я настроен вполне себе серьезно. Нужно хорошенько подготовиться к штурму — и как следует выспаться накануне боя…
Мое главное оружие в грядущей битве (если не начнется очередной ливень) — пистоли. И сейчас они лежат в сумке, завернутые в холщовую тряпку, дабы своим видом не вводить в искус солдат, прекрасно знакомых с реальной стоимостью каждого из них… Пожалуй, что два огнестрела займут место на поясе — а вот третий, самый любимый, я попробую спрятать за голенище сапога. Дуло его украшает узор с плющом, а на рукояти красуется родовой герб семьи фон Ронин — ворон со сложенными крыльями…
Папа с детства называл меня «Воронёнком» — но эти подробности неизвестны никому в эскадроне.
Все мои пистолеты однозарядные. Хотя я вот лично видел у командира финского эскадрона пистолет с ручным барабаном — видимо, вышедший из-под руки Ганса Стоплера, оружейника из Нюнберга. Задумка очень перспективная, но исполнение… Пистолет вышел крайне ненадежным — но кто я такой, чтобы давать советы, о которых меня не просили?! Зато финну «Степану» я все высказал за его безрассудную привычку забивать в свой пистоль-эспиньоль несколько пуль. Система эспиньоли такова: в один и тот же ствол заряжается несколько зарядов пуль и пороха. Все это разделяется пыжами, а к каждому заряду пороха с пулей идет отдельный колесцовый замок. В результате рейтару приходится быть крайне внимательным при зарядке, тщательно отмеряя порох и надёжно забивая пыжи. К тому же при стрельбе приходится вручную приводить в действие колесцовые замки в единственно верной последовательности — от дула к казённику, так как ошибка может обернуться разрывом ствола или повреждением казённика. Для меня система очень неудобная — но финн небезосновательно убежден, что его трехзарядник заменяет аж три наших пистоля.
А у него эспиньоль целых два. И слушать о риске он категорически не желает!
…Я заботливо протер каждый колесцовый замок — ведь этот надежный механизм, созданный гением Леонардо да Винчи, крайне дорог! Но свою цену он оправдывает невероятной надежностью и позволяет стрелять даже во время дождя! Зато категорически не выносит грязи… К слову, в отличие от многих других изобретений великого итальянца, колесцовый замок получил самое массовое применение и добрался даже до дремучих лесов Московии…
Хотя на самом деле не так уж и далека от нас эта северная страна!
Интересно, как бы поступил гениальный Леонардо, если бы знал, сколько жизней заберет его изобретение? Оставил бы он его нам?
Или сжег бы все чертежи?! Кто знает…
Я поймал себя на мысли, что приближение битвы все-таки наталкивает меня на философские размышления. Обучение в Эрфуртском университете не прошло даром… Да, все верно. Магистр свободных искусств воюет в коннице вдали от дома.
Пропади они пропадом, эти дуэли…
Голову заполнили пространные мысли, пока руки выполняли привычное дело протирания замков — не оставили они меня и при всех последующих приготовлениях. Как кажется, я просто выпал из реальности, погруженный в заботы — и не сразу обратил внимание, что уже начало смеркаться и мои рейтары развели костры, от которых послышались тихие разговоры и смех. Одновременно с тем затрещали цикады, распелись лягушки… Если бы не осознание того, что завтра это спокойствие изменится коренным образом, можно было бы просто созерцать!
— Готов, командир? — белоглазый Тапани улыбчив: финн как всегда в прекрасном расположении духа перед очередным боем, словно заговорен от пристального внимания старухи с косой.
— Главное, чтобы ты был готов, солдат!
Я добавил строгости в голос, будто общаюсь с новичком эскадрона, но после не выдержал и засмеялся. «Степан» ответил коротким смешком, а затем добавил уже более серьезно:
— Завтра мы не подведем, Себастьян.
Эти вроде бы простые слова неожиданно затронули какие-то потаенные струны души, так, что я ответил необычно сердечно для самого себя:
— Как и всегда, друг мой, как и всегда… Я вообще в вас уже очень давно не сомневаюсь — не собираюсь делать этого и впредь! Я рад что вы со мной, по-настоящему рад.
— Ты главное не расплачься, фон Ронин!
Джок неожиданно (особенно для его габаритов) выскочил из темноты и тут же подколол:
— А то плачущий немец — это как дракон на городской площади: шансы встретить одинаковые! Станешь легендой!
— Ррравняйсь! — рыкнул я. Лермонт замер, как соляной столб.
— Вот так лучше, командир. — хохотнул финн, — Когда горец молчит, его не так сильно хочется застрелить!
Мы все трое дружно закатились смехом — и вроде как даже полегче стало.
Между тем, по-прежнему трещат ветки в костре и надрываются цикады. Где-то ухает филин — а в ночном небе носятся летучие мыши…
Завтра штурм.
Утро пришло со звуком барабанов. Сигнальщики собирали войско Делагаради.
Я встал намного раньше, еще до того, как огромный диск желтого русского солнца показался на востоке.
На всякий случай еще раз все проверил и лично отвел Хунда в обоз. Конь мой полностью чёрный, с серебристой звездочкой на лбу — четвероногий товарищ хорош собой и очень умен. Многие всерьёз удивляются, почему с таким конем я пошел в рейтар! Но зачем объяснять, что в рейтарах я оказался задолго до того, как приобрёл Хунда в боевые товарищи?
Его подарил мне наш наниматель из Савои. Так получилось, что в перерыве между службой на войне, которая в нашем грешном мире не прекращалась ни на минуту, я нанялся в личную охрану одного сеньора. Работа была относительно непыльная: сон в кровати, хорошая одежда, возможность хорошо отдохнуть между сменами… От воспоминаний защемило сердце — едва ли не лучшее место службы! Но так было ровно до того момента, пока одна из гильдий (а точнее не одна, а сразу несколько) объявили за голову моего нанимателя кругленькую сумму. Пришлось и пострелять, и скрестить клинки не один раз… А после — закрыть собственной грудью высокородного савойца.
Стрелял из небольшого пистолета его же охранник из Турина.
Деньги затмевают разум даже самых верных людей. Пуля вошла в плечо, но до кости не добралась. Будь пуля больше — и руку бы не удалось спасти, а так мэтр Каллинник сделал все на редкость красиво. Остался едва заметный круглый шрам на правом плече. И он прекрасно гармонирует с другими шрамами на теле… Этот случай обогатил меня на месячное жалование без работы и прекрасного скакуна. И его большие медовые глаза всегда смотрят на меня с любовью и преданностью… Как мне сейчас кажется, мы просто созданы друг для друга! Конь по собачьи предан мне, с чем связан и выбор его имени.
Ах, прекрасная и щедрая Савойя!
Я протянул своему другу кусок подсоленной хлебной корки. Жеребцам рейтар полагается полная мера овса, но я всегда приберегаю для своего что-нибудь вкусное — он этого достоин.
Я еще находился в обозе, когда сержанты начали бесцеремонно расталкивать своих подчинённых, громко, но не злобно ругаясь:
— Вставайте, герои и болваны! Вставайте, лежебоки! Проспите свой хлеб и свои деньги!
От таких слов сонные солдаты мгновенно оказываются на ногах. Те, кто не любит деньги в наемники не идут… Воины собираются на завтрак, который весьма скуден, чтобы во время штурма никто не решил начать изрыгать из себя пищу, ломая строй. Так что весь утренний рацион состоит из черствого хлеба и кружки воды.
К моменту моего возвращения эскадрон уже закончил приём пищи.
— Себастьян, как думаешь, к кому нас определят? — Лермонт задал дежурный вопрос, рассовывая при этом длинные пистоли по поясным чехлам.
— Надеюсь, останемся с мушкетёрами — точнее, станем чуть впереди их. Это самый удачный расклад. Всё же вряд ли нас поставят на лестницы. Да и подкопы мы не сильно умеем копать…
— Как скажет наш Якоб, так и будет, друзья мои. И на лестницы пойдём, и подкопы копать научимся.
Лапландец Тапани всегда появляется бесшумно, словно лесной хищник — рысь или росомаха. Саамов на севере искренне считают народом колдунов… Шведы забирают их в свои войска с удовольствием, считая, что эти белоглазые и светлобровые люди приносят удачу не только себе, но и соратникам.
За всех саамов я не могу ручаться, но мой точно заговорен и от пуль, и от вражеского клинка! Бьется всегда в первых рядах — и ведь ни разу даже ранен не был, ни одной царапины за весь поход!
А вот про удачу, распространяющуюся и на сослуживцев, я бы поспорил. Скольких рейтар мы уже успели похоронить…
Я горестно вздохнул.
Финн прав. Все будет зависеть от приказа Делагарди, но совсем не хочется возиться в грязи. Да и высота заставляет сердце невольно трепетать — вот только совсем не от радости. Даже такая небольшая как на тверских стенах…
— Себастьян! — шотландец окликнул меня, когда я уже собирался идти в офицерский шатер.
— Да? — я рассеянно обернулся.
— Думаю, это твое. — Джок протянул мне красный кружевной платок. Видимо, выпал из-за пояса.
— Спасибо!
Я горячо поблагодарил друга, забрав символ очень важных для меня воспоминаний, и прежде, чем убрать платок за пояс, поднес его к губам… Вряд ли это он действительно сохранил запах духов возлюбленной. Но каждый раз поднося его к лицу, я все же слышу лёгкий отдалённый шлейф, когда-то сопровождавший Викторию…
Со стороны ближней к нам батареи неожиданно грохнул пушечный выстрел, напрочь отбив все романтические воспоминания. Я поспешил в офицерский шатер.
Пришел я не последним; народ собирается в возбуждении. Наконец, когда просторный шатер заполнился командирами всех подразделений, наш молодой генерал, уже облаченный в натертую до зеркального блеска кирасу, торжественно объявил:
— Господа! День штурма настал!
Со всех сторон раздались одобрительные возгласы, а Якоб продолжил:
— Гарнизон Твери невелик, а боевой дух мятежников после поражения их главных сил крайне низок! Все мы понимаем, что нет никакой нужды вести долгую осаду деревянной крепости с подведением к её стенам траншей и рытьем подкопов! Вполне достаточно будет решительного и быстрого штурма, чтобы окончательно сломить волю мятежников к сопротивлению!
— Да!
— Дело говоришь, генерал!
— Нас ждёт добыча!!!
Со всех сторон вновь раздались возбужденные возгласы офицеров.
Якоб, меж тем, повернулся к пикинерам и мушкетёрам:
— Господа! Копья, как вы сами понимаете, вам сегодня не понадобятся. Вам и нашим доппельзольднерам предстоит подниматься по лестницам, а мушкетеры поддержат вас огнем.
Делагарди повернул голову налево и внимательно посмотрел на нас.
— Рейтары, вы действуете вместе с мушкетёрами — естественно, вам придётся встать впереди и приблизиться к городским стенам. Мне жаль, что ваши пистоли имеют меньшую дальность стрельбы против мушкетов… Но ничего нового для вас нет, нужно обеспечить плотный огонь по стенам. Но я буду крайне признателен, если найдутся добровольцы и для штурма крепости! Нам нужны люди для атаки сразу с трех направлений. Те, кто не боится высоты и хочет первым вкусить славы, заодно получив полуторную долю добычи, милости прошу встать к лестницам! А первым десяти счастливчикам, кто проворнее прочих заберется на стены, и вовсе положена тройная доля!
Я не ожидал, что кто-то из нас решится на штурм, даже за возможность поправить финансовое положение. Но вперед выдвинулись два финна, француз и командир немецкого эскадрона. Итого аж четыре эскадрона для дополнительной поддержки штурма стен. Неужто так деньги нужны?!
— Если всем все понятно, то возвращайтесь к своим подразделениям. Через час ожидайте команды на штурм. И да поможет вам Господь!
Мой эскадрон влился в ряды мушкетеров уже пожилого капитана, сурового и крепкого, словно морёный дуб. Представился он просто Джеймсом — а уже после знакомства Лермонт с лёгкой прохладцей в голосе отметил, что капитан точно из англичан.
— Учить вас я не стану, господа.
Хриплый, но мощный голос мушкетёра разнесся над нашими рядами.
— Стрелять вы все обучены не хуже нашего. Однако, у нас есть небольшой запас мушкетов — по желанию, сегодня вы можете ими вооружиться. Ну, а кому не хватит, милости прошу под стены…
Я улыбнулся. Старый солдат обладает определенным обаянием.
— Пули беречь. Стрелять по возможности прицельно. Наша задача выбивать тех ублюдков, что рискнет показаться на стенах. Всем все ясно? — старик погладил крепкими, кряжистыми руками гладко выбритый подбородок.
Ответом был мой кивок и одобрительный гул рейтар.
— Тогда определяйтесь, кому достанутся мушкеты, запасных не более двух с половиной дюжин.
Добавить было нечего — а вскоре уже грянули барабаны. Масса людей на левом фланге и в центре пришла в движение, так, что моим людям пришлось поспешить с разбором мушкетов.
Делагарди всегда был не только удачливым и умным военным лидером, но еще и отличным организатором. Как известно, оружие и экипировку наемник приобретает сам, на свои кровно заработанные деньги, и сам несет за них ответственность. Но стратегически мыслящий швед на всякий случай закупил лишних мушкетов в обоз. При них находится и каптенармус со своим отрядом, в чьи обязанности входит проверять порядок и наличие в обозе оружия и его боеготовности. Закупил Якоб Понтуссон, к слову, не только мушкеты…
Опять лишние мысли перед боем.
Второй раз пробили барабаны…
Началось.
Отряды принялись строиться перед стенами согласно плана генерала. Строиться под оглушительный грохот орудий, крушащих ядрами верхний ярус крепостной стены! Ведь без брешей в нависающем надо рвом боевом поясе, выдвинутом вперёд, словно машикули, к стене невозможно приставать лестницы — просто некуда. Ибо сверху они укрыты двускатной кровлей, а в узкие бойницы взрослому мужику просто не влезть!
Но если сами стены, внутри заполненные камнем и землёй, пушки будут разбивать очень долго, то бреши в верхнем боевом ярусе появляются наоборот, прямо на глазах… В ответ, кстати, также ударили небольшие орудия мятежников, установленные на башнях. Но их слишком мало, чтобы заткнуть наши батареи!
Да и те тотчас перенесли огонь именно на башни, давя главную огневую мощь врага…
Вскоре в очередной раз застучали барабаны. Якоб Делагарди взмахнул рукой, и почти одновременно с тем с трех сторон к крепости двинулись солдаты с фашинами, закидать ров, а следом и с лестницами. И, наконец, под грохот палочек по натянутой на дереве коже, тронулись с места спешенные рейтары и мушкетеры…
Спустя несколько минут бойницы крепостной стены окутались дымом — мятежники дали первый залп по следующим впереди наемникам с фашинами. До меня долетел короткий крик раненого несчастного — а спустя пару мгновений раздались отрывистая команда капитана:
— Становись!
Его мушкетеры и присоединившиеся к ним счастливчики-рейтары принялись сноровисто укладывать свое оружие на сошки.
Оставшиеся бойцы моего эскадрона продолжили движение вперёд — и меньше, через минуту, из-за наших спин грянул ответный залп!
Пули стрелков Делагарди довольно кучно ударили по бойницам — и рядом с ними. Во все стороны из брёвен брызнула деревянная щепа… Но вот скольких мятежников удалось достать первым залпом — увы, неизвестно.
Наши мушкетеры и засевшие в крепости ляхи обменялись несколькими залпами прежде, чем наёмники наполнили ров фашинами — и собственными телами. Хорошо хоть, враг до поры выбивал именно штурмующих, не открывая ответного огня по солдатам английского капитана — и приближающимся к стене рейтарам!
Вот только чую, что везение это будет не слишком долгим…
Вперед двинулись пикинеры с лестницами — штурмовые крючьях которых вскоре уперлись в неровные края проломленных ядрами брешей. Мятежники попытались было отпихнуть их — но показавшихся в широких проломах храбрецов буквально выкосил очередной залп мушкетеров! Так что вскоре самые проворные наемники стремительно бросились взбираться наверх по перекладинам, твёрдо рассчитывая на обещанную генералом тройную долю…
И парой мгновений спустя на стене началась рубка — мятежники смело атаковали вооружённых кацбальгерами пикинеров, как только те поднялись на стену. Ведь теперь мушкетеры не могут поддержать соратников, не задев их самих!
Но все же вскоре к каждой из брешей наемники приставили такое количество лестниц, что хлынувшим вперёд солдатам удалось потеснить врага. Рядом с нами, к примеру, полякам удалось откинуть только одну из шести лестниц! И яростный бой закипел уже на каждом из трех участков общего штурма!
Внутренне я даже удивился тому, как все хорошо складывается. Подумать только! Мы еще не заняли свою позицию, а пехота уже бьется на стенах!
И словно в ответ на мои излишне радостные мысли, почву на расстоянии всего пяти шагов от нас перепахали несколько пуль! А у самой подошвы правого сапога в землю впилась стрела…
Приметили нас — и уже практически достали из «навесных стрельниц», расположенных в полу боевого яруса крепостной стены.
Все-таки кавалерия нравится мне значительно больше…
— Приготовились к бою!
Бояться уже поздно. Строй рейтар приблизился к стене на расстояние точного выстрела — и теперь настал наш черёд вести бой, поддерживая сражающихся на стенах. Стрелять придётся по бойницам, отвлекая мятежников от схватки в проломах, выбивая панов с мушкетами и пистолями — ну, а заодно и лучников из числа запорожских казаков… Последние, кстати, в Европе неплохо известны, ибо нередко нанимаются на службу венграм и австрийцам, отчаянно сдерживающим турецкий натиск!
— По нижним бойницам целься… Огонь!!!
Грянул первый слитный залп рейтар, всего на несколько мгновений опередивший выстрелы мятежников, уже пытающихся просунуть в «навесные стрельницы» свои мушкеты и «самопалы»… Наши ряды ожидаемо затянуло пороховым дымом, мешая увидеть результат залпа, но сверху раздались характерные крики боли раненых. Значит достали!
— Сменить пистоли!
Когда дым рассеялся, я краем глаза заметил поднимающихся по лестницами рейтар в характерных кирасах. В ближнем бою наши кавалерийские пистоли — страшное оружие!
— Целься… Огонь!
Опередив наш залп всего на пару мгновений, справа у бреши рухнула одна из пяти лестниц. Я успел увидеть толстенное бревно, сброшенное на лестницу сверху — и прежде, чем сломать её у верхней трети, оно также снесло двух солдат, уже практически добравшихся до пролома! Однако… Мятежники что, начали теснить наёмников?!
Во второй раз пороховое облако закрыло все пространство вокруг, опять заложило уши — но все равно я отчётливо услышал, как слева от меня охнул рейтар! А когда дым рассеялся, я увидел, что крепкий рыжеватый фин осел на землю с пробитым стрелой горлом!
По спине обдало могильным холодом, и я с трудом сглотнул, проталкивая образовавшийся в горле ком. А когда поднял глаза кверху, то едва сдержал крик… Сдержал потому, что моё предупреждение все равно никому не поможет — мы итак словно на ладони у целящихся сквозь «навесные стрельницы» мятежников. Догадались ляхи переждать наш залп и ответить в тот миг, когда никто из рейтар ещё не успеет прицелиться — или перезарядиться…
Одновременно с промелькнувшей в голове панической мыслью над нашими головами вразнобой прогремело несколько десятков выстрелов.
Спустя пару ударов сердца на землю осело несколько тяжело раненых рейтар — на близком расстоянии кирасы не держат мушкетные пули…
— Перезаряжай! А у кого есть третий пистоль — целься в бойницы! Стрелять без команды, как только увидите врага!
Бой на нашем участке штурма разгорается все сильнее. Упала уже третья лестница, но рядом с остальными все ещё кипит яростная рубка, молниями мелькают перепачканные в крови клинки, гремят бьющие в упор выстрелы! Наёмники бьются отчаянно, не позволяя мятежникам приблизиться к оставшимся лестницам — по ним сплошным потоком на стены поднимается подкрепление…
Я пытался разглядеть хоть какое-то движение в ближней ко мне «навесной стрельницей» — но какое-то шестое чувство заставило поднять глаза чуть выше. И сердце тут же обожгло ненавистью: в основной бойнице я увидел казака с луком, смотрящего на меня с перекошенным от гнева лицом и уже наложившим стрелу на тетиву… Практически не целясь, я отчаянно вскинул отцовский пистоль, показавшийся в этот миг словно продолжением руки — и спешно нажал на спуск.
Грохнул выстрел. Ещё пару пистолей разрядили стоящие справа и слева от меня рейтары — когда же дым рассеялся, я увидел лишь пустой зев бойницы.
Отправить стрелу в смертельный полет казак так и не успел… А где-то далеко, из-за спины, раздался могучий рев луженой глотки английского капитана:
— Смена шеренги!
Мушкетеры используют одну и ту же тактику, что и конные рейтары… Что же, «караколе» нынче весьма популярна. Первый ряд стрелков, произведя залп, немедленно разворачивается и отходит назад, становясь за последним рядом, для перезарядки мушкетов. В то время как второй ряд, выдвинувшись вперед, производит новый залп… Однако мои солдаты сейчас встали в одну шеренгу — слишком близки мы к крепости, чтобы смена рядов дала хоть какое-то преимущество. Зато залп выходит более густым и слитным — везде свои преимущества…
А ведь ландскнехтов на стене все-таки оттеснили к лестницам — и вниз густо полетели камни и бревна.
Сколько же сил у мятежников?!
— Целься по бреши! В наших только постарайтесь не попасть!
Выждав для верности ещё пару мгновений, при этом отчаянно забивая пулю шомполом в ствол, я отчаянно выкрикнул:
— Огонь!!!
Грянул залп! Несколько ляхов и казаков упало, кто-то даже свалился в ров… Но и мятежники успели сломать сброшенным вниз бревном ещё одну лестницу — обломки её рухнули вниз, подняв завесу пыли у самой земли.
— Перезаряжай!
Со стены падают зарубленные саблями и застрелянные в упор наемники. Используя подаренную нашим залпом паузу, разуверившиеся в успехе штурма солдаты принялись спешно спускаться вниз. Сталкиваясь при этом с теми, кто все ещё пытается карабкаться наверх, теряя драгоценное время… Одновременно с тем их соратники продолжают отчаянно рубиться на стене, прикрывая стихийное отступление товарищей; до нас доносятся страшные крики и проклятия убивающих друг друга людей.
У одной из уцелевших лестниц оборону занял доппельзольднер. Отчаянные удары его верного цвайхандера, ослепительно сверкающего на солнце, зацепили двух врагов и отогнали от себя прочих… Страшное и одновременно с тем волнующее зрелище! Правда, продержался храбрец недолго — две ударившие в грудь стрелы свалили ландскнехта на спину… Но в этот самый миг шагнули вперёд мои рейтары, успевшие перезарядить по одному пистолю. На удивление, огонь со стены нас больше не беспокоит — очевидно, враг так же бросил все силы к пролому!
— Огонь!
Мой рев предварил очередной залп, направленный в мятежников — а следом из-за спины гулко ударили мушкеты! Когда же пороховой дым развеялся, моему взору предстали последние спускающиеся вниз наёмники… Все-таки мы выручили соратников своим огнём, заставив ляхов и казаков отступить от бреши с немалыми потерями! Тем самым дав время уцелевшим ландскнехтам беспрепятственно покинуть стену…
Но теперь уже совершенно очевидно, что бой окончен — по крайней мере, на участке нашего штурма. Только на валу и перешейке из фашин высится груда тел павших с обеих сторон…
Да упокоит Господь их грешные души…
— Отходим! Всех раненых с собой — и отходим! Да поживее, если не стремитесь сегодня же отправиться к праотцам!
Словно вторя моему приказу, из глубины крепости победно прозвучала труба, а мятежники разразились радостными криками. Многие высунулись из бойниц, оскорбляя нас — и целя в спины из мушкетов…
А мы как назло, разрядили все пистоли!
Я стиснул зубы от гнева и беспомощности — но уже в следующий миг впереди нас грянул залп мушкетеров! Вновь обильно полетела в стороны деревянная щепа из брёвен вокруг бойниц, и большинство мятежников отпрянуло от них. Кто-то в испуге — а кто-то получив тяжёлую мушкетную пулю в лоб или грудь…
А английский капитан не подкачал!
…Мои рейтары благополучно выбрались из-под огня, неся на плечах раненных соратников, некоторые из которых успели умереть на руках товарищей. А я, выведя эскадрон, недосчитывающийся четырнадцати раненых и убитых солдат в безопасное место, наконец-то позволил себе облегчённо выдохнуть… Тут же навалилась невероятная усталость и равнодушие ко всему происходящему.
Потерявшая всякий строй толпа наёмников понуро и молчаливо бредет к лагерю…
На сегодня все кончено.
— Дорогой, просыпайся.
Нос приятно защекотал аромат туберозы. Улыбаясь, я открыл глаза.
Черные как смоль кудри, небрежно спадающие на плечи, глаза липового меда, чуть пухлые губы. Эта девушка — настоящее воплощение мечты…
— Ты как всю жизнь проспишь!
Пальчики возлюбленной скользнули по шрамам на моих руках, щекоча кожу и заставляя сердце чаще биться. Пару мгновений я стоически терпел эти сладкие пытки, после чего ринулся в истинно кавалерийскую атаку, накрыв женские губы поцелуем:
— Не просплю! Ты не дашь…
Спустя некоторое время, наконец-то вырвавшись из моих объятий, красотка с мраморной кожей подарила мне ехидную и одновременно с тем чарующую улыбку:
— Себастьян, следующий раз я буду будить тебя на безопасном расстоянии!
— Не думаю, что у тебя это получится.
Я попытался вновь привлечь девушку к себе, но дочь ганноверского торговца, Виктория Айхен, гибко изогнулась, избегая моей руки и тут же подразнила высунутым языком с победной миной на лице!
Ну-ну…
Комната, в которой я проснулся, также очаровательна, как и сама наследница торгового дома. Светлые стены, большие окна и огромная кровать с мягкой периной. Благодать!
Благодать, увы, не моего дома… Видимо, эта мысль отразилось у меня на лице в тот момент, когда я встал с постели и принялся энергично собираться.
— Опять уедешь? — девушка огорченно надула губы.
— Да. Через два дня сбор. Не волнуйся, это не война, меня пригласили телохранителем в Англию. Даже коня оставлю у тебя — конечно, если ты не против.
— Не против, но зачем тебе туда?
— Я не принадлежу себе. Служба.
Ответил я с лёгким вздохом человека, все ещё не нашедшего собственный угол…
— Ты наёмник, фон Ронин! Ты больше нас всех принадлежишь себе!
— И кто тогда будет привозить тебе душистую воду из Граса?
— Спасибо, конечно, но я вполне обойдусь без французских подарков, если буду видеть тебя чаще. Так зачем ты туда едешь?
— Охранять одного из лордов. Совсем недавно некий мистер Фокс чуть не устроил большой взрыв в их парламенте. Не знаю как, но ему сумели помешать… Что взять с католических фанатиков?
Я действительно не знаю всех подробностей и думаю, что мой наниматель знает не больше моего. Доподлинно известно лишь то, что Гай Фокс хотел взорвать Якова вместе с лордами — прямо во время заседания парламента! Думал это может что-то изменить… Рисковый малый.
Рисковый и глупый.
— Вот местные сеньоры и забеспокоились за свою безопасность. Работа плевая. Привезу тебе еще что-нибудь интересное — и отпразднуем это. Да?
— Звучит заманчиво… Но не лучше ли тебе просто остаться?
— Увы, я уже заключил контракт и взял задаток.
— Но ты можешь все бросить!
— Хорошо, — я глубоко вздохнул, — но на что мы будем жить?
— Моему отцу нужен торговый партнер. А ты хоть и невесть какой, но дворянин, Себастьян! Отец в ноги тебе упадет, если ты предложишь ему брак с его непутевой дочерью! Да тебе даже работать не придётся.
После короткой паузы Виктория продолжила:
— С другой стороны, твой отец ведь тоже вёл торговые дела, для тебя все это не ново! С твоим умом ты очень быстро во всем разберешься.
Тут она вновь обезоруживающе улыбнулась — ничего не скажешь, звучит все и выглядит крайне соблазнительно!
Причём во всех смыслах…
— Ты уже все продумала? — я схватил девушку за ногу, потянув её к себе.
— Конечно! Хоть кто-то из нас ведь должен же задумываться о будущем!
Я мягко улыбнулся в ответ, привлекая возлюбленную к себе, как та вдруг резко резанула ладонью по воздуху:
— А потом я его мечом! Он даже вскрикнуть не успел!
Голос Виктории разительно изменился и огрубел — и к моему вящему ужасу, этот огрубевший голос я узнал… Сердце забилось часто-часто, я протянул к девушке руку, пытаясь обнять, прижать к себе!
Но прекрасный сон уже окончательно померк, забрав с собой и красавицу из Ганновера…
— Вот это схватка, Тапани! А не то, что ты рассказываешь!
Голос Лермонта буквально гремит в вечерних сумерках, не оставляя шансов поспать окружающим. Раздраженный и даже немного обиженный на шотландца, я наконец-то открыл глаза и глубоко вздохнул.
Лучше бы это вечернее поле оказалось сном….
— Ну и здоров же ты спать, командир!
Громогласный горец хохотнул и подбросил сухих веток в костер.
— Как ваш офицер, Джок, на отдыхе я могу делать, что хочу. Захочу — и просплю целый день!
Это, конечно, ложь — подчинённые без командира могут что-нибудь да учудить… Но раздражение на Лермонта никак не удаётся подавить.
— Не горячись, фон Ронин. — горец примирительно поднял руки, — Это просто способ начать светскую беседу между двумя дворянами.
— Очень по-светски!
Я пусть и невесело, но все же улыбнулся. А вот мой заместитель неожиданно посерьёзнел — так, будто все время до того ломал комедию.
— Да… Хотел добавить, что пока ты спал, в лагере начали происходить вещи, о которых тебе стоит знать.
— Не томи, Лермонт!
Сонливость как рукой сняло.
— Ландскнехты бурлят, как котёл с солдатский похлебкой. До открытого бунта дело пока не дошло, но голоса тех, кто требует выплат прямо сейчас множатся все шире, а некоторые и вовсе предлагают снять осаду и вернуться домой, забрав все, что нам причитается, с простых жителей Московии — раз нам не могут заплатить. И эти призывы никто не осуждает — наоборот, к ним внимательно прислушиваться… Впрочем, большинство все ещё надеется на добычу в Твери — а некоторые и на обещанное русским царём золото.
Вслед за шотландцем слово незамедлительно взял финн.
— Увы, командир, бродит не только пехота… Мои соотечественники поддерживают германцев и шведов. В конце концов, мы люди Карла, но воюем на чужой земле. При этом Шуйский действительно не торопится выдавать жалование… Наемники ещё могут забыть о золотых, если идут с победами и рассчитывают на богатую добычу во взятых городах — так и было до последнего штурма… Но поражение и большие потери все изменили. А французские рейтары и вовсе были на грани бунта сразу после схватки с крылатыми гусарами!
После короткой паузы финн с тяжёлым вздохом продолжил, посмотрев мне прямо в глаза:
— На меня можешь положится, Себастьян, Тапани Йоло с тобой до конца. Но, если в ближайшее время не придет жалование и мы не возьмём Тверь, наёмники взбунтуются.
Всё замолчали, и молчание это показалось мне особенно продолжительным и тяжелым. Переваривая все услышанное, я невольно засмотрелся на искры, поднимающиеся от трескучего огня к небу, пронзая сгущающиеся сумерки…
— И наш эскадрон?
Я наконец-то набрался мужества задать самый острый вопрос.
Финн философски пожал плечами, одновременно с тем отпив из фляги — после чего ответил все же более оптимистично, чем я на то рассчитывал:
— Рейтары уважают тебя, командир. Они верят тебе и готовы идти за тобой, даже если сейчас нам никто не заплатит… Впрочем, я уверен, что ты выбьешь для нас каждый причитающийся нам золотой! А если надо, мы тебе поможем и словом, и делом!
Тапани красноречиво взялся за рукоять райтшвера, и Джок согласно закивал головой:
— На меня, Себастьян, ты можешь рассчитывать, даже если царь московитов больше не даст нам ни единого сольдо! Я свое возьму с тел убитых врагов! Что же касается эскадрона… Многие всадники понимают, что пусть честь наемника субстанция эфимерная, зато его репутация — это наше все! Это путь к новым заказам и новым мешкам с золотом! Кто наймет тех, кто бросает нанимателя и уходит?
Я благодарно улыбнулся действительно верным друзьям — после чего вновь уставился в костёр, размышляя о насущных проблемах.
— Ты все равно не сможешь остановить бунтующую массу… И Делагарди тебе с этим не помочь.
Я только покачал головой:
— А кто сказал, что меня это вообще волнует?
— Да у тебя все на лице написано!
Соратники ответили в унисон, вновь заставив меня невольно улыбнуться. Немного помолчав, я со вздохом откинулся на свой тюфяк:
— Спасибо, друзья, ваша преданность делает вам честь и радует моё сердце. Что же касается остального… Как там московиты говорят — будет день, будет и пища, верно?
Ну, молчание — это знак согласия… Но молчание неожиданно прервал Джок:
— Совсем забыл сказать: Христиер сцепился с Якобом!
Резко сев, я удивлённо присвистнул:
— Ничего себе…
Впрочем, если подумать, ничего удивительного в конфликте командиров нет. Правая рука Делагадри изначально предлагал генералу отправиться с Шуйским, не задерживаясь под стенами Твери…
— Продолжай!
Лермонт развёл руками:
— А подробностей нет. Часовые судачили, что Христиер больше часа бранился в шатре с генералом. Наверняка вновь убеждал отправиться на соединение с Скопиным-Шуйским.
— Но как уже было сказано, командир у нас один. И Зомме отступил. — добавил финн, — Так что второму штурму наверняка быть.!Интересно только, в каком качестве будем действовать мы? Надеюсь, что большинству рейтар все же не придется лазать по лестницам…
Сумерки окончательно уступили ночной тьме. И искры, поднимаясь вверх, на мгновение превращаются в звезды — чтобы мгновением спустя окончательно потохнуть…
Неожиданно для всех ночь пронзил сигнал офицерского сбора.
Якоб вновь собирает командиров в свой шатер. Не иначе вновь будем обсуждать теперь уже второй штурм…
У шатра толпится народ, отовсюду слышатся недовольные голоса. Увязавшийся за мной Джок успел рассказать, что германцев сильно потрепали во время штурма. И «сильно» — это мягко сказано. Из двух эскадронов моих соотечественников теперь можно смело составить один… В плен мятежники не взяли ни одного наёмника.
Мне дружелюбно кивнул английский капитан — а спустя пару я увидел рыжего здоровяка-доппезольднера с замотанной головой. Тот также поприветствовал меня, хотя взгляд мечника остался при этом каким-то равнодушным.
Надо же! Выжил… А ведь его люди первыми шли на стены. Везуч!
Вскоре поредевших числом офицеров пригласили в генеральский шатер. Встречающий нас Делагарди показался мне осунувшимся, под глазами его залегли черные тени. Но начал он довольно бодро и резко, отметая любые домыслы о том, что командира сломал неудачный штурм:
— Господа!!!
Всякие разговоры вполголоса мгновенно стихли.
— Неудача прошедшего дня ничего не значит. Завтра мы продолжим штурм!
В ответ на слова шведа по шатру разнесся недовольный гул. Вперед выдвинулся командир германских рейтар.
— Генерал, — он обвел собравшихся офицеров взглядом, — мы понесли большие потери! Моим рейтарам не заплатили! А вы собираетесь отправить нас на второй штурм?
Якоб недобро сверкнул глазами.
— Именно так, господа. Вы все заключали соглашение!
Офицер мечников — если память мне не изменяет, в прошлый раз он представился мне Рамоном — вышел вперёд вслед за рейтаром:
— Соглашение предполагает, что нам платят реальным золотом или серебром, а не пустыми обещаниями.
Пехотинцы за спиной доппельзольднера одобрительно зашумели, а глаза генерала потемнели от гнева.
— Вы все забыли, как кричали, требуя штурма, стоя на этом же самом месте?! Вы забыли, что ВАША добыча все ещё в руках поляков и прочих мятежников?! Или хотите получать плату не сражаясь с врагом?!
Ответом генералу стало мрачное молчание, и тогда, чуть успокоившись, он коротко закончил:
— Деньги в пути.
Германский рейтар демонстративно сложил руки на груди.
— При всем уважении, командир, но будут деньги — будет и штурм.
Эти слова офицеры встретили явно одобрительным гулом, но на этот раз Делагарди даже в лице не изменился и ответил совершенно спокойно:
— Завтра к вечеру деньги будут, господа. Но те, кто желает получить плату, сейчас же отправится к своим людям. Подъем перед рассветом, строимся с первыми лучами солнца. Оружие должно быть почищено, запас пороха и пуль обновлён. Рейтары — тут Якоб все же нахмурился, смотря прямо в глаза германца — пойдут на стены в числе первых! Все, а не только добровольцы!!! Ваши шлемы и кирасы отлично защитят от стрел и вражеских клинков, а пистоли заметно эффективнее проявят себя в ближнем бою, чем когда вы пытаетесь попасть из-под стены в узкие бойницы… Кто же откажется от штурма, тот, по моему разумению, отказывается и от соглашения. Следовательно, его долю выплат получат соратники, участвующие в бою.
Гробовое молчание вновь было ответом генералу — но в этот раз никто не посмел перечить Делагарди. Даже германец смущённо отступил к остальным офицерам.
Н-да, стоит признать, что Якобу удалось всех подловить…
Интересно только, как он будет выкручиваться, если деньги все же не придут?!
Впрочем, в случае успеха, занятые грабежом и красавицами-московитками наёмники вряд ли вспомнят про плату…
Проснулся я задолго до рассвета, желая успеть приготовиться прежде, чем придётся проверять подчинённых… Начал с проверки пистолей. После чистки замков и зарядки, два из них спрятал в поясные чехлы, решив не рисковать отцовским — голенище сапога не самое надёжное для него пристанище, может зацепиться за перекладины и выпасть ещё на лестнице… Под левую руку вложил пистоль «для рукопашного боя» — его рукоять заканчивается тяжелым шарообразным навершием-«яблоком», окованным железом. Собственно, с шаром на рукоятке его было удобнее выхватывать из седельной кобуры. Но в ближнем схватке за отсутствием иного оружия, по непокрытой шлемом голове этот шар прилетит не хуже дубины! Райтшверт я тоже убрал, заменив «кацбальгером». Короткий «кошкодер» в пешей схватке, да в узком пространстве, ограниченном шириной боевого яруса русской стены, подойдёт куда лучше длинного рейтарского меча…
В голове некстати всплыли картины прошлого штурма, заставив сцепить зубы от страха и злости. Как же не хочется лететь со стены вниз!
Уж лучше честная (и быстрая, когда не успеваешь даже ничего понять!) солдатская смерть от клинка или пули…
А стал бы торговцем — не пришлось бы идти ни на какие штурмы. И деньги бы были. Может быть, даже большие чем здесь. Хотя почему может?!
Я невесело улыбнулся своим мыслям — чего теперь душу бередить?!
Как и приказал генерал, с первыми лучами солнца наёмники построились перед крепостными стенами Твери — понятное дело, на почтительном расстоянии мушкетного выстрела!
Делагарди выехал вперёд ровных шеренг пикинеров и мушкетеров — и несколько картинно вскинул руку. В ответ забили барабаны — и практически сразу грохнули батареи, открыв огонь по боевому поясу русской крепости, круша бревна и перемалывая мятежников! Впрочем, если их командир не дурак, он дождётся, когда мы пойдём на штурм, и только тогда отправит воинов на стену — а пока там находятся лишь редкие наблюдатели… Молчат и орудия врага. Вопрос только в том — их все вчера подавили? Или поумневшие поляки также убрали пушки до поры? А когда мы подойдём поближе, с выдвинутых вперёд башен противник откроет вдоль стен губительный огонь картечи?!
Вопросы, одни вопросы…
Батареи оглушительно гремят десяток-другой минут, пока их окончательно не затянули облака густого, непроглядного порохового дыма. Так и угореть можно… Некоторые рейтары с надеждой поглядывают на ворота — но совершенно напрасно. Мятежники наверняка заложили их камнем и землёй, а относительно слабые деревянные створки закрывают от ядр внушительной толщины бревна подъёмного моста… Ну, и наконец, главное — даже если бы ворота удалось бы снести, то что помешало бы полякам подтянуть к ним своих стрелков и пару уцелевших орудий? Хватило бы и одного, плюнувшего картечь прямо в лицам атакующих… Подобный «приём» наверняка бы осудил наступательный порыв наёмников!
Так что лучше уж на стены…
Вновь загремели барабаны — и ко рву спешно побежали пикинеры с фашинами. Число проломов в боевом поясе тверской стены увеличилось, удвоилось и число штурмовых лестниц. На мой эскадрон выделили аж три штуки…
— Рейтары, напоминаю ещё раз! Первый отряд веду я и Джок Лермонт, мы сразу поднимаемся по лестницам! Остальные под началом Тапани Йоло прикрывают нас огнём пистолей — и вы уж постарайтесь не расходовать пули впустую!
Солдаты грянули сочным хохотом, снимая напряжение перед скорой битвой, а «Степан», встретившись со мной глазами, вновь благодарно кивнул. Финн считает, что я подарил ему лишний шанс выжить — что же, так на самом деле и есть. Вот только на деле одному лишь Господу Богу известно, кому пережить этот бой, а кому нет…
Моя же задача не гадать о будущем, а вести людей.
В третий раз ударили барабаны — сигнал для рейтар, возглавляющих сегодня штурмовые колонны. Что же, зерно истины в этом решение действительно есть — раз уж Делагарди решил во чтобы-то ни стало взять Тверь, наши доспехи и пистоли дают нам огромное преимущество над прочими наемниками.
Но как же страшно…
— За мной, вперёд!!!
…До участка рва, закинутого фашинами, я добежал, словно в тумане. Наверное, именно потому, что бежал изо всех сил, помогая тащить лестницу и все время ожидая «своей» пули или стрелы. Уже замерев над самой кромкой рва, с опаской кинул взгляд на башни, прикрывющие участок атакованной нами стены с обеих сторон — но пока молчат.
Хоть бы пронесло…
— Вперёд, вперёд!!!
Первым бросаюсь к лестнице, увлекая рейтар личным примером, заведенный страхом так, что за спиной словно выросли крылья! Дерево на едва обструганных перекладинах царапает ладони, но я не обращаю на это внимание, не отрывая взгляда от обломанных краёв бреши…
Когда я миновал уже половину подъёма, сверху показались мятежники — кто с мушкетом, кто с луком, а кто и с бревном, желая скинуть его на мою голову! Но тут же снизу грянул залп стрелков Тапани — и я продолжил стремительный подъем, проворно карабкаясь по лестнице, словно африканская обезьянка.
По крайней мере, мне так кажется…
…Мне осталось всего три перекладины, чтобы подтянуться к пролому — и я всего на мгновение замер, ощущая, как гулко и часто бьётся сердце в груди! Как же жутко!!! Но не позволяя страху сковать тело, я вырвал правой рукой первый из пистолетов и рывком подал тело вперёд — будь, что будет!
Спустя несколько ударов сердца я показался над краями бреши — и первым, что увидел, оказалась стремительно сверкнувшая сабля, устремившаяся к моей голове…
Удар!!!
Бургиньот оглушительно лязгнул сталью, но выдержал встречу с вражеским клином! Я спасся, вовремя вжав голову в плечи и инстинктивно подавшись вниз, тем самым подставив шлем под заточенную сталь… И тут же вскинул руку с пистолет, и надавил на спуск, целя в живот чубатого казака, вновь замахнувшегося для удара! Грохнул выстрел — и практически сразу за ним последовал вскрик боли! Не мешкая ни секунды, я тут же нырнул в пороховое облако, буквально запрыгнув на стену…
И врезался плечом в грудь поляка, шагнувшего навстречу с также занесенной для рубящего удара саблей! Лях отпрянул, после чего вновь попытался вскинуть клинок — без замаха ни турецкие киличи, ни персидские шамширы не рубят! — но с удивлением замер, опустив глаза на кацбальгер, верхней третью вошедший в его живот…
Что же, оброненный при последнем рывке пистоль — в обмен на жизнь? Отнюдь не худший расклад. Иначе я мог бы и не успеть так быстро выхватить «кошкодер» из ножен и ранить им противника…
Освободив короткий клинок из тела стремительно оседающего мятежника, я одновременно с тем выхватил второй пистоль. И немедленно выстрелил в спину врага, поднявшего камень над головой поднимаюшегося по соседней лестнице Лермонта! Несчастный с отчаянным криком полетел к земле — а горец вскочил на стену с обнаженным клейбэгом в руках!
На меня ринулся очередной противник, сжимающий в руках трофейный кацбальгер — но его резкий выпад я сумел отклонить в сторону, от души рубанув по короткому клинку собственным «кошкодером»! А следом в висок мятежника смачно впечаталось «яблоко», венчающее рукоять перехваченного за ствол пистолета… Шотландец также срубил преградившего ему путь ляха, ловко обезоружив его сильным ударом, пришедшимся на лезвие сабли у самой рукояти. И одновременно с тем от третьей лестницы донёсся яростный боевой клич финских рейтар:
—
А вроде все не так и плохо идёт?!
Да, я мог так думать — пока от обеих полуразрушенных башен, из бойниц, располагающихся над самой землёй (в голове само собой всплыло название «подошвенный бой») не грянуло сразу два орудия.
Пока два заряда картечи не хлестнули по скопившимся у стен рейтарам…
Моим рейтарам.
— Себастьян, справа!!!
По ушам больно хлестнул отчаянный крик Лермонта, и я, оцепенело замерший при виде безжизненных тел десятков своих солдат, начал разворачиваться к новой опасности… Но недостаточно быстро.
Приклад мушкета, разряженного крепким поляком с рыжеватого цвета усами в кого-то из рейтар, с чудовищной силой врезался в мой подбородок! В глазах все померкло…
Я лечу. Тело не касается земли. Но лечу как-то медленно. Вокруг кромешный мрак.
Значит это конец.
Прости меня, Виктория.
Я готов к твоему суду, Господи!
…— Ты представляешь?! Все настолько ярко было, в красках, в лицах… Не знаю, как ещё объяснить — просто полное ощущение присутствия. И сколько подробностей!
Я согласно киваю головой, стараясь не глядеть в горящие лихорадочным огнём глаза Стасика — приятеля по универу, с которым мы учились в одной группе на истфаке. Давненько это было, вот уже практически десять лет прошло, как выпустились… Теперь же встречаемся пару раз в год да периодически созваниваемся.
Так вот, все, о чем так возбуждено рассказывает Стас, можно было бы принять за попытку талантливого развода. Ну, или сослаться на разбушевавшуюся фантазию на фоне нервного истощения морально переруженного учителя истории, ведущего предмет сразу у нескольких параллелей и взявшего непростой (даже очень непростой класс) в руководство. За одного дурака, ворующего шоколадки в магазинах и вечно влипающего в какие-то истории в школе Стасику нередко прилетает от директора — а последняя, скажем так, излишней компетенцией и эмпатией не страдает… Наконец, я мог принять рассказ приятеля за бред сумасшедшего — если бы прошедшей ночью не видел сон, максимально похожий на сон Стаса! Нет, все действующие лица у нас были совершенно разными — зато историческая эпоха одна и таже.
И как кажется, даже одни и те же события…
Да, пока я шёл на встречу с одногруппником в пиццерию, облюбованную нами ещё во времена студенческие, мне привиделись ещё несколько крайне ярких фрагментов сна — в них стрелецкий сотник вступил в рукопашный бой. Да у меня даже руки задрожали от увиденного: такой мощный выброс адреналина в кровь получил, как никогда ранее! Потому Стасика я отлично понимаю — он-то, судя по всему, успел увидеть гораздо больше моего…
— Ну, а кончилось все, как я понял, падением со стены. К сожалению… А ведь мне этот ротмистр так понравился! Словно у меня с ним какая-то близость душ — блин, ощущение было, что настоящий родственник!
Я вновь удивлённо-восторженно покачал головой, дослушав до конца горячий рассказ Стаса. Если честно, приятель мой просто пытался выговориться, особо не запариваясь с тем, насколько внимательно я его слушаю. Да оно и понятно…
Вот только я, к собственному удивлению, не испытываю совершенно никакого желания делиться с одногруппником тем, что увидел в своем сне. Может потому, что увидел лишь несколько фрагментов, а не целую историю. Или может потому, что все увиденное кажется мне чересчур личным… Не знаю. Но уже открыв рот, чтобы начать свой рассказ, я вместо этого лишь задал вопрос:
— Так ты считаешь, что увидел битву под Тверью царских войск с отрядами второго Лжедмитрия?
Стас энергично закивал головой:
— Да! Это была определённо она — и последующие штурмы Твери наемниками Делагарди.
Я вновь покачал головой, раздумывая о том, что привидившаяся мне ночная схватка также могла быть частью сражения под Тверью. По крайней мере, тогда Скопин-Шуйский действительно решился на ночную атаку вражеского лагеря после неудачи в полевом бою…
Пообщавшись с другом ещё примерно с полчаса, я покинул пиццерию, прикрывшись неожиданно возникшими «срочными делами». Отыграл на тоненького, но Стас вроде и не обиделся — когда приятель наконец-то выговорился, его нервное возбуждение очень быстро сменилось лёгкой такой хандрой и апатией. Плавали, знаем — такое случается нередко, когда на очень ярких эмоциях словно опустошаешь себя, а после наступает этакий «эмоциональный голод»…
Вернувшись домой, я сел за ноутбук, решив освежить память о Тверской битве, почитать о Скопине-Шуйском да и о Смутном времени в целом. В итоге купил на «День народного единства» Валерия Шамбарова — и залип. Залип до вечерних сумерек…
Исключительный, конечно автор, Валерий Евгеньевич Шамбаров. Так живо, красочно и патриотично, одновременно с тем доступным и эмоциональным языком написать публицистику мало кто сможет! Будто и не историческую публицистику читаешь, а художественный роман — настолько яркой и живой выходит у Валерия Евгеньевича история, настолько яркими и живыми получаются реальные герои… Шамбарова многие критикуют за то, что он не профильный историк по образованию. Хочется таких критиков спросить — ребят, вы серьёзно?! Какими такими особыми умениями и навыками обладают всякие доценты исторических наук, преподающие в университетах? Или изучение истории помимо банального чтения (учебников, энциклопедий, статей — и конечно первоисточников) предполагает иные формы обучения?! Типа решения задач, постановок опытов, создания электронных алгоритмов или освоения специальной и дорогой техники?
Нет, не предполагает. И если на то пошло, тот же Клим Жуков, которым все так восторгаются, почитая едва ли не за гуру от истории, по своему образованию оружиевед, специалист с весьма узким профилем. Вот только этот специалист первым догадался стать блогером от истории, популизировать её через ютуб! В общем-то, в этом он молодец — вот только «пиля контент» уважаемый Клим Саныч порой ныряет в темы, изученные им поверхностно. И при этом безапелляционно навязывает свое порой ошибочное мнение на исторические события! Валерия Шамбарова в последнем не упрекнешь — человек тщательно работает с материалом прежде, чем его подать. И потому я уверен, что все «гонения» на вышеуказанного автора связаны, прежде всего, с его ярко выраженной патриотической позицией (это чувствуется едва ли не каждой странице его произведений) и глубокой верой. А ведь для определённого круга лиц творчество православного патриота органически не переносится именно потому, что создано оно — православным патриотом.
Ладно, кому интересно, сам откроет тот же «День народного единства» и почитает. А мои мысли плавно смещаются к Смутному времени…
Эпоха, необходимо признать, крайне богатая и на события, и на ярких личностей — и на беды, потрясшие Россию до основания, едва не погубив её государственность. Плюс в том, что наша страна выстояла в этом испытании и сумела сохранить себя. Что в конечном счёте стало заслугой, прежде всего, простого народа, сумевшего самоорганизоваться вокруг народных же лидеров.
А вот те самые люди, кто правил и за народ отвечал, эту самую Смуту, фактически, породил…
Как правило, истоки Смуты ищут в оболганном царствии Иоанна Четвёртого «Грозного». На самом же деле они старше и залегают глубже…
Так, при изучении останков его матери Елены Глинской (как и любимой супруги Анастасии) обнаружено рекордное превышение ртути! А у самого царя и царевича Ивана ещё и мышьяка со свинцом… При этом кто-то пытается вывернуться, ссылаясь на то, что царицы пользовались макияжем со ртутью. Или обвиняют царя в лечении той же ртутью от венерических заболеваний! Тем более, что старшего наследника злой батька и вовсе собственной рукой уложил! Если верить Карамзину, описавшему царствие Иоанна Четвёртого с западных источников… В то же время как в наших летописях дата смерти Ивана Ивановича «старше» на три года — и причиной ее указывается болезнь.
Ну, а теперь немножко вспомним историю и включим здравый смысл — красавица Елена Глинская умерла в расцвете лет, умерла для всех внезапно, ходил стойкий слух, что царицу отравили. Царь Иоанн Четвёртый умер в пятьдесят три года — возраст зрелый, но далеко не старчество. Дед его прожил до шестидесяти пяти… Так вот, царь умер для всех внезапно. И обстоятельства его кончины определенно указывают на отравление! Наконец, старший наследник Иван, умерший, согласно «Мазуринского летописца» в 1584 году, в один с царём год — совпадение?! Тогда, может, и убийство царевича Дмитрия, которого просто зарезали — тоже совпадение?! Править оставили бездетного и слабого здоровьем Фёдора, которым было легко манипулировать. Но в какой-то момент и он стал неугоден… Концентрация мышьяка в его останках в десять раз выше нормы — каково?!
А вот версию с заражением царя и старшего царевича сифилисом, озвученную любителями поизмываться над русской историей, изучение останков как раз опровергло! Увы, сохранность черепа Ивана Ивановича не позволила сделать какие-либо выводы о «ранении посохом» — к сожалению. В противном случае, лживость этой сознательно сфабрикованной клеветы была бы окончательно доказана…
Ещё неизвестно, почему так быстро умер Василий Иванович — но очевидно то, что начиная с матери Грозного, всю его семью банально перебили. Цинично и хладнокровно… Кого-то травили долго, давая коктейль из ртути и мышьяка в лекарствах или пище небольшими дозами, имитируя прогрессирующую болезнь. А кого-то быстро, уже ни с кем и ни с чем не считаясь. Как с Фёдором Иоанновичем.
Как с Михаилом Скопиным-Шуйским.
Карамзин в своих трудах повторял о Грозном широко растиражированную в Европе ложь о царе. Растиражированную в то время, когда Московская Русь давила Ливонский орден в Прибалтике, а после воевала с коалицией из Дании, Швеции, Литвы и Польши. А ведь наших врагов всемерно поддерживал Рим и Священная Римская империя германской нации! Так что в литовских (а позже и польских) войсках хватало европейских наёмников. Кроме того, в западной Европе широко развернулись и с антирусской пропагандой, основанной на выдумках папского легата Антонио Поссевино (в подробностях изложившего историю «детоубийства») или предателей вроде Андрея Курбского. Так у него царь и тысячу дев растлил и Русь кровью залил, в одном только Новгороде истребив сорок тысяч жителей…
Число казненных при Иване Четвёртом установлено по «Синодику опальных», озвучиваются цифры в три — четыре тысячи человек за все правление. Конечно, это немало. Правда, за одну только Варфоломеевскую ночь (1572 год) в одном только Париже вырезали более трех тысяч гугенотов — «но это же другое, вы не понимаете»!
А ведь позже репрессии на протестантов распространились по всей Франции…
По итогам же правления Грозного выходит следующее. Кольцо татарских ханств, буквально душивших страну при боярской олигархии (фактически правящей после убийства матери Елены) было разорвано, Казанское, Астраханское, а позже и Сибирское ханства вошли в состав Московской Руси, чуть ли не удвоив его территорию, Волжский торговый путь из Персии попал под полный контроль России. С юга нашу страну опоясала «Большая засечная черта» (в рамках которой возродился и Елец), под её прикрытием началась колонизация плодородных черноземных степей. Тяжёлая, кровопролитная война в Ливонии, столь перспективно начатая Грозным, открыла нам «окно в Европу» едва ли не за полтора столетия до Петра I! Проиграли же её лишь из-за неравенства сил… Царь реформировал поместную конницу — и создал первые регулярные части, в том числе стрелецкий корпус, в отдельный род войск выделил артиллерию. И именно при Иване Четвёртом Донское казачество встало на государеву службу (как и запорожское — только те казаки позже от России отвернулись). Царь подавил последние пережитки феодальной раздробленности и создал «горизонталь власти» — земское самоуправление. Именно благодаря ему во многом удалось пережить Смуту…
Увы, в числе казненных Иваном Грозным не оказалось тех, кто вероломно убил всех его близких. Ослепленные гордостью и жаждой власти, отправленные ядом сладких речей иезуитов и папских посланников, появившихся в России еще при Иване Третьем, бояре возжелали безграничной власти, близкой к царской… А после и вовсе захотели стать царями!
Пауки, запертые в банке… Борис Годунов, Василий Шуйский и их приспешники, «семибоярщина» — вот список «пауков». Итогом же их правления стало «венчание на царство» польского королевича Владислава… В случае реального воцарения которого которого последовало бы неминуемо пришествие униатов под предводительством иезуитов, притесняющих православных, сохранивших чистоту веры… «Пауков» всю дорогу преследовали неудачи и бедствия, не позволившие никому из них усидеть на троне и основать новую династию — а их родные и дети стали жертвами родительских грехов…
Годунов, пытающийся править как честный государь, за время своего короткого царствия столкнулся со страшным голодом и вторжением первого самозванца. Он был отравлен, как и убитые им (или с его согласия) Рюриковичи, его сына Фёдора и жену Марию задушили, его дочка Ксения стала наложницей Лжедмитрия Первого. Её единственную пощадили — сослав в монастырь после того, как обесчестили…
Василий Шуйский (наверняка стоявший за убийством Бориса), мастерски организовал убийство и Лжедмитрия Первого, сумевшего полюбиться народу. В самом начале своего правления новоиспеченный царь столкнулся с восстанием Болотникова, поддержанного терскими казаками, следом — с вторжением второго Лжедмитрия, ядро войска которого составили запорожцы и ляхи, бежавшие от короля после неудачного рокоша. Вдовец, потерявший детей ещё во младенчестве, он не смог зачать наследника с молодой женой, и его единственной надеждой стал блестящий полководец и народный любимец Михаил Скопин-Шуйский, четвероюродный племянник царя… Но последнего отравил родной брат Дмитрий, никудышный полководец, проигравший все свои битвы! Более того, поражение именно Дмитрия под Болховом открыло дорогу «Тушинскому вору» на Москву и предопределило её осаду, а в битве при Клушине он бездарно погубил созданное Михаилом войско, после чего поляки вступили в столицу… Скопин-Шуйский же наоборот, не потерпел ни единого поражения!
Однако Дмитрий слишком сильно мечтал о престоле и остро завидовал блестящему князю-победителю, чтобы не использовать шанс отравить конкурента… Однако своим вероломством он не обрел престол, вовсе нет! Отравлением Михаила он обрек себя, братьев и супругу на позорный плен и постылую смерть на чужбине… А предшествовала им унизительная присяга польскому королю Сигизмунду и целование руки врагу-победителю. Так была укрощена гордость мерзавцев, видящих себя «царями» и пробивающих себе дорогу предательствами, подлостью, ударами в спину, отравлениями…
Эх, а вот если бы молодого Скопина не убили! Если бы кто-то отвёл руку отправителя! Читаешь про него и думаешь — ну не средневековый князь, а прямо попаданец-нагибатор с багажом необходимых послезнаний!
Шучу, конечно… Владел бы послезнанием — разве позволил бы себя отравить?
Но все-таки история его блестящих побед заслуживает отдельных воспеваний…
Ещё двадцатилетним юношей он первый раз повёл в воинов в сечу в битве на реке Пахре. Михаил умело воспользовался водным рубежом — и победил, несмотря на большую численностью повстанцев Болотникова. Очевидно, он спровоцировал врага на атаку ложным отступлением — а когда тот начал переправу, развернул полки и ударил по успевшим переправиться мятежникам, головной отряд которых естественно уступал числом его ратникам! Атакованные «воры» побежали, увлекая за собой соратников и давя друг друга все на той же переправе…
Классика со времен победы Донского на Воже в 1378 году.
Принял Михаил активное участие в обороне Москвы и отличился в боях на стенах столицы — храбрости князю было не занимать — а в решающей схватке смело повёл свой полк от Серпуховских ворот в сечу! В период уже фактического подавления восставших, князь провел довольно тяжёлый для себя бой на реке Вороньей. Мятежники сумели закрепиться на укреплениях Тульской засеки, и выбить их удалось с большим трудом! Но в решающей схватке Скопин сумел обмануть врага рядом отвлекающих атак, после чего на направлении главного удара бросил в бой стрельцов…
Кстати, после этого сражения Скопин-Шуйский, сделавший для себя выводы, регулярно использовал в полевых сражениях различные «острожки». Прежде всего противоконные рогатки против крылатых польских гусар… Но мог подготовиться и серьёзнее, располагая временем — что позволило одержать ему несколько важных побед.
После поражения Дмитрия Шуйского под Болховом и началом осады Москвы, Михаил вернулся в столицу и какое-то время принимал активное участие в очередной обороне. А затем с горсткой всадников отправился на север, встречать шведских наёмников под командованием Якоба Делагарди — рискуя быть перехваченным разбредшимися по стране «тушинцами»… В Новгороде князю пришлось переждать осаду крупного отряда пана Керножицкого, но последний отступил, когда у Михаила собралось значительное число ратников русского Севера.
Затем, уже объединённым русско-шведским войском (последнее было представлено наемниками со всей Европы), Скопин-Шуйский выступил на Москву. В двух стычках его воеводы последовательно разбили поляков и воровских казаков под Торопцом и Торжком, и, наконец, юный полководец сразился с сильным войском Александра Зборовского под Тверью…
Собственно, часть этого сражения увидел Стас, часть увидел я.
Так вот, полевое сражение днем Михаил если не проиграл — то уж точно не выиграл, левый флаг из немецких и французских всадников не выдержал тарана поляков и бежал, а из-за сильного дождя мушкетеры, стрельцы и рейтары не смогли стрелять. Зато крылатые гусары показали всю свою мощь во время таранного копейного удара и последующей рубки! Но Скопин-Шуйский продемонстрировал удивительное самообладание, крепость духа и необычайную волю к победе: он решился на ночной штурм вражеского лагеря (начавшийся перед рассветом) — что для 17 века сопровождалось огромным риском!
И ведь вырвал же победу из лап уже празднующего успех врага!
…Завибрировавший телефон заставил меня отвлечься от размышлений. Увидев на экране номер Стаса, я весь аж подобрался — и принял вызов, неожиданно для себя сильно разволновавшись:
— Андрюха, он жив! Жив, слышишь?! Я днем прилёг подремать — только сейчас встал! Себастьян выжил во время штурма, я все увидел!!!
В первый в своей жизни я почувствовал столь острую зависть… И сильное желание наконец-то лечь спать!
…Виктория, едва касаясь пальцами моей спины, легонько погладила «памятные» отметины:
— Боже, Себастьян! Откуда эти шрамы?! Они отвратительно ужасны и прекрасны одновременно! Тебя словно птица Рух когтем задела!
Я нехотя разлепил глаза, после чего, поймав взгляд возлюбленной, прииянул девушку к себе:
— Скажи спасибо, что плащ и добротный дублет защитили меня от стали. Иначе мы бы сейчас не разговаривали…
Красотка ехидно прищурилась.
— Я отчетливо помню, как ты говорил, что работа плевая и тебе ничего не грозит!
— Ну кто знал, что именно на моего лорда устроят охоту. Пришлось прикрыть его спиной…
Схватка на лондонских улицах была короткой и яростной. Когда двое убийц уже были подвержены, я краем глаза успел заметить занесенный над сэром Альбертом клинок.
Тело среагировало быстрее здравого смысла…
— Одна твоя спина не стоит всех тех денег, что тебе платят.
— Верно подмечено… Но тогда я бы не привез тебе этот прекрасный гребешок! — я извлек из шелкового мешочка изящный гребень с резной рукояткой.
Девушка улыбнулась:
— Ты верен себе, фон Ронин. Но для тебя я тоже кое-что приготовила. Покажу позже. Так что праздник! — Виктория отсалютовала бокалом с терпким красным вином.
Настала моя очередь улыбаться.
— Мой главный подарок это ты, птичка моя. — я поцеловал ее в плечо.
— Мой отец бы с тобой поспорил. — девушка помрачнела.
— Что такое?
— Он опять настаивает на моем замужестве. Говорит, что плохо себя чувствует и хочет уйти на покой. Но я только неделю назад видела, как он держал нагруженную телегу, пока ей меняли колесо! И улыбался равно как ты сейчас, фон Ронин. И он еще пытается меня обманывать… Представляешь?!
Я рассмеялся.
— Однажды я вернусь — и все у нас будет хорошо.
— Не надо возвращаться, Себастьян. Нужно просто остаться. Я молюсь от этом каждый день!
— Скоплю побольше денег и смогу без стыда просить твоей руки.
— Просто. Остаться! Это не так сложно!
— Но все же сложнее, чем кажется.
— Куда в этот раз? — моя Вики умна и догадлива. Иногда кажется, что она читает мои мысли…
— В Швецию. Хочу завершить карьеру громкими победами, да и платят очень хорошо.
— Но и убить могут значительно быстрее. Да?!
Я неопределенно пожал плечами. Тут же в меня врезалась подушка.
— Ты совсем не бережешь мое сердце, Себастьян!
— Птичка моя, ты бы волновалась, даже если бы я отъехал в другой район!
Она махнула рукой и залпом осушила бокал.
— Сегодня празднуем, фон Ронин! А завтра будет завтра…
Кожа возлюбленной вдруг стала прозрачной — и силуэт её вновь начал таять прямо на глазах…
Нет, нет, нет!!!
Я бросился к Виктории, но руки схватили лишь воздух.
А потом я открыл глаза.
— Ты смотри, живой! — Лермон улыбался во всю ширину своего рта. Взгляд сразу зацепился за левую руку, висящую на перевязи.
— Как видишь, командир, мы оказались счастливее многих! — у сидящего рядом с моим заместителем финна во рту не хватает зубов и замотана шея. Ещё не успев окончательно прийти в себя, я вялым, неожиданно писклявым голосом спросил:
— Что произошло?!
— Ты вообще ничего не помнишь? — удивился горец.
— Обрывками…
Тапани невесело усмехнулся.
— Штурм не удался.
А следом за ним продолжил Лермонт.
— Но в этот раз потрепали только нас. На других направлениях солдаты успели отступить.
Я со стоном отвернулся от друзей.
— Сколько? Сколько осталось в живых? — я не хотел слышать ответ, но обязан был это знать.
— Двадцать три рейтара. — шотландец помрачнел и финн ободряюще хлопнул Джока по плечу.
— Включая нас.
Боже мой! Практически весь эскадрон под нож!
В голове словно молоты забухали, и от резко набравшей обороты боли да чёрной тоски захотелось взвыть.
— Где мы? — я попытался подняться, но сразу сделать этого не удалось.
— Перешли за Волгу. Приказ Делагарди… — Тапани тяжело вздохнул.
Я снова попытался встать — и вновь бесполезно. Руки словно привязаны… А одновременно с тем пришли и последние воспоминания.
В том числе о падении со стены…
Я упал! Спина сломана! Я не смогу ходить!
— Я упал со стены. Спина сломана?
Леромонт сплюнул:
— Да ты в своем уме, командир?! Тебя оглушили, я едва успел прикрыть тебя, чтобы не добили! А когда стало совсем жарко, спустил тебя по лестнице, привязав к себе… Так и выбрались.
— Я двигаться ты не можешь потому, что мы тебя привязали! Слишком уж в бреду руками размахивал! А вот отвязать уже забыли… — лапландец виновато пожал плечами, после чего достал нож и принялся сноровисто срезать с предплечий веревки, действительно обвившие мои руки.
Я облегченно выдохнул…
Спокойно полежав некоторое время, пока сержант режет путы, после я несколько озадаченно спросил:
— А почему мы ушли от Твери?
— Так говорю же тебе, приказ. Теперь, как ты и хотел, мы собираемся отправиться на соединение со Скопиным-Шуйским. Зомме все же убедил Якоба… Правда последний, как я думаю, согласился из-за нехватки денег. «Обещанная» плата так и не была доставлена, наемники взбунтовались — генерал, увы, подорвал доверие к себе. Собственно, корпус сейчас находится на грани открытого бунта, и пехота с остатками кавалерии в любой моменту могут разойтись по окрестностям, «добывать» свою плату.
Джок аж побледнел, пока говорил об этом.
— Да, рейтары быстро нашли общий язык с ландскнехтами в этом вопросе… А нам теперь вмешиваться не с руки, командир. Пусть делают что хотят и как хотят.
Финн смотрится без зубов крайне необычно…
Тапани прав — вмешиваться действительно не с руки… Ибо теперь я ротмистр без эскадрона, и за моей спиной нет достаточного числа всадников, готовых как и прежде, в огонь и воду вслед за мной… Подумать только: двадцать рейтар и три уцелевших командира из ста двадцать душ! Всего шестая часть моих солдат уцелела!
Думать об этом просто невыносимо… Стараясь отвлечься от тяжких мыслей, я задал очередной волнующий меня вопрос:
— А сколько я без сознания?
— Да уж больше суток… Крепко тебя приложили на стене! А, по совести сказать, сорвался с тобой лестницы — но сумел упасть на живот. Правда руку вывихнул…
Лермонт демонстративно скосил глаза на перевязь — и мою душу заполнила волна горячей благодарности:
— Друг мой, я тебе жизнью обязан!
Шотландец неожиданно для всех засмущался:
— Да о чем ты, Себастьян… В конце концов, ты ведь в бою меня также прикрыл — и до того прикрывал не раз… К чему эти счеты?
Тапани, каким-то чудом переживший двойной залп картечи и где-то потерявший зубы, щербато улыбнулся — а я, благодарно кивнув друзьям, вновь попытался встать… В этот раз подъем дался на удивление легко, а беглый осмотр подтвердил — кроме раскалывавшейся головы никаких неудобств не наблюдается, тело мое совершенно цело.
— Может, тебе еще полежать, Себастьян? — глаза Лермонта смотрят обеспокоено, видимо, выгляжу я все же не очень.
— Уже отлежался…
Я отрицательно махнул головой и одновременно с тем жестом попросил воды, указав на флягу.
Живительная, пусть и чересчур теплая, отдающая древесным привкусом влага прокатилась по горлу. Стало заметно легче…
Вдруг за пологом шатра послышалась громкая солдатская ругань, следом раздались крики наемников, за считанные мгновения ставшие просто оглушительными и доносящимися со всех сторон. Негодующих голосов очень много — и судя по тому, что друзья успели до меня донести, бунт, способный вспыхнуть в любую минуту и под любым предлогом, как раз сейчас и вспыхнул!
Начавшись, возможно, с обычного солдатского спора, ставшего искрой, павшей на отлично высушенный трут…
Я направился к выходу, напрочь забыв о том, что собирался ни во что не встревать — но дорогу мне преградил финн. К слову, «Степана» природа ведь также не обделили ни ростом, ни силой!
— Не надо тебе туда, командир. Я же говорил: пусть делают что хотят! Это не наш спор… Больше нет.
Я молча посмотрел сержанту в глаза. И поколебавшись пару мгновений, лапландец также молча отошел…
За палаткой вовсю бушует толпа.
Нетвердой походкой я двинулся вперед, придерживаемый следующим позади Джоком, вместе с шотландцем проталкиваясь через кричащий народ.
— Нас ведут на убой! Наши жены оставлены на произвол судьбы, наши семьи голодают!!! — на бочку забрался раскрасневшийся от крика финн, один из рейтарских командиров. Вокруг него столпились собственные всадники — и плотно обступившие их ландскнехты.
— Мы не будем больше этого терпеть! Нас уводят вглубь бескрайней Московии, чтобы мы сгинули здесь!
— Да! Еще и жалование не платят! — подхватил пехотинец, стоящий в первом ряду.
— Значит, теперь нам должны выплатить жалование в двойном размере! Иначе плевал я на все это!
— Да-а-а!!!
Толпа воодушевленно откликнулась на предложение увеличить плату. Да еще бы наемники его не поддержали!!!
— Мои товарищи уже ушли со знаменами! — продолжает надрываться финн с окладистой бородой, — А я остался здесь, чтобы вразумить вас! Это не наша война!!!
— Московиты не выполняют своих обещаний! Они не собираются платить, пока мы живы — ведь когда поляки перебьют всех нас, жалование станет некому получать! — финна горячо поддержали откуда-то слева.
— Вернемся под Тверь и возьмем город!!!
Где-то в стороне раздалось уже совершенно неожиданное требование, которое, впрочем, не получило широкой поддержки. Зато совсем рядом со мной раздался яростный крик:
— Да я сам видел, что когда ударили польские гусары, московиты первыми побежали грабить наш обоз!
Это уже полная чушь. Я прекрасно видел, как сражаются ратники Скопина-Шуйского в последней битве — дрались они не хуже нашей пехоты и уж точно не собирались грабить обоз! Хотел было уже крикнуть, что это ложь (представив перед внутренним взором, как разъяренные ландскнехты топчут нас с Джоком), но вовремя увидел, что сквозь толпу следует Якоб Делагарди с верными телохранителями, разрезая ряды недовольных, словно крылатые гусары ряды легкой конницы! Негодующие крики стали стихать, а народ пусть и нехотя принялся расступаться… Генерал же, поравнявшись с мятежным рейтаром, вышиб бочку из-под финна сильным и резким ударом ноги, не проронив при этом ни звука! Бунтарь нелепо взмахнул руками и покатился по земле… А командир корпуса выхватил шпагу и приставил ее к горлу беспокойного подчиненного:
— Интересно, что будет дальше…
Вполголоса прозвучавший вопрос озвучил приветливо улыбнувшийся мне знакомый уже рыжий командир доппельзольднеров, замерший по левую руку от меня. Я рассеянно улыбнулся в ответ…
— Бунтовать!!! — лицо Делагарди буквально побурело от гнева, — Дезертировать со знаменами! Иуды!!!
Поверженный кавалерист отчаянно вжался в землю. Острие шпаги опасно щекочет его кадык! Всего лишь небольшой нажим руки Якоба, и…
— Я тебя как жука сейчас проткну, сволочь ты мятежная! — я в первый раз вижу кондотьера в подобном гневе. Впрочем, по совести сказать, он кажется мне каким-то неестественным что ли… Будто Понтуссон не только срывает злость, но одновременно с тем и на публику играет. Будто как с детьми, которых громко-громко ругаешь и пугаешь наказанием, не желая, впрочем, переходить от слов к действиям…
— Думаю, нам стоит вернуть мятежных рейтар и тех, кто ушел с ними, не допустив грабежей мирного населения. — Христиер Зомме вышел из-за спин пехотинцев, продемонстрировав всем помятую в последнем бою кирасу, — Иначе это скажется на нашем имени и чести!
— Нам не платят деньги! Какая честь! И вообще…
Из толпы донесся новый крик, но полковник тут же развернулся на голос очередного бунтаря — и тот оборвал свою речь на полуслове. Однако вперед выдвинулся старый англичанин, капитан мушкетеров, имеющий определенный авторитет среди солдат. Совершенно не боясь генерала и его правой руки, он громко заявил:
— Зачем нам возвращать тех, кто ушел, зачем сражаться с поляками? Покинувшие лагерь поступили в соответствии с первым законом наемников. А закон этот прост: нет денег — нет войны.
Поняв, что именно сейчас все висит на волоске — иными словами, что час мой настал! — я как можно громче выкрикнул:
— У нас договор с князем! А у нашего нанимателя, шведского короля — договор с московитским царем! Все, кто уходит в ночи, словно воры, таковыми и являются. А я остаюсь. Ибо еще не забыл о чести и преданности командирам!
Зомме услышал меня — и, повернувшись в мою сторону, благодарно кивнул. А вот англичанин, которому я, собственно, по-своему даже обязан, испепелил гневным взглядом — но промолчал.
— Собирайте отряд, полковник. Вы отправитесь за дезертирами и их знаменами.
Отдав приказ, Делагарди убрал шпагу от шеи финна, распластавшего на земле, словно поверженный точным выстрелом вепрь. А Зомме тотчас склонил голову:
— Слушаюсь!
Генерал же, развернувшись к остальным наемникам, твердо заявил:
— Я даю свое слово, что деньги будут выплачены согласно договору. Московиты уже давно собирают золото и серебро — и если они не смогли его прислать, то не потому, что желают обмануть нас, а потому, что мятежники в силах перехватить обоз с нашей платой. Разобьем их — и получим все, что нам причитается, до единого сольдо!
Собравшиеся ответили угрюмым молчанием, но никто не попытался перечить генералу. И тогда Якоб воскликнул уже громче и резче, не уговаривая — приказывая:
— А теперь разойтись — и преступить к своим обязанностям!
Еще пару минут назад бунтующие наемники принялись молча расходиться… Разве что французские кавалеристы что-то недовольно бубнят себе под нос — но вполголоса.
Как же раскалывается голова…
Я и сам уже было развернулся, чтобы уйти вместе с Лермонтом — но тут меня окликнул сам Зомме:
— Себастьян, как вы?
— Все хорошо, господин полковник!
Я криво и наверняка неестественно ухмыльнулся в подтверждение своих слов.
— Как видите, всегда готов рискнуть ради общего дела!
Христиер благодарно кивнул, после чего протянул раскрытую ладонь.
— Я хочу поблагодарить тебя за поддержку. У нас осталось мало офицеров, готовых исполнять свой долг, не получая при этом регулярный расчет.
С чувством сжав ладонь, протянутую для рукопожатию, я с неприкрытой горечью отметил:
— Увы, у стоящего перед вами офицера осталось слишком мало рейтар, чтобы прочие наемники были готовы прислушаться к его слову.
Полковник горестно вздохнул:
— Я соболезную тебе, фон Ронин. Потеря твоих солдат — это потеря для всего корпуса… Жаль, что Якоб не прислушался ко мне, когда еще мы могли выступить на Москву вместе с князем.
— Жаль… Но все же вы поддержали генерала — в конечном итоге.
Зомме вскинул подбородок, с жаром воскликнув:
— Именно так! Дисциплина и честь! То, чего не хватило финским рейтарам и прочим дезертирам…
На последних словах голос полковника заметно помрачнел, а глаза его налились гневом — но Зомме не позволил эмоциям взять вверх, и решительно отчеканил:
— Мы должны догнать их и вернуть в лагерь.
Я легонько пожал плечами:
— Дезертиры не могли уйти далеко. И вряд ли торопятся… Им предстоит путь через всю Московию, в Новгороде остался русский гарнизон — ему вполне по силам не пропустить мятежников в Швецию. Тем более, что до самого Новгорода финнам еще предстоит добраться без столкновений с людьми Самозванца! На что только они рассчитывают?!
Мой собеседник согласно кивнул — после чего посмотрел мне прямо в глаза:
— Себастьян, я вынужден просить вас об услуге.
Мысленно я застонал…
— Ты рейтар. — продолжил полковник, — И также командуешь финнами, славно командуешь! Так, что даже дезертиры наверняка послушают тебя. Если у генерала не найдется собственных аргументов…
Слова Зомме показались мне вполне резонными, но все же я попытался снять с себя неожиданно возложенное ярмо:
— А французы?
— Ненадежны.
— Я могу отказаться?
Христиер усмехнулся:
— Ты честный солдат, ротмистр, и вряд ли забыл, что такое приказ командира на войне! Но все же я не приказываю, а лично тебя прошу.
Да уж, заместитель Делагарди знает, как вести переговоры…
— Что же, в таком случае у меня остался последний вопрос: через какое время выход?
Полковник открыто улыбнулся:
— Как можно быстрее! Я знал, что не ошибаюсь в тебе, фон Ронин. Все-таки благородного человека видно издалека!
— Среди ушедших офицеров также наверняка имеются благородные…
Я все же не удержался от колкости, на которую полковник вполне серьезно ответил:
— А вот честных нет ни одного.
В дорогу отправилась лишь небольшая группа шведских рейтар — телохранителей Делагарди — и мой эскадрон. Точнее его остатки. Достаточно, чтобы защитить генерала при столкновении с небольшими отрядами «воров» из числа поляков и запорожских казаков — но не более того.
Сражаться с финнами никто не собирался…
Мы нагнали дезертиров, следующих с развернутыми знаменами, на марше. Причем помимо самих рейтар, насчитывающих не более полутора сотен, в их числе оказались также и пикинеры, и мушкетеры — числом не менее трех сотен солдат! У меня противно засосало под ложечкой…
Совсем не хочется погибать в схватке со своими боевыми товарищами, прошедшими половину Московии!
— Быть готовым ко всему!
Якоб подстегнул лошадь, направив ее к следующей шагом колонне, увлекая за собой своих телохранителей — и моих рейтар. А я невольно потянулся к заряженным пистолям, надеясь в душе, что пронесет…
Нас увидели почти сразу — но никак не среагировали. Сапоги солдат продолжили мерно поднимать облака пыли…
— Сто-о-о-ой!!!
Делагарди заорал во всю мощь глотки, отдавая приказ и одновременно тем объезжая колонну с головы.
И к моему великому изумлению, строй дезертиров послушно замер…
— Солдаты! Как вы могли бросить своих соратников и уйти?! И на что вы рассчитываете?! Что московиты беспрепятственно пропустят вас, дезертиров, не выполнивших договор, домой?! Вы теперь не союзники для них — а вооруженный враг, топчущий их землю!
Строй молчит. Лица солдат выглядят изможденными, многие опускают глаза… Кажется, многие из наемников задавались тем же вопросом — и так и не нашли не него ответ.
Наконец, вперед пустил коня один из рейтарских офицеров:
— Мы в своем праве, господин генерал. Ибо мы воюем не на своей войне — и нам ничего не платят. А после вы еще и кидаете нас на бессмысленные штурмы…
Якоб только усмехнулся:
— То ложь. Вам платят! По крайней мере, платили — пусть и меньшую сумму, чем та, что была озвучена в договоре. И все же в Европе наемники получают не меньше! Но ответь мне вот что: ты сам-то понимаешь, каков общий размер нашей платы? Ты понимаешь, что царь Московии не может собрать ее быстро — и столь же быстро передать, пока столица его земель находится в осаде, а дороги контролируются мятежниками?!
Тут генерал возвысил голос, чтобы его слышали все солдаты в колонне:
— Если вы хотите получить плату, то должны выполнить и свои обязательства! Царь Василий не сможет заплатить, пока Москва осаждена — но, освободив ее, мы получим всю причитающуюся нам плату! Так что вам выбирать — выбирать прямо сейчас. Прорываться с боем сквозь земли Новгорода, где вас вполне могут истребить — да еще и сражаясь по пути все с теми же мятежниками, с кем нам предстоит биться под Москвой? И все это ради того, чтобы вернуться на родину дезертирами?! Ведь там вас ждет в лучшем случае увольнение со службы — и петля в худшем!
Якоб на мгновение замер — перевести дух — но тут же продолжил:
— Или пойдете вслед за мной — и с победами получите все золото и серебро, коим царь Василий щедро наградит верных солдат?! Решайте — здесь и сейчас, решайте! Пойдете за мной — и мы забудем ваш уход, словно ничего и не было! Отправитесь в Швецию — и голодное существование вас и ваших семей есть лучшее, на что вы можете рассчитывать, потеряв королевскую службу!
К моему облегчению, толпа одобрительно загудела. Я понял, что все закончится мирно!
По крайней мере, в этот раз…
Поняв настроение своих людей, наверняка принявших решение дезертировать сгоряча, под влиянием момента, финский офицер склонил голову.
— Мы подчиняемся вашей воле, господин генерал.
— И я это оценил…
Командир корпуса лихо развернулся на коне, взмахом руки приказывая солдатам следовать за собой:
— Марш!!!
Наступило временное затишье. Правда, дезертиры все равно регулярно покидают лагерь под покровом ночи — но уже по одиночке или совсем небольшими группами.
Как по мне, эти глупцы просто обречены…
А наше войско медленно двигается на восток, под Калязин, где остановилось войско Скопина-Шуйского…
Очередное утро наступило для меня с оглушительным криком Джока, бессердечно меня расталкивающего:
— Командир, сбор офицеров!
— Что случилось?
Проморгавшись и оценив встревоженный внешний вид друга, я быстро впрыгнул в сапоги, уже предчувствуя неладное.
— Ночью ушла большая часть французских мушкетеров и германских доппельзольднеров, не менее половины пикинеров. По большому счету, не менее двух третей войска…
Мне осталось лишь яростно ругнуться в ответ — это уже очень плохо! Такую силу так просто не развернуть против ее воли!
Я почти бегом отправился к шатру Делагарди. Меня провожали удивленные взгляды оставшихся верными солдат — а офицеров на совете собралось всего полтора десятка.
Командир корпуса в очередной раз за последние недели впал в ярость — правда, не бесконтрольно-показательную, но вполне себе пугающую:
— Князь со дня на день пришлет нам деньги, две тысячи рублей! А они ушли, даже не получив платы!
Рядом с Делагарди тенью замер Христиер Зомме, остальные офицеры выглядят уставшими и подавленными. Очевидно, что им самим давно уже надоело брожение в войске…
— Как они будут объяснять свое предательство? Деньги выплачиваются! Контракт соблюдается! — кондотьер хоть и пытается сохранить самообладание, но получается откровенно слабо.
— Они никак не будут это объяснять, Якоб. — озвучил мою мысль Христиер, — Такой силе не нужны объяснения и оправдания.
Кажется, это понимают все присутствующие…
Я поймал себя на мысли, что больше не испытываю никаких эмоций по поводу дезертирства солдат. Если предатели хотят уйти, то пусть возвращаются домой! Жаль только жителей селений, что окажутся на их пути — наемники наверняка ведь начнут мародерствовать, забирая себе все, что глянется, взамен невыплаченного московитами золота…
И вдвойне жаль молодых женщин и девушек, кому не посчастливиться попасть им на глаза.
Я же внутренне для себя решил, что с Делагарди — или без него! — я отправлюсь к князю. Честь и совесть дворянина из рода фон Ронинов не должны быть запятнаны — даже если этого дворянина судьба обратила в наемники! Кроме того, я уже успел обдумать возможность будущей службы у Скопина-Шуйского в качестве офицера, готовящего русский рейтар — должно же у князя хватить золота заплатить хотя бы мне?! Со своими людьми я этого еще не обсуждал — но уверен, что Джок последует за мной! А там и Тапани, осознающий, что я поступил единственно верно, должен убедить и уцелевших финнов моего эскадрона присоединиться ко мне…
Генарал глубоко вздохнул:
— Господа, я возвращаюсь назад. Нужно остановить ушедших и попытаться вернуть их…
Что же, мысль правильная. Вот только вряд ли Якобу так легко удастся вернуть дезертиров… Вслух же я озвучил иной беспокоящий меня вопрос:
— А как же московский князь?
Якоб Понтуссон повернулся в мою сторону, услышав мой голос.
— Вот за этим я вас всех и собрал… Господа — все те, кто решит отправиться на соединение с Михаилом Скопиным-Шуйским, поступают в распоряжение полковника Зомме.
Христиер согласно кивнул и сделал шаг вперед:
— Да. Я возглавлю отряд из тех солдат и офицеров, что выберут путь на восток, к Калязину.
— А какой еще есть выбор?
Вперед вышел бледный, долговязый мушкетер без уха — и Делагарди незамедлительно ответил:
— Отправиться со мной назад.
После чего генерал со значением посмотрел на полковника — и Зомме вышел вперед.
— Итак, господа! Те, кто составит мне компанию в походе на помощь Скопину-Шуйскому, прошу встать по левую от меня руку.
В свою очередь Делагарди жестом указал на тканевую стенку шатра:
— А те, кто отправиться со мной назад, на усмирение дезертировавшего сброда, встаньте по правую руку от меня.
Я без раздумий шагнул в сторону Христиера, следом отправилось три офицера пикинеров и один мушкетер.
На правой же стороне шатра оказалось вдвое больше командиров…
Впрочем, несколько мгновений назад я не рассчитывал и на это! Наоборот, я искренне обрадовался тому, что в нашем войске остались люди, подобно мне мыслящие не только о деньгах, но имеющие и понятия о чести.
— Совет окончен. Господин, полковник!
Делагарди повернулся к Зомме:
— Принимайте командование сводным отрядом!
После чего продолжил уже не так бодро:
— Остающиеся же со мной офицеры должны незамедлительно приступить к подготовке людей к скорому маршу.
Христиер коротко, с достоинством склонил голову в ответ:
— Слушаюсь.
…Вскоре в шатре остались только те офицеры, кто поступил в сводный отряд полковника. Да уж, вряд ли Шуйский будет доволен столь малочисленным пополнением… А с другой стороны — сам Зомме один стоит целой роты! Христиер — прекрасный тактик и стратег, доблестный и смелый командир, всегда заботящийся о своих подчиненных! И я уверен, что он сослужит Михаилу честную службу.
В конце концов, лучше пусть даже малый отряд верных солдат, чем полное отсутствие подкрепления!
Мои размышления прервал Христиер, торжественно обратившийся к собравшимся вокруг него командирам:
— Друзья! Я безмерно рад, что буду стоять с вами в одном строю! Я рад, что не ошибался в вас — в каждом из вас! Наше время настало — так идите же и готовьте солдат к походу. Для нас начинается путь чести!!!
Я улыбнулся…
Воистину это так!
…— Не робей, братцы! Пищали заряжай!!!
Растерявшиеся и дрогнувшие после смерти сотника стрельцы стали оборачиваться на мой голос. А я, лишь седьмицей ранее назначенный десятником, еще громче воскликнул, заполошно забивая порох шомполом:
— Пулю клади!!! Да не спите, тетери, ляхи близко!
Стрельцы принялись выполнять привычные для каждого ратника команды — но что важно, именно мои команды! А ведь многие воины растерялись после того, как случайная стрела вонзилась в горло сотника, и Аким Степанович пал замертво… Оно и неудивительно! Ибо мы лишились старшого сразу после того, как полк правой руки, состоящий из поместной конницы, дрогнул на наших глазах под напором польских крылатых гусар — и отступил!
И хотя воевода наш, князь Федор Иванович Мстиславский, еще перед битвой приказал выставить впереди стрелецких приказов сцепленные между собой сани — вместо телег и возов, коими обычно укрепляется гуляй-город — но нам-то пришлось разворачиваться и выдвигаться навстречу латным всадникам! Прикрывая тем самым правое крыло большого полка… А тут еще налетела легкая шляхетская кавалерия да запорожцы, издали метая стрелы и паля из самопалов…
Три залпа дали стрельцы, отгоняя ворога — и отогнали! Да только вслед за конными стрелками неотвратимо полетели на нас крылатые гусары, клоня к земле уцелевшие пики да размахивая саблями на скаку… Коли доскачут они до нас и ударят — сметут разом все четыре ряда! И пушки, что выкатили вперед по наказу князя, нас не спасут…
Тут без горластого и уверенного в себе сотника, способного изготовить стрельцов к бою — ну просто никак! И как только я понял, что прочие десятники с гибелью Акима Степановича растерялись пуще моего (а кто-то и вовсе не понял, что произошло), тогда я и закричал во всю мощь глотки, обращая внимание стрельцов на себя…
— Пыж клади!
Вои послушно выполняют мои указания — а до крылатых гусар, под копытами огромных жеребцов которых буквально дрожит земля, остается не более полутора сотен шагов! Но мы успеваем. Все одно палить нужно только с десяти сажень — то есть трех десятков шагов.
— Фитиль пали!
Успеваем…
Все четыре ряда стрельцов нашей сотни действительно сумели изготовиться к залпу прежде, чем гусары приблизились на расстояние прямого выстрела. Но как же тяжело теперь держаться, чтобы не надавить на спусковой крючок уже после того, как прозвучала моя собственная команда «Целься»! И как же страшно смотреть на могучую рать летящих во весь опор крылатых ляхов, закованных в сверкающие на солнце панцири… Кажется, что все наконечники их необычно длинных пик нацелены именно в мою грудь! А разделяющее нас расстояние уже столь мало, что я могу различить цвет глаз вражеских гусар!
К примеру, у того рыжеватого, кто действительно направил коня в мою сторону, они имеют яркий зеленый цвет.
— Первый и второй ряд…
Я вновь замираю, считая шаги до врага и одновременно с тем читая про себя псалом «Живый в помощи». И вновь жду, заставляя и себя, и ратников мучительно томиться, пока первые поляки не поравняются с выбранной мной меткой…
— Огонь!!!
Мой рев показался мне особенно громогласным — но мгновением спустя он потонул в слитном залпе полусотни пищалей! К нему тут же присоединились залпы едва ли не всей линии стрелецких приказов — многочисленные выстрелы дружно грохнули и слева, и справа от нас. А спереди грянули картечью выставленные вперед пушки! Все пространство вокруг заволокло дымом — и, не дожидаясь, когда из него вынырнут крылатые всадники в стальной броне, я без всяких раздумий приказал:
— Третий и четвертый ряд — смена!
А спустя всего пару мгновений повторил показавшуюся уже привычной команду:
— Целься…ПАЛИ!!!
..Битву у Добрыничей рать государя Бориса Годунова уверенно выиграла: после того, как пороховой дым рассеялся над нашими рядами, мы увидели лишь спины заметно поредевших после неудачной атаки шляхтичей! И тогда Шуйский бросил поместную конницу уже вдогонку врагу… Вскоре после той памятной мне битвы, чьи картины обрывочно встают перед глазами и по сей день — как привиделась она мне только что! — я и был назначен в сотники Михаилом Устинычем, головой стрелецкого приказа. И хотя выбить оставшихся ляхов из каменного кремля Путивля нам не удалось, а Борис Годунов вскоре умер (после чего царем как раз и стал самозванец) — все же славную битву у Добрыничей я по-прежнему помню, как будто случилась она вчера!
И к слову, став сотником, от верной пищали я так не отказался, что вообще-то редкость среди стрелецких «офицеров»…
От рождения нареченный Тимофеем, появился на свет я за восемь лет до закладки новой Елецкой крепости, ставшей по царскому замыслу одной из самых мощных и вооруженных в засечной черте. Последняя же, возведенная еще при Иоанне Четвертом, постепенно сдвигается на юг, захватывая все больше степных земель — тем самым позволяя Московским государям нарезать все больше земных наделов для детей боярских и увеличивать их число.
Вот и мой отец, Егорий Орлов, происходящий из «сынов боярских», был отправлен царским указом на юг, войдя в число ратников будущей Елецкой крепости. По семейному преданию свой род мы ведем еще от дружинников князей Рязанских… Правда не старших, то есть не самых знатных и родовитых, а младших — тех, кто попроще. Быль то или небыль, я не знаю — ведь позже на границе со степью в детей боярских вовсю верстали и мещерских казаков…
Однако же, помимо тегиляя, служащего броней большинству соратников отца, батя мой имел и кольчугу с коротким рукавом и длинным подолом, и древний шелом с наносником. У других сынов боярских такой збруи не было…
Он был умелым воином — мой отец. Искусно владел луком, метко стреляя из него и с земли, и с седла, лихо рубил саблей — поговаривали, что как-то раз в рубке он рассек татарина пополам, до самого седла! К тому же весьма умелый наездник, батька мой был весьма уважаем прочими детьми боярскими и в свое время заслуженно получил десяток под начало.
Но когда мне стукнуло одиннадцать годков, сгинул отец вместе с дозорным разъездом — сгинул вместе с конем добрым, древним дедовским шеломом и кольчугой, верткой саблей-киличем и тугим составным луком… Вся збруя ратная, стоящая немалых денег, пропала в те черные дни — хотя о ней ли горевать, когда родной человек встретил погибель?! Я когда понял, что отец из степи уже не вернется, ревел белугой, как никогда в жизни!
Но разве поможешь слезами горю?
…Не просто так Елец строили одной из самых сильных крепостей засечной черты, не просто так один за одним уходили в степь разъезды служивых людей. Неприступная для степняков твердыня закрыла собой удобный брод на реке Быстрая Сосна в месте впадения в нее реки Елец. Перекрыв, таким образом, Кальмиусскую сакму — восточное ответвление страшного Муравского шляха, ведущего на Русь из Крыма… Крупных вторжений татар на нашем веку, правда, не было. Но каждое лето крымчаки и ногайцы разбойничали в окрестностях, небольшими отрядами, охотясь на зазевавшихся хлебопашцев, одиноких ратников, путешественников, держащих путь в соседние города-крепости… Они хватали полон на продажу — и стремительно уходили в степь, спасаясь от преследования детей боярских или казаков. Нередко полоняников удавалось отбить — но и нередко степняки успевали скрыться…
В таких условиях мать, оставшаяся без мужа, кормильца и защитника, бросила выделенный отцу в кормление земельный надел (к тому же не наследуемый), и с первым снегом декабря семь тысяч сто четвертого года от сотворения мира вернулась в Рязань с большим санным обозом, охрана которого была степнякам не по зубам. Однако с тех самых пор семья наша из пяти детей, среди которых был я самым старшим, жила весьма худо…
И потому спустя еще шесть годков я и сам подался в служивые люди. Благодаря добрым знакомцам, помнящим еще моего отца, приняли меня в стрелецкий приказ, снабдив от казны збруей ратной (саблей и бердышом, пищалью и порохом, да свинцом на пули), кафтаном, жалованием — и даже дали небольшой земельный надел. И уже через два года я стал выделяться среди прочих стрельцов ростом да силой мужицкой — как начал есть вдоволь и сытно, так и окреп заметно! От природы же что я, что родитель мой были весьма крепки… Начал превосходить я прочих служивых и ратной выучкой. Саблей владеть меня еще батька выучил — с семи годков клинок в руки взял, поклон земной за то родителю! Конечно, многое забылось за годы безотцовщины — но многое вспомнилось уже в стрелецком приказе. А там и бердышом рубить наловчился, и сноровисто пищаль заряжать — да довольно метко стрелять с тридцати шагов.
Сколько же воды с тех пор утекло…
Хоть и побили мы Самозванца под Добрыничами — да все одно Путивль не взяли. А уж там Годунов помер, семью его истребили, да вражине и присягнули, будь он неладен! И стал подлый вор настоящим государем, и переметнулись под его руку недавние враги: и боярин Федор Басманом, честно отразивший несколько польских штурмов в Новгороде-Северском. И даже князь наш Мстиславский, дважды с Самозванцем ратавшийся! Ну, а как признала его сыном старица Марфа — последняя супруга Иоанна Четвертого, в миру Мария Нагая — так уж вся земля Русская «Дмитрию Иоанновичу» поклонилась…
Впрочем, надо признать: начал новый государь весьма неплохо. То, что сосланных ранее бояр да дворян он в Москву вернул, или что в холопы запретил записывать наследно, то меня не особенно касалось. Однако же «царь Дмитрий» удвоил жалование служивым людям, а детям боярским и помещикам добавил земельных наделов за счет монастырских земель. Южное же порубежье государь и вовсе освободил от налогов на целых десять лет! Правда, в других местах поборы он поднял — но как только стало возмущаться местное крестьянство, тут же пошел на уступки. Невиданное дело! А чтобы недостачу в казну царскую перекрыть, «Дмитрий Иоаннович» обложил ясаком татар сибирских и остяков.
Что тут скажешь?! Любо!
Государь действительно сумел расположить к себе и стрельцов, и пушкарей, и детей боярских, и городских казаков. А к казакам Вольного Дона он отправил посольство с богатыми дарами, хлебным жалованием, сукном, порохом и пищалями. И заключил «Дмитрий Иоаннович» с казаками уговор вместе по туретчине ударить, Азов и устье Дона у татар и османов забрать!
И ведь толково все придумал — до Азова по Дону можно спуститься судовой ратью, ради чего на реке Вороне принялись во множестве струги рубить по царскому указу, а в только-только достроенном Ельце «Дмитрий Иоаннович» приказал увеличить кремль, расширить арсеналы и хранилища для съестных запасов, да принялся их пополнять. В большом количестве были отправлены из Москвы в Елец осадные и полевые пушки… В то же время под Москвой новый царь приказал устроить земляные укрепления, которые одни стрельцы защищали, а другие брали, проводя учебные бои. И в них государь принял личное участие, удивив ратников изрядной выучкой и умением стрелять из пушек!
Таков был новый царь, к которому многие действительно прониклись уважением и даже любовью — особенно у нас на юге, у засечной черты!
Так оно так, но… Все же было и много плохого, что отталкивало от государя тех же москвичей. Одежды он носил иноземные, привечал поляков, фрязей и прочих немцев — из последних собрал даже личную стражу! Не соблюдал наших обычаев, ел телятину… Но самое же главное — женился «царь» на иноземке, полячке Марине Мнишек, не заставив ее покреститься в православие! А вслед за той явилось в Москву множество ляхов — и как начались свадебные гуляния и празднества, так и начали те куролесить так, будто город штурмом взяли! Баб и девок насиловали, не пощадили однажды даже боярской дочери; врывались в дома, чтобы грабить — а тех, кто сопротивлялся, рубили! И укорота на них не было — кричали, что сами «Дмитрия Иоанновича» на престол посадили и что он им никакой не указ! Конечно, после такого многие москвичи за оружием потянулись…
Забыли ляхи, как показали спину свою под Добрыничами!
Недовольством простого люда и московских служивых людей умело воспользовались Шуйские — причем народ они натравили на ляхов с призывом защитить государя, мол, де «литва царя сгубить хочет»! В то время как с верными людьми ворвались в Кремль… Так вот, после смерти Самозванца от него отреклась старица Марфа, а на всех площадях по Москве убитого принялись обличать как беглого монаха-расстригу Григория Отрепьева…
Но о том мы узнали сильно позже. Узнали, когда уже Москву в осаду взяли — и про католичку Мнишек, венчанную на царство, и про художества ляхов… А тогда, после убийства «Дмитрия Иоанновича» весь юг, освобожденный им от налогов, забурлил! И рязанские дети боярские во главе с Прокопием Ляпуновым отказались присягать Василию Шуйскому как новому царю, а за ними потянулись и прочие служивые люди…
Вслед за тем появился в южном порубежье Иван Болотников — боевой холоп, ушедший в свое время на Дон, выбившийся в казачий атаманы и попавший по итогу в турецкий плен. Османы посадили Ивана на галеры, на весла — говорят, что участь похуже каторги будет! Но Болотникову повезло: корабль турецкий был захвачен в бою католиками, рабов освободили, и Иван отправился на Родину. А уже в Польше, в Сандомире, он увидел «чудом выжившего Дмитрия», чьим воеводой назвал себя, прибыв на юг!
Служивые люди охотно пошли под его знамена, пошел и я — чего уж там скрывать… И бился со своими. Правда, до рукопашных дело не доходило, в основном стреляли из пищалей — но так ведь все одно, с братьями бились, братьев убивали! Паскудный был год…
С тех пор не могу отделаться от ощущения, что душа моя словно в грязи извалялась, что под спуд ее положили, и давит он на сердце, этот спуд, давит…
И только когда Москву в осаду взяли, только тогда глаза у многих восставших-то и открылись. Да потому и открылись, что патриарх Гермоген во всеуслышание призвал остановить братоубийственную войну! И объявил, что Самозванец был убит, и что Болотников в Сандомире мог видеть кого угодно — но только не истинного сына царя Иоанна Васильевича!
Так вот служивые люди, кто в битвы прежде прочих вступал и битвы выигрывал, те призадумались. Зато воровские казаки, во множестве прибившиеся к настоящим донским, запорожским да терским казакам, никого не слушали — им бы лишь Москву было взять, да погулять в ней вдоволь, насытив свою разбойную натуру! Те ведь похуже ляхов будут душегубы: им что ребенка зарубить, что комара прихлопнуть — все равно… Так вот, поползли слухи, что новым царем хотят поставить «царского племянника», терского атамана Илейку Муромского — еще одного самозванца! И что казаки да воры желают всех дворян подчистую вырезать! Но так ведь наши-то дети боярские — они ведь тоже какие-никакие, но дворяне…
А потому не случайно главные вожди служивых людей переметнулись на сторону Василия Шуйского — и Прокопий Ляпунов, и Истома Пашков, под Ельцом разбивший рать Воротынского! Вот и я последовал за вожаками вместе со своими стрельцами… А воры, лишившись главной ударной силы, вскоре были разбиты под Москвой.
После того мою сотню присовокупили к рати князя Михаила Скопина-Шуйского, и под его началом мы отличились в сечи на реке Вороньей. Тогда мои ратники со мной во главе одними из первых добрались до засеки, за которой укрылись воры — под огнем самопалов и падающих на головы стрел добрались! Залпом в упор мы отогнали ворога от укреплений, бердышами прорубили в них просеки — а после схватились на саблях с воровскими казаками… Князь отметил меня, наградил после боя булатным турецким киличем — и быть бы мне сейчас головой цельного стрелецкого приказа, коли бы не личное участие в восстании!
Но Михаил Скопин-Шуйский меня запомнил. И когда потребовался ему опытный стрелецкий командир, то князь позвал меня с собой — на Новгородчину. Случилось это, когда воры, ляхи и запорожцы уже осадили Москву, встав лагерем в Тушино… И я с десятком моих самых верных и преданных стрельцов, бывших со мной и под Добрыничами, и на Вороньей, и не хуже меня управляющихся с лошадьми (вновь земной поклон батьке за науку ратную, за то, что и с конями научил ладить да верхом ездить!), отправились вместе с Михаилом собирать новую рать да встречать немецких и свейских наемников… Так вот за зиму я действительно собрал и выучил новую сотню, своих стрельцов поставив десятниками — и при штурме воровского лагеря под Тверью мои орлы показали себя весьма достойно! Хотя и не обошлось без потерь — четырнадцать сильно пораненых, да девятеро убитых стрельцов мы не досчитались после схватки с черкасами…
— Тимофей Егорьевич, Тимофей Егорьевич! Поспеши к княжескому шатру, тебя сам Михаил Васильевич к себе вызывает!
Ход моих размеренных мыслей прервал подбежавший Никола, горнист сотни — совсем еще юный молодец, сирота. Подобрал я его в Новгороде, молящего принять в приказ — вспомнил собственные злоключения… Прекратив наблюдать за занятиями крестьянского пополнения, позавчера принятого в стрельцы (отбирал людей я лично, самых толковых привечал!), я обратился к горнисту, внутренне похолодев:
— Что случилось?! Поляки на нас идут?!
Белесые брови Николы поползли вверх, а глаза его изумленно и немного испуганно округлились:
— Да что ты, господин сотник, пужаешь! Вон он, посланец, лично за тобой князем направленный — мне и сообщил о княжьем повелении. А еже ли бы поляки на нас пошли, так ведь все войско поднимали бы, в барабаны били, горны играли!
Я усмехнулся, покачав головой:
— И то верно… Ну, тогда поспешу, раз Михаил Васильевич к себе призвал!
…— Первый ряд, коротким — коли! Второй и третий, длинным — коли!!!
Вместе с княжеским гонцом проходя мимо вчерашних крестьян, коих теперь обучают ратному искусству пикинеров, я в очередной раз отметил про себя, что войско наше спешно готовится к будущему сражению. Даже суматошно. Но, а как иначе?! Без шведских наемников сил у князя сразиться со Зборовским и Сапегой явно недостаточно… Люди-то есть — люди, готовые до последнего с врагом драться, живот свой положить за други своя! Однако же одно дело готовность умереть в бою, и совершенно другое — ратная выучка.
Вон, под Тверью — чтобы мы делали, если бы не немецкие пикинеры? Допустим, поместная конница в бою с татарами хороша, спору нет. Но здесь, на русском севере, ей не хватает пространства для маневра — все же не степь. Да и вражеские мушкетеры вполне способны наших конных лучников держать на почтительном расстоянии, не дозволяя крутить «хороводы» и засыпать врага стрелами… Опять же, первые ряды немецких пикинеров облачены в панцири-«кирасы», и те от стрел защищают неплохо — а служат пикинеры с обеих сторон. Нет, конечно, ногу-то стрела ранит, как и руку, в лицо попадет, мало не покажется — но от падающей сверху стрелы шелом немецкий защитит, а грудь и живот копейщиков надежно прикрывает кираса… Наконец, под Тверью наша поместная конница дралась с всадниками-черкасами и легкой шляхетской кавалерий, потому и устояла.
А вот если бы ударили гусары в лоб, да не успели бы наши в стороны разойтись (а там и места для маневра не было!), то как пить дать — протаранили бы они детей боярских, отбросили бы, как и наемных рейтар! Те под дождем и залпа сделать толком не смогли — не говоря уже о стрельцах…
Наши-то приказы в бою крепки и ничем мушкетерам иноземным не уступают, спору нет. Вон, под Добрыничами ляхи до нас даже не доскакали! Вот только, во-первых, под Добрыничами у князя Мстиславского стрельцов было раза в три больше, а во-вторых — под той же Тверью стрельцы не единого выстрела не сделали из-за проливного дождя. Смогли бы мы устоять, если бы те же гусары по нам ударили, а не по пикинерам?!
Нет, конечно!
С ходу, может, и не смяли бы — по приказу князя Михаила каждая сотня себе острожек нарубила. Таких же, какими и тушинцы свой лагерь прикрывали под Тверью — перекрещенные заостренные колья, скрепленные поперечной балкой, их на скаку никак не преодолеть! Мстиславский под Добрыничами с той же целью соорудил заграждение из саней… Однако же без пищалей гусар от острожек особо не отгонишь — что им помешает спешиться, «рогатки» в стороны растащить, да сквозь прорехи-то и ударить?! Правильно, наши бердыши да сабли.
Правда, пики у ляхов заметно длиннее наших бердышей, и колоть ими с седла вестимо удобнее, чем стрельцам острием секиры пытаться до врага дотянуться…
Вот и получается, что без пикинеров нам никак не обойтись! Вооружить их, кстати, не составляет особого труда — леса на севере много, не то, что в степях под Ельцом. Так что пик нарубили в нужном количестве, требуемой длинны — да и на наконечники их граненые железа хватает. Другое дело, что брони нет ни у кого из вчерашних крестьян, а для ближнего боя наши пикинеры имеют не короткие мечи наемников, а небольшие топоры или вовсе засапожные ножи.
Но то не беда — беда вчерашних крестьян выучить ходить строем, двигаться в один шаг, наносить один укол пикой одновременно с соратниками, первой линией, второй, третьей… Тяжелая наука! И хотя как только встали мы лагерем под Калязином, князь Михаил приказал начать готовить в пикинеры охочий люд из крестьян, пришедших поступить на службу в его рать, настоящая наука началась лишь тогда, когда к нам на помощь прибыл отряд свейского воеводы Христиера Зомме. Только с помощью его наемников, познавших искусство боя пикинеров в совершенстве, вчерашние крестьяне действительно стали походить на воинов…
— Это называется ка-ра-ко-ле! Караколе!!! Тоже самое делают ваши стрельцы, меняя ряд перед очередным залпом!!! Объясняю еще раз: первая шеренга рысью подъезжает к противнику на десять шагов, разворачивает коней и уходит в хвост колонны. Всадники с левого фланга уходят налево, с правого — направо! Затем стреляет второй ряд, затем третий, если есть четвертый — то четвертый. А затем развернувшийся первый ряд, сделав круг, вновь скачет вперед и делает залп уже из вторых пистолей! А за ним остальные шеренги — и так, пока у вас не кончатся заряженные пистоли!
— Да нам проще «хоровод» крутить и стрелами издали разить — луки-то ведь у всех имеются! И не с десяти, а со ста шагов! Или хотя бы полусотни!!
Я невольно замер, услышав из уст рейтара-наемника, обучающего детей боярских ратному искусству рейтар, упоминание стрельцов. Всмотрелся в довольно сносно и практически чисто говорящего на нашем языке немца — чернявого и чуть смугловатого щеголя с аккуратной бородкой и подкрученными усами, открытым высоким лбом и внимательным взглядом карих глаз — и, к собственному удивлению, узнал его! Это же тот самый «офицер», с которым я дважды пересекся в бою под Тверью! Тогда, в первый раз, я увидел его после удачного выстрела немца, коим он остановил прорывающегося сквозь ряды пикинеров гусара. Немудрено: его самопалы с колесцовыми замками могут стрелять даже в сильный дождь — понятное дело, что при наличии надежных кожаных чехлов, защищающих оружие от воды до самого мгновения использования… А вот наши фитильные пищали на стрельбу под стеной дождя оказались не способны. И когда рейтар в первый раз улыбнулся мне, то показалось, что немец дразнится, показывая, что его оружие много раз лучше! Вот и сплюнул я от досады на удачливую иноземную гадину… Но уже перед концом дневной схватки мы вновь встретились — и наемник вновь улыбнулся мне. Открыто и дружелюбно, как к старому доброму знакомцу. Вот тогда я и понял, что и в первый раз с его стороны не было издевки, он просто хотел поддержать меня в момент неудачи…
Между тем, спор у немца вышел с одним из детей боярских — рыжебородым статным молодцем, облаченным в дорогущий панцирь-бехтерец, наручи и поножи, да шишак с наносником и стальными наушниками! Справное и очень дорогое снаряжение, выдающее во владельце человека отнюдь не бедного и наверняка родовитого! Да и наличие пистоля в кожаном чехле, расположенном чуть впереди седла, говорит о многом… Однако не отказался всадник и от покоящегося в саадаке лука, и колчана со стрелами! Что объединяет его с другими детьми боярскими, поверстанными в рейтары — сабля и лук. У прочих снаряжение заметно проще — разномастные железные шапки на головах, в том числе и древние шеломы, подобно отцовскому, и степняцкие мисюрки — а то и вовсе «бумажные» шапки из бумаги-хлопка или льна, набитые пенькой или войлоком. В отличие от тягиляя, она разве что от стрелы защитит — хотя в ткань могут быть вшиты стальные пластины (внешне не понять, но это уже куячная шапка) или, на худой конец, кольчужная сетка.
Кирас нет ни у кого — хотя вру, вон у той пары всадников справа имеются… Видать с боя взяли, добыча. Еще у троих сынов боярских есть надежные и прочные бехтерцы, но, в отличие от рыжебородого, поножами эти молодцы небогаты. Остальные же «рейтары» и вовсе в тягиляях щегольствуют! Хотя тягиляй недооценивать не стоит — даже бронебойные стрелы порой застревают в его набивке, а, кроме того, «набивной кафтан» неплохо защищает от рубящих сабельных ударов, и даже бердышей! Но с кирасами тягиляй конечно не сравнятся… Н-да. Ну, а про пистоли вообще молчу — хорошо, если по одному имеются у каждого третьего…
Рейтарский офицер запнулся, не находясь, что ответить дерзкому детине, осмелившемуся перечить своему голове. Впрочем, растерялся немец как раз оттого, что сын боярский кругом прав — для полноценного караколя у отобранных всадников совершенно недостаточно самопалов, зато луки имеются у каждого. И чего им учить смену рядов, если каждый из ратников поместной конницы знаком с татарским хороводом?!
— А ты подумал, сын боярский, что с полусотни шагов твоя стрела, пусть даже бронебойная, не возьмет ни кирасы, ни шелома иноземного, коли пустишь ее в небо? И сверху с неба она на ворога упадет? А вот с десяти шагов ты и срезнем точно в лицо пикинера угодишь! Ведь рейтары не против татарской конницы обучены сражаться, а именно против копейщиков, воюющих строем. Вот и думай, что лучше — потратить весь колчан и уморить коня на хороводе, стрелами ранив одного, от силы-двух трех иноземцев. Или же когда каждым вторым выстрелом ты заберешь по одной жизни?
Все-таки не удержался я, влез в разговор! Рыжебородый, заслышав мою отповедь, стушевался, потупил взор, подав коня чуть назад — а вот рейтар, резво обернувшись, замер, пытливо вглядываясь в мое лицо. Практически сразу в глазах его промелькнуло узнавание — и тут же он вновь благодарно улыбнулся и кивнул мне, словно старому знакомому.
Впрочем, поприветствовав немца ответным кивком головы и чуть ехидной улыбкой, я не удержался от каверзного вопроса:
— Ты вот расскажи лучше, иноземец, как быть, если впереди пикинеров стрельцов пустили — ну, или мушкетеров по-вашему?!
Рейтар молчал всего мгновение, после чего, чуть качнув головой, с усмешкой произнес:
— Это просто. Не связываться с ними.
Строй детей боярских замер на мгновение от неожиданности, после чего грянул дружным хохотом. А вот я наоборот, прекратил улыбаться, и спросил прямо:
— Шутить ты горазд, немец. В бою с мушкетерами также будешь отшучиваться? Ведь пистоли ваши супротив пищалей вдвое в дальности стрельбы проигрывают, ежели не втрое.
Офицер также стер ухмылку с лица, после чего ответил вполне серьезно:
— Я ответил честно — против мушкетеров хороши мушкетеры. А еще лучше — пушки! Но если схватки со стрелками врага не избежать, то — тут рейтар обратил свой взгляд на русских всадников, — то забудьте о правильном строе и равнение. Мушкетеры — слабо вооруженная пехота, так что ваша задача и цель — это доскакать до них невредимыми… Рейтарская кираса порой выдерживает даже близкое попадание пули — вот только кирас у вас почти и нет. А потому мой совет таков — атакуйте в рассыпном строю, не кучкуясь, не сбиваясь в кулак. Приблизьтесь к врагу едва ли не шагом — но как только окажетесь на расстоянии мушкетного выстрела, пришпорьте своих коней, бросьте их в галоп! Готов спорить на свое месячное жалование, что мушкетеры побегут от вас — и вам останется лишь только рубить их в спину…
Тут немец вновь посмотрел на меня — и вновь улыбнулся, как кажется, с легким вызовом.
— Но это не касается славных московитских стрельцов. Их бердыши вполне возможно использовать как короткие копья — и доскакавший до их строя всадник рискует напороться на острия их секир! Или быть выбитым из седла широким, размашистым ударом…
— А ежели гусары ляхов на нас пойдут?
Вопрос раздался из глубины строя детей боярских, и вопрошающий, довольно еще молодой всадник с едва-едва пробивающейся пшечниного цвета бородкой, выехал вперед. Немец чуть сузил глаза, поразмышляв пару мгновений над ответом, после чего заговорил:
— В руках рейтара нет оружия более совершенного, чем его пистоль. Своих черных всадников я бы сбил в плотную колонну — или хотя бы построил в три-четыре ряда, подпустил бы гусар поближе… Впрочем, точность наших пистолей итак позволяет стрелять лишь вблизи… Так вот, я бы встретил гусар залпом первой и второй шеренги разом, затем третьей и четвертой — пока всадники первых двух меняют пистоли. А потом вновь приказал бы палить по очереди — и молился бы про себя, надеясь, что крылатые твари не выскочат из дыма, который окутает наш строй!
Я аж рот раскрыл от удивления — до того слова иноземца показались похожи на то, что я пережил под Добрыничами! А последний, между тем, продолжил:
— Но что касается вас — вам бы я предложил еще издали начать стрелять по лошадям гусар из луков, они ведь не прикрыты броней. Я как-то слышал про «скифский выстрел» — это когда конный лучник на скаку оборачивается и стреляет. Так вот, не стоим вам принимать боя с гусарами, они просто стопчут вас — ибо их откормленные жеребцы страшны в таране сами по себе! Ваши же степняцкие кобылы быстрее и выносливее, они дадут вам оторваться от преследования, пока вы выбиваете стрелами коней ляхов. Вот только если есть, куда отступить…
Весьма занимательный рассказ иноземца прервал подскакавший к нему рейтар — чрезвычайно светлокожий, с белесыми бровями и водянистыми глазами. Чудин, не иначе! Выслушав его, иноземец кивнул, после чего обратился к детям боярским:
— Сейчас ваше обучение продолжит сержант Тапани Йоло. Можно обращаться к нему просто — Степан!
Тут немец не сдержал озорливой ухмылки, на что чудин (хах, я не ошибся!) только гневно сверкнул глазами. Впрочем, офицер не обратил на это внимание и невозмутимо продолжил:
— Сержант немного знает ваш язык, в отличие от прочих моих людей. Но мы ведь итак разучили все основные команды! И надеюсь, я сумел объяснить вам, как воюют рейтары… Так что вам осталось лишь повторять, повторять караколе много раз, пока вы не научитесь выполнять каждый свой маневр. И вот с этим сержант как раз справится!
«Степан» энергично кивнул, словно понял все, что сказал немец — а вот дети боярские помрачнели с лица, все как один… Но делать нечего — научатся толковать друг с другом, было бы время! В конце концов, среди пикинеров нашу речь немного понимали разве что только пара чудинов и свеев — но ведь как-то же сумели найти общий язык с крестьянами!
Произнеся напутственную речь, рейтар развернул коня и направил его в сторону виднеющихся невдалеке шатров — а я, виновато улыбнувшись сопровождающему меня посланцу, все время недолгого разговора терпеливо стоящего рядом, ободряюще хлопнул его по плечу:
— Прости, друже, невольно заслушался. Мы с рейтарами воюем схоже, вот и стало интересно узнать, что он детям боярским расскажет о своем ратном искусстве. Теперь же поспешим к князю!
Молчаливый гонец согласно кивнул в ответ и развернулся в сторону лагеря вслед за ускакавшим иноземцем.
…— Вот это да!
Откинув полог княжеского шатра, я не смог удержать удивленного возгласа, увидев вытянувшегося перед Михаилом уже знакомого мне офицера — а больше никого внутри шатра и нет. Рейтар же, обернувшись, также изумленно вскинул брови, на что Скопин-Шуйский, потерев гладко выбритый подбородок, только и отметил:
— Что, знаете друг друга? Надеюсь хоть, не в пьяной драке познакомились?!
Немец опередил меня, с достоинством и легкой обидой в голосе ответив:
— Князь, в отличие от многих моих соотечественников, проживающих в Москве в слободе «Наливки», я не грешу злоупотреблением горячительных напитков.
Я же открыто улыбнулся нашему воеводе:
— А я, Михаил Васильевич, с детства не приучен к хмельному… Под Тверью дважды виделись мы с господином «офицером», сегодня толковали, буквально по пути в ваш шатер.
Скопин-Шуйский понятливо кивнул, после чего указал мне на иноземца:
— В таком случае, друг другу вы еще не представлены. Знакомьтесь: это ротмистр черных рейтар Себастьян фон Ронин из Дортмунда, один из немногих свейских офицеров, кто не изменил нам из-за неуплаты жалования. Отличился в сече под Тверью — спас генерала Делагарди.
Иноземец вновь кивнул мне, протягивая руку — и я крепко сжал его кисть в собственной. Не удержался, захотел проверить силу рейтара! Тот досадливо нахмурился, попытался было сжать кисть в ответ… Получилось не очень, но я и сам уже спешно разжал пальцы, устыдившись подобного мальчишества перед лицом князя. Михаил же лишь недовольно качнул коротко стриженной головой, после чего уже несколько прохладнее представил меня немцу:
— А это стрелецкий сотник Тимофей Орлов по прозвищу «Орел» из Рязани. Бедовая голова, везде на рожон лезет! Но — тут князь невольно усмехнулся, — сотник не раз отличался в сече, а за бой на Вороньей пожалована ему была булатная сабля. Ты не смотри, ротмистр, на внешний облик его дремучий — Тимофей надежный соратник, в бою не подведет, спину всегда прикроет.
Замечание о внешнем виде показалось мне довольно обидным, но Себастьян (так, кажется, его кличут?) неожиданно поддержал меня, заставив испытывать и невольную благодарность, и легкий стыд за мое озорство:
— Боже упаси меня так думать, князь! Из общения с Тимофеем, его ответов и вопросов я понял, что это опытный и разумный воин.
Михаил Васильевич доброжелательно улыбнулся нам обоим — но тут же нахмурился, словно вспомнил что-то нехорошее, что беспокоит его душу. Вскинув крепкий, чуть выпирающий вперед подбородок, он пытливо посмотрел на меня и немца своими умными, орехового цвета глазами:
— Задание для вас обоих у меня есть.
Мы с ротмистром одновременно подобрались — и воевода продолжил:
— Сами знаете, что после измены наемников мне уже не хватает ратных сил сразиться с Сапегой, снять осаду со Свято-Троицкой Сергеевской лавры, прогнать воров из Тушино… Очень жду я стрелецких приказов, пушкарей и детей боярских из Костромы и Ярославля, очень жду! Да со всей округи в войске наше стекаются крестьяне — но ведь их еще нужно вооружить и обучить, чтобы вышла из простых мужиков стройная рать, как у немецких пикинеров… А ведь если гетман Сапега прямо сейчас снимет осаду с лавры, объединится с тушинцами — хоть даже с черкасами и гусарами Зборовского — то в поле против воров мы не сдюжим. Никак не сдюжим…
Последние слова князь Михаил повторил чуть тише, обратив свой взгляд на стоящую на столе икону Казанской Божьей Матери, после чего вновь пытливо посмотрел на нас.
— Все возможное от себя мы делаем, все возможное, чтобы достойно встретить врага, делаю я сам… Но нельзя нам теперь без Божьего благословения, никак нельзя!
Последние слова Скопин-Шуйский произнес уже горячее, и после краткого молчания, продолжил столь же резко и отрывисто — не иначе от сердца речь его:
— Земля наша кровью истекает, третий, да даже четвертый Самозванец объявился на Руси за последние несколько лет — это я и «царского воеводу» Болотникова вспомнил, и «племянника» Илейку Муромского… Но ведь не просто так Господь послал на Русь великий голод и попустил нашествие иноплеменников, смуту и разлад на нашей земле! Грехи, грехи людские тому виной, грехи тех, кто власть…
На последних словах Михаил Васильевич оборвал свою речь, резко помрачнев — и на этот раз молчал князь заметно дольше. Но додумать конец его речи про грехи тех, кто власть взял, никому из присутствующих не составило труда… Наконец, воевода продолжил:
— В Борисоглебском монастыре, что находится на реке Устье близ Ростова, подвизался в подвиге затворничества и ношения вериг прозорливый и благочестивый старец Иринарх. Еще до появления второго Самозванца он приходил в Москву и предупреждал дядю моего, государя Василия Ивановича Шуйского, о скором наступлении ляхов и людей литовских… И коли Господь открывает благочестивому старцу будущее — то у кого, как не у Иринарха мне просить благословения на будущую битву с поляками и черкасами Сапеги, тушинскими ворами?! Но сам я не могу отправиться за благословением к старцу, бросив войско… Я отправлю к нему вас.
Я аж поперхнулся, с изумлением воззрев на князя — а немец и вовсе замер столбом, не в силах выговорить ни слова! Потому задать возникший у нас обоих вопрос пришлось мне:
— Княже, но позволь — зачем мне отправляться вместе с иноземцем к старцу? Мне не нужны его рейтары — достаточно будет малого отряда детей боярских. Или даже десятка-другого моих стрельцов, коих я посажу на коней!
Михаил Васильевич, однако, отрицательно мотнул головой:
— Нет, Тимофей Егорьевич, вы отправитесь вдвоем. По округе рыщет множество разъездов вражеских из черкасов и прочих воровских казаков, малые отряды воров, отделившихся от Тушинского лагеря — или же действующих по указанию Сапеги. Отправлю я под Ростов пусть даже всю твою сотню и всех рейтар ротмистра — как наемников, так и детей боярских — и вас вскоре обнаружат, а после перехватят. Более крупный отряд гетман также не упустит, просто выделит против него еще большее войско — а мне сейчас даже полусотню стрельцов никак нельзя терять! Зато вдвоем, да с резвыми скакунами, да с заводными — вы сможете оторваться от любого преследования. И при этом пара всадников не вызовет ничьего подозрения и пристального внимания. Фон Ронин спрячет под кафтан иль стеганку свою кирасу, ты сменишь стрелецкий наряд на казачий — и вот уже два ничем не примечательных вора из тушинского лагеря! Мало таких по округе бродит?!
Я замолчал, не зная, что и ответить Михаилу Васильевичу, но тут, основательно прочистив горло, слово взял немец:
— Позволь, князь, спросить — почему я? Спутником Тимофея может стать любой из твоих воинов, кто-то из его соратников! Какая нужда меня, лютеранина, отправлять к затворнику-ортодоксу?!
В общем-то, этот вопрос назрел и у меня — но Скопин-Шуйский лишь усмехнулся в ответ на слова рейтара:
— Себастьян, можешь считать, что это Божья воля. Веришь или нет — сегодня утром молился Царице Небесной, прося вразумить меня, как, кого и в каком числе отправить за благословением к старцу Иринарху. И сразу после молитвы вспомнил я про удалого стрельца по прозвищу «Орел» — а как только я задумался, кого ему в товарищи дать, так зашел ко мне полковник Зомме. Говорили мы о подготовке пикинеров, а между делом Христиер отметил тебя, как человека чрезвычайно честного, толкового, смелого — и чисто говорящего на нашем языке… И подумал я, что такой человек мне нужен не наемником — а на царской службе. Съезди к старцу, Себастиан, пообщайся с ним, помоги Тимофею взять благословение — а уж наградой я тебя не обижу.
Тут князь неожиданно ехидно усмехнулся, после чего с легкой подковыркой спросил у ротмистра, страдальчески зажмурившегося при упоминании разговора с полковником Зомме:
— Али испугался ты, фон Ронин?
Немец широко распахнул глаза, после чего с жаром ответил:
— Нет! Но…
Однако Михаил Васильевич тут же оборвал иноземца, жестко, с прорезавшимся в голосе металлом рыкнув на Себастиана:
— А коли ты не боишься, господин ротмистр, то я отдал тебе приказ!
После чего Скопин-Шуйский продолжил уже спокойнее, но таким ледяным тоном, что у меня аж мурашки побежали по спине:
— Если тебе показалось, что я просил — то ты ошибся фон Ронин. Так что если струсил — возвращайся к Делагарди и жди, когда придет плата для всех наемников. А то и вовсе убирайся в Дортмунд… Ежели нет — приказ ты получил.
Мне даже стало жалко рейтара — он покраснел так, как не краснеют девицы в первую брачную ночь. И даже, как кажется, задрожал — но только не от страха, а едва сдерживаемого возмущения… Однако сорваться себе он не позволил — и после непродолжительного молчания лишь коротко поклонился и с достоинством ответил:
— Приказ есть приказ, князь. Я сделаю все, чтобы помочь Тимофею добраться до старца и вернуться в лагерь с благословением.
Михаил Васильевич вновь широко улыбнулся:
— Что же, вот эта речь, которую мне любо слышать! Возвращайтесь к своим людям, поскорее сдавайте дела верным соратникам, и готовьтесь к выходу. Лошадьми, оружием, одеждой я вас обеспечу — выступить вы должны засветло.
Князь сдержал обещание, снабдив нас легконогими степными кобылами — мне, к примеру, досталась пегая, молодая лошадка с огромными жалостливыми глазами, чей ласковый и одновременно с тем укорительный взор тут же порождает желание подкормить животное. Лошадка носит совершенно несерьезное имя «Стрекоза», зато она очень крепкая, с лоснящейся шерстью — ладное, молодое и здоровое животное. Под стать ей и заводная серая кобыла по имени «Липовка». Уж не знаю, чем московиты руководствуются при выборе кличек для лошадей… А вот Хунда мне пришлось оставить в лагере, на попечение Лермонта. Все-таки мой рейтарский жеребец выделяется статью и мощью — а потому может стать причиной столкновения с мародерами, возжелавшими забрать коня. Кроме того, крепкий, в самой силе скакун и молодые кобылы — не лучшая компания для тех, кто надеется пройти незамеченными! Ибо игрища между лошадьми в данном случае неизбежны.
Другая причина возможного столкновения — это рейтарские пистоли с колесцовыми замками. Однако с этим я ничего не могу поделать — пистоли есть мое главное оружие. Взамен утерянных при последнем штурме Твери, мне выдали два пусть немного потертых, но вполне себе рабочих самопала (как их еще называют некоторые московиты) — и что удачно, оба с обитыми железом «яблоками» на рукоятях. Взял я и подарок отца… А вот стрелец, которому также предложили пистоли, от них наотрез отказался — «заряжать долго, стреляют недалеко». Не имея возможности взять с собой громоздкую фитильную аркебузу, мой будущий спутник попросил князя о составном луке, присовокупив что-то про «отцовскую науку».
Ну что же — каждому свое.
Обиднее всего было расстаться с рейтшвером и привычным мне одеянием — но немец и путешествующий с ним на пару «воровской» казак, составляют слишком приметную и необычную пару. А потому пришлось мне вырядиться в польский кафтан и шаровары — благо, что некоторые шляхтичи наряду с тщательным выскабливанием подбородков, могут оставить и небольшую поросль. Короче, могу сойти за своего, пока не начнется разговор с ляхами — а вот последнего лучше не допускать… Ну и конечно шляхтич с рейтарским мечом выглядел бы нелепо. А потому пришлось мне взять трофейный польский палаш с полуоткрытым эфесом.
Но это и неплохо — по большому счету, рубить палашом куда сподручнее рейтшвера за счет легкого изгиба клинка на рукояти. Но и фехтовать им, как прямым клинком, также возможно. Другое дело, что палаш заметно тяжелее любой шпаги — но, в конце концов, рубку я так и так не люблю, больше полагаясь на верные пистоли.
Бургиньот, вороненую кирасу и прочие элементы брони черного рейтара также пришлось оставить — увы! Взамен по просьбе Тимофея мы получили панцири-калантари — кольчуги с несколькими металлическими пластинами-вставками на животе и груди, не мешающими свернуть и спрятать такую броню в седельную сумку. Кроме того, облачиться в нее не составляет большого труда — достаточно натянуть через голову! К калантарям добавились мисюрки — совершенно татарские кольчужные шлемы с небольшой сферической вставкой, закрывающей темя и затылок. Главное их преимущество — относительная легкость и удобство в перевозке: также можно свернуть. Ах да: мисюрки вполне себе распространены и в Московии, и Речи Посполитой; встречаются у литовских шляхтичей и калантари.
Впрочем, я очень надеюсь, что броня нам ни разу не пригодится. Как и охранные грамоты, выданные князем на случай, если нас перехватят союзники! С другой стороны — если действительно перехватят, хорошо бы, чтобы пригодились. А то порубают, а уж после спросят, кто такие…
Тимофей Орлов оказался не таким уж и угрюмым московитом, как мне могло показаться ранее. Конечно, разросшаяся русая борода, в которой попадаются и светлые, и рыжие волосы, да неухоженные вихры на голове — все это создает общее впечатление глубокой дремучести моего спутника. А грубая льняная рубаха, распахнутая на волосатой груди, да простые шаровары, перепоясанные кушаком, делают его действительно неотличимым от воровских казаков… Однако достаточно посмотреть в живые, проницательные серые глаза с легким зеленым отливом, чтобы понять — стрелец далеко не прост и не глуп. У сотника, кстати, вообще-то довольно правильные черты лица, хоть и нос, на мой взгляд, несколько крупноват — а еще «Орел» оказался вполне себе занятным собеседником, пусть и излишне искренним на мой взгляд и немного наивным.
Сейчас, однако, эти крошечные слабости никак не мешают нашему пути…
А путь наш не столь и долог — до Борисоглебского монастыря всего около трех дней конным ходом. Это конечно, если ехать без приключений, соблюдая все меры предосторожности. Как и сказал князь, летучие отряды мятежников рыскают по округе в поисках наживы или доглядывая за войском Скопина-Шуйского по указанию гетмана Сапеги…. На дорогах тут и там встречаются разграбленные телеги и подводы, лежат без погребения несчастные, коим не повезло встретиться с разбойниками…
Но ничего. Нас всего двое. Если что — должны успеть сбежать. А если нет — что же, к нашим телам наверняка добавятся тела тех, кто рискнет попытать счастья в схватке с двумя хорошо вооруженными всадниками!
Стрелец, кстати, на удивление хорошо сидит в седле и правит лошадью, безропотно выдерживая многочасовые переходы — как позже выяснилось, он происходит из детей боярских, преимущественно воюющих конными. Что же, это многое объясняет — в том числе и неожиданный выбор лука вместо пистолей, коими московиты владеют не хуже татар. Собственно, как я понимаю, поместная конница и создавалась в противовес татарской, переняв вражеское вооружение и приемы боя…
Интересно, как там сейчас Лермонт и Тапани — получается ли у них переучивать сынов боярских рейтарской тактике боя? Согласен с тем, что для московитов она чужда и непривычна — но, как верно тогда подметил «Орел», караколировать можно и с луком.
Н-да уж… Конечно, мне было жаль оставлять своих людей, своих верных соратников — даже более того, друзей! Но, во-первых, приказ есть приказ — его можно обжаловать, лишь после того, как выполнишь! По крайней мере, приказ человека масштаба Михаила Скопина-Шуйского… Во-вторых, вряд ли ситуация изменится коренным образом до нашего возвращения — по последним донесениям, гетман Сапега не оставляет надежды взять Сергеевский монастырь, и заметно ослабевшее войско царского племянника не считает серьезной угрозой. Хотя, конечно, все может перемениться за один день — и все-таки я уверен: успеем. Успеем вернуться!
Ну, и в-третьих, я оставил эскадрон под общим командованием Лермонта — а шотландцу я доверяю как и самому себе.
Вот кстати, о шотландцах…
— Правда?! Мужики в Шотландии юбки носят?!
Сотник весьма изумился, услышав мой рассказ о необычных особенностях родины Лермонта, узнав о которых впервые, я и сам был весьма заметно удивлен. Но сейчас искреннее недоумение Тимофея вызвало у меня невольную улыбку:
— Ну, это все же не совсем юбка — это килт. Здоровое полотно, как скатерть. Носят его только горцы, «хайландеры», заворачиваясь в килт и закрепляя его на плече. Похоже на древнеримскую тогу — я видел изображения в Италии, только килт короче.
— Италии? Это… Страна фрязей? Где Рим?
Я согласно кивнул — а стрелец после недолгой паузы уточнил:
— И что, в Риме также в юбках ходят? У нас фрязины в портках разгуливают, все честь по чести.
Слова «Орла» вновь вызвали легкую усмешку:
— Я же сказал: древнеримская тога. Одежда незапамятных времен, от которых остались лишь живописные руины, статуи и много раз переписанные хроники… Но вот согласно уцелевшим записям и фрескам, в ДРЕВНЕМ Риме тогу носили все — от простолюдина до патриция.
На мгновение прервавшись, я с легкой тревогой осмотрелся по сторонам — лес все сильнее стискивает дорогу с обеих сторон, а в чаще и темнее, и прохладнее.
— Впрочем, в землях Московии и древние римляне отказались бы от тоги в пользу портков и кафтанов. Замерзли бы!
Тимофей коротко хохотнул, также оглянувшись по сторонам:
— Странные эти горцы-шотландцы. Ни в жизнь бы не поверил, что мужики юбки носят! Но тебе, Себастьян верю… Слушай, а тебя случаем нарекли не в честь Святого Севастьяна? Он, кстати, был римлянином.
— Нет, друг мой. У нас нет такой традиции. Но я слышал об этом святом. Его пытали и бросили в римскую клоаку, а девушка достала его тело и похоронила, как полагается… Не думал, что его здесь также почитают.
Сотник только хмыкнул, но говорить ничего не стал. Московиты очень серьезно относятся к вопросам религии.
Чего не скажешь обо мне — я нерадивый христианин. В моей семье не было строгого религиозного воспитания, хотя католики наоборот, считают лютеран слишком радикальными. Поглядели бы они на моего отца!
Стрельцу, конечно, я об этом говорить ничего не стал. Он и так считает меня неправильно верующим по той простой причине, что исповедаю я не греческий обряд… И также наверняка сомневается в правильности выбора меня спутником на пути к старцу Иринарху.
И по-своему он прав.
Хотя мне действительно интересно — каков он, этот «прозорливый», то есть видящий будущее старец?! Неужели действительно умеет предсказывать то, что случиться? Задумываясь об этом, я испытываю невольный страх — а вдруг старец увидит мое будущее, в котором я погибну здесь, в Московии? Или в будущее, в котором я вернусь к Виктории, уже выданной отцом замуж и родившей ребенка какому-нибудь жирному и вонючему, но богатому торговцу?!
Такое будущее хоть и возможно — вот только знать о нем совсем не хочется… Потому как пока это лишь мои потаенные страхи, терзающие душу, но не мешающие жить с надеждой на лучшее. С надеждой на то, что я вернусь к Виктории с солидной суммой денег, что смогу взять ее в жены… И, в конце концов, почему бы мне не открыть собственное дело, навсегда повесив перевязь с рейтшвером на крюк?!
Так что зря князь сватает меня на русскую службу — отработаю свое и вернусь домой, только поминай, как звали! Хотя у меня и самого порой закрадываются в голову подобные мысли — но я пока просто не рассматриваю их всерьез.
Вот если я вернусь — а Вики замужем! Вот тогда все может быть… Может, и вернусь в Московию.
Да, в таком случае мне потребуется цель и новая надежда.
Потому как без надежды и цели жить и вовсе нельзя…
Нет уж, Виктория меня дождется, наверняка дождется! И я обязательно выживу в Московии, обязательно!!! А сейчас главное — просто благополучно доехать до монастыря, взять благословение для Скопина-Шуйского у старца, и без происшествий вернуться в лагерь. И если московскому войску это благословение действительно поможет, если оно поднимет дух солдат и укрепит их веру в победу — что же, значит, все не зря.
Главное — не задавать старцу вопросов о будущем!
…Мы продолжаем двигаться на восток, несмотря на то, что солнце все увереннее клониться к горизонту, а проезжая дорога, миновав поля и открытые участки, углубилась в протяженный, дремучий лес. Правда, сотник обрадовал сообщением, что глубоких рек на пути не будет, все больше ручейки и крохотные речушки — проследуем верхом, не намочив сапог. Больше следует опасаться болот — здесь они встречаются довольно часто. Поляки, кстати, уже смогли на себе это ощутить: ходят слухи, что несколько отрядов мятежников сгинули в местных топях, да так, что и духа не осталось!
Но места здесь действительно мрачные. Вот едем — а кроны деревьев над головой уже практически касаются друг друга. Кажется еще чуть-чуть, и сузившаяся дорого обернется звериной тропой лишь для одного всадника! А потом и вовсе оборвется… Изредка раздается резкий птичий крик — и даже привычное стрекотание сороки или карканье ворона заставляют меня вздрогнуть от неожиданности. Вроде и в лесу мы — но как-то слишком тихо здесь что ли, жутковато… Мертво. Только скрип деревьев при редких порывах ветра — и стремительно густеющие сумерки. Словно я попал в сказку про брата и сестру, коих чуть не съела в лесной чаще жуткая ведьма!
Видно, что как-то не по себе стало и московиту. Но тут последний вынул из походной сумы увесистую краюху свежего ржаного хлеба с еще хрустящей корочкой и, оторвав приличный кус зубами, начал смачно так, аппетитно жевать! Не знаю, начал ли стрелец есть, чтобы отогнать накативший страх или нет, но когда к его хлебу добавился сочный такой шмат копченого сала и зеленый лук, мистический страх отпустил и мое сердце, заставив задуматься о вещах более насущных…
— Эй, Тимофей! А может, пора бы нам и на ночевку остановиться? Посмотри по сторонам — темень кругом! Еще чуть-чуть, и мы даже хвороста для костра не соберем!
Сотник оглянулся по сторонам, обдумывая мое предложение — после чего отрицательно мотнул головой.
Сердце в моей груди так и замерло…
— Нет, рейтар, солнце еще достаточно высоко. В лесу всегда темнее, чем в поле, но света пока достаточно, чтобы мы могли продолжить свой путь — хотя бы пока не найдем удобной стоянки. У тебя что из припасов?
Я пожал плечами:
— Сухари, солонина… Немного вина.
«Орел» понятливо усмехнулся:
— Сухари побереги, покуда у меня свежий хлебец есть, а солонину мы в кашу бросим. Ты вот лучше угостись салицем, копченым на вишне, горбушечкой хрустящей да лучком — глядишь, и на душе спокойнее станет!
Я разом приободрился — и с легким поклоном приняв угощение московита, принялся бодро жевать, продолжив дорогу.
Незамысловатая снедь стрельца пришлась мне по душе — куда уж до нее опостылевшей солонине с сухарями! А Тимофей, дожевав свою порцию, весело подмигнул мне:
— Вкусно?
— От Валенсии до Новгорода ничего вкуснее не ел!
— А Валенсия — это в Гишпанской стороне?
Я удивленно вскинул бровь:
— Да! Откуда знаешь?
Стрелец самодовольно повел плечами:
— Да был тут у нас наемный гишпанец, пушкарских дел мастер. Из этой самой Валенсии родом. Сухарь сухарем, но с парными клинками такие коленца выплясывал — закачаешься! Против трех противников мог выйти со шпагой и дагой!
Упоминание о мастере парных клинков вызвало у меня неприятные воспоминания, и напомнило, как я ненавижу дуэли — рубку!
Вообще, я какой-то неправильный германец. Я терпеть не могу капусту (особенно тушеную!), не пью пиво… А предпочитаю сыры и красное вино, особенно в компании моей Виктории… Рука сама нашла кусочек алой материи, спрятанный за пазуху. Я коснулся его губами.
— Жена? — стрелец с полуулыбкой посмотрел мне в глаза.
После некоторого промедления я нехотя ответил.
— Почти.
— Красивая?!
— Самая прекрасная из всех женщин на земле… Глаза цвета шоколада из Нового света, губы — словно бургундское вино. Такие же терпкие и сладкие на вкус… Руки мягкие, как перья лебединые. А уж стан…
Я словно наяву увидел свою Викторию — а сотник только головой покачал:
— Лепо глаголешь, немец. Видать, любишь жену свою… Молодец.
— Почти жену!
Ответить мне Тимофей не успел — впереди послышался громкий хруст веток: кто-то явно выходит к дороге.
Я без промедления выхватил оба заранее заведенных пистолета. А сотник, ругаясь, потянулся к луку, на который еще нужно успеть натянуть тетиву…
— Стреляй сразу!
Я молча кивнул соратнику, вскинув пистоли…
Но мгновением спустя, когда из леса показался первый силуэт вышедшего на дорогу человека, я опустил оружие, зацепившись взглядом за светлые одежды и открытое старческое лицо с седой бородой.
— Сынки, не стреляйте! — от отчаянного вскрика старика у меня аж стиснуло сердце. Замер и сотник, держа в руках лук и извлеченную из седельной сумки тетиву:
— Чего тебе, отец? И что ты в этой чаще забыл?
Голос «Орла», однако, весьма строг.
— Да от «лисовчиков» бежим мы, сынки!
Да-а-а, слава об убийцах, грабителях и насильниках из числа ляхов, черкасов и прочих воров, вошедших в отряд литовского шляхтича Александра Лисовского, гуляет уже по всей Московии… Эти выродки отличаются особой, крайней жестокостью — и убивают всех без разбора на своем пути, если совершают стремительный марш. Двигаясь без обозов и артиллерии, живя награбленным, «лисовчики» умудряются внезапно атаковать московитов, никак не ожидающих появления врага… Между тем, старик продолжил:
— Я вот как услышал нашу речь на дороге, так и понял — то добрые люди путь держат. Вот и решил…
Тут незнакомец наконец-то разглядел меня и мой шляхетский наряд — да так и замер:
— Лях?!
Я мягко улыбнулся, после чего покачал головой:
— Да нет, отец. Немец я.
Старик облегченно выдохнул и перекрестился:
— Иноземец — а говорит по-нашему так, что не отличить! Чудны дела Твои, Господи!
После недолгой паузы он продолжил:
— Бежим мы от иродов поганых, бежим! А то ведь тати клятые женщин насильничают, детишек рубят, не щадят, покуда мужья и отцы воюют! Да и сами про безобразия их небось слышали…
Мое сердце невольно забилось чаще, разгоняя по жилам кровь. Незнакомец прав — о «проказах» воров, а особенно «лисовчиков», я действительно наслышан. Да и у сотника вон, заходили желваки на скулах — он ведь явно побольше моего знает.
И ведь это его народ страдает. Народ, который он, как воин, обязался защищать… Немного помолчав, Тимофей тихо ответил:
— Слышали отец, как тут не слышать… Но ты все говоришь «мы» да «мы» — а кто «мы»-то? Пусть уж покажутся на дороге твои спутники, драться мы не будем, баб тоже не обидим — обещаю. И хоть припаса у нас немного, но поделимся, чем сможем.
Дед согласно кивнул, почти в пояс — после чего взмахнул рукой и громко воскликнул:
— Выходите, не бойтесь!
Вновь затрещали ветки, за деревьями показались новые фигурки. Надеясь никого не напугать, я спрятал пистоли и потянулся за сухарями и солониной, краем глаза заметив, что и стрелец запустил руки в седельную сумку, откуда совсем недавно уже доставал хлеб и сало с луком.
А вот старик вдруг попятился куда-то в сторону от нас…
— Эй, отец, ты куда! Вот же сухари…
— Это что такое?!
Встревоженный, если не испуганный окрик «Орла» заставил меня спешно оглянуться, так и оставив сухари с солониной в суме — и невольно обмереть! Из-за деревьев на дорогу выбралось не меньше десятка человек — с дрекольем и топорами, а у пары и сабли нашлись! Но главное, что в сгустившихся сумерках я сперва не смог различить их лиц — однако, когда невольно вгляделся, то почувствовал, что волосы на голове моей зашевелились…
Не лица это — хари чудовищные!
И как-то разом мне вспомнились все небылицы московитов про лесную нечисть, покуда липкий страх сковал тело…
Между тем стрелец, выпустив из рук увесистый шмат сала и котомку с хлебом, громко воскликнул, разгоняя оцепенение:
— Ты смотри, немец, нечисть! Ну, а я вас сейчас крестным знамением…
Сотник размашисто перекрестил уже бросившихся к нам духов, даже не попытавшихся при этом замедлиться — а после резко гикнул, посылая коня вперед, и одновременно с тем выхватил саблю!
— Стреляй, Себастьян! Ряженые это!
Ну конечно…
Злобно оглянувшись в поисках удравшего и уже спрятавшегося где-то старика, я также послал Стрекозу вперед, вновь выхватив пистоли из кожаных кобур. А Тимофей уже поравнялся с первыми разбойники! Размашистым ударом сабли стрелец сбил в сторону направленный в свой живот кол — и тут же свесился влево, стремительно вонзив клинок в грудину врага, поднявшего топор для удара!
— Справа оборону держи!!!
Предупредив соратника, я поравнялся с ним, поочередно разрядив в атакующих оба пистоля — с пяти шагов не промахнулся ни разу! После чего, ругнувшись на собственную расточительность, бросил разряженные самопалы на землю. Нет времени прятать их в кобуры! Выхватив палаш, резко натянул удила влево — и конь крутанулся, снеся крупом одного из разбойников… В то время как я наотмашь ударил тяжелым клинком по нацеленному в голову колу! Мельком отметив, что из него торчит длинный-предлинный штырь — годендаги это значит, а вовсе не просто палки… Довольно опасное оружие! Но мне удалось его парировать — пусть и не так ловко, как сотнику… А ответным выпадом я все-таки дотянулся до вражеского лица самым острием клинка — и поганец безмолвно рухнул наземь. Сквозь смятую берестяную маску ряженого обильно проступила кровь…
Потянув из кобуры третий пистоль — отцовский! — я едва не потерял равновесие от резкого скачка Стрекозы! Но сзади тут же раздался громкий вопль… Мельком оглянувшись, я увидел распластавшегося на земле разбойника, сбитого до того лошадиным крупом — дергающегося и подвывающего от боли. Вот дела! Выходит, кобыла ударила задними копытами в грудь поднявшегося было татя…
Однако князь Михаил точно знал, каких скакунов нам дать в дорогу!
Последний из моих противников бросился наутек, разглядев третий самопал в моей руке. И я, сплюнув от досады, развернулся к стрельцу, лихо отбивающемуся от двух воров с саблями! Краем глаза заметив тело распластавшегося на земле разбойника с раскроенным черепом и выпущенным из рук годендагом…
Клинок молнией сверкнул в руке товарища, парируя очередной удар — после чего Тимофей резко натянул поводья, поднимая свою лошадь на дыбы! И последняя, черная как смоль кобыла по прозвищу «Уголек» (вот с ее прозванием все как раз понятно!), послушно поднялась на задние ноги… Одновременно с тем обрушив передние копыта на лицо ближнего разбойника! Последнего аж отбросило в полете…
Не жилец. Явно не жилец.
Второй тать вновь вскинул саблю и отчаянно рубанул — целя по бедру стрельца. Но тот умело подставил под вражеский клинок свой собственный, развернув его острием к себе — и шамшир ряженого словно соскользнул по лезвию сабли Тимофея… После чего «Орел» практически без замаха обрушил встречный удар на беззащитную шею врага!
И практически одновременно с тем грянул третий выстрел…
Пуля, выпущенная из отцовского пистоля, сбила с ног последнего разбойника. Этот тать подхватил кол убитого ранее соратника и вознамерился воткнуть венчающий его штырь в спину стрельца! А самое главное, паршивца я заметил уже в последний момент — еще чуть-чуть, и остался бы без соратника…
Мы с сотником замерли на месте, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам. Хитрого деда, заговорившего нам зубы и подведшего под засаду, уже и след простыл.
Вовремя он! А то бы я с него спросил за этакую подлость… Неожиданно «Орел» хохотнул:
— Слышь, немец — а ведь рубишься ты не очень сноровисто.
Это он что — видел, как я отбиваю вражеский укол?! И когда разглядеть-то успел, филин ушастый!
— Зато стреляю отменно! Если бы не мой выстрел, тебя бы штырем и нанизали, и пел бы ты сейчас уже совсем другие песни!
Тимофей, посмотрев на разбойника, поверженного третьим выстрелом, только ухмыльнулся:
— За то благодарствую, Себастьян! Ладно… Я тут сало выронил и хлеб, поднять нужно, покуда не стемнело. У тебя все цело?
— Шайсе!!!
— Чего ты?
— Да пистоли выронил…
Первым соскочив со Стрекозы, я кинулся к примерному месту, где мог выронить пистоли — и спустя несколько мгновений облегченно выдохнул, обнаружив оба самопала. Между тем стрелец, подобрав оброненную еду, поравнялся с уже затихшим разбойником, сбитым с ног копытами моей кобылки — и с тяжелым вздохом перевернул того ногой на спину.
— Посмотрим кто у нас тут…
Московит подозрительно замолчал, в то время как я поспешил к лошади, желая побыстрее зарядить пистоли — мало ли, может у этих убийц есть лагерь неподалеку, а в нем подмога?! И старик за ней и побежал?
— Ну?!
— Подковы гну!
Стрелец, несколько мгновений разглядывающий убитого, ответил раздраженно, после чего продолжил уже чуть спокойнее:
— Хрен его знает кто такие — но очевидно, что лихие люди, нацепившие маски берестяные, чтобы страху на путников нагнать. Дед у них вроде как передовой отряд был — встречает, отвлекает и дает оставшимся внезапно напасть… Но опыта у них было мало и оружием владели так себе. Однако же неизвестно, сколько душ христианских на их счету… Нам еще повезло, что лошадей тати хотели поберечь — если бы по ним били кольями, обоих бы и ссадили в самом начале. А уж с земли мы бы не поднялись — просто не успели бы…
По спине невольно пробежали мурашки. У меня с детства живое воображение и богатая фантазия…
Сотник вдруг раскатисто засмеялся. Я удивленно взглянул на него, но мой товарищ так заразительно зашелся в хохоте, что и я не удержался от смешка:
— Ты чего, Тимофей?
— Уха-ха-ха… Немец… Ой не могу… Неме-е-е-е-ец!
— Ну, чего?!
Московит поднял на меня глаза, кривя рот в смехе:
— Да шутейку придумал… Крестное знамение хорошо, а крестное знамение и добрая сабля — еще лучше!
Я вновь хохотнул, оценив юмор товарища, после чего отметил:
— Боюсь, друг мой, ее смогу понять только я, ибо знаю предысторию.
Сотник немного успокоился — видимо, со смехом его отпускало напряжение недавней схватки — после чего, чуть помолчав, произнес:
— Ну, тогда пусть будет так: доброе слово хорошо, а доброе слово и вострая сабля — еще лучше!
Ободряюще кивнув, отдавая должное таланту своего спутника, я добавил:
— Можно заменить саблю на пистоль — и тогда вообще жизненно получится.
— Но-но, рейтар! Ты сабельку-то не трогай!
После чего Тимофей неожиданно посерьезнел:
— Но вообще — спасибо тебе еще раз. Прикрыл спину, выручил.
Мне осталось лишь ободряюще улыбнуться соратнику — после чего я все-таки не удержался от восхищенного возгласа:
— Но как ты их крестом-то, а?! Я так и вообще обмер от страха!
— Ага! Да я сам чуть портки не обделал!
Мы вновь дружно грянули хохотом, оставляя пережитое в прошлом… Между тем, где-то в глубине чащи в очередной раз крикнула птица, и вновь зашумел ветер в кронах деревьев.
Словно и не было скоротечной схватки с разбойниками…
Утренние сборы вышли непростыми для нас обоих. Себастиан, стороживший костер и нашу стоянку первую половину ночи, отчаянно зевал, не выспавшись, да и у меня самого голова отчаянно гудела — потому как я нес сторожу все оставшееся до рассвета время, подняв рейтара с первыми лучами солнца.
А без сторожи было никак нельзя. Ведь даже если на нас напала ВСЯ разбойная ватага, дед и еще один тать сумели ведь уйти! А зарезать спящих сил и сноровки могло хватить и подлому старику… К слову, после вечернего боя я сразу же натянул тетиву — и снял ее только перед рассветом, чтобы роса не села. После чего вновь натянул — теперь мой лук должен быть готов к бою всегда! По крайней мере, пока мы в лесу и разбойники могут напасть в любой момент…
Разогрев на костре густой кулеш из пшенки с так до конца и не размякшей солониной, мы быстро поснедали, запивая кашу разбавленным вином немца. Я вкус этой кислятины так и не понял — как и то, что фон Ронин в ней находит. Наши хмельные меды куда как вкуснее! Но и товарищ мой также сидел с откровенно недовольным видом, не получив от разведенного напитка ровным счетом никакого удовольствия… А все потому, что питьевой воды во фляге иноземца и моем кожаном бурдюке осталось немного — не менее половины запаса пришлось потратить на кулеш. А источника свежей водички в потемках мы уже не нашли… И тем сильнее было разочарование обоих, когда спустя всего лишь полторы версты пути мы вышли к лесному озерку, питаемому чистыми ключами!
Но тут, по крайней мере, мы вдоволь напились студеной, вкусной водицы и обновили ее запасец — после чего дорога наша пошла уже веселее…
— Слушай, Себастьян. Ну, вот ты лютеранин — но скажи мне, чем твоя вера от моей отличается, а?
Рейтар лениво и напускно равнодушно покачал головой, после чего с явным нежеланием начинать этот разговор, кратко ответил:
— Не знаю… Я не очень хорошо знаю обряды греческой церкви.
Ну, не на того ты напал, гусь германский…
— Хах, так я могу тебе рассказать! Все-таки едем к прозорливому старцу, в наш православный монастырь. Негоже тебе будет не знать наших обычаев!
На губах немца появилась краткая усмешка — и тут же погасла.
— Православный, говоришь? Мы вашу церковь называем ортодоксальной, а вас самих — ортодоксами. Но в переводе с греческого «ортодоксия» как раз и означает «праведное» или «правильное мнение»… Что же, если тебе это действительно интересно, Тимофей… Основывая лютеранское учение, Мартин Лютер и его последователи, думающие и верные душой священники, как раз и искореняли ереси Рима, возвращая церковь к ее истокам. Такие ереси, как например, индульгенция.
— И что же такое индульгенция?
В этот раз фон Ронин усмехнулся в открытую:
— Это грамотки, написанные с благословения понтификов — купи ее, и получишь прощение всех грехов от папы римского! Хах, иными словами, католики научились торговать даже грехами, точнее прощением от них… А потому ты можешь идти и делать любое зло — хочешь, возьми силой понравившуюся замужнюю женщину, хочешь, укради ребенка, хочешь, убей человека, ограбь его — или обворуй. Но тебе уже ничего не страшно! Ты ведь можешь купить индульгенцию — и очиститься от греха!
Я аж сплюнул от негодования:
— Не зря римского папу у нас предали анафеме!
Ротмистр согласно кивнул, после чего продолжил:
— Вот и Мартин Лютер, гласно выступил против индульгенций, объявив, что непогрешимость римских пап — ложна… Мы же называем наших священников пасторами, то есть проповедниками — и они ничем не возвышаются над мирянами. А потому все лютеране причащаются потиром!
Уловив мой недоумевающий взгляд, Себастьян уточнил:
— То есть не только Телом, но и Кровью Христовой из Чаши.
Я пожал плечами, после чего с сомнением произнес:
— Мы всю жизнь причащаемся Телом и Кровью из Чаши, других времен не знаем. А про проповедников и священников разницы не понял — чем ваши пасторы отличаются от наших батюшек, если у нас все причащаются одинаково, и нет непогрешимых?
Немец некоторое время помолчал, после чего просто пожал плечами:
— Как я уже говорил, я не слишком хорошо знаю ваши обряды. Но у нас пасторов выбирают из числа верующих прихода. После выбора им дается поручение от Церкви на проведение проповедей и осуществление Таинств Крещения и Причастия.
— Ничего себе?! То есть священников ваших ничему не обучают? И как же иные Таинства — Исповедь, Венчание, Отпевание?
Фон Ронин в ответ лишь пожал плечами в очередной раз, явно раздраженный моими вопросами. Я немного помолчал, размышляя, стоит ли продолжать разговор — и все же не удержался:
— Слышал я, что у вас человек считается спасенным, если уверовал в Иисуса Христа, и что никаких благих дел для этого не требуется? И что Господь изначально предначертал одним вечное спасение, независимо от их веры и дел, другим же скорби и проклятие — а раз так, богачи благословлены, а нищие прокляты?!
Себастьян устало покачал головой:
— То, о чем ты сказал — то есть про изначальное предопределение, его еще «двойным» называют — это учения Кальвина. Его последователи называют себя кальвинистами, я же, напомню тебе — лютеранин.
— Но лютеране считают себя спасенными, если уверовали в Бога?
Немец согласно кивнул.
— То есть делай любое зло, но если в Господа веруешь и крещен, то спасешься однозначно?
Ротмистр вновь промолчал — но, как кажется, в этот раз смутившись и просто не найдя, что мне ответить. Покачав головой, я припечатал:
— Но так ведь вера без дела мертва! В чем польза веры, если человек грешит и не кается, не исповедуется, не совершает добра и не помогает «ближнему своему», в беду попавшему или нуждающемуся?!
К моему удивлению, немец все же ответил — пусть и вполголоса:
— Согласен…
Ободренный малым успехом, я продолжил:
— И почему тогда ваш Лютер, коли пошел он против папы римского и желал вернуться к истокам, не обратился к Православию? Наша Церковь признает только первые семь Вселенских Соборов, она неотрывно связана с Апостольскими временами… Так нам батюшки проповедают. Вот и получается, что все, что есть хорошего у вас, и чего нет у католиков — есть и у нас. Вот были бы мы единоверцами — и тогда помогали бы друг другу!
Фон Ронин только мотнул головой — а после неожиданно ехидно ухмыльнулся:
— Не знаю, почему Мартин не обратился к Православию и что вообще было у него в голове. Но что касается помощи — разве среди воров Самозванца, литовцев и черкасов Сапеги нет твоих единоверцев?!
Я вынужденно замолчал — но тут немец неожиданно сам пришел ко мне на выручку, причем заговорил чуть тише. Так, словно даже в лесу нас могут подслушивать:
— Вряд ли ты слышал о них — но после того, как Мартин Лютер создал новое вероучение внутри католической церкви, обобщенно именуемое протестантством, римские понтифики создали орден иезуитов. Как когда-то рыцарские монашеские ордена Тамплиеров, Тевтонцев или Госпитальеров стали боевым оружием католической церкви, так и иезуиты стали ее оружие — но не явным, а тайным! Иезуиты воюют не на поле боя — они непревзойденные мастера интриг и предательств, они умелые доглядчики, способные разведать любую тайну. А узнав, к примеру, какую постыдную, могут использовать ее против наделенных властью людей, угрожая оглаской! И тогда последние принимают нужные для иезуитов решения… Наконец, иезуиты не гнушаются тайных убийств и отравлений, они отлично разбираются в ядах, и могут отравить человека быстро — а могут травить медленно и очень долго… Тогда создается полное впечатление того, что человек неизлечимо болен.
Я аж передернул плечами от услышанного — а Себастиан продолжил свой рассказ:
— Так вот то, что в Речи Посполитой приняли церковную унию, подчиняющую греческую церковь римским понтификам — это полная заслуга иезуитов. И я абсолютно уверен в том, что сейчас, подле каждого полководца ляхов, независимо от его веры, стоит по нашептывающему ему «нужные» решения иезуиту!
Непроизвольно коснувшись рукояти сабли, я с гневом прорычал:
— Ну, попадись мне кто из них под саблю, то уж я-то его на голову укорочу!
Рейтар зло усмехнулся — и согласно кивнул:
— Только не забудь меня позвать, коли попадется!
Некоторое время мы едем молча, думая каждый о своем. Между тем, лес начал редеть, чему я очень обрадовался — все же после вчерашнего нападения я подспудно ждал новой пакости от лихих людей…
— Себастьян… Слышишь, Себастьян?
Немец лениво разлепил губы:
— Слышу.
— А правда ли, что у вас красивых баб по навету о колдовстве на кострах сжигают? И что делают это и католики, и лютеране, и прочие протестанты?
Фон Ронин изменился в лице, словно как я его жестоко оскорбил! Вспыхнул, нахмурился, налился краской… И не найдя, что сказать в ответ, пришпорил бедную кобылу, послав ее вперед бодрой рысью!
— Смотри немец! Ежели жена твоя правда столь красива, как ты ее описываешь — может вам обоим на Руси обосноваться, а?! Примите православие, ты поступишь на службу Царскую, она тебе детишек нарожает… А то ить еще сожгут девку-то по навету!
Немец, отъехав шагов на тридцать, осадил Стрекозу, обратив на меня возмущенный и одновременно с тем испуганный взгляд. На мгновение возникло ощущение, что он чем подавился — но, как оказалось, рейтар просто возмутился да искал нужные слова:
— Слышишь, московит — ты поменьше языком молоти! А то беду накличешь!
Я равнодушно пожал плечами также, как до того и мой спутник, после чего спокойно и рассудительно ответил:
— Дык я не со злым умыслом, я наоборот, как лучше тебе предлагаю сделать.
Ротмистр зло процедил в ответ:
— Как лучше? Да вся Московия кровью обливается! Ляхи, литовцы и черкасы ее заполонили, татары порубежье терзают! И сюда ты предлагаешь мне жену везти?!
Ну, вот теперь пришел и мой черед осерчать!
— Сюда! Потому как долг мы свой ратный исполним, побив Сапегу и воров тушинских, так и остановится поток крови невинных! Иль ты собрался бежать до того, как супостата одолеем?!
Себастьян, чуть успокоившись, ответил уже не так резко:
— Коли бы собирался — так давно уже бежал. Нет! Раз я заключил договор найма — то я его выполню. Честь рода фон Ронинов не будет запятнана!
Я примирительно кивнул, также понизив голос:
— Ну, вот и славно…
Мы уже миновали границу леса, въехав в обступившее дорогу с обеих сторон ржаное поле — когда справа, на некотором удалении, послышались истошные бабские крики и басистый мужской хохот. Сразу почуяв неладное, я приподнялся в стременах — и разглядел впереди, шагах в двухстах, две телеги, вокруг которых замерло несколько всадников. Телеги откатили в низину, потому на глаза они сразу не попались…Также я обратил внимание на то, что в седлах осталось трое наездников — среди них один черкас, судя по характерному чубу и бритой голове, а еще двое облачены в литовские кафтаны. И четверо лошадей замерли подле конных — но не заводные, а под седлами.
Сердце мое оборвалось, когда от телег послышался резкий треск одежды — а практически сразу за ним отчаянный женский визг, который заглушил похабный мужской гогот. Что там происходит, стало понятно сей же миг — отчего в глазах у меня аж потемнело… И еще тяжелее стало, когда я услышал вопрос ротмистра:
— Семеро против двоих. Будем ввязываться?
Закусив губу, я обернулся к рейтару, готовый сорваться — но, судя по выражению его лица, тот не схватки с лисовчиками испугался (очевидно неравной!), а просто ждет моего решения. Это меня немного успокоило… Да, поручение у нас действительно очень важное. А схватка семеро против двоих вполне может обернуться не в нашу пользу! Это же не разбойный сброд из вчерашних крестьян — это какие-никакие воины, пусть и душегубцы… Равного отряда могли бы и испугаться, но против всего двух ратников наоборот расхрабрятся…
— Все равно ведь дорога наша только вперед. Заметят, так или иначе, заметят.
Фон Ронин насмешливо вскинул бровь, но промолчал — промолчал о том, что у нас есть заводные кобылы и что мы вполне можем оторваться от преследования занятых бабой (или бабами) воров… Нет, вместо этого ротмистр потянулся к пистолям, стремительно завоевывая мое уважение:
— Как скажешь, сотник. Каков план — подскачем вместе да начнем палить?
Прежде, чем я ответил, к женским крикам у телег добавился истошный визг второй жертвы — и я, подгоняемый им, быстро затараторил:
— Вдвоем не стоит. Ты выглядишь как шляхтич — сразу, даже если самопалы есть, палить никто не станет. Подскачи к ним, крикни что-нибудь приветственное, вроде «панове!», а потом стреляй с обеих рук по конным! После разворачивай лошадь и скачи назад, да как можно скорее. Я же следом за тобой побегу и схоронюсь во ржи поближе к развилке. И как только лисовчики меня минуют, я их в спину-то из лука и приголублю!
Себастьян только головой покачал:
— Будь по-твоему, Тимофей. Но чую, сгубит нас твое доброе сердце!
Я ответил, уже соскочив с Уголька:
— Смелых и Господь привечает!
Фон Ронин послал Стрекозу вперед легоньким ударом пяток — а я, выхватив из саадака лук, сгреб в охапку не меньше шести стрел из колчана, и со всех ног припустил за перешедшим на рысь рейтаром!
Будь, что будет!
Конечно, за лошадью пешцу не угнаться — но поскачи я верхом, то лисовчики обязательно бы заметили обоих всадников. Какая уж тут засада? Нет, можно было и вдвоем на ворогов налететь — вот только двое уже какой-никакой, но боевой отряд, и вызовет большую настороженность, чем одинокий всадник. Да и потом — высока вероятность, что жертвы татей пострадали бы в схватке. Хоть от случайной стрелы или пули, хоть конь наступил бы копытом или кто саблей промахнулся… А прием с засадой — один из излюбленных ратниками засечной черты и поведанный мне отцом еще в отрочестве — наверняка даст нам преимущество!
Лишь бы только фон Ронина сразу-то не прибили…
Отстав шагов на пятьдесят от ротмистра, уже поравнявшегося с развилкой, ведущей к низине, я нырнул в рожь с дороги так, чтобы преследователи немца не смогли сразу разглядеть смятые мной колосья… Заполошно дыша, я воткнул в землю все шесть бронебойных «гостинцев», после чего дернул тетиву указательным пальцем правой, проверяя натяг. Вроде, все хорошо…
Интересно, а Себастьян согласился бы на мою придумку, если бы знал, что учился я стрельбе из лука в далеком отрочестве, и до настоящего мастерства мне даже тогда было ой как далеко? И что взяв лук в руки уже перед самым нашим «паломничеством» к старцу Иринарху, я едва вспомнил, как увязывать ремешки-петли с тетивой хорасамским узлом?! После чего пару стрел выпустил, едва попав цель с тридцати шагов — а уж затем и выезжать пришлось?
Наверное, все же стоило взять пистоли — вон как фон Ронин лихо палит из них! Да только вот пистоли с их сложными колесцовыми замками я в жизни ни разу не держал. И потому родной лук, стрельбе из которого я все-таки учился, показался тогда лучшим выбором…
— Панове!!!
Громкий окрик рейтара оборвал мои мысли — заставив остро пожалеть, что я не могу видеть, что сейчас происходит у телег! Заодно некстати вспомнилось о калантарях и мисюрках, оставленных в седельных сумках наших заводных кобыл… Лисовчики что-то негромко ответили Себастьяну — а затем грянул выстрел! Спустя короткое мгновение еще один; ему вторят злобные мужские крики и еще один истошный женский визг. Тревожно заржали лошади, послышался дробный топот копыт Стрекозы, уносящей ротмистра…
А затем в третий раз грохнул пистоль.
— Пся крев!
Закричал кто-то из ляхов — а я закусил губу, размышляя над тем, кому принадлежал последний выстрел: немцу, с которым мы договаривались только на два, или кому-то из лисовчиков?
Однако следом еще дважды бахнули самопалы — и я перестал гадать, припав к земле и наложив на тетиву первую стрелу… После чего принялся напряженно ждать, одновременно с тем горячо взмолившись к Богородице о заступничестве и сохранении фон Ронину жизни. Хоть и иноземец-наемник, но малый честный и верный — да и меня разок уже успел выручить!
Вновь различив дробный грохот копыт перешедшей на галоп Стрекозы, я облегченно выдохнул — окончательно же меня отпустило, когда я увидел в седле фон Ронина, распластавшегося на холке и отчаянно подгоняющего кобылу плетью… Жив!
Спустя пару ударов сердца следом за немцем мою засаду проскочило четверо всадников — и ни одного из тех, кого я видел ранее, среди них не оказалось.
Значит, третий выстрел принадлежал все же фон Ронину!
Ляхи меня не увидели, проскочив мимо вытоптанной во ржи тропки — и как только они проскакали вперед, я пружинисто выпрямился, одновременно с тем расставив ноги на ширину плеч и развернувшись левым боком к лисовчикам. Все как когда-то учил меня отец… Вскинув лук на уровень плеч, я с некоторым усилием оттянул оперенный конец стрелы к правому уху, прочертив взглядом линию ее полета к спине ближнего всадника…
И разжал пальцы.
Свистнула, отправляясь в короткий полет, стрела с бронебойным наконечником.
Вскринул лях, в спину которого она вонзилась!
В левый бок, но не со стороны сердца, куда я метил, а ниже и чуть левее; еще немного, и пролетела бы мимо… Всадник начал заваливаться назад, его товарищи обернулись, еще не успев понять, что с ним произошло…
А я уже выдернул из земли следующий «гостинец», наложив на тетиву.
Первая моя жертва вывалилась, наконец, из седла. Только теперь обернувшись назад, один из ворогов разглядел меня среди ржаных колосьев — и оглушительно свистнув, осадил коня, разворачивая его назад.
Всего на мгновение замерев на дороге…
Мне оказалось его достаточно.
Вторая стрела, выпущенная с небольшим упреждением (чуть правее и выше — отец учил, да я запамятовал), ударила лисовчика в живот, заставив его пополам согнуться в седле… Вместе с проклятиями изо рта ляха (или литвина, кто же разберет?) полились струйки крови; одарив меня последним яростным взглядом, он свалился под ноги вороного красавца-жеребца.
Но оставшаяся пара разбойников продолжила преследование Себастьяна, не отвлекаясь на меня…
— Эй, выродки собачьи, пошто товарищей бросили?! Я их сейчас рубить буду!!!
На мой громогласный окрик обернулись оба лисовчика. Переглянувшись между собой, они разделились — но покуда мой противник до меня доскакал, я уже успел добежать до гнедой кобылы сраженного первым ляха и лихо вспрыгнул в седло.
— Пошла, родимая, пошла!
Лошадь, неохотно повинуясь понуканием незнакомого всадника, все же тронулась вперед — и практически сразу мне пришлось перекрыться от лихого, рубящего на скаку удара! Лезвие вражеской сабли высекло искру, встретившись с плоскостью моего клинка — клинка, воздетого рукоятью вверх и направленного острием к земле… Весьма удобный для последующего замаха блок! И как только шляхтич проскакал чуть вперед, я от души, с оттягом рубанул вдогонку, перехлестнув шамширом спину ворога от левого плеча к правому боку…
Лисовчик протяжно вскрикнул, выгнувшись назад — а я от души приложил пятками по бокам прихваченной кобылы, заставляя ее перейти с шага на рысь.
— Пошла, пошла, н-н-н-о-о-о!!!
Впереди раздался оглушительный стальной лязг…
На моих глазах ротмистр, развернувшись к последнему из преследователей, выхватил из ножен палаш. Выпрямив руку, он обратил его острием к противнику — на манер кончара — после чего послал коня вперед! Рассчитывая на скаку пронзить лисовчика, словно копьем… Но последний направил скакуна в сторону, одновременно с тем от души рубанув саблей по палашу — да так, что его сильно дернуло вниз! Очевидно опытный рубака, лях успел также развернуть саблю над землей, обратив лезвие к шее ротмистра. И учитывая скорость сшибки, Себастьян вряд ли бы успел увернуться… Но рейтара спасла тяжесть его клинка: от первого же удара фон Ронина сильно повело к дороге — видимо, не хотел выпускать палаш из рук! — и потому шамшир ляха просвистел в вершке над головой моего спутника.
— Гойда-а-а-а-а!!!
Я закричал издали, отвлекая на себя внимание лисовичка — и тот, изменившись в лице (один остался!), поспешно обратил коня в мою сторону. Оглушительно гикнув и напугав отпрянувшую в сторону кобылу рейтара, последний из воров яростно ругнулся, устремившись мне навстречу:
— Пся крев!!!
Но, только сорвавшись на галоп, лях неестественно выпрямился в седле, выпучив глаза и заметно побледнев. На гладко выбритый едва ли не до синевы подбородок побежали струйки крови, испачкав пшеничного цвета густые усы… Мгновением спустя глаза вора закатились, и он буквально рухнул на холку коня!
А я с изумлением увидел палаш, торчащий из спины поляка — и перевел взгляд на столь же изумленного немца, замершего верхом на Стрекозе в доброй дюжине шагов позади лисовчика… Подскакав к товарищу поближе, я обратился к нему, не пытаясь скрыть восторга в голосе:
— Ты что же, метнул палаш?!
Себастьян, округлив глаза, с не меньшим восторгом откликнулся:
— Да! Ты представляешь?! По наитию! Перехватил за не заточенную сторону клинка, поближе к рукояти, чуть наклонив к земле — и метнул в спину, словно дротик! Надеясь, что хоть конский круп достану — а оно видишь как… Ещё не успел тогда лях отскакать, шагов пять между нами было — но все равно ведь не ожидал я такого успеха!!!
Я не смог сдержать одобрительно смешка:
— Да уж вижу! И стреляешь отлично, и палаши метаешь… Может, тебе к нам в стрельцы, фон Ронин?! У тебя дар от Бога!
— Себастьян!!! — голос пришел издалека.
Я осоловело огляделся вокруг. Слева нетерпеливо бьёт копытом вороной жеребец. Справа море накатывает на песчаный берег…
А рядом иступленно рубятся всадники!
— Себастьян, твою за ногу! Пока ты отдыхал на песочке, проклятые испанцы практически прорвались! — голос командира зазвучал уже намного громче, но слова его тонут в шуме боя.
Я схватился за луки седла, уперевшись носком левой в стремя. Тело заученно забросило меня на коня… А в следующий миг я едва успел уклониться от палаша пышноусого испанца, распластавшись на холке жеребца!
Выхваченный левой рукой третий пистоль изверг заряд порохового пламени и крупную свинцовую пуля прямо в лицо противника. Тем самым спасая меня от повторного удара плаша и дав время выхватить собственный клинок…
Надо же — все ещё живой! И даже бургиньот остался на голове после недавней встречи с тяжёлой испанской шпагой, более подходящей на узкий меч… Не иначе, ремешок под подбородком его и удержал.
— Стоим рейтары, стоим!!!
Командир, чьё лицо заливает кровь из широкого пореза на лбу, остервенело рубит рейтшвером, не отстают от него и прочие рейтары. Наша конница давит и шаг за шагом продвигается вперед. Словно пикинерский строй!
Пехота бьется неподалеку. Прославленные испанские терции против голландских рекрутов Оранского! Тела павших ложатся друг на друга, создавая между сражающимися жуткий вал мертвецов… Все это я успел разглядеть мельком, быстро оглянувшись по сторонам.
А потом стало уже не до созерцаний…
Мне едва удалось парировать прямой укол очередного противника, направленный мне в лицо — только лязгнула сталь скрестившихся клинков! Но уведя вправо острие палаша, скользнувшего по лезвию рейтшвера, я тут же подался вперёд — и размашистым ударом перехваченного за ствол пистоля впечатал «яблоко» рукояти в вооруженную кисть испанца! Противник вскрикнул от боли, невольно выпустив из пальцев рукоять клинка — а мгновением спустя захрипел, пропустив встречный укол в горло.
Увидеть как падает испанец, я не успел. Плечо чувствительно дернуло, словно от крепкого удара — но пуля прошла по касательной, и кираса уберегла от раны.
В этот раз…
Да чтоб Мориц провалился!
Определить, откуда прелетела пуля, невозможно — хаотичная схватка заполнила все обозримое пространство вокруг, смешав ряды сражающихся; строй сохранили только давящие друг друга пикинеры. Прибрежный песок под ногами пропитался кровью…
А ведь кажется, что решающий бой начался совсем недавно! Конечно, это заблуждение — но действительно, когда сошлись главные силы противоборствующих сторон, сражение в считанные минуты переродилось в ожесточенную, остервенелую рубку. В которую без всяких сантиментов бросили и нас с Лермонтом, поставив в рейтарский строй!
Что поделать, наёмников никто жалеть не станет. Раз выжили в схватке на переправе у Лессингена, извольте отрабатывать деньги, которые вам платит наниматель…
Бой начался с перестрелки авангардов. Аркебузиры выпускали в друг друга сотни зарядов, погибая десятками… Но принц Мориц Оранский хороший тактик, думающий наперёд. И принимая боя на берегу моря, он прикрыл нас корабельными пушками флота Соединенных Провинций! Испанцы несколько раз пытались спуститься с дюн — но в первый раз шквальный огонь линейных кораблей не позволил им продвинуться сколько-нибудь далеко. А во второй попытки врага сам Господь пришёл нам нам на помощь, послав прилив! И эрцгерцог Альбрехт, испанский правитель «Нижних земель», был вынужден отступить!
И вот когда испанские терции повернули назад, Мориц бросил кавалерию и пехоту авангарда вслед врагу, положив начало ближней схватке около трех часов дня…
Грохот стоит страшный! Артиллерия Оранского все ещё долбит головную терцию, её же атаковала наша кавалерия и первая линия пикинеров. Неудачно! Испанская терция не просто так прославилась по всему миру своим мужеством и стойкостью… Наш аввнгард увяз, а на помощь испанцам пришли солдаты второй терции. В свою очередь, Оранский также ввел в бой вторую линию — отступать принц не собирается!
Вскоре к двум бьющимся терциям Альбрехта присоединилась третья. Голландские рекруты, сражаясь с ожесточением, неведомым германским ландскнехтам, умирают на месте, не отступив и шагу назад… А вот наших всадников, потерявших разгон и натиск, и разрядивших все пистоли, испанские пикинеры просто истребляют! Ещё чуть-чуть, и конница авангарда побежит; кровь течёт с дюн ручьями, щедро пропитывая песок…
Наконец, испанцы атаковали кавалерией левый фланг Оранского, уверенно переламывая ход битву в свою пользу… Но мы упорно деремся, пусть и держась из последних сил!
…Острое предчувствие опасности словно обожгло спину! Рефлекторно я вжал голову в плечи, одновременно подавшись вперёд. А в следующий миг на затылок словно полено обрушилось — и в глазах потемнело от боли… Однако, скользнув по гребню бургиньота, вражеский клинок не прорубил сталь шлема, выйдя не точным из-за моего рывка. Не дожидаясь второго удара, я пришпорил коня, посылая его вперёд — и тут же натянул поводья, разворачивая скакуна навстречу противнику. Тот устремился вдогонку, занеся палаш над головой для повторного рубящего удара — и я воспользовался оплошностью испанца, выбросив вперёд руку с райтшвертом в длинном выпаде! Острие клинка впилось в лицо врага… А рядом пал под копыта лошадей соратник сраженного мной испанца, убитый пулей солдат Соединенных Провинций.
Ненавижу рубку!
— Держитесь, рейтары! Подкрепление на подходе! — командиру все-таки удалось перекричать шум боя. Обернувшись назад, я действительно увидел всадников Оранского, численностью не менее двух корнетов. Обогнув нас по широкой дуге, они дали залп в упор — после чего на разгоне врубились во фланг испанцам, смешавшихся под свинцовым ливнем!
Обескураженный враг подался назад, ослабив напор на горстку уцелевших рейтар. Не теряя времени, я принялся быстро перезаряжать пистоли, памятуя, как изменчива фортуна в бою…
— Себастьян, ты как? — Лермонт, пропавший в бою из поля зрения, поравнялся со мной, участливо заглянув в глаза.
Подавив невольный смешок, я продолжил сноровисто забивать пулю шомполом в ствол пистоля.
— Живой, как видишь. Сам как? — я попытался улыбнуться, но по лицу Джока понял, что вышло не очень. Впрочем, приглядевшись, я понял, что взгляд друга устремлен куда-то вправо — но прежде, чем я бы прослелил его направление, Джок оглушительно завопил:
— Испанцы дрогнули!
От неожиданности я чуть пистоль не выронил…
Но действительно, за спинами сражающихся впереди я разглядел, как пятится конница Альбрехта. А по центру начали отход непобедимые испанские терции эрцгерцога!
…Я выпустил вдогонку врагу две пули, после чего устало протер кровь с лица и обессиленно распластался на холке жеребца. Руки налились свинцом, глаза начали слипаться; мне нестерпимо захотелось спать…
— Себастьян! — кто-то трясет меня за плечо.
Ну кому ещё я понадобился?! Могу я хоть секунду отдохнуть после битвы?
Однако, озвучить свои возмущения я не успел, как не успел и отмахнуться свисающей к земле рукой. Кто-то снова требовательно потряс меня за плечо:
— Себастьян?! Я знаю, что ты не спишь! Не притворяйся!
Виктория?!!
Я открыл глаза. Хотел подняться, но не смог. Рука свисает с кровати, а тело очень сильно затекло.
— Фон Ронин, ты неисправим!
Девушка мягко улыбнулась, склонившись ко мне; её вьющиеся волосы водопадом спадают на высокую грудь, волнующие поднимающуюся при каждом вздохе красавицы… Я невольно залюбовался ею — в то время как тело стало понемногу обретать чувствительность.
— Нет, нет, нет! Даже не думай!
Фройлейн Айхен верно угадала мои мысли, не удержавшись от игривой улыбки:
— Я тебя очень хорошо знаю. По глазам видно, когда ты хочешь напасть, хищник лесной!
— Я не виноват, что ты безнадежно прекрасна, дорогая. Это сильнее меня.
Руки сами собой легли на осиную талию возлюбленной.
— А я сильнее Этого! — Виктория решительно шлепнула по моим ладоням, наградив наигранно негодующим взглядом. Впрочем, весёлые огоньки в её глазах выдают девушку с головой!
— Ты уже забыл? Нам сегодня ехать.
С такими снами забудешь обо всем…
Я глубоко вздохнул.
Виктория настояла на том, чтобы проводить меня — а потому в Бремен мы приехали вместе. Видит Бог, этот путь был чудесным! Мы наслаждались вкусом вина и выдержанных сыров, сладкими поцелуями, от множества которых болели губы — и обществом друг друга, особенно желанным в преддверии будущего расставания… И потому дорога пролетела неоправданно быстро. Причём каждый день пути, приближающий расставание, обострял наши чувства и эмоции, оголяя душу и отпечатывая в памяти каждый миг близости! А теперь сердце мое рвёт на куски, хоть я и стараюсь не подавать вида.
Уже сегодня ночью мой корабль отплывает в Швецию…
— Может не стоит тебе ехать в порт? — я поцеловал щиколотку красавицы.
— Ты думаешь, я проделала такой путь ради того, чтобы на последнем шаге отступить? Себастьян, скажи честно, ты хочешь умереть именно от моей руки?!
Виктория напускно грозно прищурилась — и это выглядит так комично, что я невольно рассмеялся.
— Это было бы прекрасно! А еще прекраснее умереть глубоким стариком раньше тебя.
— Почему раньше? — девушка удивленно посмотрела на меня.
— Во-первых, я бы все равно не пережил твою потерю. А, во-вторых, я бы разузнал как там все, — я показал пальцем в потолок, — и встретил бы тебя достойно!
— Это самая милая и самая странная вещь, которую я когда-либо слышала!
Красавица накрыла мои губы жарким поцелуем, на который я тотчас поспешно ответил, крепко обхватив стан возлюбленной, привлекая её к себе.
В этот раз Виктория уже не сопротивлялась…
— Может, тебе все-таки стоит остаться, фон Ронин? Ты никому ничем не обязан.
Уютно замерев на правой половине кровати, тесно прижавшись к моему боку, Виктория озвучила те слова, кои не могла не озвучить. При этом посмотрев на меня с той щемящей сердце нежностью, какую только может подарить отчаянно влюбленная женщина…
И моё сердце конечно же вновь защемило, стиснуло в груди. Может действительно бросить все?!
И стать нахлебником у отца Виктории? Чтобы тот мог хвастаться, что допустил до руки дочери голозадого дворянина, нищеброда наёмника, ничего не добившегося в этой жизни? Моя любимая фройляйн может этого не видеть и не понимать — но её отец отнюдь не рад моему присутствию в их семье, терпя меня ради дочери. И никакой дворянский титул его не прельщает…
Ну уж нет! Царь Московитов обещает щедрую плату за службу, и прибавив её к уже имеющимся накопления, я смогу не только сыграть достойную возлюбленной свадьбу, но и открыть собственное дело без подачек её отца!
Вдохновившись последними мыслями, я уверенно ответил:
— Нет, я не могу остаться, птичка моя. Но торжественно клянусь, — я приложил руку к сердцу, — что это будет последняя поездка. А после я буду полностью в твоей власти! Обещаю, что прокачу тебя на спине сразу, как мы увидимся после разлуки.
— На глазах у всех?
— На глазах у всех. — я поцеловал ее в краешек губ. В ответ же маленький кулачок фройляйн Айхен уперся мне в грудь.
— Только попробуй погибнуть! Я лично найду Пражского колдуна, оживлю тебя — и снова убью!
— Ни в коем случае, дорогая! Мы ведь еще столько всего не видели и не сделали!
Девушка кивнула в ответ, как-то вымученно улыбнулась… А потом в глазах её блестнули слезы, выдавая истинные чувства — и сердито нахмурившись, Вики отвернулась к окну.
Я было потянулся к ней, но руки мои налились свинцовой, неподьемной тяжестью. Я было дернулся к девушке, находящейся столь рядом — но ставшей вдруг такой недостижимой! — и ничего не получилось.
Тогда я рванулся к любимой изо всех сил — и проснулся…
Еще темно. Но бодрствующий сотник, прижав палец к губам, дернул меня за руку. Лицо его оказалось совсем близко… Как и обнаженная сабля! Вид у моего спутника на редкость встревоженный — и поняв это, я окончательно пришёл в себя, легонько сжав руку стрельца в ответ. Если Тимофей призывает к молчанию, то явно неспроста!
Оглянувшись по сторонам, обратил внимание, что товарищ мой старательно затушил и разведенный в неглубокой ямке костерок — даже угли не мерцают. Однако… Что же так всполошило стрельца?
Стараясь не шуметь, я достал из-под седла, служащего мне в дороге подушкой, пистоль — и нашарил рукоять меча. При случае смогу стрельнуть и в темноте, на звук — тем более, что не ослепленные светом костра глаза более-менее видят и в ночи…
Треск веток, явственно выдающий чужое движение, послышался на относительном удалении — и все равно заставил меня зябко передернуть плечами. Возможная близкая опасность вкупе с окружающих нас мраком и какой-то неестественной, мёртвой тишиной, в которой столь отчётливо раздаётся треск веток… Убойное сочетание, пробуждающее даже потаенные, совершенно детские страхи перед мистическим!
К слову, непотревоженный ночной лес живет своей жизнью, издавая множество звуков: он вздыхает и говорит с миром криком ночных птиц, шелестом листьев в кронах деревьев, шуршанием грызунов… Но заметив чужака — или чужаков — он замирает в ожидании, тревожно затихая… А значит, треск веток не связан с косулей, лосем или кабаном, ни даже с местным «хозяином»-медведем! Нет, неподалёку от нас по какой-то причине продирается в ночи сквозь дубраву гораздо более опасный хищник.
Человек.
Обеспокоенно фыркнула Стрекоза, заставив меня вздрогнуть — лошади могут выдать нас! И что тогда? Кто этот незнакомец, блуждающий по чаще — или незнакомцы?! Спасающиеся от лисовчиков простые жители — как те бедные женщины, чьи защитники сгинули, и коих мы вчера спасли?!
Или же враги, тати — неважно какого роду и племени?!
Нам повезло: судя по удаляющемуся, пусть и чересчур частому треску веток, незнакомцы или не услышали мою кобылу, или решили не искать в ночи приключений. Облегчённо выдохнув, я сел на развёрнутый плащ, но пистолет решил пока не убирать. Рядом на моё импровизированное ложе опустился и стрелец.
— Не знаю, кто там был, немец, но хорошо, что на нас не вышли.
— Думаешь, много их было?
— Наверняка не скажу, но один или даже двое так не шумят.
Я согласно кивнул:
— Ты прав… Думаешь, лисовчики за нами пошли?
— Не исключаю. Я бы захотел найти того, кто моих соратников так порубал и пострелял. Дай Бог, чтобы страдалицы наши к литовцам второй раз не попались…
И вновь я согласно кивнул, вспомнив испуганные и измученные лица привязанных к собственным телегам женщин… Точнее взрослой женщины в обрывках изодранного на крупной груди платья с бесстыдно заголенными ягодицами в свежих кровоподтеках… И совершенно обнажённой девицы, нательную рубаху которой шляхтичи, глумясь, сорвали — но перессорились между собой на счёт того, кто же будет первым распечатывать девственные «врата» только-только заневестившейся москальки…
Я появился на дороге как раз тогда, когда старшие в отряде ляхи наконец-то разобрались между собой — и самый важный пан уже пристраивал обнажённые чресла к дрожащей девушке; её буквально колотило от страха! Остальные же с вожделением созерцали, спустив штаны… Даже гайдуки и казак не обращали на меня внимания, пока я не поравнялся с ним. Ну а что обращать — лях и лях, мелкий шляхтич, коих у Лисовского тысячи… Но с какой же гремучей смесью страха и отчаянной надежды на меня воззрились жертвы лисовчиков! И отринув все терзавшие меня сомнения, я надежду женщин оправдал в полной мере — в упор разрядив все три пистоля в конных!
Ответные пули двух судорожно натягивающих шаровары шляхтичей ушли сильно «в молоко». Слишким резким для них оказался переход от насилия над беззащитными, и дерзким нападением неизвестного!
Мои воспоминания прервал стрелец:
— Правда, люди сказывают, что к черкасам Лисовского и характерники прибились. Те могли бы подобраться к нам незамеченными и совершенно неслышно — но, впрочем, я не верю, что характерники на службу к ляхам пошли.
Я с удивлением посмотрел на сотника:
— Сколько времени провел в Московии — а о характерниках слышу впервые. Кто же это такие?
Тимофей усмехнулся:
— Лучшие среди казаков, небывалой духовной силы и самые крепкие в вере воины. Бают про них разное: кто от пули молитву такую знает, что никогда тебя пуля не ранит, кто от клинка иль от стрелы… Сказывали, что когда черкасы подняли восстание под началом Наливайко, один из отрядов, преследуемый ляхами, остановился в степи: пали лошади. Так вот, среди казаков был характерник: велел он соратникам на колени встать, а имеющиеся копья поднять наконечниками к небу, после чего стал молиться. Черкасы характернику подчинились: во-первых, огромным уважением среди них он пользовался, а во-вторых, в сече с ляхами все одно бы не сдюжили — больно много было панов… Так те, доскакав до молящихся казачков, обошли стороной их и дальше в степь ушли рысями. Как позже оказалось, ляхи увидели перед собой рощу-колок степной! Отвёл им глаз характерник, да как отвёл!
Я лишь скептически хмыкнул.
— Сильно похоже на сказки. Причём детские.
Тимофей усмехнулся в ответ:
— Быль то или нет, что про характериников сказывают, но в войске князя есть казачок. Открыто, что характерник, он не говорит, но все знают, что может он кровь заговорить и рану молитвой затворить… В таком деле без очень сильной веры и чистоты сердца никак нельзя. Вот потому я и думаю, что не могли характерники к черкасам Лисовского и прочим ворам да самозванцам примкнуть… Где чистота сердца — и где служение этой нечисти?
Немного помолчав, я ответил:
— В наших землях такого нет. Но вот на севере италийских королевств — тобишь земель фрязей, если по-вашему — живут землепашцы и пастух бенанданти.
— Бе. ман… Язык сломаешь! Тьфу!
Сотник аж сплюнул от возмущения, вызвав мою усмешку:
— Так вот, говорят, что во сне бенанданти выходят из собственных тел и сражаются с колдунами и ведьмами. Ну и даром целительским они тоже обладают.
— Чудно.
— Настолько чудно, что привлекли внимание «святого престола». А внимание инквизиции мало когда заканчивается всеобщим праздником с подарками и попойкой… Скорее огнем и пытками.
Стрелец рассудительно заметил:
— У нас характериников никто не трогает. Таких воинов наперечет! Да и нет у нас этой инк…зац… Тьфу ты, что за названия вычурные!
Я только покачал головой.
— Просто радуйся, друг мой, что до ваших земель рука «святого престола» не дотянулась и что вам неведома инквизиция. Ну, а папских иезуитов мы уж как-нибудь остановим!
«Орел» горячо меня поддержал:
— Латинянам в нашу землю хода нет!
Вновь мы замолчали — но тишина показалась мне какой-то тягостной, неуютной, хоть лес вокруг нас и ожил привычными ночными звуками.
— Значит, говоришь, характерники бесшумно ходят?
Немного подумав, прежде, чем ответить, товарищ мой с лёгким вздохом ответил:
— Не только. Бают также, что некоторые характерники вообще в зверей перекидываться могут, в волка, иль лису, иль соколом в небо воспарят! А также погоду поменять… Но если в последнее я ещё верю — святой молитвой и не такие чудеса творятся! — то все остальное уже небылицы ляхов. Как в той истории, когда характерник глаза им отвёл — они ведь так и не поняли, куда черкасы делись! Потому и выдумали, что казаки птицами обернулась или зверьем каким… И про твоих бенендатов точно все выдумали!
Тимофей коротко хохотнул — а вот меня категоричность стрельца даже немного обидела:
— Это почему же?!
— Да потому, что любой сказать может, что во сне с нечистью сражался! Хах, даже мне такое снилось! Но разве это можно проверить!? Никак не проверишь! Так я все что угодно могу сказать про свой сон. Что, к примеру, выхожу из тела своего ночью, да в гарем султана турецкого заглядываю каждый раз! И что всем телом я дух бестелесный, но вот уд мой вполне ощутим!
Мы оба грянули дружным хохотом — и тут же оборвали его, вспомнив о незнакомцах, бродящих где-то рядом. Замолчали, тревожно озираясь по сторонам, положив руки на оружие… Но сколько бы не ждали, треск веток так и не раздался в пределах нашей слышимости.
За время вынужденного молчания я успел подумать о том, что стрелец кругом прав. Что люди склонны верить во всякие небылицы, но не проверять. И что инквизиция этому только способствует! Чепуха слава пастухов или нет, а «псы Господни» уже накинули хворост.
И смешно, и страшно.
— Расскажи еще про казаков волшебных. — с закинул руки за голову, примастив ее на седле. Но Тимофей лишь мотнул головой:
— Спи, фон Ронин. Завтра, дай Бог, уже будем в монастыре. Возьмём благословение у старца Иринарха, переночуем за стенами обители — и обратно, к князю подадимся. Глядишь, на обратном пути приключений поменее будет…
Необычное умиротворение накрыло меня с головой после последних слов сотника. Вяло улыбнувшись им, я закрыл глаза.
И уснул.
…— Получается, что наши «аватары» — а может быть, даже и предки! — путешествуют вместе и держат путь к старцу Иринарху в Борисоглебский монастырь!
Мы вновь встретились со Стасиком — мой товарищ еще по студенческой скамье даже отгул на работе взял, чтобы увидеться сегодня со мной с самого утра. Чего ему это стоило, учитывая нрав начальницы — отдельная песня! Но итог таков: Стас сидит на моей кухне, за обе щеки уплетая запеченную в духовке картошку со свиными ребрышками, приготовленную перед самым его приходом. Причем даже с едой во рту он успевает рассказывать о приключениях Себастиана фон Ронина, кои он видит во сне!
И я эти рассказы слушаю с добродушной улыбкой, не испытывая при этом даже намека на белую зависть — ибо я также видел огромный кусок жизни стрелецкого сотника Тимофея Орлова по прозвищу «Орел»! Видел во всех подробностях, включая даже зримые воспоминания его отрочества и начала Смуты — а также пережил, будто наяву, все путешествие с фон Рониным!
Когда мой друг закончил, наконец, свой эмоциональный рассказ и уже более спокойно принялся добивать остатки жаркого, за столом повисла тишина, показавшаяся мне какой-то неестественной и тягостной. Немудрено, учитывая, что минутой ранее мы со Стасиком наперебой рассказывали друг другу фрагменты наших снов-видений о совместном путешествии! Причем в какие-то мгновения мне казалось, что передо мной сидит вовсе не мой старый товарищ — а тот самый Себастиан фон Ронин из сна с его задумчивой полуулыбкой на губах и цепким взглядом бывалого вояки! Они ведь действительно похожи, эти двое…
— Послушай, друг мой — а что ты скажешь о внешности Тимофея? Имею в виду — я ни разу нигде не видел его отражения. На кого он похож?
Стас, обгладывающий последнее ребрышко, даже отложил его в сторону, напряженно размышляя над моим вопросом — и одновременно с тем легонько сощурился, разглядывая меня так, словно видит впервые и не стесняется при этом изучать. Помолчав минуту, он, наконец, выдал:
— Ты знаешь, а ведь Орел на тебя похож. Да, очень похож! Тебе бы такую же пышную бороду как у него… Ну и телосложение у стрельца все-таки помощнее будет, он прям коренастый весь такой, рослый и крепкий…
Я усмехнулся, на что мой товарищ только мотнул головой:
— Да я не в обиду, Андрей. Просто говорю, как есть.
Кивнув в ответ, показывая, что обиды никакой нет, я потянулся к салфеткам:
— Ну так и ты на рейтара смахиваешь крепко — иногда сижу рядом, и кажется, что вновь с ним общаюсь… Выходит, это предки наши?
Стас пожал плечами:
— Может быть.
Я вновь усмехнулся:
— Ладно, кем там приходятся нам Себастьян и Тимофей, это вторично. Главное — зачем мы это вдруг увидели, есть ли в этом какая-то цель?
Стасик весь аж подобрался и замер, пристально смотря мне в глаза. Неплохо изучив товарища еще за время учебы в универе, я открыто улыбнулся, стараясь приободрить друга, после чего прямо сказал:
— Да не томи, выкладывай уж, что думаешь — как бы безумно это не звучало. Не та ситуация, чтобы пренебрегать даже безумными догадками!
Стас несмело, даже как-то застенчиво улыбнулся в ответ, после чего неуверенно заговорил:
— Ты знаешь… Ты знаешь, был момент в моем сне. Когда я очень сильно хотел посмотреть на пистоль, подаренный Себастьяну отцом… Так вот тот достал его из кобуры и приблизил к лицу — и я рассмотрел заводной замок и рукоять во всех подробностях.
Я кивнул, подбадривая замолчавшего друга и предлагая продолжить — а сам еще раз прокрутил в памяти схожий эпизод. Перед самым выходом из лагеря мне очень захотелось взглянуть на «наградное» оружие — булатную саблю, подарок Скопина, полюбоваться на узор настоящего дамаска… Так вот, Тимофей тотчас достал саблю и оголил клинок, внимательно его разглядывая, после чего приложил холодную сталь к губам! Затем сотник надежно спрятал в личных вещах подарок царского племянника — а я еще отметил, что наши мысли и желания в тот миг совпали.
И только сейчас я задумался о том, что во сне не ощущаю себя Андреем Грачевым из двадцать первого столетия, я ощущаю себя Тимофеем Орловым! Но при этом желание посмотреть на саблю было именно моим… Тяжело объяснить словами — но только что услышав признание Стасика, я задался вопросом: а что, если именно МОИ мысли и желания как-то могут повлиять на условного предка?
Прервав мои размышления, заговорил товарищ, наконец-то собравшись с духом:
— Короче, Андрюх. Я думаю, что мы можем через эти сны повлиять на наших «аватаров». Не знаю как у тебя, но у меня может получиться, я уверен!
— Допустим… Допустим, и у меня был такой момент. Но чтобы ты хотел сделать?
Глаза Стасика округлились:
— Как что? Как что?! Спасти Скопина-Шуйского!
У меня аж в горле пересохло от подобного признания… Стараясь не выдавать охватившего меня волнения, я уточнил:
— Окей. Спасти Михаила от отравления… И что это нам даст?
Мой товарищ буквально взорвался праведным возмущением:
— Как? КАК?! Ты серьезно меня об этом спрашиваешь?! Андрюха, блин, мы же с тобой один курс истории изучали, неужели тебе неясно?!
В нетерпении мой собеседник вскочил из-за стола и принялся мерить кухню энергичными шагами:
— Значит, во-первых, Михаил наверняка бы разбил поляков Жолкевского и смог бы снять осаду со Смоленска. В отличие от бездаря и отравителя, приходящегося ему дядей, он сумел бы грамотно воспользоваться артиллерией и стрельцами, укрыв их за острожками от крылатых гусар. А «стройная рать» Скопина из вчерашних крестьян, переученных на пикинеров, билась бы до конца под его началом — Михаил был знаменем созданного им войска, его душой и стержнем! Вот без него им не хватило духу выстоять против крылатых гусар… Тем более под началом подозреваемого в отравлении племянника царева брата! В такой ситуации их мораль была на нуле… Но с князем во главе!!! Я уверен, все было бы иначе при Клушине.
Сделав короткую паузу — перевести дыхание — Стас тотчас продолжил:
— Так вот, разбил бы князь Жолкевского, снял бы осаду со Смоленска, изгнал бы поляков. После чего ему бы не составило труда разбить остатки деморализованного войска второго Лжедмитрия, разогнать воровских казаков. Собрали бы и деньги для наемников — и пусть даже шведам и передали бы Корелу с уездом, но не всю же Ингерманландию, то бишь Ижору! В конце концов, торговое поселение с небольшим портом было заложено на месте Санкт-Петербурга еще при Иване Грозном!
Я только покачал головой, вспомнив о том, что это была небольшая фактория, но никак не полноценный порт с развитым городом и крепостью, однако с общим направлением мыслей Стаса не согласиться не мог. А тот продолжил все также эмоционально доказывать свою правоту:
— Смоленск остается за нами, Москву не разорили поляки, королевича Владислава не венчали на царство! А это значит, что у ляхов не было основания нападать на Россию в 1617 — то есть, не было бы и удара Сагайдачного по южной «украине» Московской Руси! Также это значит, что не началась бы и Смоленская война в 1632 году… Ну, и, наконец, главное — минус три года Смуты, минус разоренная столица, минус потери десятков тысяч ратников и гражданского населения страны!
Полностью согласный с товарищем в душе, я все же решил его подзадорить:
— Допустим. Но ты помнишь, кто стал царем по итогам Смуты? Михаил Федорович Романов, отец «Тишайшего». Так вот, за время его царствия Россия не вступала ни в какие войны, за исключением оборонительной от поляков в 1617–1618, и «Смоленской» войны. Но тогда момент был настолько удобным, что не попытаться отбить столь важную крепость, было бы просто преступно! Во всем же остальном Михаил Федорович действовал в интересах, прежде всего, обескровленного «Смутой» государства и народа, а не личной гордыни или «великих» замыслов. Россия при нем действительно окрепла и вновь налилась силой, произошел новый рывок в «Дикое поле» со строительством Белгородской засечной черты, огромные территории плодородного степного чернозема были распаханы, заметно выросло население, увеличилось число дворян — а соответственно, и войска. Если ты помнишь, строительство черты стало возможным благодаря «Азовскому сидению» донских казаков, отвлекших на себя крымских и ногайских татар и огромную турецкую рать. Но при этом, оказав казачкам всемерную помощь, Азов царь не принял — не потому что не хотел, а потому что трезво оценил свои силы и возможности. То же самое и с Сагайдачным — хоть и просился гетман под русскую руку после очередного обмана поляков, но запорожцев при Михаиле Федоровиче не приняли, избежав очередной войны с Речью Посполитой из-за будущей Украины… А вот как поступил бы на его месте Скопин-Шуйский? Я скажу, как — он ввязался бы в эту войну. И Азов бы он взял, решившись на противостояние с еще очень могучей Портой, памятую о несостоявшемся походе на турок первого Лжедмитрия. Последний, кстати, приблизил князя Михаила, дал титул «великого мечника»… И это только очевидные поводы для будущих войн, которых избежал первый из Романовых на престоле.
Наклонившись к собеседнику, я поймал его взгляд и с легким нажимом продолжил:
— Пойми: Скопин — вояка с самого детства, вояка успешный. Причем любимый и в народе, и служивыми людьми. Стань он царем — и его авторитета хватило бы задвинуть на задворки всех советчиков и начать поступать так, как он считает нужным. В отличие от Михаила Федоровича, которого на царство посадили еще ребенком и которому много подсказывали… Но что важно, советчики у Романова подобрались действительно дельные, один Иван Борисович Черкасский чего стоит! Может, и мать помогла приблизить умных, толковых людей. И будущий патриарх Филарет, биологический отец государя, тоже не дурным мужиком был, головастым, лиха в Польше хлебнувшим и много для страны сделавшим, вернувшись из полона… С их помощью будущий царь и сам вырос в толкового правителя и хозяйственника. А вот Скопин-Шуйский — воин по духу и полководец по призванию! В качестве первого воеводы, приближенного государем, ему цены нет. Но хорошо бы проявил себя на престоле царь-воин? Хочешь, я тебе напомню про другого государя-воина, Святослава Игоревича, воевавшего Болгарию и сгинувшего на Днепре?
Стас только хмыкнул в ответ:
— Святослав перед тем разбил Хазарский каганат, включил в состав державы вятичей, основал фактории в Крыму и на Тамани… Но я тебе скорее напомню про Петра Первого Великого, к которому Скопин-Шуйский, как по мне, был очень близок по духу. Вон, и реформировании народной армии затеял по образцу Морица Оранского, и моду европейскую принял с короткой стрижкой и бритой бородой!
Меня аргумент товарища с толку не сбил:
— Мода на все европейское в итоге привела к разделению населения империи на забитое и закрепощенное крестьянство, чья жизнь при Екатерине Второй стала откровенно рабской, и тянущееся к западу дворянство, ставшее чуждым собственному народу. Ведь переняли не только язык и моду, но частично также и культуру, и мировоззрение европейцев. А итог — революции и гражданская война с последующим истреблением и изгнанием этих самых дворян. Вот так!
Переведя дух, я продолжил:
— Что же касается сходства с Петром Первым — а хватит ли Скопину сил прорубить «окно в Европу» в начале семнадцатого века? Это Петр Алексеевич решился строить Питер в устье Невы — и то ведь сколько сил в столицу было вложено, сколько народу угроблено на стройке, словив хвори в заболоченной местности? А ближайший удобный порт — Нарва. Взять ее — и вновь будет война в Ливонии… Так что оставит после себя Скопин-Шуйский — набравшееся сил и окрепшее государство? Или же надорвавшуюся после бесконечных войн страну и обнищавший от поборов на те же войны народ, как то было по итогам правления Иоанна Четвертого «Грозного»? А ведь последний начинал еще как бодро! Да только завязнул в Ливонии, где ему пришлось противостоять целой коалиции европейских держав.
Стас не нашелся сразу, что ответить. Прекратив мерить комнату шагами, он устало опустился на стул напротив, склонив голову. На минуту-другую на кухне воцарилась вязкая тишина — но прервал ее мой товарищ, твердо посмотрев мне в глаза:
— Мы не можем знать, как сложится история России, если Скопин-Шуйский не будет отравлен. Вариаций бесконечное множество — но вот ты говоришь про разоренную страну и обнищавший народ по итогам правления князя Михаила. А ничего, что другой Михаил, который Романов, именно такой страну и принял — и во многом потому, что тезку его отравили на царском пиру? Вот ты грозишься тяжелыми последствиями для страны по итогам правления царя-воина — да только к концу Смуты Московская Русь находилась в гораздо более страшном разорении, чем к концу царствия Грозного, раз уж ты его упомянул… И потом, каким именно мог бы стать государем Скопин, мы можем только догадываться! Может ты и прав в своем прогнозе, а может, и нет. Может, Михаил проявит большое благоразумие и окажется не только талантливым полководцем, но также и талантливым хозяйственником. Или же наоборот, ввяжется в войны — но как и Петр Первый, выйдет победителем из всех, укрепив страну за время своего правления кратно! Повторюсь, мы не знаем, как будет. Но я не могу поверить, что, имея возможность подарить Скопину хотя бы шанс переписать историю Смуты, мы этой возможностью не воспользуемся!
К концу своей речи мой товарищ не на шутку разгорячился, засверкал глазами, заговорил страстно, убежденно, ломая лед моей сдержанности и сомнений… Ну да, именно эти слова я и желал от него услышать, чтобы заглушить голос здравого смысла, не дающего осуществить то, что сам я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хочу! И все-таки рациональное в моем сознании попыталось не сдавать позиций, предприняв последнюю попытку отговорить Стаса:
— Окей. Но ты же понимаешь, что, дав Шуйскому этот самый шанс, мы непредсказуемо меняем историю. Меняем так, что нас с тобой может просто не стать! Более того, даже Россия может перестать существовать по итогам этого эксперимента!!!
— Да, да, да! Понимаю! Но также я понимаю, что невозможно спрогнозировать все варианты развития событий. Ты прав: Российской Федерации может и не быть в исправленной реальности — а может, уцелеет Российская Империя, причем выросшая в половину земного шара! Ну, или хотя бы включившая в себя все исконно славянские земли, от Сербии и Болгарии на Балканах, до Чехии в самом центре Европы и полностью обрусевшей Польши! Мы не знаем что будет — но я готов рискнуть. В конце концов, жен и детей у нас нет у обоих — так чего стоят жизни двух историков по сравнению с возможным великим будущим нашей страны?!
Тут прервавшись, Стас закончил заметно тише:
— Или по сравнению с жизнями тысяч ратников, павших в Смуту в первом и втором ополчениях, в разбитом при Клушине «народном» войске Скопина-Шуйского, разоренной Москве… Павших во время набега Лисовского в 1615-м, или рейда Сагайдачного по южной «украине» Московии в 1618-м… А уж сколько изнасилованных и убитых женщин, зарубленных походя детей и стариков мы бы спасли, сохранив жизнь Михаилу — и тем самым, оборвав Смуту?! Вспомни хоть даже вырученных фон Рониным и Орловым бедолаг — ты же ведь их тоже видел во сне? Думаешь, изнасиловав обеих, лисовчики сохранили бы им жизнь? Я на что угодно готов спорить, что нет! Зарезали бы их глумясь да еще как-нибудь извращаясь… Все «воры» Смуты потеряли человеческий облик, пролив столько крови, что уже никакой морали у них не осталось, вообще никакой! Им девку что изнасиловать, что прирезать — словно водицы испить!
Тут пришел мой черед опустить взгляд:
— Да видел я их, все видел…
Чуть помолчав, принимая окончательное решение — именно то, что мне безумно ХОТЕЛОСЬ принять! — я поднял глаза на Стаса и заговорил уже тверже, спокойнее:
— Я согласен попытаться спасти Скопина. Но ты думал, как это сделать?
Товарищ мой неопределенно пожал плечами:
— Ну, нам главное не допустить его до царского пира. А уж там…
Однако договорить другу я не дал, довольно резко перебив его:
— А что там? И как ты вообще планируешь «не пускать» царского племянника, полководца-триумфатора и своего прямого командира на прием к государю? Как?! Связать его по рукам и ногам?! Оглушить и в шатре спрятать — а после сказать, что люди лихие напали?! Ну, хорошо, может, последнее и получится, и нас даже не четвертуют — а дальше-то что? Один раз не попадет Михаил к Василию — а во второй раз, третий? Или думаешь, отравители откажутся от идеи избавиться от преемника царя?!
Стас, насупившись, слушал мой разнос — а после жестко бросил, оборвав мою речь:
— Тогда надо убить Дмитрия Шуйского!
— Хахахах… А кого прочишь ты на роль асасинов? А? Может, стрельца или рейтара наших? Только вот незадача — царского брата надежно охраняют. Но допустим, фон Ронин неплохо стреляет, подстережет где-нибудь поближе к дворцу кортеж Дмитрия Ивановича, сделает точный выстрел — на пару со стрельцом. Даже спасется после, не раскрыв личности, что уже фантастика! Но вдруг отравителем был вовсе и не Дмитрий, а сам Василий, убоявшийся племянника после грамот Прокопия Ляпунова, в коих последний Скопина царем величал?! Или же вдова Дмитрия возжелает трона для своих деток — а то и вовсе именно она и была инициатором отравления или вообще действовала самостоятельно? По честолюбию своему опередив Раису Горбачеву?! Как тогда спасти Михаила от последующих попыток отравления, когда мы даже не знаем, кто на самом деле стоял за его убийством!
Друг мой сконфуженно замолчал — но быстро пришел в себя, энергично тряхнув головой:
— А если на пиру, когда Екатерина Шуйская подаст князю кубок…
— Что Стас, что?! Заставить ее самой отпить из чаши отравленного вина? А кто ЗАСТАВИТ это сделать близкую родственницу царя?! Особенно, если там яд? Даже при удачном для нас раскладе она просто уронит чашу себе под ноги от «растерянности», а мы себя раскроем… Ну и потом — а вдруг это просто легенда, что именно Екатерина Шуйская подала отравленное вино — или мед?! Уж не знаю, что именно выпил Мишка перед смертью… Ведь в конечном итоге она сохранила свое положение, никто не провел дознания в ее адрес. Значит, могла подать яд через слугу-чашника, а то и вовсе не она… Ты бы еще предложил дождаться, когда Скопин забьется на полу в конвульсиях и попытаться откачать князя, принявшего ударную дозу яда на основе мышьяка и ртути в желудке! Мол, факт отравления на лицо!
Стас вновь вынужденно прервался, признавая мою правоту — а после раздраженно бросил:
— Критикуешь — предлагай!
Я согласно кивнул:
— Единственный реальный вариант в наших условиях — это предупредить Михаила о готовящемся отравлении после возвращения от Иринарха. Старец слывет своей прозорливостью. Почему он в реальной истории не предупредил Скопина-Шуйского — то я не знаю. Может, нужен был ему личный контакт с князем, чтобы увидеть его будущее, а может, старец видел будущее страны лишь во снах, как это описано в его Житие… И очень обще видел. А может, он и предупреждал, да Миша не внемлил предостережениям — или же посланцы побоялись о том сказать… Но, так или иначе, вернувшись с благословением от старца, мы, коли действительно сумеем взять «аватаров» под полный контроль, или же хотя бы внушим им свои мысли — мы предупредим Скопина-Шуйского о готовящемся отравлении от лица самого Иринарха.
Глаза моего собеседника буквально загорелись:
— Ах ты ж… Шельма! Ты же ведь обо всем успел подумать, а тут только комедию ломал — мол, не надо Мишу спасать, Миша плохой царь!
Усмехнувшись, я покачал головой:
— План действий я накидал в голове, просто фантазируя по теме и отметая все спорные варианты. Кроме того, уже тогда появились сомнения, сильные сомнения! Но ты-то как раз и помог мне их развеять… Да, и вот что еще я думаю. Нужно как-то просигнализировать друг другу, если нам удастся все же управлять «аватарами». Скажем, я вытащу саблю из ножен и крутану над головой с криком «и-э-э-э-х, разгуляйся рука»! А ты… Ты достань пистоли, подними стволами вверх и выдай: «крайности сходятся и часто сливаются так, что их трудно различить».
Друг сощурил глаза — а после улыбнулся:
— Вспомнил! Цитаты из «Одиссеи капитана Блада»… Ну так что, пойдем спать?
С этими словами Стасик вытащил из кармана таблетки и бросил на стол, коротко пояснив:
— Снотворное. Да не бойся, обычный «Персен»!
Поколебавшись всего пару секунд, я согласно кивнул головой:
— Дай только посуду помою — и тогда постелю тебе на диване в гостиной.
Утро пришло с неожиданно сильной головной болью. Все-таки тот удар прикладом на стене Твери не прошел даром! Лоб словно стальными обручами стянуло, а в ушах — будто набат в городах московитов. Оттого и настроение препаршивое.
Еще и небо затянуло черной пеленой… Того и гляди зарядит настоящий ливень! А больше дождя я ненавижу только рубку.
Н-да, после всего этого нужно будет переехать с Викторией туда, где тепло и сухо. И желательно — где есть море или хотя бы озеро. Построить дом недалеко от берега. Пить красное вино и слушать шум волн… И больше никогда не браться за оружие, будь оно неладно.
Никогда!
В этот миг мысли о службе царю московитов не посмели посетить мою голову. Разве что этим царем станет Скопин-Шуйский? Хм, ну когда-нибудь наверняка станет…
Но нет, не хочу я больше войн и ратной службы — к морю хочу, с любимой!
Окончательно разбередив душу, как наяву привиделись мне темные очи фройляйн Айхен. И тут же я поймал себя на мысли, что ни одна другая женщина за всю мою жизнь не смотрела меня такими страстными и одновременно нежными взглядами, обжигая и лаская одновременно…
Эх, дело осталось за малым! Выжить на этой войне, победить, получить обещанную награду — и можно насовсем вернуться к дочери торговца, забыв о ремесле наемника.
Я мысленно попросил Господа уберечь от бед и напастей мою ганноверскую голубку и даже ее отца.
Надеюсь, моя молитва будет услышана…
После пробуждения я не нашел спутника у давно потухшего костра, но особенно волноваться не стал. Мы это обговорили заранее — что с подъемом солнца он отлучиться на охоту, но будет где-то неподалеку. А меня, если что разбудят лошади, неизменно реагирующие на чужаков — утренний сон чуткий… Сотник же для себя решил, что ему потребно упражняться в искусстве стрельбы из лука, совместив тренировку (какое, однако странное слово — неужели московитское?) с охотой.
И только я подумал о товарище, как услышал мягкие шаги старающегося не шуметь стрельца — и тут же разглядел среди деревьев приближающегося Тимофея. А заметив в его руках подбитого стрелой зайца, я и вовсе широко улыбнулся: как видно, Орел преуспел в своей тренировке!
Неожиданно для самого себя я вытащил из кобур оба пистоля и поднял их вверх, после чего на ум сами собой пришли довольно странные слова:
— Крайности сходятся и часто сливаются так, что их трудно различить!
Произнеся их вслух, однако, я испытал странное удовлетворение — да и подошедший к стоянке Тимофей ободряюще улыбнулся. После чего, бросив на траву тушку зайца и плотный такой пучок какой-то травы, он вдруг выхватил из ножен саблю. Мгновением спустя стрелец закрутил вокруг себя стальной круг, рисуя клинком в воздухе восьмерки:
— И-э-э-э-э-х!!!
Мне его «выступление» понравилось — прямо таки завораживающее! Хотя я и не понял, с чего вдруг Орел принялся танцевать с шамширом…
— Сейчас вкусно кормить тебя буду, друг мой! Только раскопай под второй костер свежую ямку…
Пожав плечами, но не став задавать лишних вопросов, я с горьким вздохом достал из ножен кинжал, уже не раз служивший нам орудием для выкапывания ям под «слепые», то есть незаметные с дороги костры. Последние состоят из двух частей — будущего «очага» и «дымохода», ответвления с меньшей ямкой и лазом между ними… Стрелец обычно помогает мне засапожным ножом, но сейчас он достал его для разделки дичи, и я покорно наклонился к земле…
— Себастьян, ты только копай одну яму без соседней.
Сотник обратился мне с ободряющей улыбкой, после чего добавил:
— Ты сейчас пальчики оближешь по итогам. Токмо потерпи чутка… Все одно до монастыря засветло успеем!
Согласно кивнув, я принялся рыть яму, с интересом разглядывая манипуляции московита. Тимофей, однако, прежде всего взялся за пучок зелени — и принялся быстро нарезать ее, причем очень тонко, на стволе поваленного дерева, с которого стрелец заранее снял кору. Благодаря чему в его распоряжении оказался чистый и достаточно широкий для резки ствол… Отвечая на мой невысказанный вопрос, Орел пояснил:
— Это черемша.
Странно, но я понял о чем идет речь — местной разновидности дикого лука… Московит же, закончив с зеленью, горстями ссыпал ее в котелок, после чего залил небольшим количеством воды — и густо посолил, а затем еще и хорошенько подавил зелень в своих мощных ладонях.
Действительно, интересно…
Пока я вырыл яму и развел по просьбе товарища один из двух костров (один под котелок — кашу варить, наверное), Орел быстро и сноровисто разделал тушку зайца, после чего бросил куски дичи к зелени — и вновь принялся ее давить, но уже с мясом. Закончив эту процедуру, он достал охапку приготовленных заранее толстых веток и, ободряюще мне подмигнув, начал быстро ломать их по длине локтя, заостряя ножом один из концов.
Да, очень интересно…
К моему удивлению, сотник не стал жарить зайчатину на огне. Дав мясу полежать в котле, он дождался, пока костер прогорит до сизых углей. После чего быстро нанизал на ветки тщательно очищенные от зелени куски (вплотную друг к другу) — и выложил над углями так, чтобы свободные кончики веток удерживали зайчатину над углями.
Вскоре в нос ударил довольно приятный аромат…
Одновременно с тем разведя огонь во второй, оставшейся с ночевки ямы, Орел засыпал нужное количество пшена в кашицу из черемши, добавил воды — и поставил котелок на огонь.
…Прошло совсем немного времени. Молчаливо улыбающийся Тимофей переворачивает ветви с нанизанной на нее зайчатиной так, чтобы мясо равномерно зарумянилось с обеих сторон, словно на вертеле, и пропеклось. Как же упоительно шипят капли вытапливаемого жира на углях, какой аромат распространяют!
Однако, когда кулеш закипел и крупа уже начала развариваться, стрелец, не слушая моих возмущенных протестов, снял мясо с огня и все целиком отравил в котел, на самое дно, щедро подлив воды…
— Все, еще немного поварится — и будет готово!
Эх, а я так хотел попробовать мясо на углях…
И вновь Тимофей ответил на невысказанный мной вопрос:
— Это же заяц, дичина. По-хорошему, его бы водой залить в котле, да крепко посолить и на ночь оставить, чтобы запах ушел. Но и теперь он должен уступить — с маринадом-то из черемши, запахом дыма и проваркой!
Я согласно кивнул — а вскоре был вынужден признать, что аромат от бурлящего кулеша не сильно уступает жаркому, приготовленному на углях! Тем не менее, ждать пришлось еще довольно долго — пока сотник не убедился в том, что всякая влага окончательно впиталась в кашу.
Но вот, наконец, товарищ мой снял котелок с огня, приглашая к трапезе — и я щедро сгреб ложкой ароматно пахнущий диким луком и дымком кулеш! Одновременно с тем достал первый кусок зайчатины из котла — после чего, подув на кашу, смело отправил ее в рот, тут же оторвав зубами вполне себе мягкое мясо с косточки…
— М-м-м-м…
— Вкусно?!
Сотник подмигнул мне, довольно усмехнувшись, и я вполне искренне ответил на его вопрос:
— Даже с прованскими травами не получилось бы вкуснее!
— То-то!
Градус настроение стремительно пополз вверх. Жадно поглощая кулеш и зайчатину, я остановился лишь тогда, когда в меня уже стало просто невозможно запихнуть еще хоть одну ложку каши или кус мяса!
И в этот самый миг тревожно заржала Стрекоза, а за ней и Уголек… Лошади почуяли чужаков! Поменявшийся в лице сотник тут же кинулся к луку и стрелам, выронив ложку, в то время как я сноровисто выхватил пистоли из английских чехлов.
Э-х-х, зря мы предались поутру чревоугодием! На запах-то незваные гости и явились!
Вскоре незнакомцы действительно показались на тропе, уверенно следуя в нашу сторону, не проявляя впрочем, признаков агрессии. Следующий впереди и вовсе не имеет оружия — хотя за спиной его держатся трое воинов, судя по наличию сабель и кольчуге на одном из незнакомцев… Заметив же нас, а точнее нацеленные в свою сторону пистоли, незваные гости замерли. Вои рефлекторно потянулись к оружию, в то время как следующий впереди широко улыбнулся в русую, окладистую бороду, приветливо нам подмигнув.
— Здрав будьте, люди добрые!
— Ну, для кого добрые, а для кого не очень. Незнакомы вы нам, да и что по тропам звериным ходите?
Заговоривший с нами улыбнулся в ответ на замечание стрельца — да ласково как! — после чего неспешно достал из-за ворота крупный наперсный крест. Я такие ранее видел только на шеях православных священников. По всему видать, что из серебра…
— Новый настоятель я Спаса-Преображенского храма, что в Ростове. Отец Феропонт.
Один из воев, крупный такой детина — тот, что в кольчуге — гулко добавил:
— А мы сопровождаем батюшку в пути.
— И что же вы на этой тропинке делаете?
Я повторил второй вопрос Тимофея, не убирая с незнакомцев наведенных на них пистоли.
— Решили срезать путь!
И вновь мне ответил здоровяк, вставший за самой спиной священника.
— А отчего же вы, батюшка не в церковном одеянии?
Орел чуть изменил тон, раздвинув губы в улыбке — однако же какой неуместной она кажется при по-прежнему поднятом и натянутом луке в его руках…
— Так ведь сам должен понимать, казаче, что лихие люди из латинян режут нашего брата. Вот и приходится искать защиты и прятаться до поры.
Феропонт неспешно убрал крест за отворот рубахи, после чего картинным жестом развел пустыми руками, в которых нет оружия.
— Ну, так что, соколики, угостите священнослужителя с дороги? Али нам продолжить путь, минуя вашу стоянку и дивные запахи, что ее окутали? Неужто откажете в трапезе Божьим людям?
Сотник, наконец, склонил лук к земле — и я последовал его примеру, опустив пистоли.
— То грех не накормить оголодавшего путника, да уж тем более настоятеля!
Вновь широко улыбнувшись, Феропонт с молчаливыми воями вновь двинулся к нам — и тут Тимофей вдруг участливо поинтересовался:
— А куда же теперь отправили отца Феоктиста?
Приближающийся священник только плечами пожал:
— Да кто же его знает… Вроде в Димитрову пустынь должны быть отправить.
— Не близкий путь…
Ответив батюшке, стрелец бросил на меня короткий, острый взгляд и одними губами прошептал:
— Бей!!!
Я послушно вскинул пистоли, еще не веря, что придется нажать на спусковые крючки… Но «отец Феропонт» уже сбросил с себя личину добродушия, свирепо, по-звериному оскалившись и резко потянувшись правой рукой за спину! А здоровяк в кольчуге, держащийся на тропе сразу за спиной «батюшки», уже рванул в сторону, держа в руках откуда не возьмись появившийся пистоль! Я ведь до того не видел рукояти самопала ни за кушаком, ни над голенищами крепких сапог воя… Выходит, он выхватил его из-за пояса лжесвященника — причем спрятаны они были именно за спиной, чтобы мы не могли разглядеть пороховое оружие у незнакомцев!
Додумать я не успел, заученно вскинув правой рукой пистоль и первым выстрелив в здоровяка. Но, несмотря на не очень большое расстояние, разделяющее нас, с двадцати шагов я промахнулся по движущейся цели — кажется, даже не зацепив противника!
Одновременно с тем свистнула первая стрела сотника — и срезень Тимофея ударил в живот разом скрючившегося «Феропонта», уже было поднявшего самопал… Однако стрелец сегодня удивительно точен! Двое оставшихся тятей — наверняка ведь тяти, к бабке не ходи! — рванули к нам, оголив сабли… А вот здоровяк замер, вскинув вооруженную руку — и кажется, целя именно в Орла.
— А-а-а-а!!!
Я бросился вперед, за пределы порохового облачка, частично скрывшего от меня ворогов. Грянул вражеский выстрел! Но отвлеченный моим криком, уже в последний миг направив самопал в мою сторону, разбойник промахнулся: пуля вжикнула рядом, срезав ветку с ближнего ко мне дуба. В свою очередь я положил второй пистоль на сгиб правой руки для устойчивости, целя в здоровяка… И перевел взгляд на одного из ворогов, остановившегося у тела «попа» и уже поднявшего оброненное им оружие. Развернувшись в его сторону, я хладнокровно нажал на спуск.
Выстрел!
Громко завопив, упал раненый в плечо разбойник — а его соратник споткнулся на полпути и рухнул наземь с торчащей из живота стрелой. Однако же Тимофей успешно вспоминает подзабытое за годы службы искусство стрельбы из лука!
…Впереди послышались быстрые шаги — и сквозь пороховое облачко показался последний из ворогов! Отвлекшись на бездоспешных тятей, я выпустил из вида самого опасного из них — да и дым на несколько мгновений закрыл его от моего взгляда…
А когда он чуть рассеялся, я понял, что отцовский пистоль из-за голенища сапога выхватить уже не успеваю!
— Умр-р-р-и-и!!!
Свистнула стрела, выпушенная сотником, пролетев чуть позади врага — а я бешено рванулся в сторону, уходя от обрушившейся сверху сабли! Рванулся, потянув палаш из ножен, вправо от татя — тем самым помешав врагу продолжить атаку рубящим ударом от себя…
— Пригнись!
Бешеный окрик соратника заставил забыть о гордости — и я присел, уже оголив клинок. Коротко вжикнуло над самой макушкой, обдав волосы на затылке легким порывом воздуха… И крутанувший саблю для очередного удара ворог, уже вскинувший шамшир над головой, замер, скосив выпученные глаза на живот.
Из него торчит на половину древка погрузившаяся в человеческую плоть стрела Орла, пробившая звенья кольчуги граненым наконечником…
— Так и чуял я, что нечисто со «святым отцом». Нет, значит, никакого отца Феоктиста в Ростове?
Тимофей, тяжело выдохнув, коротко ответил:
— Да может и есть. Только я про него ничего не знаю.
Я нервно хохотнул:
— А ежели бы и вправду пастор то был с телохранителями? И ты угадал, вот так вот ткнув пальцем в небо наудачу?! А ведь уже приказал, «бей»! И побили бы мы тогда честных людей?!
Орлов смахнул проступивший пот со лба тыльной стороной ладони:
— Оружные, но не верхами? Странновато для охраны настоятеля. Да и потом, когда я про Феоктиста спросил, вожак татей себя выдал — улыбка вроде бы все та же, добрая, да глаза по волчьи сверкнули ненавистью… Понял, что я ловлю его на лжи — так что всего на мгновение мы их с выстрелами опередили.
Я согласно кивнул:
— Опередили… Что с ранеными будем делать?
Сотник кратко и буднично ответил так, словно речь идет о недоеденном кулеше:
— Добивать. Тати же лесные, добра от них никому не дождаться, коли выживут.
Замерев на месте, не решаясь лишать жизни увечных и размышляя о том, что сам-то стрелец не спешит марать руки кровью раненых, я дождался, когда Тимофей, неопределенно хмыкнув, первым шагнул к хрипящему здоровяку, распластавшемуся на земле. Последовал короткий взмах сабли — и мгновением спустя стоны раненого оборвались…
— Добив их, мы же милость христианскую исполним. На запах крови ведь волки явятся, али медведь. Под клыками их разве легче смерть будет?
Ничего не говоря, я двинулся в сторону раненого в плечо татя, на ходу поднимая палаш.
Мерзость!
…Некоторое время спустя я вернулся к сотнику деловито изучающему содержание кошеля разбойника, после чего надолго приложился к фляге с водой.
Отпустило.
— Видимо, попов или монашков порезали, сволочи безбожные.
В объемном кошеле нашлось место и медякам, и серебряным монетам, и даже золотому польскому дукату. А также еще одному наперсному кресту — вновь выполненному из серебра.
Видать, попадались татям и священники, и даже состоятельные шляхтичи с золотишком в кармане…
— И не побоялся ведь их голова, душа пропащая, на себя крест батюшкин надеть и настоятелем представиться!
Сотник аж сплюнул в сторону сраженного им ряженого попа.
— Не дождутся они от меня молитвы об упокоение, звери дикие!
Согласно кивнув, полностью разделяя чувства московита, я принялся разглядывать трофейный пистоль разбойного вожака. Отличный экземпляр — замок новый, и как видно, за ним хорошо ухаживали. К тому же пистоль отделан серебряными пластинками с вычурным узором. Идеальная чеканка! А на рукояти — гравировка с родовым гербом… Вороном, держащим в клюве золотое кольцо! Подивившись, я покачал головой — такая роскошь на оружие до добра не доводит… Владелец — скорее всего тот самый, кому принадлежал и золотой дукат — соврать не даст.
И все-таки я решил оставить пистоль себе. Уж больно мне запал в душу пусть и чужой герб с вороном…
Протянув стрельцу второй самопал татей, уже без всякой вычурной отделки, я твердо произнес:
— Мне пяти пистолей многовато будет, и четырех за глаза! А у тебя пусть хотя бы один будет — все одно в бою сгодится, сам знаешь. Как заряжать и заводить замок, я научу — ключи, слава Богу, голова татей при себе держал.
Стрелец, сдержанно кивнув, отпираться не стал, пистоль принял:
— За науку благодарствую — а вот награбленное разбойниками предлагаю передать в монастырь. Глядишь, в обители сумеют распорядиться добром, нажитым тятями кровью… Да и кресты наперсные только братии отдать и можно. Как думаешь, немец?
Я потер лоб — вновь вернулась головная боль. Как некстати…
— Возражений не имею. Это правильное решение!
— Рад, что ты согласен.
Товарищ вновь попытался улыбнуться, но отчего-то в этот раз вышло криво… Хотя, может, и показалось.
А я к собственному удивлению, поймал себя на той мысли, что совершенно не жалею, что поддержал выбор стрельца. Ведь сколько бы золота или серебра не нашлось в кошелях оставшихся разбойников, один только трофейный пистоль будет стоить все одно больше… И, в конце концов, так будет действительно честно.
А еще я вновь подумал, что как только завершу в Московии все свои дела, то больше никогда не возьмусь за меч! А из пистолей только по глиняным горшкам стрелять буду — вместе с Викторией на побережье.
Стрелять я научил ее давно, и тренировками она не пренебрегала. Отец смотрел на такое нарушение правил поведения незамужней девушки сквозь пальцы. Так ведь он и мои ночные визиты вынужденно терпел — по совести сказать, дочка крутит им, как хочет! Да и немудрено: фройляйн Айхен — единственная дочь, единственная память о рано ушедшей жене. При этом она непреклонна и вспыльчива, и если ее пытаются заставить делать то, чего Виктория не хочет — то она все равно не поступится своей волей!
Единственным исключением в этой истории являюсь я сам.
И мне это нравится!
Я улыбнулся.
Осталось совсем немного — и я вернусь. Ты только жди меня, Вики…
— Давай-ка уже лошадок наших седлать. Негоже оставаться на месте после выстрелов — прогремели на всю округу. Вроде на огонек забрел сам атаман, судя по пистолям — но кто знает, сколько в его ватаге на самом деле татей было!
Сотник отвлек меня от размышлений о возлюбленной и воспоминаний, и я согласно кивнул в ответ:
— Ты совершенно прав, друг мой. Стоит поспешить!
Борисоглебский монастырь в закатных лучах заходящего солнца произвел впечатление мирно спящего воина. Но воина невероятного могучего, способного пробудиться сей же миг — и встретить любого врага огнем крепостной артиллерии, выстрелами стрелецких пищалей и летящими на головы нападающих камнями, бревнами, льющейся сквозь варницы кипящей смолой… Башни крепостной стены монастыря и маковки церквей открываются путнику издали — но если вдалеке они кажутся игрушечно малыми, то вблизи от просто огромных размеров выдвинутых вперед веж-исполинов перехватывает дыхание! Выдвинули их зодчие специально — для того, чтобы атакующих монастырь можно было косить выстрелами из бойниц косого боя вдоль прясел… Я насчитал более десяти боевых веж, делящих могучие каменные стены на участки-прясла, простреливаемые пищалями с обеих сторон.
Не разочаровали и сами стены: толщиной не менее полутора сажень, оснащенные бойницами подошвенного, среднего и верхнего боя, укрытые поверху двускатной кровлей… При наличии достаточного числа защитников и запаса пороха да свинца для пуль (ну и конечно пушек и пищалей), такая твердыня станет неприступной для любого врага! Неудивительно, что гетман Сапега застрял у схожей по мощи стен Троице-Сергеевой ларвы со всеми своими ляхами, немецкими наемниками, казаками Лисовского и прочими ворами… Которых у него насчитывается толи десять, а толи и все пятнадцать тысяч! И это против всего двух тысяч ратников князя Григория Долгорукова да тысячи монахов, паломников, трудников и вчерашних крестьян, взявших оружие в руки и вставших на стены! И ведь держатся защитники лавры, вот уже десять месяцев, как держатся, выдержав два тяжелых штурма и с десяток другой мелких схваток во время многочисленных вылазок…
В одной из таких, по слухам, монастырь едва ли не пал — в январе сего года. Благодаря малодушным перебежчикам воры узнали, что готовится очередная вылазка — и подготовили засаду на пошедших за стены крепости стрельцов… Но атакованные ратники не дрогнули, приняли бой, отгоняя ворога посменными залпами пищалей, и медленно отступая к воротам, а с прясел их поддержал огонь многочисленных пушек. Но самое страшное — в открытые для отступающих ворота ворвались всадники Лисовского и польские гусары! Однако последние вместо того, чтобы спешиться и попытаться занять воротные башни да удержать проход для подхода основных сил, ринулись конными внутрь лавры. Где их и истребили лапотные крестьяне, бросая камни и бревна на головы ворогам, оказавшимся зажатым в узких улочках меж построек…
И ведь никак теперь нельзя, чтобы лавра пала. Никак нельзя! Монахи ее еще до осады прославились тем, что находили на дорогах в окрестностях монастыря раненых, и доставив в лавру, искусно лечили их. Также братия оказывала приют всем сирым и убогим — и именно по настоянию архимандрита Иоасафа воевода Долгоруков позволил укрыться за стенами крепости беженцам, ищущим спасения от воров Сапеги. Несмотря на то, что запасов продовольствия в осажденной лавре итак было невелико… Наконец, именно резкая отповедь игумена монастыря, отказавшегося присягать через гетмана второму Лжедмитрию и призвавшего русских стоять против ляхов, литовцев и воров за веру православную, буквально всколыхнули народ! До того царь Василий Шуйский практически не имел поддержки среди простого люда и служивых, некоторые города и вовсе присягнули Самозванцу добровольно, без штурмов и осад. И только после воззвания архимандрита Иосафа многие люди, коих еще не коснулись бесчинства воров и литовцев, стали подниматься на борьбу с ворогом.
Так что сейчас оборона обители Сергия Радонежского — это уже не просто битва ее защитников с войском гетмана Сапеги. Теперь эта неравная схватка стала символом духовной брани между сохранившими верность православию и присяге защитниками родной земли — и литовскими захватчиками да русскими ворами, предавшими веру и ставшими на службу латинянам… Эх, если бы шведы да немцы воеводы Делагарди не изменили, мы бы сейчас, наверное, уже бились с гетманом под стенами лавры! Жалкие наемники, для которых звон серебра превыше данного слова и ратной доблести…
С этими мыслями я посмотрел на притихшего фон Ронина, следующего рядом и во все глаза рассматривающего укрепления приближающегося монастыря — и стало мне совестливо: не все наемники таковы. Не все!
— Что, немец, впечатляет?!
Непривычно сосредоточенный рейтар ответил после некоторых раздумий:
— Крепкий замок, с наскока такой не взять. Но, к твоему сведению, мой дорогой друг, по Европе уже повсеместно возводят укрепления по типу итальянского, то бишь «фрязского обвода». На латыни же оно называется «Fortalitia stellaris», то есть «Звездчатая крепость»… Так вот, подобные укрепления строятся не только из камня, но даже и из земли, и если смотреть на них сверху, с высоты полета птицы, то они действительно походят на звезду.
После недолгой заминки Себастьян продолжил:
— Старые замки уже плохо выдерживают попадания ядер тяжелых пушек, и стены новых крепостей делают более толстыми и низкими. А у «звездчатых крепостей» вместо башен на углах возводят бастионы. Это…
На мгновение замолчав, немец начертил в воздухе фигуру, как по мне, весьма мало похожую на звезду:
— Вот это и есть бастион. Он выдвинут далеко вперед и состоит из четырех стен. Две передних называют фасами, две боковые, соединяющие бастион с крепостью — фланками. С тыльный же стороны остается проход-горжа. Бастионы позволяют вести убийственный косой огонь вдоль стен, простреливая большее пространство, нежели чем с башен. А кроме того, они держат под огнем и ближайшие подступы к крепости, мешая врагу развернуть собственные батареи. И чем больше бастион, тем большее расстояние он простреливает… Одни из первых укреплений бастионного типа были возведены во Флоренции Великим Микеланджело — и я имел честь лицезреть их воочию. Славный, конечно, был мастер…
Рейтар закончил свой рассказ — а мне стало даже как-то обидно. Ну и пусть Микола Фрязский чудные «звездные» крепости строит, не возьму я в толк, чем они так уж лучше наших!
— То-то Троице-Сергеева лавра уже как десять месяцев осаду ляхов держат!
Однако фон Ронин лишь плечами пожал:
— Так разве есть у осаждающих тяжелые пробойные пушки?
Я вынужденно мотнул головой:
— То мне неведомо.
Себастьян по доброму усмехнулся в ответ, после чего примирительно произнес:
— Как я уже сказал, замок сильный. Ты лучше расскажи историю этого монастыря — если, конечно, она тебе известна.
Я замолчал, пытаясь воскресить в памяти все, что слышал про монастырь, после чего с легким вздохом ответил:
— Да честно сказать, знаю я немногое. Слышал, что выбрал место для него и благословил строить наш великий Святой Сергий Радонежский, и что именно из Борисоглебского монастыря на помощь Димитрию Донскому отправились иноки Пересвет и Ослябя, павшие на поле Куликовом. Пересвет, к слову, отличился и сразил перед битвой могучего татарского батыра Челубея… А большего я и не знаю. Разве что прошлой осенью литовцы взяли Ростов и ограбили Успенский собор, осквернив при этом мощи чудотворцев Леонтия и Исайи — они разрубили раки на куски…Фон Ронин перебил меня — Наверное, вместилища останков Святых были отлиты из серебра, а то и золота? Я пожал плечами — Да, скорее всего. Рейтар понятливо кивнул, и я продолжил свой рассказ — Так вот, разграбив город и осквернив святыни, литовские нехристи под началом некоего пана Сушинского осадили и монастырь. Слышал я, что монастырь они также пограбили, но не так страшно, как Успенский собор Ростова. И что беззащитной братии удалось уцелеть только благодаря старцу Иринарху, силой веры своей изумившего воров и как видно, пристыдившего их…Себастьян удивленно покачал головой — Удивительно! Чтобы такие душегубы, да пристыдились?! Это настоящее чудо! — Толи еще будет……До монастырских ворот мы добирались уже в полном молчании — необычно сосредоточенный немец, как мне показалось, довольно сильно разволновался. Что и немудрено — у самого душа в трепет пришла перед встречей со старцем! И хотя сам я ни разу не душегубствовал, убивал лишь только в бою, и старался исповедоваться как можно чаще, при любой удобной возможности (ратная стезя такова, что сгинуть можно в любой миг, потому и спешу я раскрыть совершенные грехи перед лицом Господа и свидетельстве священника, в посмертие избегая суда за них), и причащаться — все же меня проняло до костей… Что уж говорить о лютеранине? Перед тем, как открыли нам дверцу в воротах, позволяя попасть за монастырские стены, пришлось выжидать довольно долго — но времена нынче беспокойные, и осторожность братии вполне объяснима. Тем более, учитывая одеяние нас с рейтаром — вылитые ведь лисовчики! И даже грамоты князя Михаила не переубедили чернецов: а вдруг мы перехватили настоящих гонцов и забрали грамоты?!Пришлось сдать все оружие, включая засапожный нож прежде, чем нас пустили внутрь. В сумерках я не успел толком разглядеть внутренний двор монастыря. Степенно перекрестившись перед собором Бориса и Глеба и церковью Благовещения, я настоятельно упросил проводить нас с товарищем к прозорливому старцу, объясняя спешку княжьей волей и службой. Тем не менее, пока мы не получили благословения седого как лунь игумена Гермогена, только-только отслужившего всенощную, к старцу нас не пустили. И то пришлось отказываться от трапезы… Может, даже и обидели отказом братию, но когда цель путешествия уже так близка, моченьки терпеть нет никакой! Но вот, наконец, и она, келья старца. Небольшая пристройка к крепостной стене, едва ли пять шагов в длину и три — в ширину, сложенная из кирпича и укрытая сверху двускатной кровлей… В нетерпении едва ли не бежавшей до кельи старца, я в нерешительности замер перед крепкой дверью, сколоченной из трех длинных, широких досок… И только занес я руку перед тем, чтобы постучать, из-за двери раздался сильный, глубокий мужской голос — Войдите. Замерший рядом со мной фон Ронин тихо прошептал — Он ведь не может же нас видеть, верно? Я неуверенно пожал плечами — Может, слышал шаги, и что замерли у двери? — Заходите! Нас вновь позвали — и я решительно толкнул дверь, первым оказавшись в келье, едва освященной дрожащим пламенем крошечной лампадки. И тут же замер, испытав вдруг небывалый душевный трепет — словно внутри все захолодело… Да и сам я весь собрался, будто мне тотчас ответ перед князем держать! Все же успев осмотреться, я разглядел грубо сбитый топчан слева и внушительный пень справа от него, уже у дальней от нас стенки, служащий толи столом, толи сидением для старца. Дальняя стена имеет значительную выемку, в которой нашли свое место святые образа. Увидев их, я тут же истово перекрестился, с удивлением заметив, что позади меня положил на себя крест и лютеранин, до этого самого мгновения при мне не крестившийся. Как кажется, он что-то говорил о своих единоверцах, не признающих икон, а кланяющихся лишь Распятию Господа…И, наконец, справа я разглядел среднего роста монаха, к моему удивлению с совсем еще не седой бородой — толи русой, толи и вовсе цвета вороного крыла, в темноте не разберешь. Помимо обычного монашеского одеяния (то есть куколи и аналава, если мне память не изменяет), я с легкой дрожью заметил цепь, тянущуюся от пня к веригам — железным цепям, оплетшим старца и сцепленным на груди огромным крестом… Также на веригах висят и иные железные кресты — и вся это броня легонько звякнула, когда старец шагнул в нашу сторону — Заждался я вас, посланцы князя Михаила. Ну, падайте на колени. Произнесено все это было очень спокойно, одновременно с тем по отечески строго — и также по-отечески ласково, словно батька привечает двух запозднившихся сыновей… Послушно бахнувшись на колени, я выждал, пока старец не приблизится ко мне вплотную, успев поймать столь же строгий и одновременно с тем спокойный взгляд монаха, после чего склонил голову под благословение… Отчего-то мне подумалось, что от затворника будет исходить тяжелый дух многие месяцы запертого в одной келье человека — словно от томящихся в порубе воеводы узников. Однако обоняние мое уловило лишь запах елея и легкой земляной сырости… — Передайте Михаилу: дерзай, и Бог поможет тебе! Благословляю! С этими словами перекрестивший меня двумя перстами старец легонько коснулся непокрытой головы одним из крестов, прикрепленным к веригам, отчего по всему телу побежали мурашки… А в мои сложенные лодочкой ладони легла свежая просфора и Святое Распятие — большой, как кажется, позолоченный или вовсе золотой крест. Ничего более не сказав, старец шагнул к еще сильнее склонившемуся на коленях перед ним фон Ронину — но вместо креста коснулся его головы цепью-веригой. Себастьян отчего-то тихо застонал (хотя удара вроде не было), а старец, уже отойдя от рейтара, негромко произнес — Ступайте на трапезу, гонцы, не обижайте братию отказом. Утром же выступайте в обратный путь — князь вас очень ждет…Я проснулся рывком, разлепив глаза после продолжительного сна, вызванного снотворным — и еще долго не мог прийти в себя, лежа на кровати и бестолково пялясь в потолок уже окутанной вечерним сумраком комнаты. На диване в гостиной послышалось легкий скрип и негромкий стон — Проснулся, Стасик? После секундной паузы раздался сдавленный, приглушенный голос товарища — Ага. Ты у старца был? — Да, успел получить благословение, после чего меня будто выкинуло из сна… — И меня тоже. Еще немножко повалявшись в кровати, потянулся за телефоном и вышел в интернет. Возникло какое-то угнетающее душу чувство, словно мы что-то упустили — и я решил обновить знания, прочтя «Житие преподобного отца нашего Иринарха, затворника Ростовского Борисоглебского монастыря…». А после пяти минут чтения я с легким стоном воскликнул — Стас, а ведь Скопин-Шуйский трижды отправлял к старцу за благословением. Не один раз — трижды! В гостиной послышались легкие шлепки босых ног по ламинату — но товарищ мой отправился сперва не ко мне, а на кухню, где я услышал шумные, жадные глотки. Тут же и самому мне нестерпимо захотелось пить — и рывком встав с кровати, я последовал примеру Стасика. Налив себе целый стакан прохладной, вкусной артезианской воды, что местные умники наловчились качать из скважины и продавать по сто сорок рублей за десятилитровую бутыль, я принялся жадно пить… После чего, утолив собственную жажду, я внимательно посмотрел в еще мутные ото сна глаза друга — Ну что делать-то будем?! Я хотел предупредить Михаила прямо сейчас — но если в следующий раз он отправит не нас с тобой, а кого-то еще и решится уточнить у Иринарха об угрозе отравления?! Что тогда делать? Стас, немного осоловело меня разглядывая, помолчал с полминуты, а потом выдал неожиданно здравую мысль — Да ничего. Точнее, дергаться не надо, оставляем все, как есть. Вдруг с нашими предками что-то случится, к примеру, в битве под Калязином, а?! То, что гонцы вернуться к князю — то мы знаем наверняка. А вот все последующее — уже туман войны… Может, и не будет иной возможности упредить Михаила, понимаешь? В конце концов, мы просто обязаны использовать имеющийся у нас с тобой шанс — ты же сам ведь с этим согласился! После недолгих колебаний я согласно кивнул — Ну что, хватит на сегодня «погружений»? Или…Стас только усмехнулся — Да какие тут могут быть «или»! Только второй заход, впереди еще целая ночь приключений в семнадцатом веке — разве можно упускать такой шанс?! Тем более, что рядом друг с другом мы вроде как имеем более сильную связь с предками и действительно можем на них влиять…Товарищ мой решительно потянулся к уже раскрытой пачке снотворных таблеток, валяющейся на столе — и я, недолго думая, последовал его примеру. Он прав — нужно использовать наш шанс!
— Себастьян фон Ронин, хватит спать! — недовольный голос Виктории чуть дрожит из-за качки кареты, — В конце концов, ты уплываешь, и только Богу известно, когда вернешься… И вернешься ли!
Я нехотя открыл глаза и улыбнулся возлюбленной. Монотонная качка кого угодно усыпит, а я даже от морской засыпаю…
— Птичка моя, когда я теперь вдоволь высплюсь, мне тоже неизвестно, вот и пытаюсь запастись впрок. Просто с тобой мне хорошо и спокойно.
Девушка хлопнула меня по плечу и озорно рассмеялась.
— Вот паяц! Фон Ронин, это мои слова.
— Знаю, дорогая, знаю! Но это ведь не значит, что я думаю по-другому.
В очередной раз любуясь фройляйн Айхен, я поймал себя на мысли, что никогда в своей жизни не встречал женщины прекрасней ее…
— Тогда, быть может, нам стоит развернуться и оправиться домой? — Вики решила меня подразнить.
— Боюсь, что твой отец вряд обрадуется моему возвращению и не сильно-то захочет отдать тебя за нищего наемника.
— Себастьян! Сколько раз я тебе говорила — он будет рад отдать дочь за дворянина!
Сомнения в правильности моего выбора, терзавшие меня всю дорогу перед отправкой и вконец меня измучившие, вновь забурлили в душе. В этот раз я не смог скрыть своих чувств и, насупившись, с тяжелым вздохом ответил:
— То, что он говорит тебе, не обязательно является правдой, Виктория. А правда в том, что для драгоценной дочурки он ищет лучшую партию, и ему все равно на мое «благородное» происхождение.
Вики не нашлась что сказать — и какое-то время мы едем молча… Но потому вдруг моя красавица резко повернулась ко мне — и впилась в мои губы долгим, требовательным поцелуем…
Н-да, в последние мгновения близости меньше всего хочется уезжать. Потому-то я и был против того, чтобы возлюбленная меня провожала, как говорится — долгие проводы… Но легче было спорить с профессором моего факультета, чем с этой чернокудрой красавицей! Хорошо хоть, не побила!
Ну и потом, если я скажу, что не был рад лишним мгновениям счастья в этом пути — я просто совру…
Оторвавшись от губ любимой, я не смог сдержать улыбки, уловив стойкий шлейф духов — тех самых, что я когда-то привез ей.
Хранит. Экономит. И знает, что я это понимаю и радуюсь…
Девушка ответила мне ласковой улыбкой — но я не мог не отметить, что в глазах дочери купца поселилась тоска. Тоска, появляющаяся в них каждый раз перед тем, как мне предстоит очередной контракт…
Стараясь унять ответную боль в собственном сердце, я задумался о делах насущных — о золоте и серебре, что мне уже удалось скопить, и что я надеюсь заработать. Как и в последние два раза, все свои сбережения я оставил у Виктории, на тот случай, если уже не смогу не вернуться. Судьба наемника непредсказуема, но все же хочется, что после десяти лет честной службы всем своим нанимателям, я избегу гибели и в этот раз! И хотя подлое чувство неизбежное беды каждый раз поселяется под сердцем при очередном найме — все же я ведь каждый раз возвращался…
Но ежели в этот раз плохие предчувствия сбудутся и я не вернусь, то половину сбережений Виктория отвезет моей матушке в Дортмунд.
…Матушка для меня всегда была воплощением всего самого святого в моей грешной жизни. После смерти отца именно она взяла в свои руки торговые дела и вела их с чисто мужской сноровкой. Торговцы с ней считались и уважали — но особенно с тех, как сын ее стал наемником рейтаром! Ибо с тех пор у него появилось много верных друзей среди наемников (да, и такое бывает!), относящихся к фрау фон Ронин как к собственным матерям.
И да. Эти слухи распустил лично я, даже однажды приехал в полном рейтарском доспехе с подчиненными, что чисто случайно вся округа это видела. Торговому делу это пошло только на пользу…
Ирэна де Вержи, сменившая свою французскую фамилию на фон Ронин, как кажется, и не изменилась с уже далеких времен моего счастливого и беззаботного детства. Ровная осанка, черные как смоль волосы с поздней сединой и глубокие голубые глаза… Отец не раз, выпив лишний бокал вина, рассказывал, что давно и безвозвратно утонул в этих глазах.
Род де Вержи, вслед за хитрецом Монморанси покинул столицу французского королевства до той самой ужасной ночи, позже прозванной «Варфоломеевской ночью». Губернатор Парижа нутром почувствовал, что намечается что-то страшное, а Себастьян де Вержи, мой дед, также обладал имел невероятным чутьем на скорую кровь… Кроме того, он был хорошим другом адмирала де Колиньи — не окажи тот помощи, и наша семья повторила бы судьбу тысяч гугенотов, растерзанных людьми Медичи. Ибо в те роковые минуты, когда пробил колокол Сен-Жермен-л'Оксеруа, католики забыли все заповеди, оставленные им Господом… Легко определяемые по темным одеждам, протестанты становились лёгкой добычей для обезумевших убийц из городской черни. Подстрекаемые семьей Гизов, сорвавшиеся с цепи жители городов Франции не давали пощады никому — будь то старики, дети или женщины.
Париж пылал. Пылала Франция. Беспорядки начались в Орлеане, Тулузе, Леоне и многих других городах. Мертвых гугенотов раздевали догола. Прекратившиеся в зверей люди в пожаре бойни пытались поживиться всем, чем могли: хорошими сапогами, утварью, одеждой. Безумие, парящее на улицах французских городов, позволяло многим свести счеты: ограбить богатого соседа, убить кредитора, взять силой чужую, понравившуюся жену… В темноте, пламени и крови всем было уже плевать, кто гибнет под дубинами, вилами и шпагами, гугенот или католик. Ведь последних добрые единоверцы также убивали под горячую руку — или с потаенным умыслом!
Адмирал Франции Гаспар де Колиньи, граф де Шатиньон, все-таки был убит в своем доме богемским наемником, но он не стал беспомощной жертвой: адмирал умер с честью, также, как и жил. С честью — и шпагой дворянина в руках… Друг семьи де Вержи, Франсуа де Ла Рошфуко, герой четырех битв, был также убит в Париже — Екатерина Медичи довольно потирала руки! Но к тому моменту, когда король все-таки приказал навести порядок на улицах столицы и других городов, семья де Вержи была уже далеко от опасности — спасибо деду!
И именно Себастьян де Вержи познакомил маму с молодым дворянином фон Ронином. Бывший военный, а с некоторого времени торговец из старинного Вестфальского рода окутал француженку заботой и лаской, за всю жизнь ни разу не проявив к ней неуважения, ни разу ни в чем не упрекнув! И после всех несчастий и лишений, коих немало выпало на долю беглецов, потерявших отчий дом, мама горячо полюбила отца.
Это был тот редкий случай, когда родительское сватовство привело к большой любви…
Я не особенно интересовался торговлей, к неудовольствию отца. А не надо было рассказывать о своей лихой молодости! Однако же, Карл фон Ронин всегда настаивал на том, чтобы я стал его преемником… Теперь я нередко жалею о том, что все сложилось не так, как желал мой отец. А еще я, как кажется, никогда не забуду его наставлений:
— Помни о чести, помни о семье, помни о Боге, сын мой. И удача будет на твоей стороне — ты же фон Ронин!
В очередной раз вспомнив родителей, я почувствовал вдруг, что в глазах предательски защипало… Становлюсь сентиментальным!
— Все хорошо, Себастьян? — Виктория положила свои теплую ладонь на мои кисти, лаская их огрубевшую кожу своей бархатистой.
— Все хорошо… Я люблю тебя, Виктория. И вернувшись, я буду счастлив сделать тебе предложение — ведь от одной мысли, что именно ты станешь моей семьей, моя душа воспаряет к небу!
Щеки красавицы запылали — но грусть в ее глазах никуда не делась… Немудрено — ведь до расставания остались считанные мгновения…
Корабль уже причалил к речной пристани. Офицеры крепким словцом подгоняют солдат, а матросы что-то тащат в огромных тюках. На улице отвратительно промозгло…
Я поймал себя на мысли, что все мои отъезды из родных мест происходят именно в такую погоду.
Может это знак? Но тогда почему же я еще жив, хоть и проигнорировал каждый из посланных мне знаков?
Мы с Викторией остановились на значительном удалении от сходней, ведущих на борт корабля, чтобы спокойно постоять наедине. И в этот самый миг мне отчего-то вспомнилась присказка старого друга отца — русского купца Василия — которую он произносил каждый раз перед тем, как покинуть наш дом: «присядем на дорожку»…
— Давай сядем, а?
Я закинул плащ на стоящую неподалеку бочку и посадил на нее свою Викторию.
— Звучало как предложение, но моего мнения ты не дождался. Как, впрочем, и всегда!
Несмотря на то, что любимая озвучила претензию, голос ее ласков, а слова сопровождает обворожительная улыбка, на которую я незамедлительно ответил своей. Неожиданно взгляд фройляйн Айхен стал строгим и требовательным:
— У меня для тебя подарок, фон Ронин. И не вздумай вернуться без него!
Понимая, что строгость Виктории напускная и наигранная, я не сдержал очередной улыбки:
— Сначала покажи, что это!
Изящным жестом девушка извлекла кусок алой материи из рукава платья.
— Я вылила на него половину той склянки, что ты привез. Зато теперь, где бы ты не оказался, ты всегда сможешь ощутить мое присутствие, лишь только поднеся платок к лицу!
Я с трепетом взял дар возлюбленной в руки; на краях его черными нитями вышиты витиеватые инициалы: СфР и ВА.
— Это чтобы ты не перепутал…
Голос девушки дрогнул, но она твердо прододжила:
— Я верю, что он поможет тебе вернуться назад. Ко мне. И буду об этом непрестанно молиться!
Ком подкатил к моему горлу.
— Вики, я даже не знаю, что сказать… Я…
Но Виктории уже нет рядом… Яркий солнечный свет коснулся смеженных век, разбудив меня. Но я продолжил лежать с закрытыми глазами еще некоторое время, пытаясь вернуться к любимой хотя бы воспоминаниями — и ощущая, как по правой щеке бежит одинокая слеза…
А вокруг поют птицы, наполняя лес оглушительной симфонией природы и жизни. Насыщенный ароматами цветов и свежей травы, приятным духом древесной смолы, воздух здесь чист и свеж, заставляя дышать все глубже и чаще…
Наконец, я открыл глаза.
Рядом сидит свежий и бодрый Тимофей, приветливо мне улыбнувшийся:
— Проснулся, наконец. Давай-ка перекусим, да отправимся в путь.
Я размял затекшую шею. Рука машинально нашарила алый платок.
Запах другой жизни. Аромат моей Виктории… Я бережно спрятал совой талисман.
— Ты вообще ложился, Орлов? Такое чувство, что нет.
— Ложился, но встал засветло. Не терпится уже вернуться к князю с благословением!
Сотника я прекрасно понимаю — сам хочу уже как можно скорее вернуться к своим, в формируемый эскадрон… Хотя, по совести сказать, с Тимофеем прощаться будет немного грустно. Но стрелец прав — устное благословение, ровно, как и крест с просфорой требуется передать Михаилу как можно раньше. После посещения Борисоглебского монастыря я и сам невольно поверил в то, что благословение Иринарха поможет и князю поверить в свои силы, и его воинам настроиться на победу…
Позавчера был день откровений. Духовная сила в этом русском затворнике показалась мне едва ли не физически ощутимой! Только подумать — всего одно слово, и я пал на колени, словно послушный ребенок перед отцом. Другое — и я искренне и твердо поверил в нашу общую с московитами победу, словно все главные битвы уже отгремели! Жаль, что мне не хватило духа спросить его о моем будущем — хотя, с другой стороны, так наверняка и лучше… Вдруг открытая старцем правда погубила бы надежду на новую встречу с возлюбленной?! И да — разве не Господь даровал старцу такую крепость веры и терпения, носить все эти вериги, годами истязая тело и усмиряя плоть?! Думаю, ответ очевиден. Иринарх произвел на меня невероятное впечатление, и я еще раз убедился в том, что все делаю правильно…
— А я выспался.
Стрелец ухмыльнулся.
— А ты думаешь, почему я тебя будить не стал? Ведь спал же аки дочь боярская на перинах пуховых. Только причмокивал — да на своем языке лепетал вдохновенно.
— Ахахахах… И что же я говорил?
— Что-то. Но я кроме «Виктория» ни одного слова не разобрал… Ну и язык у вас!
— А ваш такой простой, что прямо любой за два дня освоит.
Совершенно невозмутимый сотник тотчас парировал мой словесный выпад, веско бросив в ответ:
— Ну, ты-то ведь говоришь.
Я усмехнулся, а стрелец, уже разложив нехитрую снедь из сумы, неожиданно спросил:
— Слушай, Себастьян, а я ведь совсем забыл вчера спросить: когда старец тебя веригами коснулся, ты чего застонал?
Вчера мы действительно молчали практически всю дорогу. А вот вопрос Тимофея застал меня врасплох:
— Да я уже и не помню.
Стрелец пожал плечами — а я вдруг поймал себя на мысли, что именно после благословения Иринарха болящая в тот день с утра голова перестала меня беспокоить. И не беспокоит посейчас! Чудеса, да и только…
Перед тем, как приступить к трапезе, я достал свой «зубной веник». Для меня было большим удивлением, что Тимофей имеет почти такой же. Сотник утверждает, что это полезное изобретение ввели в оборот еще при его деде.
Хотя чему тут удивляться? Московиты со своими банями как по мне, гораздо чистоплотнее моих соотечественников…
Быстро почистив зубы перед едой, я перекусил вяленой рыбой и ломтем свежего монастырского хлеба, увесистого, очень сытного и крайне приятного на вкус. Не подкачала и мелкая рыбку, название которой я не знаю, но которой нас также потчевали в монастыре, а после дали в дорогу. Сочетание беспроигрышное! Хоть прием пищи был и не столь обилен, как хотелось бы… Зато быстрее освободились и начали собираться в путь.
— Себастьян, сегодня мы свернем со старого пути. Дорога выйдет чуть более длинной, но зато более безопасной.
Заканчивая седлать Стрекозу, я озадаченно уточнил:
— Есть какая-то веская причина?
— В монастыре сказали, что с развилки, до которой нам всего ничего осталось, нужно будет взять севернее. Вроде как там отряды лисовчиков встречаются не так часто, чем на нашем старом пути. Ну и потом, в лесах сейчас шибко тати шалят.
Ну, уж в этом-то я мог убедиться самостоятельно — путь в монастырь по количеству случайный схваток стал самым опасным в моей жизни! Одно слово — Смута…
— Хорошо. Ты знаешь новую дорогу?
— Нет, но мне ее неплохо объяснили, проедем. Если что, спросим у местных жителей.
— А не думаешь ли ты, что двигаться на открытой местности будет все же более опасно? — я ненароком коснулся именно той седельной сумки, где спрятана татарская мисюрка и подаренная князем броня.
Сотник, однако, только хохотнул:
— Себастьян, ну ты словно вчера у нас очутился. Сейчас везде есть шанс встретиться с ворогами. Но подумай сам — у нас заводных кобыл много, а открытая местность позволит заранее увидеть врага. В лесах же ты сам видел — засаду подготовить проще простого… Ну и вспомни убитых нами лисовчиков — если товарищи их были рядом и уже нашли мертвых, то вероятность встречи с ними у нас весьма высока…
Мне осталось только кивнуть товарищу, признавая его правоту. А уже спустя всего несколько мгновений мы оказались в седлах — и тронулись в путь.
…Поднявшееся высоко в небо солнце греет заметно сильнее — я бы даже сказал, вовсю печет! Н-да, а ведь в чем-то наша прежняя дорога была приятнее — по крайней мере, под сенью деревьев было куда прохладнее.
Немного подумав, я достал из седельной сумки старый, сильно выцветший синий платок и повязал его на голове, словив при этом удивленный взгляд Тимофея. Ну конечно, у московита появились вопросы — у них ведь платки есть одеяние женщин, но ни в коем случае не мужчин! Пришлось отвечать на невысказанный другом вопрос:
— Отличный способ укрыться от палящих лучей солнца, друг мой. Корсары моей второй Родины через одного покрывают голову на такой же манер, что и я.
— Корсары?
— Каперы.
По взгляду стрельца стало понятно, что в Московии никто не слышал ни о каких морских разбойниках — в том числе и поступивших на королевскую службу.
— Это морские разбойники, имеющие официальную бумагу от короля, к которому подрядились на службу. Подобные ловцы удачи получают официальное разрешение короны на грабеж торговых и военных судов, принадлежащих флоту вражеской державы.
Орлов аж присвистнул:
— Узаконенный грабеж? Лихо!
— Я тебе больше скажу, друг мой, если таких разбойников поймает корабль другой державы, то каперы считаются военнопленными! Со всеми вытекающими привилегиями честных солдат и матросов, коим положено сохранить жизнь и худо-бедно кормить… Впрочем, капитаны, взявшие в плен корсаров противоборствующей державы, на самом деле редко признают за ними право на жизнь. В большинстве случаев их ждет судьба прочих морских разбойников — пиратов — коих казнят без всякой жалости.
Сотник призадумался, после чего с усмешкой выдал:
— Ну, знать наши корсары — это вольные казаки с Дона. Они каждое лето на стругах в море выходят, да татарву с туретчиной грабят! Причем не только на суда нападают, но и города штурмом берут, освобождая при том христианских пленников… А еще раньше, я слыхал, такими вот «пиратами» были новгородские ушкуйники, что на Вятке свое княжество заложили! Ну, может, не княжества, но города у них свои были, независимые ни от Москвы, ни от Новгорода… Так вот, по Волге ушкуйники ходили, и татар крепко били да грабили — даже стольный град их, Сарай брали! Потом же, как великий князь Иван Третий крепости их взял, а самих ушкуйников разогнал, уцелевшие отправились вниз по Волге и влились в ряды волжских да донских казаков. А последние с тех самых пор и начали ходить по морю с разбоем на поганых — кто на туретчину, а кто и в персидские земли…
Я покачал головой:
— Ну, выходит, и у Московского царя есть свои каперы!
Тимофей согласно кивнул — а после с какой-то потаенной горечь отметил:
— А я вот моря и не видывал никогда…
Услышав в его голосе тоску, я поспешил подбодрить товарища, не удержавшись от шутки:
— Ничего, еще увидишь! Вон, закончим бить ляхов да воров, и ты оставишь ты службу царскую, подашься в казаки. А там хоть на туретчину морем, хоть на персов!
Стрелец рассмеялся, оценив шутку — и тоску его как рукой сняло:
— Вот с поляками разделаемся — а там, глядишь, царь Василий решит-таки Азов забрать. Тогда уж и увижу море.
— Вот это правильный настрой, друг мой!
Все эти разговоры про морские приключения не на шутку разбередили и мою душу. Море… Я ведь люблю скрип канатов и дерева под ногами, бескрайнюю водную гладь до горизонта и крики чаек, предупреждающих о скором приближении берега… А ведь если вдуматься — провоевав в Европе добрый десяток лет, я ни разу не был в Новом Свете, в котором, говорят, есть много всяких чудес. Да и заработать можно неплохо — уж это я точно знаю!
На мгновение я всерьез увлекся мыслью о том, что вместо открытия собственного торгового дела можно было бы отправиться колонии, где говорят, укрылись многие французские гугеноты — и уже там оглянуться по сторонам, да выбрать себе занятие по душе. В конце концов, умелые стрелки ценятся по обе стороны океана… Но тут же я сам себя оборвал: ни в коем случае и ни за какие деньги! Я уже дал обещание, что не буду наниматься и не свяжу свою жизнь с очередной авантюрой. Нет, меня ждет счастливая, а главное долгая и спокойная, размеренная жизнь с моей Викторией! Пусть даже и со скучной торговлей — но скрашенной теплыми вечерами семейного уюта и веселыми детскими голосами, что обязательно заполнят наш дом… Да к тому же, после всех пережитых мной приключений в торговом ремесле видятся и свои весомые преимущества: относительная безопасность, спокойствие и стабильность.
А когда-нибудь я и вовсе напишу историю своих приключений. Ведь сейчас все больше людей начинают ценить книги — и может, в будущем это даже принесет какой-никакой доход! В конце концов, для последующих поколений будет полезно узнать, что война не так прекрасна, как кажется безусым юнцам…
Чем выше солнце, тем сильнее палит… Наезженная и вытоптанная в поле колея (это вам не римские магистрали, мощенные булыжником!), гордо именуемая Тимофеем дорогой, кажется бесконечно серой и пыльной, а небо на контрасте — невыразимо голубым. В сторону же от «дороги» и до самой гранится леса при легком ветерке колышутся ржаные колосья… Наверное ржаные, я в зерновых культурах не силен. Однако же посевы сменяются напрочь вытоптанными, а где и выжженными участками — кто-то из крестьян сумел остановить огонь, и наверняка с огромным трудом. А кто-то его разжег, смачно наплевав на чужой труд — и на то, что обрекает местное население на голодную гибель…
Сотник раздраженно ругнулся.
— Воры балуют. Ни себе, ни людям жить не дают! Когда же мы этих гадов передавим?
— Скоро, друг мой. За этим мы и здесь…
Через какое-то время у небольшой березовой рощи мы увидели тело лисовчика — судя по внешнему виду, из черкасов. Он оказался повешен на ветке раскатистого дуба; птицы сделали невозможным разглядеть лицо несчастного.
Хотя несчастного ли?
Тимофей угрюмо посмотрел в сторону вора, а потом неожиданно произнес:
— Может, хотя бы похороним? Все-таки при жизни ведь крещеным был.
Я отрицательно покачал головой:
— Время, друг мой. Время. Да и чем ты копать собрался? Засапожным ножом и моим кинжалом мы будет рыть могилу целый день. Зачем оно нам? Как жил, так и умер… Зато те, кто убил его, могут принять нас за товарищей вора! В конце концов, прошлых наших жертв ты не шибко жалел хоронить.
Стрелец помрачнел еще сильнее. Видимо, я невольно задел за живое — хотя раньше казалось, что Орел нисколечко не горевал об убитых нами ворах. Быть может, проведенное в монастыре время повлияло на его взгляды к убитым врагам? Такое благородство похвально — но как по мне, мертвым разбойникам уже все равно…
К полудню солнце стало печь еще страшнее, набрав небывалую мощь! Даже дыхание затруднилось, а над дорогой повисло марево… Кроме того, откуда не возьмись налетела мелкая, приставучая мошкара, принявшаяся допекать и лошадей, и нас сотником. Фляга опустела уже наполовину, по пути нам не попалось ни одного приличного водоема с проточной водой (пара обмелевших крестьянских прудов не в счет), а небо продолжает оставаться чистым и безоблачным…
Рассчитывать на спасительный дождь не приходится.
Так что платок мой на голове очень кстати! Он прекрасно защищает от палящих лучей — не зря морские волки носят его постоянно. В штиль и жару без него точно было бы не выжить…
Море.
Вот бы сейчас окунуться в прохладные соленые волны. Да еще и с Викторией!
Я улыбнулся своим мыслям — эх, прекрасные мечты…
Но ничего. Половина пути пройдена, а возвращаться всегда быстрее. И чем быстрее мы вернемся, тем быстрее я окунусь в Волгу! Пусть и не море, зато закаты у реки — просто невероятной красоты!
Вскоре вдали от дороги показалась небольшая деревушка. Местные высыпали на дорогу — вначале дети, затем поспешающие завести их обратно бабы и старики. Мужиков я увидел всего троих — и те держали в руках широкие плотницкие топоры, заводя в избы жен и деток. Старики же остались стоять на околице.
— Здорово дневали, люди добрые! Не найдется ли у вас колодца, воды набрать?
Вперед вышел седой как лунь старец, ссутулившийся и весь какой-то иссушенный — толи непосильным трудом, толи бедами, обрушившимися на его деревню.
А может, и все вместе…
— И вам исполать, добры молодцы. Колодец чуть впереди увидите.
Тимофей обернулся ко мне и дал знак следовать за собой. Направив Стрекозу вслед Угольку сотника, я догнал его уже у колодца.
— В седле оставайся, немец. И руки держи поближе к пистолям — а то мало ли… Может, местные черкаса того-то и прихлопнули. Хотя вряд ли конечно — если бы видели, наоборот бы спрятали да закопали. Иначе налетят лисовчики, да пожгут деревню в отместку…
Также тихо, в тон стрельцу, осторожно меня предупредившему, я ответил:
— Так может, предупредим?
Орел согласно кивнул, одновременно с тем скрипя воротом:
— Конечно, предупредим. Дай только воды спокойно набрать, а то вдруг неправильно поймут нас.
Достав деревянное, стянутое железным обручем ведерко, сотник принюхался, пытаясь, видно понять — не потравлена ли вода. А то вдруг селяне куски тел неудачливых воров туда бросили, для себя оставив иной колодец — а воду из этого предлагают теперь смахивающим на литовцев или ляхов путникам? Хотя ведь всплыли бы давно останки-то — да и вонь стояла бы…
Пригубив немного влаги, Тимофей одобряюще кивнул:
— Чистая вода, хорошая. Ничем не отдает! Давай-ка бурдюк свой…
Я подал флягу и стрелец быстро ее наполнил, как и свой бурдюк, после чего от души напился прямо из ведерка, широко ливанув себе на грудь и за шиворот.
— Ух, хороша! Держи «чарку» немец, испей!
Всю дорогу я вполне себе стоически терпел жажду — но сейчас, видя, как жадно пьет товарищ, щедро обливаясь драгоценной влагой, я почувствовал сильнейшую жажду! Дважды просить меня не пришлось — и как только Орел подал мне ведерко, я от души напился вкусной, прохладной воды, почитая ее сейчас едва ли не самым вкусным питьем на свете!
Осушив ведерко до последней капли (также щедро облившись, как и мой соратник), я вернул тому ведро. Стрелец же начал набирать вновь, приговаривая про себя:
— Сейчас родимые, сейчас попьете…
Спустя несколько минут напоены были и призывно ржущие лошади, почуявшие близость воды. Беднягам четвероногим, посменно несущим нас на себе, приходилось еще сложнее… Наконец, вылив в траву остатки воды, недопитой кобылками, стрелец опустил ведро в колодец, после чего взлетел в седло — и громогласно крикнул, обращаясь к держащимся поодаль старикам:
— По дороге к Ростову, в трех верстах пути от вас висит на дереве черкас. Вы бы сняли его — не дай Бог лисовчики налетят, заприметив убитого. Виноваты вы или нет — всех, кого успеют, пожгут да порубят!
Старики, однако, ничего не ответили, все также настороженно косясь в нашу сторону, и Тимофей, раздраженно махнув рукой, пустил Уголька вперед.
— Слышь, Себастьян… Как доедем до князя и передадим благословение, да дары старца, буду я тебя настоящей рубке учить!
Я удивленно хохотнул:
— Ничего себе предложения! Интересно, конечно, но мне ведь нужно будет ваших рейтар учить из ваших детей боярских. А ты видел, с кем мне приходится работать? Упрямые до жути, словно ослы!
Я страдальчески закатил глаза, а Орлов закатился громким смехом. Ну конечно — он же ведь видел мое последнее занятие с дворянами московитов.
— Ничего, по вечерам время найдется. Хотя бы пару-тройку раз скрестим клинки!
— Что же, это вполне осуществимо… Наверное.
Я усмехнулся, и товарищ мой ответил такой же понимающей улыбкой. При этом сердце мое вдруг предательски сжалось — пришло понимание того, что скоро наши пути с сотником разойдутся. Он вернется к своим стрельцам, я — к рейтарам. И предложение провести учебные схватки — ведь это, скорее всего, просто неуклюжая попытка сохранить зародившуюся в пути дружбу, не теряться в не таком уж и маленьком лагере Скопина-Шуйского после возвращения…
И я поймал себя на мысли — что да, я буду очень рад этим занятиям и времени, проведенным с
Но нет, все решено. После войны — только дорога домой и только Виктория.
Хотя ведь можно будет и вернуться — вместе с
— Ты действительно думаешь, что благословение старца поможет нам обрести победу?
Я задал вопрос, которым задавался еще в самом начала нашего пути, но который пришелся к месту только сейчас… А стрелец уверенно кивнув в ответ, твердо ответил:
— Я верю в это. Наш князь в это верит. Поверит и вся рать! И тогда, вступая в бой с литовцами и ляхами, никто не станет вспоминать о предавших нас наемниках или о плохом царе, за которого и кровь проливать нет нужды. Нет, все будут помнить лишь о благословении отмеченного Богом старца — а значит, и Божьем благословении!
Что-то такое я предполагал… Тем более, что это благословение не просто поднимет боевой дух войска Скопина-Шуйского, но и привлечет на нашу сторону сомневающихся. Народ Московии очень религиозен, а значит, и слух о том, что солдат молодого и удачливого князя-воеводы благословил на бой с захватчиками прозорливый старец, станет решающим для колеблющихся.
Тех, кого не убедили воззвания игумена осажденной Троице-Сергеевой лавры…
Нам осталось лишь передать благословение, крест и просфору князю. Как говорят местные — дело осталось за малым…
Мы отъехали от оставшегося за спиной поселения уже версты за три. Возделываемые поля кончились, сменившись не очень густым перелеском и кустарником, подступающим к самой дороге.
— Хорошо хоть, в тенек въехали. А то совсем дышать нечем было…
Сотник обтер рукавом рубахи взопревший лоб.
— Подписываюсь под каждым твоим словом, друг мой! Тень в такую жару — великое благо. Сам я давно уже скучаю по настоящему лесу, где даже сейчас было бы прохладно…
Неожиданно чувствительная Стрекоза вдруг привстала на дыбы и призывно заржала. Мгновенно посерьезневший Тимофей, бросив на мою кобылу мимолетный, настороженный взгляд, потянулся к луку, покоящемуся в саадаке. А я привычно схватился за рукояти пистолей, заранее заведенных и покоящихся до поры в кобурах — уже заметив шагах в тридцати впереди, между кустарником, какое-то движение…
Выстрел!
Седое пороховое облако окутало место, где я только что наблюдал движение — а мушкетная пуля свистнула рядом со стрельцом. В ответ последний выпустил уже наложенную на тетиву стрелу, после чего резко рванул поводья влево, разворачивая коня:
— Засада!!! Уходим!!!
Повинуясь команде сотника, я также принялся разворачивать Стрекозу — но прежде разрядил в сторону прилегающих к дороге кустов оба пистоля. Я вновь успел заметить движение неизвестных врагов — и, кажется, после второго выстрела кто-то даже вскрикнул! Ну, а кроме того, теперь и нас с Орлом окутала пороховая дымка, мешающая неприятелю целиться…
— Быстрее, немец, быстрее! В засаде нас порешают!!!
Подгоняя меня, из кустарника по левую сторону дороги прогремел еще один вражий выстрел. Пуля вжикнула рядом с плечом, а впереди послышались яростные крики атакующих…
— Н-н-н-о-о-о!
Развернув коней, мы со стрельцом поскакали назад — причем Тимофей, отпустив поводья и развернувшись в седле, отправил назад стрелу, продемонстрировав мне технику «скифского выстрела» воочию. Я только и успел подивиться его сноровке наездника, как сзади кто-то протяжно вскрикнул — и лицо моего спутника исказилось радостной и свирепой гримасой.
Значит, достал…
— Шайсе!!!
На дорогу впереди нас начали выбегать черкасы; воровские казаки держат в руках колья с небольшими листовидными наконечниками. По всей видимости, до того они выжидали на заметном удалении от дороги, чтобы кони не почуяли… Умно.
— Прорвемся!!!
Это кричит сотник, очередной стрелой сбивший наземь бегущего впереди черкаса. Я же, осадив Стрекозу, выхватил оставшиеся два пистоля из кобур — и поочередно разрядил их в воров, расчищая нам путь! Орел, в свою очередь, отправил лук в саадак и вырвался вперед, выхватив из ножен саблю. На моих глазах он доскакал до первого из разбойников — и уже знакомым мне размашистым ударом клинка отклонил вражеский выпад, после чего встречным движением вонзил острие елмани в грудь ворога.
Еще один готов!
К стрельцу подскочил последний казак — и вонзил стальной наконечник в грудь Уголька! Конь отчаянно заржал, поднимаясь на дыбы и сбрасывая седока… Но черкас даже не успел освободить копья из тела лошади, как на него уже налетел я — и тяжелый палаш обрушился на бритую голову противника!
— Вставай, Тимофей, вставай!
Стрельца, слава Богу, не придавило павшей лошадью — успел «внук» боярский (как иногда я про себя величаю) освободить ноги из стремян и сноровисто откатиться в сторону. Но на дорогу вслед за побитой голытьбой уже выскочил всадник в дорогом шляхетском кафтане!
Вновь лисовчики…
Я встретил литовца прямым уколом в грудь, но неожиданно нарвался на грамотную защиту: палаш умело отбили в сторону секущим ударом по клинку! И вражеская сабля, описав стремительную дугу над головой врага, тут же полетела в сторону моего плеча…
Выстрел!
Тяжелая пуля пистоля ударила в голову лисовчика; до меня долетели отдельные капли крови, брызнувшие во все стороны — а враг буквально вылетел из седла. Ошарашенно оглянувшись, я увидел замершего на дороге Тимофея. Я успел благодарно кивнуть сотнику — но тут от засады, в которую мы едва не въехали и в которой едва не сгинули, послышался дробный перестук копыт.
— Бежим!!!
— Ляхи треклятые…
Скинув с заводной кобылы поклажу (жалобно лязгнула сброшенная броня, так ни разу и не использованная) сотник буквально вспорхнул на спину лошади, усевшись на потник — и тут же поддал пятками конские бока:
— Н-н-н-о-о-о!!!
…Мы проскакали уже несколько сотен шагов, невольно уводя лисовчиков в сторону недавно оставленной за спиной деревни. И к моему вящему сожалению, враг не отстает — семеро ляхов, отчаянно гикающих и нахлестывающих лоснящихся, холеных жеребцов, уже успели сократить расстояние между нами, буквально повиснув на плечах! Правда, сотник, заприметивший стоящее у самой дороги молодое дерево, на скаку рубанул по стволу. Перешибить его с первой попытки не удалось, но Тимофей, остановив коня, тремя последовавшими за тем яростными, размашистыми ударами свалил тонкую березку уже перед самым носом преследователей!
Мы получили небольшую фору и проскакали еще шагов триста вперед — а потом вдруг заводная кобыла под Орлом споткнулась и захромала…
— Да что же такое!
Стрелец возмущенно вскричал, спрыгивая с лошади и кидаясь к своей последней заводной кобыле — а я, пользуюсь мгновением, принялся судорожно перезаряжать отцовский пистоль, с тревогой оглядываясь назад, на дорогу. Наши преследователи уже вновь сократили расстояние до нескольких десятков шагов… Слишком хорошие у них кони!
— Тимофей! Крест и просфора у тебя?!
— Да! На груди повесил!
Точно. Я же видел распятие в разрезе рубахи, как и небольшой кожаный мешочек — видимо, пристанище для просфоры…
— Уходи! Обоих точно догонят! Бери моих заводных!!!
Стрелец возмущенно взревел:
— Вместе биться станем…
— И вместе сгинем Орлов! Нет! Ты должен доставить благословение князю, обязан!!! Скачем до поля — а там ты в сторону от деревни уходи, вдоль границы леса!!! А я их задержу…
Сотник молча поскакал рядом, стиснув зубы от злости: умом понимает, что я прав, да сердце не на месте — так говорят у московитов… Я же, дивясь собственной дури, пытаюсь зарядить второй пистоль на скаку, накинув поводья на левую руку. Впервые так делаю! Но вроде получается…
Между тем, в голове словно заведенные, бьются слова Христиера Зомме: «Для нас начинается путь чести»… И вторит им наставление отца «Помни о чести, помни о семье, помни о Боге, сын мой».
На самом деле я не задумывался о высоких понятиях чести и долга, когда по наитию принял решение прикрыть отход сотника. Я просто осознал, что вдвоем нам не уйти. И что без лука и брони стрелец не сумеет задержать ворогов… Ну а кроме того, для меня почему-то оказалось проще остаться самому и принять неравный бой, чем оставить умирать Тимофея.
— Скачи Тимофей, скачи!!!
Стрелец наподдал пятками по бокам кобылы, уводя остальных за собой.
— Еще свидимся, ротмистр!!!
— Свидимся…
Я остановил Стрекозу на границе подлеска, бросив прощальный взгляд в сторону стремительно удаляющегося Орла. После чего перегородил дорогу приближающимся лисовчикам… Оставшиеся крохи времени были потрачены на то, чтобы натянуть калантарь и накинуть на голову мисюрку — да поднести к губам платок Виктории и с нежностью его поцеловать.
Платок полетел в сторону от дороги — может, и не заметят — а сам я вскинул оба пистоля, нацелив их в жеребцов остервенело скачущих литовцев (или ляхов, пойди их разбери)… Собственных самопалов у ворогов нет — что, в общем-то, вполне объяснимо их чрезвычайной дороговизной и относительной редкостью в местных краях. И броней у них тоже нет… В отличие от меня.
И что важно, с двадцати шагов я не промахнусь по такой крупной цели, как вражеский конь…
Выстрел!
Еще один!
Бешено заржали раненые и полетевшие наземь со всего размаху скакуны лисовчиков, даже не попытавшихся увести их в сторону. Хотя и уводить-то их особо некуда, я потому и решился принимать бой в подлеске… А вот то, что следом из седла вылетел еще один шляхтич, не успев осадить своего коня, врезавшись в жеребцов товарищей — то большая для меня удача!
Все, пистолей больше нет. И зарядить не успею, уже никак… Так что клинок наголо — и как бы я ненавидел рубку, придется ее принять.
Вот и подходит к концу твой путь чести, черный рейтар…
Склонив палаш параллельно земле, я пришпорил Стрекозу, направляя ее в сторону врагов. И моя степная кобылка, сорвавшаяся с места в галоп, в считанные мгновения занесла меня в строй лисовчиков!
…Я резко пригнул голову — и кривая сабля-шамшир прошла выше цели, лишь вскользь зацепив железную маковку степняцкого шлема. В ответ же острие палаша вонзилось в грудь первого, вставшего на моем пути ляха! Я протаранил его на скаку, словно кончаром — и тут же освободил клинок из плоти врага.
Но в следующий миг атака второго противника едва не вышибла меня из седла…
Рубящий удар сабли, буквально перетянувший левый бок, открывшийся в момент моего «тарана», здорово пошатнул меня в седле. Оглушительно и одновременно с тем мерзко лязгнуло железо — но лезвие шляхетского клинка остановили стальные пластины калантаря, сохранив мою жизнь… Дыхание перехватило от боли в груди — но все же я удержался на Стрекозе! А в следующий миг, обозначив короткий укол в лицо противника, я направил клинок вниз — и палаш вонзился в живот обманутого финтом шляхтича, вскинувшего саблю к голове…
Не успевших вступить в схватку врагов осталось двое — им помешали скакуны их же соратников, на которых я напал первым. Крепкий усач с выбритым до синевы подбородком — и молодой еще, а оттого неосторожный литвин.
Или лях.
— Пся крев!!!
Именно молодой бросился вперед первым, занеся саблю для удара. Подтверждая тем самым расхожую истину, что нет лучше противника, чем разгоряченный дурак!
Я же направил лошадь сильно вправо, наперерез скакуну врага, уходя от его удара — а сам перекинул клинок в левую руку, Удивленному моим маневром лисовчику неудобно рубить справа налево, через голову лошади — как и защищаться… Глаза его наполнились ужасом перед неизбежным концом — а в следующий миг на голову шляхтича обрушился рубящий удар палаша!
Хитрый прием степной сторожи московитов, поведанный мне на привале Тимофеем. Сотник быстро подметил, что я оберук…
Усач, не успевший прийти соратнику на помощь, разразился бранью на незнакомом языке. Мы остались один на один.
— А что если нам разойтись — и тогда никому не придется умирать, а? Хорошая же идея?
Я попытался выиграть немного времени. Уж больно сильно болит ушибленная через броню грудина… Но усач лишь хмуро попер на меня, шипя от злости.
— Ты убил моего племянника!
Н-да… Договорится не получится… Да ведь сам виноват — зачем потянул на войну за собой сопляка?! Пограбить да погулять?!
Вот и догулялись…
Я попытался было повторить принесший мне успех маневр, но усач оказался намного более умелым противником. Он сумел развернуть коня навстречу Стрекозе — да еще поднял того на дыбы! Причем могучий жеребец замолотил копытами по воздуху, напугав попятившуюся назад кобылу… И еще до того, как скакун ворога поставил передние ноги на дорогу, сверху на меня уже обрушилась сабля литвина!
Больно хорошо он ответил мне на языке московитов — вряд ли лях, скорее всего, именно литвин, в чье княжество когда-то вошли многие русские земли…
Я успел перекрыться палашом, а после еще — и еще, в отчаянии осознав, что этот противник заметно превосходит меня в искусстве ненавидимой мной рубки… Что еще немного — и он подловит меня на ошибке, и тогда уже ни русский калантарь, ни татарская мисюрка меня не спасут… Левая рука сама собой потянулась к кобуре с дареным князем Михаилом пистолем — бессмысленно!
Но тут же в голове промелькнула спасительная догадка…
Улучшим момент, я с силой ударил навстречу вражескому клинку — и одновременно с тем вырвал из кобуры пистоль. Привычно перехватив тот за ствол, я коротко и резко швырнул оружие в лицо усача! Лисовчик рефлекторно вскинул саблю к лицу, закрываясь от летящего в голову снаряда — но вслед за пистолем к противнику полетело острие палаша, выброшенного мной вперед в отчаянном, длинном выпаде…
Мгновением спустя литвин повалился на землю, безуспешно зажимая рукой колотую рану живота… А я замер в седле, не в силах поверить в собственный успех. Я выжил! Я выжил и выиграл — выиграл схватку у семерых воров!
Да я ведь даже и с помощью Орла не мыслил отбиться от них!
Эх, видел бы меня сотник!
…Движение за спиной я услышал слишком поздно, не успев даже обернуться назад. Спустя мгновение затылок взорвался острой болью — полетевшая на землю мисюрка не спасла от тяжелого удара…
А после свет в моих глазах померк.
Оставшись наедине с гонцом в своем шатре, князь Михаил Скопин-Шуйский с благоговением принял из рук стрелецкого сотника Тимофея Орлова крест и просфору, коими благословил его старец Иринарх, прославившийся подвигом затворничества и своей прозорливостью. После чего князь переспросил:
— Так и сказал: дерзай, и Бог поможет тебе?
Гонец, сильно побледневший с лица, едва слышно вымолвил — так, будто долго боролся с самим собой и сейчас все же решился сказать что-то очень важное, сокровенное… И стыдное:
— Не только княже…Не только.
Скопин-Шуйский, несколько изменившись в лице (крепкий подбородок выдвинулся вперед, а глаза загорелись недобрыми огоньками), спросил уже требовательно:
— Ну же, говори, не томи!
Сотник шумно сглотнул, после чего с явным усилием будто бы даже выдавил из себя роковые слова:
— Он сказал… Сказал… Что ты, князь, победишь во всех битвах. И что славе твоей ратной и народной любви начнут остро завидовать твои дядья, Шуйские — Дмитрий и Василий. Он сказал… Сказал…
Стрелец дернул ворот рубахи, разрывая ее на груди — и едва не выкрикнул:
— Отравят тебя дядья после всех твоих побед! Отравят, сгубят на пиру! Но только после того, как справишься ты с Сапегой и самозванцем, сняв осаду с Троице-Сергеевой лавры…
Михаил Васильевич, четвероюродный племянник ныне правящего царя, очень сильно побледнел в лице. После чего пошатнулся, будто опору какую потерял — и неловко ступая назад, добрался до лавки, на которую с трудом сумел сесть. Одновременно с тем князь тихо приговаривал:
— Но как же… Но как же так… Не может быть… Не может…
Воеводу царской рати отвлек внезапный вскрик гонца. Тот же, следом за вскриком тяжело, протяжно застонав, осел наземь… И тогда отвлеченный столь необычным поведением стрелецкого сотника, хорошо знакомого Михаилу еще с битвы на реке Вороньей, Скопин-Шуйский поспешил к своему верному соратнику:
— Тимофей, рана? Лекаря звать?!
Однако последний, ошалело посмотревший прямо в глаза племянника царя, лишь только отрицательно покачал головой. После чего он вполне уверенно поднялся с земли, при этом едва слышно произнеся: «а как же Стасик…».
— Ты о ком, сотник?
Князь уже с легким подозрением уставился на стрельца — а вдруг тот умом тронулся?! — но последний, как кажется, уже вполне пришел в себя:
— Простите меня, Михаил Васильевич, скорблю о друге своем пропавшем, ротмистре рейтар Себастьяне фон Ронине. Меня остался прикрывать, чтобы передал я благословение и дары старца Иринарха! Невыносимо скорблю по товарищу! Дозволь же мне, княже, взять хоть пяток детей боярских из его эскадрона, да с ними назад вернуться? Полтора дня пути туда, полтора обратно — коли пал ротмистр, так хоть похороним по-людски. А ежели нет, и в полон его лисовчики взяли — так может, и отбить удастся?!
Скопин-Шуйский в раздражение на самого себя дернул головой:
— Нужный человек фон Ронин, смелости необычайной! И сгинул ни за грош… Я виноват, Тимофей, я виноват, что отправил вас вдвоем. Да думал, что от малых числом ворогов отобьетесь, а от погони уйти сумеете, чай заводные лошади были… Конечно, бери — хотя пяток, хоть целый десяток! Тут пока вас не было, я пустил в свободный поиск донских казаков атамана Дмитрия Шарова. Так они-то воровских казачков пана Лисовского от окрестностей лагеря нашего на целых день пути отвадили! Так отвадили, что уцелевшие теперь к нам близко подобраться опасаются… До Ростова, конечно, дорогу донцы бы не расчистили — скорее уж сами бы сгинули… Но по окрестностям теперь тихо.
Стрелец поклонился воеводе в пояс:
— Благодарю, княже, благодарю! Сей же миг пойду людей собирать… Только прошу также коней нам дать заводных на каждого, да пистолей выделить, сколько возможно.
Михаил Васильевич согласно кивнул:
— Ступай и ни о чем не беспокойся. Дам все, что попросишь!
И только когда полог шатра опустился за спиной сотника, царский племянник вновь добрел до лавки и тяжело, грузно на нее сел. После чего надолго замер, остановив взгляд на одной точке, тяжело размышляя об услышанном предупреждении…
— Вот значит как, любезные дядья, поступить вы со мной хотите… Нет вам больше моей веры, иудушки! Бориску Годунова предали и отравили, Дмитрия Иоанновича предали и убили — пусть даже и самозванцем он был… И меня, выходит, сжить со свету желаете?! Не бывать тому!!!
Скопин-Шуйский, известный своей смелостью и ратной выучкой воин, неожиданно резко вскочил со скамьи, вырвав саблю из ножен — словно желая зарубить ей невидимого противника… Но подышав немного, князь пришел в себя — и вложив клинок обратно в ножны, уже тише и спокойнее произнес:
— Значит, дадут победить — а уже потом травить станут… Ну хорошо. Время подготовиться у меня есть, а воры и люди литовские сейчас важнее. Сейчас важнее…
Но чтобы сказал Скопин-Шуйский о своем стрелецком сотнике, бредущем по лагерю с выпученными от удивления глазами, восторженно рассматривающего все вокруг и безостановочно бубнящего себе под нос? Особенно, если бы ему удалось расслышать, что именно Тимофей Орлов по прозвище «Орел» говорит:
— Значит, коли я теперь полностью владею «аватаром» после разговора с князем, будущее изменилось — и мое сознание застряло здесь?! А меня ТАМ, получается, уже и нет?! Но как же, как же Стасик… Неужели погиб с фон Рониным?! Надо спешить! Надо вернуться, надо как можно скорее вернуться…
Наверное, Михаил Васильевич счел бы, что потеря друга очень сильно ударила по его гонцу — и тот тронулся умом. А раз так, то и предупреждение его может быть передано не старцем, а выдумано безумцем!
Да, наверняка бы молодой воевода так и подумал бы, с радостью поверив в то, что дядья его на самом деле не желают травить…
А потому очень даже хорошо, что воевода сейчас не мог слышать сотника!
Путь в Перяславль-Рязанский встречал обычной городской суетой. По Большой Московской дороге двигались возы и вышагивали по пыльной дороге жители городских слобод. Солнце пекло беспощадно, так что даже вездесущие мошки попрятались. — А ну, пошли прочь! Вот я вас! — замахнулся на сгорбившихся путников безусый юноша. — Угомонись, Степка. Остынь — казацкий сотник выдохнул в густую русую бороду. — Да я-то что, Василий Петрович? Сами под ноги кобыле бросаются. — развел руками десятник. Шагающие действительно перекрыли дорогу и только после внушения отошли. Василий Ушак ничего не ответил, чем ближе они приближались к городу, тем сильнее его охватывало непонятное смятение. Правильно ли он поступил, разделив отряд, что Прокопий Петрович к князю Михаилу послал? Но уж больно добычу взяли странную. Сотник воеводу уважал, пусть за глаза его многие и называли худородным. Многое они вместе прошли и пережили. Со времен царя Бориски Василий находился при воеводе. Видел как Прокопий зубами скрежещет, ждет возможности Годунова сбросить. И случилось. Помер Бориска. То ли отравили, то сам грешный преставился. То-то воевода радовался. Сразу же поддался уговорам Басманова и Голицина перейти на сторону царевича Дмитрия. Кто там теперь знает самозванец то был али нет, но сотник своими глазами царевича видел и о делах его слышал, царь был добрый. Вот и Прокопий Петрович так думал. Воевода имел знатное уважение среди детей боярских, а вместе с ними на сторону явившегося царевича перешла дружина не только Переяславля-Рязанского, но и других городов поблизости. Доверяли словам и делам Прокопия Петровича сильно. Сотник вытер пот со лба. Их разделенный отряд въезжал в одну из слобод, вплеснувшихся за городские стены. Избы стояли одна к одной, редко когда у такого жилья виднелся небольшой участок. Зимой жилье топилось по-черному, так что труб на крышах не было. Люди здесь жили по большей части мастеровые и каждый занимался своим делом. А за домами виднелась небольшая, но красивая срубная церковка, а за ней еще. — Как думаешь, Василь Петрович, воевода нас не заругает? — поравнялся с ним десятник. — Тебе-то какая с того беда, Степка? — нахмурился сотник. — Ругать если что он меня будет, вы мой приказ исполняли. И до сих пор считаю, что верно мы поступили. В голову полезли темные мысли и Ушак снова погрузился в прошлое. Кинул клич воевода Ляпунов и к войску присоединились служилые люди из других южных городов, чтобы царевичу помочь. А спустя время под Кромами, Прокопий Петрович своим примером доказал, что в царя нового верит и служить ему будет честно. Ну и сотник его примеру последовал. А как не последовать ежели служба ратная? Но не долго царствовал Дмитрий Иванович. Не понял народ православный его обычаев странных. Недовольство зрело. Прокатились по городам и весям слухи, что царь самозваный в Кремле сидит. Посты церковные не блюдет, нарушает предков обычаи в одежде и жизни своей. Иностранцев дюже привечает, так, что аж на полячке католичке жениться собирается и войной на Турцию и Швецию пойти решил. Раздражало народ то, что царь прямо насмехался над московскими обычаями, одевался в иноземное платье и будто нарочно дразнил бояр, приказывая подавать к столу телятину, которую наш народ не ест. Но больше всех недовольны бояре были, что царь Дмитрий новых людей при себе возвысил, несмотря на слабую знатность. Во главе недовольных конечно же встал Васька Шуйский с сотоварищи: Голицыным, Куракиным и особами духовного звания из Казани да Коломны. Даже убийство царя задумали, но не вышло ничего: поймали татей неизвестных, да толпа городская их сама и разорвала. Народ царя поддерживал, да и любил, вестимо. — Василь Петрович, как через город пойдем? Через Ямскую слободу и Гору Скоморошью или через Острог? — поравнялся с сотником его подчиненный. — Через Острог пойдем, нечего нам круги кружить, нужно быстрее воеводе доложиться. — солнце и не думало прекращать жарить и сотнику постоянно приходилось вытирать со лба и щек липкий пот. Не хочешь, а позавидуешь иноземцам с голыми лицами. За домами было видно дымящую кузню Алексия. Сотник поймал себя на мысли, что нужно обязательно заехать к нему по поводу новой сабли, но это только после встречи с Прокопием Петровичем. Мало ли как он отреагирует на самовольство сотника. Отряд Ушака двигался между Архиерейской и Черной слободой. Разница была разительная. Владычная слобода, аккуратная и по церковному чистая находилась на небольшом возвышении над Черной, даже своим местом показывая свое положение. Часто между жителями возникали распри, даже между теми, кто в соседних дворах проживал, а все потому, что подати у слободских и горожан разные были. Черная Посадская государю платила, а Белая Архиерейская не в казну, а лично архиерею отчитывалась. Хорошо, что совсем недавно весь торг в Черную слободу перенесли, а так и до бунта было недалеко, а народ здесь горячий. Горячий народ был и в Москве. После свадьбы царевича Дмитрия на полячке, народ безмолвствовал, но после того как за ней явились ляхи по дворам все больше начали распространяться слухи о неправильности царя. После свадьбы поляки в пьяном разгуле врывались в дома москвичей, пытались насиловать женщин, грабить прохожих. А панские гайдуки, в пьяном помешательстве стреляли во все стороны из пистолей и кричали, что царь им не указ, ибо король польский и они сами посадили его на русский престол. Народ ждал. А вот Васька Шуйский ждать не стал, а решил воспользоваться польским разгулом и народным недовольством. Он собрал верных ему людей служилых, купцов и прочих, и вместе с ними составил план мести полякам, а заодно и царю. Заговорщики отметили дома, в которых жили польские гости, и решили ударить в набат и призвать народ русский под предлогом защиты царя к бунту. Ибо при всех волнениях большинство жителей Москвы души в царе не чаяло. Говорят, верные люди царю Дмитрию об том докладывали, но он только отмахнулся и продолжил праздновать, уверен был в своей силе. Шуйский тем временем уменьшил от имени царя охрану во дворце, да лихих людей из острогов освободил и оружие выдал. На рассвете прогремел набат на Ильинке. Ему вторили другие церкви, не зная, в чём дело. Шуйские, Голицын, Татищев въехали на Красную площадь со своими людьми при оружии. Васька смог убедить народ, что поляки после своего воровства теперь пытаются убить царя. Жители Москвы все как один поднялись на защиту Дмитрия Ивановича. Ненависть к иноземцам сделала своё дело, возбуждённые москвичи кинулись бить и грабить поляков со страшной силой. — Хорошо дома. — улыбнулся щербатым ртом Степка, щурясь от яркого солнца. Дорога шла через Острог прямо к Кремлю. Кварталы здесь были больше, да и чище чем за спиной отряда. Встречающиеся казачки ломали перед сотником шапки. Здесь жили в основном приказные люди, духовенство и стрельцы. А эти к порядку приучены. Сотник и сам поймал себя на мысли, что ему приятно возвращаться домой и снова вернулся в глубину своей памяти. Перед глазами возникла белокаменная Москва. Услышавший колокольный звон Дмитрий Иванович бросился из дворца, но ему сказали, что Москва уже в огне. Царевич бросился к молодой жене, чтобы вместе ехать на пожар, чтобы показать народу что их царь с ними, но толпа уже билась и немецкими алебардистами. Все слуги, кроме Басманова, до последнего остававшимся преданным царю, разбежались. Как рассказывал потом Прокопий Петрович, царь, который не нашел своей сабли, вооружился алебардой и был готов до последнего биться за свою жизнь. В этот же момент был в сердце подло убит Басманов, который пытался образумить толпу. Дмитрий Иванович запер дверь, но толпа уже бросилась на нее и начала ее ломать и рубить. Царевич бросился бежать и попытался спуститься из окна, но упал прямо к стрельцам. Служилые люди были преданы царю, тем более что он сулил за свою защиту чины и богатства. Но люди Шуйского попросту пригрозили стрельцам тем, что убьют их семьи. Такой довод было не оспорить. Стрельцы потребовали доказательств того, что царь — самозванец. Был отправлен гонцом к царице Марфе Иван Голицин. Но как говаривал Прокопий Петрович, этот человек не был у Марфы, а просто через какое-то время вернулся к стрельцам и сказал, что царица передает, что сын ее убит в Угличе. Стрельцы отступили. Судьба царевича была решена. Сотник перекрестился. Такую смерть Дмитрий точно не заслужил. Тела убиенных вынесли к Красной площади. В течение первого дня они лежали в грязи посреди рынка. К утру второго дня принесли помост и положили на него тело теперь уже бывшего царевича Дмитрия. На грудь ему положили маску, а в рот воткнули дудку, как скомороху. А под стол бросили увеченный труп Басманова. Три дня длились надругательства москвичей над телом — его посыпали песком, мазали дёгтем и нечистотами. Но не все участвовали в этом, многие жители столицы оплакивали царя. Зрело новое недовольство. Чтобы этого не допустить на площадях читали грамоту о Гришке Отрепьеве, распустили слух, что маска на груди убитого это идол, которому он поклонялся. Убитого, некогда любимого царя похоронили на кладбище для пьяниц. Но почти сразу же ударили лютые морозы и уничтожили посевы. Пожухла трава, начался падеж скота. Поползли слухи, что на кладбище для пьяниц ночами мерцают странные огни, и слышны звуки гульбы. Что тело лжецаря перемещается с кладбища на кладбище. Народ заволновался. Тело, которое было там, где и раньше, выкопали и сожгли. Хотя говорили, что этого беса и огонь не берет. Пепел от изувеченных и полусгнивших останков смешали с порохом и выстрелили в сторону Речи Посполитой. Как оказалось, не помогло. — Василь Петрович, подъезжаем. — весело сказал юнец и указал на вырастающие стены деревянного Кремля. — Без тебя вижу. Угомонись уже. — сотник нахлобучил шапку на голову. Простоволосым в Кремль входить не полагалось. У ворот стража расступилась, пропуская узнанного соратника воеводы. Юнец приосанился в седле, мол смотрите с каким человеком рядом еду. — Князь у себя? — сотник обернулся к стрельцам. — Не уехал ли куда? — У себя, Петрович, куда ж он денется. — кивнул стрелец, вытирая рукавом пот со лба. По левую руку сотника как раз и располагались палаты воеводы. — А вы уже обернуться успели? — стрелец с интересом подался вперед. — Почти. — коротко ответил сотник, и сняв шапку перекрестился на видневшиеся купола Христорождественского собора. Его спутники последовали его примеру. Вот и вернулись. Дай Бог не зря. А ведь после убийства, объявленного лжецаря Прокопий Петрович не сразу присягнул Шуйскому. Сначала Ляпунов примкнул к Болотникову в его восстании. Правда восстанием лично Болотникова это назвать было трудно, ибо в мятежном войске стойко переносили тяготы и воевали плечом к плечу все сословия. Так или иначе Прокопий Петрович поднял народ, поставил Василя подле себя и вместе с Гришкой Сумбуловым взял сопротивляющуюся Коломну, а уже после этого соединились с войском Ивана Болотникова, который уже одержал победы под Кромами и под Ельцом. Тогда-то Прокопий Петрович и услышал впервые об успехах молодого Скопина— Шуйского. И был крайне удручен, что они бьются по разные стороны. В этот же момент в Москве забурлил народ. Из уст в уста передавались слухи, что во дворце убили не царевича Дмитрия, а поляка обычного, а Шуйский всех обманул и сам на трон сел. Тех, кто не любил Шуйского было ой как много, они и начали распускать подобные слухи. Вряд ли бояре, жаждавшие сбросить Василия особенно верили в то, что царевич жив, хотя были и такие, но вот большинство хотели именем убитого царя начать законную борьбу с Шуйским. Восстание могло бы закончиться крахом царя Василия, но боевые холопы Болотникова сцепились с служилыми людьми Прокопия Петровича и его брата, произошел раскол. На сторону Шуйского перешли все рязанские воеводы вместе с войсками. А Василий Шуйский спокойно принимал в свое войско бывших мятежников с присягой. Не сказать, что Прокопий Петрович был сильно рад такому повороту, но Василю он объяснил, что сие правильно по отношению к войску, а Болотников превратился в обычного татя. Сотник поверил воеводе. Поверило и войско и приняло участие в разгроме армий Болотникова. У Заборья Ляпунов снова поразился благородству, воинскому таланту, великодушию и свету, исходившему от Михаила Скопина-Шуйского. А битве на Восьме они бились уже плечом к плечу. Царское войско с помощью Ляпунова одержало победу, предрешившую исход Ивана Болотникова. Василий-царь пожаловал Прокопию Петровичу звание думного дворянина. Что воеводу сильно порадовало. Но разговоров о худородности не уняло. Сам сотник не слышал, но люди говорили, что Шуйский дал клятву не проливать крови сдавшихся и побежденных бунтовщиков. Болотникова, как это было не странно просто сослали в Каргополь. Но удивление быстро прошло, глава восстания был ослеплён и утоплен в реке. Его воеводы были повешены и утоплены, как и обычные мятежники, так что царь свое обещание выполнил. Прокопий Петрович такое «милосердие» царя тоже запомнил и всегда с того момента был на чеку. А потом пришел еще один оживший царь. Прокопий Петрович этому вору не поверил. Военные отряды рязанцев во главе с Ляпуновым осадили Пронск. Был там и сотник. Воры сильно укрепились в крепости и взять ее сразу не удалось. Прокопий Петрович был ранен, командование перешло к его брату. С ним сотник и продолжил осаду, и только дедовская кольчуга спасла его от неминуемой смерти. Приступ оказался снова неудачным, но царь Василий поблагодарил рязанцев за службу и верность и отдал приказ вернуться в Переяславль— Рязанский и твердо его защищать. Однако необходимо было взять Зарайск, занятый войсками Лисовского. Не вышло. Сторожевое охранение то ли заснуло, то ли было подкуплено, но царское войско бежало, а с ним и рязанцы. Сотник скрипнул зубами. Неприятно было вспоминать собственное бегство. Войско Прокопия Петровича отошло к родному городу. Здесь все было относительно спокойно, кроме небольших отрядов, гуляющих лисовчиков. Все чего-то ждали. — Быстро ты вернулся, Василь. — брат Прокопия Ляпунова был похож на воеводу, те же цепкие глаза, те же неспешные движения, только борода и волосы темнее и длиннее. Когда-то еще при Федоре Ивановиче Захарий бежал со службы в Ельце, а при Бориске Годунове стал водиться с казачками донскими, за что высечен был кнутом. Можно понять какую любовь он испытывал к Борису. Шуйского он тоже особенно не любил, но к брату прислушивался и, думается, выжидал также как Прокопий Петрович. — Обстоятельства так сложились, Захарий Петрович. — поклонился сотник. Брат воеводы заглянул за спины спешившихся и почесал густую бороду. — Да вижу. Думаете ценный груз? — То воевода и решит, а я его благодарность или гнев приму. — улыбнулся сотник. — И где же вы такое нашли? А самое главное, как тащили? — Да почти уже в двух шагах от князя Михаила. Решил послание отправить князю с верными людьми, а сам вернуться. Прокопий Петрович не наказывал лично мне грамоту отдавать, так что не думаю, что он сильно гневаться будет. А дотащили быстро, Захарий Петрович, своя ноша не тянет. Тем более мало ли чем это окажется. — Василь кивнул за спину. — Не зря тебя брат привечает. Добро! — улыбнулся Захарий. — Ну, ступайте. Бог в помощь! Отряд склонил головы перед уходящим знатным человеком. Сотник повернулся к своим людям. — Вы со мной не идите, нечего всей ватагой к воеводе заваливаться. Если сочтет интересным и важным он сам выйдет. Ты Степка здесь оставайся пока я не вернусь, а остальные отдыхайте покамест. Время есть. — Спасибо, Василь Петрович. — начали расходится казачки. Время на отдых действительно было. — Что пригорюнился? — хлопнул сотник по плечу Степку. — А вдруг воевода не доволен будет? — в голубых глазах юноши читалось беспокойство. — То известно только ему да Господу Богу. Нечего раньше времени трусить. — улыбнулся сотник. — Правы вы, Василь Петрович, но все равно обидно будет. Такой путь проделали и вернулись. — десятник не унимался. Сотник махнул рукой. — На обиженных воду возят, Степка. Не умирай раньше смерти. Все. Жди здесь. Взбежав по ступенькам Василь Ушак не мгновение остановился перед тяжелой дубовой дверью. А что если, действительно, зря возвращался? Нет! Чур меня! Прочь мысли черные! Сотник решительно постучал. За дверью мгновенно откликнулись и Василь Петрович зашел внутрь. Ничего лишнего: стол, скамьи, иконы в красном углу. Воевода не терпел излишнюю роскошь. Сотник снял шапку и перекрестился. А после застыл в поклоне. — Здрав буде, Прокопий Петрович. — Василь, ты? — как-то рассеяно откликнулся воевода. — Вернулись чтоль уже? — Прости, воевода, взял на себя вернуться к тебе назад. Брови Ляпунова грозно сошлись на переносице. — А как же наказ мой? — Разделил я отряд. От тебя слов, что лично я к князю Михаилу доехать должен не было. — Так грамоту везут? Молодец. — развеялись грозовые тучи. Ляпунов опустился на лавку. — Ну тогда говори, что тебя вернуться заставило? — Выйти надо будет, Прокопий Петрович. Ехали к князю, нарвались на лисовчиков поганых, а потом и еще кое на кого. Груз привез. Ценный или нет не знаю, то тебе решать. — Ну мастер ты туману нагнать. — хохотнул воевода и поднялся. — Как бабка-гадалка ей Богу. Пошли, покажешь, что привез. Степан при виде Прокопия Петровича приосанился и выпятил грудь вперед. — Здрав буде, воевода. — поклонился он. — Здорово, Степка. — отличительной чертой Ляпунова было то, что он помнил по именам почти всех своих людей. Но десятник все равно засиял как купола на церкви и отошел чтобы было видно ради чего сотник разделил отряд к князю Михаилу посланный. — Н-даа. — протянул воевода. — Действительно интересно. Перед ним на волокушах лежал человек в русской одежде со спокойным лицом, его можно было принять за донского казачка: черные волосы, усы, смуглая кожа, но вот борода. Она была подстрижена по-немецки. — Лисовчиков как капусту порубил, но очень уж не по-нашему выглядел, решили его угомонить и вам привезти. — сотник почесал бороду. — На лицо лях знатный не меньше. — А что ж он своих-то порубал? — удивленно спросил воевода— Да кто ж из нехристей знает? — Не сходится что-то, Петрович. — Да как не сходится, Прокопий Петрович? Небось как обычно не поделили что. Не ново это, что ляхи друг с другом из-за золота сцепляются и режут свою братию как свиней на забое. Взгляд Ляпунова выражал сомнение. — А ты что думаешь, Степка? — неожиданно спросил он. Десятник весь покраснел он мыслительной работы, но ответить не успел. — Viktoria, schatz, warte auf mich, ich werde alles überwinden. Ich kann alles. Я справлюсь со всем. — вдруг тихо произнес человек не открывая глаз. — Это не лях. И совсем не лисовчик. — широко улыбнулся Прокопий Ляпунов. — Но это даже лучше. Намного лучше.
Роман «Орел и Ворон» начинается с битвы под Тверью 1609-го года, и его особенностью является подача от первого лица двух главных героев: ротмистра финских гусар, Себастьяна фон Ронина, воевавшего в наемном корпусе генерала Якоба Делагарди, и стрелецкого сотенного головы Тимофея Орлова, русского ратника из отряда князя Михаила Скопина-Шуйского.
Вообще, за всю историю России ни до, ни после Смутного времени не было больше примеров, когда в составе русских ратей сражался целый корпус европейских наемников, причем под началом собственного полководца. Наемники в смешанных подразделениях и даже отдельных частях — были. Иностранцы на службе русских государей, добровольцы — были. Но чтобы целый корпус наемников, воюющий за деньги — случай совершенно исключительный.
И дело тут отнюдь не в великих боевых качествах ландскнехтов и черных рейтар — ратники московского государства не раз один на один били поляков. Наиболее показателен в этом плане разгром Лжедмитрия Первого под Добрыничами, где русские стрельцы не оставили хваленым крылатым гусарам ни единого шанса, грамотно используя артиллерию и импровизированное ограждение из саней.
И если говорить о победах стрелков над европейской тяжелой конницей, то битву под Добрыничами вполне можно сравнить с победами англичан у Креси и Азенкуре… К слову, в седьмой главе прописан один из ее фрагментов глазами участника — стрельца Тимофея Орлова.
Повторюсь, дело было не в боевых качествах европейских наемников, воюющих за деньги. Просто за новоиспеченного «царя» Василия Шуйского, последовательно предавшего и Бориса Годунова, и первого Самозванца, о личности которого было уже немало сказано, воевать никто не хотел.
А вот против — очень даже. Все южное порубежье Московского государства поднялось против царя после убийства Лжедмитрия Первого! Восстание Болотникова потерпело крах лишь потому, что повстанцы не сумели вовремя выделить из своих рядов будущего государя, а также не смогли учесть интересов всех группировок восставших. В итоге раскол между служивыми людьми и дворянами с одной стороны, и воровскими казаками да разбойной вольницей с другой, привел к поражению Болотникова… Однако, когда из Речи Посполитой в Россию вступил второй Лжедмитрий, его также приняли многие русские города — в то время как тому же Скопину-Шуйскому пришлось подавлять выступления сочувствующих самозванцу в собственной рати!
В этих условиях сохранившие верность ратники защищали Москву только потому, что боялись бесчинств поляков, литовцев и воров в столице — они бились на стенах Белого и Земляного городов не за царя Василия Шуйского, а за свои дома и семьи.
Но победить, сидя в осаде, позволяя ворам разорять и подчинять себе свою землю — невозможно. И понимая это, новоявленный царь нащупал, как кажется, единственный верный выход из ситуации.
Он обратился за помощью к шведам, ведущим собственную войну с Речью Посполитой с самого начала семнадцатого века. И хотя шведы проигрывали кампанию полководческому таланту гетмана Ходкевича (а сам Ходкевич не мог выиграть из-за жадности заседающих в сейме магнатов, не выделяющих денег на армию), все же король Карл IX пошел навстречу Василию Шуйскому и начал формировать для него корпус европейских наемников.
При этом стоит отметить, что московский государь должен был содержать наемников и платить им большую сумму, чем сброд ландскнехтов получал во время внутренних европейских войн. Но даже за услуги посредника шведский король выторговал себе крепость Корелу с уездом, а также добился, чтобы русские отказались от всяких притязаний на Ливонию. Последнее, впрочем, было чистой формальностью — а вот территориальные уступки были вполне реальными…
Так или иначе, выбирать не приходилось — и когда все соглашения были подписаны, началось спешное формирование корпуса наемников под началом, надо признать, боевого и толкового полководца, генерала Якоба Делагарди. А встречать будущего друга и соратника в Новгород отправился лучший полководец Шуйского — его племянник, князь Михаил…
О личности Михаила Васильевича Скопина-Шуйского также немало рассказано на страницах романа. Воин по призванию и верный рыцарь по духу, талантливый полководец с живым умом, способный перенимать лучший европейский опыт, молодой князь многим виделся лучшим государем, чем его дядя. С именем Михаила Васильевича народ связывал свои чаяния на избавление от поляков и «литовских людей», на окончание Смуты.
И когда наемники, не получившие своевременного жалования, предали, отказавшись продолжить поход (к чести Делагарди стоит признать — он сделал все, что мог), Скопин-Шуйский, у которого осталось всего-то около трех тысяч ратников, двинулся к Калязину, где начал формировать новое войско.
Народное войско из вчерашних крестьян в подавляющем большинстве, из которых Михаил Васильевич начал готовить «стройную рать» — пикинеров, с помощью сохранивших честь немцев и шведов Христиера Зомме, ставших инструкторами.
Славным событиям побед Скопина-Шуйского над ляхами и литовцами под Калязином, на Каринском поле, под Дмитровом и, наконец, снятию осады с Троице-Сергеевой лавры будет посвящен следующий роман — а может и не один. Но сейчас я хочу отметить тот исторический факт, который как-то обходят стороной, не предавая ему особого значения. Однако с ним во многом связан наплыв добровольцев во вновь формируемую Скопиным-Шуйском НАРОДНУЮ армию.
Я еще раз напомню об отказе архимандрита Иоасафа, игумена Троице-Сергеевой лавры, сдать монастырь гетману Сапеге. А ведь последний всерьез рассчитывал, что никакого упорного сопротивления не будет, что, увидев мощь его воинства, братия чернецов убоится тяжестей осады и надавит на малый гарнизон, уступающий врагу в пять раз… Вместо этого Иоасаф призвал людей стоять за веру Православную и Московского государя, говоря, прежде всего, не о нелюбимом в народе Шуйском, а о самом институте царства в России.
Всех людей, весь Русский народ.
И это воззвание широко разошлось по стране, в которой уже повсеместно начали вспыхивать очаги сопротивления «Тушинскому вору» да пришедшим с ним ляхам и литовцам. Но ведь призыв Иосафа был уже не просто о защите родного дома в буквальном смысле этого слова — это был призыв к защите веры и государства.
И все неравнодушные люди, тронутые этим призывом, начали сплачиваться вокруг Скопина-Шуйского, словно ратники на поле боя вокруг знамени. Да, молодой князь быстро завоевал репутацию народного героя, победителя и избавителя, став символом победы над захватчиком — но не окажись князь в нужное место и в нужное время, и кто знает, удалось бы ему добиться столь впечатляющих успехов? После победы под Тверью и разделения с наемниками, его отряд сократился всего до трех тысяч русских ратников. С добровольцами Зомме он вырос до четырех — в пять раз уступая объединенным силам Сапеги и Зборовского! Однако спустя всего полтора месяца рать Михаила выросла уже до двадцати тысяч воинов — в большинстве своем крестьян, худо-бедно обученных сражаться пикинерским строем.
Московское подобие голландских рекрутов принца Морица Оранского, также отказавшегося от услуг наемников…
Так вот, нисколько не принижая военного и организаторского таланта Михаила Васильевича, не стоит все же забывать, что все победы под его началом одержали простые русские ратники, вчерашние «лапотные» крестьяне. Крепостные крестьяне семнадцатого века, самые смелые и инициативные из которых осаждали Москву тремя годами ранее в рядах повстанцев Болотникова… Им не вручали повестки, для них не объявляли мобилизации, им не грозили штрафы за неявку в военкоматы или уголовный срок за «уклонение от призыва». Они не умели правильно воевать, эти вчерашние лапотники, и до встречи с инструкторами Христиера Зомме им было нечего противопоставить закованным в латы хоругвям крылатых польских гусар, уже разгромивших профессиональную шведскую армию при Киргхольме! У них было всего полтора месяца на подготовку — но 18 августа 1609 года они выдержат первую «обкатку» ляхами, литовцами и воровскими казаками в битве под Калязином.
Повторюсь — вчерашние крестьяне! Откликнувшиеся на призыв архимандрита Иосафа защитить Православную веру и Московского государя, кем бы он ни был на настоящий момент! Пусть даже ненавистный Шуйский. Но коли венчан на царство — значит, государь.
Склоняя голову перед подвигом рядовых тружеников войны, упрямо «тянущих лямку» воев, за чьими неизвестными нам именами стоят подлинные истории и малые трагедии настоящих, реальных людей (наших с вами предков!), я не могу не отметить того факта, что именно Православная вера была для них и основой мировоззрения, и духовным стержнем. И что именно посягательство на нее со стороны ляхов-католиков и литовцев (в том числе и литовцев русского происхождения, как Сапега), уже перешедших в католичество, или склоняющихся к Брестской унии (подчиняющей православную церковь власти римских пап)… Именно это посягательство стало одной из важнейших причин того, что люди начали самоорганизовываться и, объединившись, выступать против общего врага.
Вообще, именно в Смутное время Русская Православная Церковь и Русский народ продемонстрировали незыблемое единство и единодушие. Так, монахи Троице-Сергеевой лавры еще до осады оказывали помощь всем страждущим, лечили раненых, давали приют обездоленным. К началу же осады за стенами обители укрылось множество гражданских беженцев — лишних едоков с точки зрения воевод гарнизона. Но братия настояла на том, чтобы защищали и их, пусть и с недостатком запасов еды — но положившись лишь на Божью волю…
Осада затянулась на пятнадцать месяцев — и ведь выстоял же монастырь, и действительно с Божьей помощью! Иначе как объяснить тот факт, что во время третьего, решающего штурма, когда на стенах лавры осталось всего двести измученных и пораненных воев (против двенадцати тысяч врагов!), поляки, литовцы и тушинские воры вдруг начали истреблять друг друга еще на марше?! Они ведь даже не дошли тогда до стен обители!
Очень показательно и то, что оставшись под Калязином с горсткой воев, Скопин-Шуйский активно искал духовной поддержки и благословения старца Иринарха, слывущего прозорливым. Эта слава возвышала его в глазах князя, делала избранным перед лицом Господа — и именно потому Михаил просил благословения у затворника Борисоглебского монастыря. Что и описано в нашем с Сергеем романе… Причем князь посылал за благословением к старцу Иринарху и после Калязинской битвы, перед каждым серьезным сражением с Сапегой.
И также, как и Скопин-Шуйский, на правое дело защиты Родины и освобождения ее от захватчика, позже брали благословение у затворника и лидеры второго ополчения, Минин и Пожарский… Те самые, кто освободили Москву от поляков, в качестве знамени неся над рядами народного ополчения Казанскую икону Пресвятой Богородицы…
Забыл добавить, что после победы над Сапегой у Калязина, деньги для возвращения шведских наемников (стремительно деградирующих и уже в 1609-м способных стать третьей стороной конфликта) Михаилу Васильевичу собрали именно монастыри и русское купечество. Еще один пример объединения усилий духовенства и мирян в нелегком деле спасения Родины… А тремя столетиями спустя поруганная и едва не уничтоженная большевиками Русская Православная Церковь вновь будет собирать средства — на строительство танков и самолетов для воюющей с нацистами Красной Армии.
Но это уже другая история…
Не стоит также забывать и подвига патриарха Гермогена, либо заморенного голодом, либо просто убитого поляками. Перед лицом неминуемой смерти, запертый в осажденном городе, он отказался купить жизнь ценой предательства, отказался обратиться с призывом к ополчению отступить от Москвы. Патриарх наоборот, обратился к народу с посланием, в котором благословил бороться до конца и изгнать поганых католиков и пришедших с ними иезуитов из России…
А ведь именно при Гермогене, еще митрополите, в Казани была явлена Чудотворная икона Божьей Матери, которую Минин и Пожарский сделают своим знаменем!
…Страшным, жутким было Смутное время в России. Дезориентированный самозванцами, убийством первого Лжедмитрия и «крестьянским» восстанием Болотникова народ в какой-то момент окончательно разочаровался в вертикали власти. Московскую Русь заполонили всевозможные авантюристы и грабители, искатели приключений и жестокие головорезы, вроде Александра Лисовского и его «лисовчиков», условно обобщенные как «воры» или «воровские казаки». Поддавшись искушению, многие ратные люди и даже крестьяне подались в разбойники, хаоса добавили и дезертирующие наемники Делагарди, чей сброд шведы собирали со всех концов Европы! Ведь когда Якоба Понтуссона вернули из-под Твери, передав его солдатам жалование, в рядах тех, кого генералу удалось удержать под своей рукой, осталось всего-то полторы тысячи человек! И это как минимум от пятитысячного корпуса, отправленного Карлом IX в Россию…
Враг был уже внутри страны, а не на ее границе, он был в самом сердце Московского царства. И даже там, где остались служивые люди, способные драться — даже там никто не гарантировал простому обывателю защиты. В любой момент могла явиться уже не разбойная ватага, а организованный отряд поляков или литовцев, достаточно сильный, чтобы разбить местного воеводу и его стрельцов или детей боярских, как это и случилось в Ростове.
И вот, в какой-то момент люди поняли, что не смогут сами защитить своих близких и свои семьи. Что в одиночку не отбиться… И что даже объединившись в одной деревне или городе, они не смогут устоять, пока по стране рейдируют крупные ватаги лисовчиков и прочих «литовских людей», пока в Москве нет государя — да и сама Москва под ляхами… Впрочем, трагедия занятия поляками столицы случилась позже — но добровольцы-крестьяне пошли в войско Скопина-Шуйского еще до созыва ополчений. Однако это уже была НАРОДНАЯ армия! Армия людей, осознавших, что спасти себя, спасти своих родных и любимых они смогут только вместе — и только с полной и окончательной победой над захватчиками!
И повторюсь, это объединение было невозможно без веры русских людей, без стойкости и мировоззрения православных христиан, вдохновленных примером защитников Троице-Сергеевой лавры… Именно благодаря своей вере они так горячо откликнулись на призыв архимандрита Иоасафа, а позже патриарха Гермогена. Именно благодаря ей, казалось бы, простое благословение старца Иринарха вдруг давало ратникам надежду и даже уверенность в победе! Причем речь ведь уже не только о крестьянах — но и служивых людях, и детях боярских, и воеводах, и даже князьях…
И быть может, нам есть чему поучится у предков, в свое время сумевших победить врага и преодолеть Смуту — когда казалось, что уже все потеряно? Когда столица была под ляхами, царь пленен, а государство уже готово было распасться на части?
Наши предки справились — с Божьей помощью.
Открытым остается вопрос о нас…