а на четыре мы ввысь улетаем.

– Не ори на меня! – взрываюсь и с грохотом ставлю чашку на стол. Кофейные капли выплескиваются на руку. Мама испуганно смотрит на меня и поджимает губы. Добавляю, продолжая психовать: – Я не буду жить по твоему уставу, как ты не поймёшь?!

Она поднимает ладони и отходит к мойке.

– Ярина, останешься одна, – не предполагает, а ставит клеймо. – Это всего лишь сбор пар на вальс, не обременительная встреча. Не понравится, не будешь участвовать. Раньше ты так любила танцы, что сейчас случилось? Чего ты боишься?

– Я ничего не боюсь. – Слова тонут на дне пустой чашки, а вместе с ними и моё уважение к себе. – Просто не хочу. Сколько раз повторять?

– В двадцать четыре «не хочу»? – голос мамы набирает оборотов и свистит на верхних нотах, но плеск воды внезапно перекрывает звуки и дарит мне немного желанного покоя.

– Извини, я не буду говорить об этом! – встаю, переношу чашку к другому столу и направляюсь в коридор. – Мне пора на работу. Когда загляну, не знаю. На следующей неделе у меня сдача журнала, буду очень занята.

– Когда сможешь, – отвечает мама поникшим голосом и идет следом. Бросает передник на полку в коридоре.

За дверью меня ждёт пустой и холодный подъезд, как и моя жизнь. Спускаюсь по ступенькам в надежде, что морозный воздух вырвет из моей груди тяжесть. Знала бы мама, как она бьёт по больному, когда говорит о моём одиночестве. Но не скажу же я ей, что мой суженый приходит раз в год и мучает меня эротическими снами? Глупо.

– Хоть на праздники появишься? – летит мамин голос в спину и порождает во мне больной и немыслимый трепет.

После боя курантов мой призрачный суженый исчезнет до следующего декабря. Разве могу я предать его и не прийти в сон? Ненавижу и люблю его. Не представляю какой, а всё равно хочу до безумия.

Да, я давно сошла с ума, но пусть хоть родные об этом не знают.

– Мама, я же говорила, что с друзьями отмечаю. – Стараюсь улыбаться открыто, поправляю шарф и натягиваю перчатки. В подъезде пахнет сухой пылью и растаявшим снегом.

– Друзья… Да, конечно. С наступающим тебя.

В голосе мамы звенит печаль. Она догадывается, что из года в год я праздную в пустой квартире, но никогда не говорит об этом. Уважает мой выбор, хотя и волнуется. Пусть лучше не представляет, как мне в предновогодний вечер плохо.

Возвращаюсь не несколько ступенек вверх и целую её в щеку.

– Взаимно. Я позвоню. – Отхожу и понимаю, что лицо горит от нервов. – Прости, что крикнула. Последний номер, очень большая нагрузка. Устала. Понимаешь?

– Яр, у тебя всё в порядке? – говорит она, кивая и туго стягивая края вязанной кофты.

– Все прекрасно! – добавляю в голос тепла и веселья. – Не волнуйся. Папе привет! – касаюсь её плеча и быстро убираюсь прочь, потому что слёзы сейчас сами собой брызнут из глаз, и тогда я не смогу ничего объяснить.

Вылетаю из подъезда и заглатываю летящие навстречу снежинки. Они секут щёки, врезаются в ресницы и ползут слезами по коже.

Ненавижу зиму. Ненавижу снег. Ненавижу себя за то, что люблю призрака из сна.

Каждый по-своему счастлив. Да?

В офисе мрачно, как всегда. Журналисты распивают чай возле окна и бурно обсуждают любовный скандал известного местного музыканта. Белобрысый, синеглазый, накачанный мешок без мозгов снова отличился. Вечно улыбается в камеру, как идиот, таскается с кучей баб, а потом не они между собой не могут его поделить.

– Яр, ты с ума сошла? – Навстречу вылетает взъерошенная Ксюша – верстальщик.

Я холодно отодвигаю её и, выровняв спину, захожу в кабинет. Мой компьютер раскурочен, на рабочем столе творится изысканный беспорядок. Непонимающе оборачиваюсь.

– Что происходит?

Дверь, не успев закрыться, распахивается, и красное лицо главного редактора выпячивает на меня светло-карие глаза с паутиной капилляр. Да, весь офис перед сдачей номера не высыпается, но у шефа вампирские глаза пожизненно – меньше надо за воротник заливать высокосортный коньяк.

– Быстро ко мне! – говорит он напряженно. Откашливается в кулак и исчезает, шваркнув дверью.

Мерзкий холодок забирается под кожу, смахиваю его, дёрнув плечом. Что я уже не так сделала? Сетку журнала перепутала или не тот снимок «звязды» взяла? Не первый раз же, но до старта есть время подправить. Чего кипятиться?

Молча ставлю сумку на забросанный бумажками стол и иду за шефом. Тонкий шлейф спиртного разливается в коридоре тошнотворной рекой. Прячу нос под ладонью и пробегаю мимо журналистов, пряча взгляд. Чего они все так таращатся на меня? Отряхиваюсь от неприятного ощущения надвигающейся беды.

В коридоре холодно, пробирает до костей, а в кабинете начальника плюс тридцать – можно загорать под калорифером. Пот мигом выступает на висках, скатывается по щекам тонкими ленточками, а плечи сковывает изморозью, будто у меня жар.

Не люблю, когда меня отчитывают.

– Что произошло в моём кабинете? Валерий Кузьмич, что-то с макетом?

– Я расскажу, что не так, – говорит он с яростью и, рывком погрузившись в кресло, туго сплетает перед собой сальные пальцы. Смотрит разочарованно и продолжает выливать на меня свой гнев: – Ты чью иллюстрацию использовала для прошлого номера?

– На обложке?

Начальник отвечает кивком, и кривизна рта посылает в меня пренебрежение.

– Мой, – говорю, но сердце ёкает и замирает под горлом с глухим «тук».

– Правда? – Валерий толкает по столу белоснежный лист, и я понимаю, что моей карьере пришёл конец. Вот так просто. Один документ – и нет моих заслуг, а имя опорочено навсегда.

Судебный иск кричит обвинениями в плагиате и воровстве. Кто будет разбираться, что друг подарил идею, помог с наброском, а потом… передумал. Правильно. Никто не будет оглядываться на наши отношения. Факт воровства есть? Этого достаточно для разрушения моей жизни.

И я даже знаю почему Вова написал эту бумагу.

– Но… – холодный металл предчувствия раздвигает рёбра и заставляет меня сделать лишний вдох. Хватаю вдогонку ещё один, но он начинён горечью и жестоко дерёт глотку, будто я глотнула гвоздей.

– Пиши заявление об уходе по собственному желанию, – категорично отрезает редактор и ещё глубже вонзает острие невидимого ножа в грудь.

– Но это же я рисовала, – пытаюсь защититься, но понимаю, что бессмысленно. Кабинет становится тесным, тёмным, мне хочется убежать и спрятаться, как маленькой беззащитной девчонке. Опускаю голову и шепчу: – Мы рисовали вместе.

– Ты должна была указать его авторство! – верещит Валерий и хряпает по столу кулаком. Я вздрагиваю и пячусь назад. – Это ведь не детские игры, Новикова!

– Я знаю, но он сам просил остаться в тени.

– Плевать, что просил! Значит, должна была взять, – подчёркивает Кузьмич и утыкает толстый палец в стол, – письменный. Отказ. От. Авторских прав! А не подставлять журнал! – добивает с криком. – Иди, можешь не отрабатывать. Всё равно праздники на носу. Возьмёшь расчет, и будь здорова. – Он отмахивается от меня, как от назойливой букашки, а мне совсем дурно становится. – Рекомендаций не будет, извини, Яра.

– А как же номер? – сиплый голос совсем не похож на мой. Нервы колючим ежом расползаются по телу и замирают в груди. Всё кончено. Из-за моего отказа, Вова решил меня утопить, а ведь я ему верила, делилась сокровенным. Зря. Влюбленные не знают пощады. А любящие и подавно.

И четыре года моего изнурительного труда дизайнером сожглись одним обвинением, покрылись пеплом, разбили надежды и оставили меня наедине с призрачной любовью.

Только один человек знал о моей тайне.

И он предал меня.

и наша любовь, как слова из песни…

Двадцать восьмого декабря засыпаю под утро. Я не хочу этой встречи, но бренное тело отключается, когда серое молоко рассвета просачивается сквозь тюль.

Мой любимый призрак улыбается, а в глазах горят жадные огоньки.

– Ты задержалась, – говорит лукаво, с порывистым шёпотом, а я не могу уловить его тембр и запомнить голос. Он каждый раз другой: неведомый, незнакомый.

Стою посреди комнаты и жадно хватаю воздух. Мне рядом с ним всегда всего мало. Воздуха, тепла, света, страсти…

– Отпусти меня. Не мучай, – говорю, а сама вопреки словам тянусь к его щеке. Хочу рассмотреть знакомые черты, родинки, морщинки. Хоть что-то, за что можно зацепиться в реальной жизни. А вижу только глаза. Золотые, невозможно глубокие, с чёрными расширенными зрачками и отражением моего испуганного лица и копны алых волос. Сон размывает образ Призрака и уничтожает меня. Ещё два дня, и любимый снова растает на целый год.

И это меня огорчает и мучает больше, чем предательство друга. Чем увольнение и полный мрак в будущем.

– Ты сама меня держишь, – отсекает разговоры и оказывается ближе. Я слышу слабый запах чайного дерева. Невесомый, как и его облик.

– Скажи, кто ты?

Тысячу раз заданный вопрос остается без ответа. Тёплая рука приподнимает ночную сорочку и скользит по груди, сжимает, не спрашивая разрешения. Торможу его, перехватив пальцы.

– Имя скажи! Где тебя найти? Умоляю…

– Нет, это не поможет, – он усмехается и наклоняет голову. Волосы щекочут ключицу, но я не могу рассмотреть их цвет.

Призрак склоняется, гладит меня горячим дыханием, касается губами груди, обхватывает сосок, прикусывает до легкой боли и водит языком по кругу ареолы. Нежно мучает, а затем резко отталкивает меня на кровать.

– Прошу… – шепчу неистово. – Четвёртый год я, как в бреду. Или явись мне, или уходи. – Выгибаюсь от его ласк, хочу усилить прикосновения, чтобы запомнить их. Призрак прижимает меня сильней к постели и не позволяет раскрепоститься, владеет, будто не он в моем сне, а я в его.

– Всему своё время, – говорит и второй рукой немного раздвигает мои бедра. Водит пальцами по коже и шумно дышит. – Скажи, ты будешь меня ждать? – ласкает и смотрит. Будто прожигает насквозь. Мучает. Испепеляет.

– Не-е-ет, – не краснея вру. – Я не хочу тебя больше ждать. Ты не хочешь раскрыть себя, значит, я начну строить новую жизнь.

В пламени его радужек загорается ревность.

– С другом, который предал?

– Не твоё дело! Ты призрак, тебя вообще в моей жизни нет! – Пытаюсь оттолкнуться, но он сильнее напирает и проникает пальцами глубже, растягивая меня изнутри, заставляя вскрикнуть.

– Будешь ждать, сказал. Я не отпускаю тебя. И никогда не отпущу, потому что ты моя. Мой мираж.

– Бессовестный, – еле выговариваю, язык заплетается, а надломленный вожделением голос не хочет слушаться. В голове фейерверк от наката эмоций и страсти. Ловлю мерцание ёлочных гирлянд за крепкими плечами моего мучителя.

Я никогда не отмечаю Новый год, в моем доме тихо и пусто в последнюю ночь декабря, потому что этот праздник наполнен болью и тоской разлуки. Разлуки с тем, кого на самом деле не существует.

Когда темп его движений во мне ускоряется, я рычу сквозь зубы: – Ненавижу-у-у.

– Любишь… – властно припечатывает он и наклоняется к губам. Толкается языком в рот настойчиво, рождая трещины на моих защитных ограждениях. Шарит по телу горячими ладонями, распаляет так, что я не могу дышать и беспомощно тяну его на себя.

Призрак всегда приходит без одежды: но и цвет кожи не различим в иллюзии сна. Я представляю его себе смуглым, как крепкий кофе. Хочу до безумия: то ли прогнать, то ли сделать своим навсегда. Это безумие, и я уже давно неизлечимо больна.

– Можно я с тобой останусь? Во сне. Не хочу возвращаться во мрак реальности. Прошу тебя… Забери.

– Уверена, что ты спишь, когда со мной? Или, что бодрствуешь, когда просыпаешься? – отодвигает руку, разрешая мне секунду передохнуть, и забрасывает мои ноги себе на бедра.

Приятное тепло наполняет меня с мягким толчком. Жёсткие губы накрывают рот, не разрешая говорить. Да и я и не смогла бы: стон рвётся наружу, цепляется за его язык, переплетается с шумным дыханием. Его или моим. Не важно.

– Ты отравил меня, – жалобно шепчу, когда он отрывается, чтобы перевернуть. Дерзкий, сильный и мой. Хватаюсь за спинку кровати и принимаю его жар. Плачу от распирающей приятной боли, что заливает низ живота и ошпаривает поясницу, и наклоняюсь ниже, упираясь на локти. Сильные ладони оглаживают мои бедра и тянут рывком на себя.

– Только посмей… перечить мне, – толкаясь, рычит Призрак. – Только моя, поняла? Узнаю, – хрипит и вбивается в мой жар, – что спуталась с кем-то, убью обоих.

Хочу сказать «ещё как посмею», но оргазм настигает быстрее, чем я ожидала. Падаю и не могу удержаться. Хватаюсь за спинку кровати, а она пролетает сквозь пальцы…

Звон впивается в уши, и я понимаю, что проснулась.

Это хорошо. Я знаю, что буду делать дальше.

моё сердце запустится заново.

Телефон зудит и кричит «I Believe» голосом Litesound, через секунду слетает со стола и замолкает.

Я тяжело приподнимаюсь, но падаю назад. Ноги сводит от колючих импульсов, что взрываются в животе яркими спазмами.

И как тут не поверить в существование моего Призрака, когда так приятно после его объятий? И так больно с ним расставаться.

Разве что наша связь не может закончится беременностью. Не может принести мне бесконечную радость быть рядом, обнимать любимого после жаркого секса, ведь меня выбивает из сна каждый раз после оргазма, а ещё не позволяет мне проснуться утром в ласковых лучах его золотистого взгляда.

Когда немного отпускает, и приятное тепло разливается по мышцам, я заползаю под стол и нахожу там мобильный.

Непринятый от мамы и неизвестный. Набираю первый.

Когда зуммер обрывается, я говорю уверенно:

– Я согласна. Когда сбор и куда прийти?

– Ярина, как я рада! Тебе обязательно понравится, – лепечет мама, затихает на несколько секунд. – Клуб «Тайное желание» помнишь?

– Где собираются фанатики, что верят в сказки? Конечно. – Настроение пытается сорваться в грусть, тоску, панику, чтобы я сейчас же передумала, но я натягиваю улыбку и заставляю себя начать жить с нуля. Пусть придётся сделать дерзкий шаг, но что мне остается? Всё это нужно прекратить.

– Раньше ты уходить оттуда не хотела. Приходи в малый зал на шесть вечера, – отвечает мама. – Прости, пора. Работа не ждёт. У тебя всё в порядке?

– Да, – приходится соврать. – Я буду.

После звонка размышляю, что лучше надеть и не могу решить: выбрать синее или красное платье. Может, черное? Нет, обойдусь без мрака. Если начинать жизнь заново, так с ярких и чистых цветов.

Тонкий трикотаж скользит под пальцами и, отражая в волокнах свет лампочки, оставляет на моих щеках заметный румянец. Волосы большими волнами укладываются на плечи. Зеркало отвечает мне кивком ярко-рыжей головы и натянутой улыбкой.

Сойдёт. Нужно просто попытаться.

Шаг из квартиры, словно рывок сердца из души. Я решила, что следующим в моей постели будет другой мужчина. Не Призрак. Не тот, кто мучает своей несуществующей страстью и любовью, а тот, кто сможет ценить меня в реальности. Все равно, каким он будет: худым, толстым, косым, лысым, рыжим-белобрысым, все равно! Лишь бы вызволил мою душу из сумрачного плена снов.

Вдруг поможет? Смогу ли? Я буду стараться, потому что… уже нет никаких сил.

Тёплый пуховик украшен натуральным мехом, что щекочет и лезет в рот. Отмахиваюсь, оцениваю макияж и прическу: как кукла, ей Богу. Подол платья задорно выглядывает из-под куртки и обвивает мои колени при каждом шаге. Сапоги высокие, туфли для танцев взяла с собой.

Вот бы партнер попался симпатичный. Но лучше добрый и покладистый. Хотя уже всё равно. Буду хвататься за любого, только бы не женатый. Ха… наверное, любой сойдёт в моём случае.

Щипает глаза, когда выбираюсь из подъезда на улицу. Будто веревочкой тянет назад, домой: выпить какао с молоком, слопать топлёного печенья и снова уснуть.

Нетушки! Здесь, в моем мире, ты властвовать надо мной не будешь! Вычеркну, разомну, развею и забуду. Хватит!

Вызываю такси. Мамин клуб – одно из любимых мест моего детства, но это было очень давно, я уже все это переросла.

Мысли роятся, как шмели. Бесконечно думаю о Призраке. Пытаюсь переключаться, даже песни напевать, но он все равно влезает, как уж, в мою голову и манит, манит, манит к себе. Ёлки-палки, работу потеряла, друг предал, а мне сдался этот властный иллюзорный мужчина! Может, не в клуб нужно ехать, а прямо к врачу, на дурку?

Пока авто несёт меня через окутанный ласковой теменью город, я вспоминаю, как всё началось…

не остывает твой образ, знаешь ли.

Снег решает, что ему мало: падает на дорогу плотным ковром и припудривает воздух хлопьями. Летая мимо лампочек и гирлянд, снежинки кажутся разноцветными бабочками. Так и хочется загадать самое заветное желание! Но рано: до Нового года целый месяц. Да и мои желания никогда не сбываются.

Возле афиши с изображением известной группы около трамвайной остановки я неловко поскальзываюсь и ударяюсь плечом в стекло. Хоть не головой, и на том спасибо.

Ким Альдов, чтоб тебя! Улыбчивая рожа смотрит с плаката и будто говорит мне: «Да, детка, не твоего я сорта. Твой удел писать обо мне статейки, а ухаживать, обнимать и таскаться буду с другими».

Ой, больно надо, но мордаха у него симпатичная, хоть певец и урод редкостный, как человек, а еще выскочка и гордец. Лично не знакома, но так говорит пресса, а я, наивная, верю.

Отступаю от афиши и вижу, как на крошечную сгорбленную бабушку, что пересекает путь, неконтролируемо летит трамвай. Не знаю, чем думаю, но бросаюсь к ней и отталкиваю в сугроб.

Трещат тормоза, звенит звонок над головой, и в висок больно упирается бордюр.

– Жива? – жёстко говорит старушка, склоняясь надо мной.

Я трогаю измокшую от крови шапку и киваю. Встать не могу, вечерний город вертится перед глазами, а под горлом растекается жуткая тошнота.

– Вот и славно, – бабушка поправляет шерстяной платок, разворачивается и уходит, ловко минуя редких людей на остановке. Никому нет дела, что я упала, что бабку чуть не снесло железным змеем с пантографами. Безразличная толпа.

– Вот и благодарность, – ворчу и принимаю вертикальное положение, но на ноги ещё боюсь подняться – вдруг упаду от головокружения. Теперь бы вещи свои найти, разлетелось всё в снег, когда падала. И желательно домой доехать.

– Это ты мне? – сухое и сморщенное лицо спасённой бабки проливает на меня свет чёрных глаз, меня аж откидывает назад. Болезненно морщусь и моргаю, сбрасывая непрошенные слезы.

– Я вам жизнь спасла, хоть бы «спасибо» сказали.

– Будет тебе «спасибо», да такое, что надолго меня запомнишь, – бросает яростно старая, обрызгав меня дурно пахнущей слюной. Люди вдруг все разом отворачиваются, или мне это чудится, а растопыренная костлявая ладонь летит в лицо.

– Что иллюзия, что реальность – всё запутается-перекрутится. Будешь жить во сне, а спать в жизни. Пока не сломаешься! – Последнее иголкой впивается в шею, туда где опустились скрюченные пальцы, отчего получается только всхлипнуть.

Бабушка наконец отстраняется, улыбается ехидно вставной, наверняка, челюстью, и ласково-ласково говорит:

– Спасибо.

– Не за что! – выдавливаю и ошарашенно смотрю, как старая, прихрамывая на левую ногу, переходит второй перекресток. Там её, словно кит малёк, поглощает толпа.

Очнувшись от задумчивости, пытаюсь найти сумку. Ни денег, ни телефона. Кто-то успел в суматохе стащить. Не удивлюсь, если бабка: корявые пальчики растопырила, и будь здоров.

Бывают же люди!

Придерживая ушиб испорченной окровавленной перчаткой, плетусь назад в офис. А что делать? Нужно хоть как-то домой добраться.

На проходной охранник разрешает воспользоваться телефоном и приносит мне салфетки и перекись, пока я суматошно вспоминаю хоть один номер из записной книги.

С Вовой учимся вместе в универе, понимаю, что и в страшном сне вспомню его мобильный. Он, когда познакомились, на лбу себе маркером написал и сидел всю ленту в протест мне и на потеху одногруппникам. Я ведь его визитку не взяла, сказала, что мне хватит с ним встреч на уроках. Ох, мы смеялись, когда в туалете отмывали его вредное и упёртое лобище.

– Вов, выручи, – смеюсь в трубку.

– Что у тебя, горюшко-Яринка?

– Череп немного проломила, сумку слегка украли… Заберёшь меня из офиса?

– Тебя что на остренькое потянуло? – взрывается хохотом Вовка и добавляет: – Минут через сорок приеду, не раньше. Жди и ничего не вытвори больше. А то я тебя знаю!

Знает, как же. Два года общаемся, не разлей вода. Да так крепко, что иногда мне кажется, что он больше подружка мне, а не друг.

и без тебя всё валится с рук.

Первый месяц практики в журнале становится адом и перезагрузкой моего понимания работы в целом. Тысячи изображений, сотни сообщений и знакомств. Лица мелькают, меняются, краснеют-бледнеют, я их не запоминаю, киваю, что-то отвечаю. Каждый день с учебы лечу на четыре рабочих часа в офис, чтобы в будущем заслужить хотя бы место верстальщика в престижном журнале. Просто тружусь и не обращаю внимания на дёргающихся в предпраздничных судорогах работников.

Нужно за испытательный срок вникнуть в процесс и не оплошать, а у меня остаётся слишком мало времени. Еще приходится с учебой совмещать. Оказалось, всё, что нам рассказывали на лентах, было очень отдалённо схоже с реальностью. И училась заново, и практиковалась в придачу.

Родители той осенью купили мне однушку, как подарок и билет во взрослую жизнь. Не знали они насколько близки к правде. В ноябре я частично вещи перевезла, но ещё не все обустроила. Хотела ремонт косметический сделать, потому и оставалась жить у мамы с папой.

Поворотным днём стало первое декабря… Тот день встречи со странной старухой.

Призрак в ту ночь приходит первый раз и обнаженный замирает у моей постели. Сон же… Я позволяю ему любоваться моим телом и сама разглядываю огромный силуэт, но не могу отпечатать его образ в памяти: будто дым, касаешься пальцами, и он расходится в стороны и растворяется в воздухе.

Я смущаюсь, потому что для меня это впервые. Думаете, до этого мне не снились эротические сны? Ещё как снились. Но они были туманными, неразборчивыми, после них я просыпалась разбитая, с синяками под глазами и пучком колючек в паху, потому что оргазм не снимал напряжение, не наступал, как я не старалась отпустить себя. Без толку. Не освобождалась энергия. А первый секс случился у меня во сне, и был он реальней всего на свете.

От мужчины искрит, будто он состоит из молний. Я слышу его тонкий запах, но не знаю ему названия и чувствую, будто наяву. Только разглядеть лицо гостя не получается, но я и не беспокоюсь об этом. Это же морок. Просто сладкий сон.

– Нежная, желанная… – шепчет мужчина и, притянув к себе, стаскивает белоснежную рубашку с моего разгорячённого тела. – Не бойся. Не дрожи. Не плачь. Я буду охранять тебя, буду беречь.

– Я не боюсь и не плачу, – говорю, а сама подругиваю от трепета, как последний осенний лист. До жути приятно в его руках, словно я улетела в небо и застряла в облаках.

Где-то часы отбивают полночь, гость усмехается, в золотых глазах дрожит восторг и радость. Что он там заметил, на моём лице?

– Ты будешь ждать меня завтра? – шепчет, изучая угол моего плеча, срываясь на талию и поднимаясь поцелуями к груди. Я задерживаю дыхание. Ещё никто не касался меня так… по-особенному.

– Буду, – наивно отвечаю я. – Кто ты? Ответь.

– А кто ты?

– Не знаю.

Лукавые глаза с золотым блеском оказываются ближе, ниже… Шершавый язык касается оголённой кожи. Нежный укус выстреливает колючками куда-то под лопатки, я непроизвольно выгибаюсь, но не падаю – крепкие руки держат меня и тянут назад. Для меня ощущения новые, неизведанные, не могу сдержать стон и хрип.

Мужчина не останавливается, шарит ладонями по животу, я слышу, как он густо и тяжело дышит. Комкает соски и нежно выкручивает их, а затем поднимается выше и очерчивает мой подбородок пальцами. Я в предвкушении закусываю губу и замираю.

– У тебя ведь никого не было?

– Ты первый, – шепчу и прикрываю глаза.

Мужчина на миг отстраняется, и на голую кожу опускается декабрьская прохлада, а горячая рука оказывается у меня между ног. Лишь секунду сопротивляюсь, но потом раскрываюсь для него и принимаю ласки. Тягучие, как патока, и сладкие, как майский мед. Не сдерживаюсь и выгибаюсь, с каждым движением выше и выше, будто взлетаю.

Жарко. Мокро. Меня переполняют эмоции, по венам мчится кипяток, и я не знаю, что скоро он превратится в яд.

Его сухие губы оказываются на моем лице. Они спешат, изучают каждый изгиб, кружат вокруг рта, но не целуют. Мечусь в попытке их догнать и притянуть к себе, но мой любовник прижимает меня властно к кровати. Я повинуюсь и даже не сопротивляюсь, когда он запрокидывает мои руки за голову и припечатывает своей ладонью к стене. Вторая сжимает подбородок. Большой палец цепляет нижнюю губу, отчего я выдыхаю скопившийся жар. Мужчина рычит, наклоняется и влетает языком мне в рот, выбивая воздух. Неистово треплет мои губы, мнёт грудь и, отпуская мои руки, прижимается ближе. Теснее.

Он горячий и каменный. Тело отзывается непривычным томлением, раскрываясь ему навстречу. И когда он толкается, я чувствую слабое жжение и тупую боль. Вместе с букетом эмоций и лавиной адреналина приходит первый в моей жизни оргазм.

Лопаются струны вожделения, и я взрываюсь сладостным криком. Бесстыдным и свободным. А когда надо мной вдруг появляется испуганное лицо мамы, я понимаю, что побывала в реалистичной иллюзии и хочу туда вернуться.

счастье. Ты его не проси

в груди вместо радости – только боль.

– Вы ведь Ярина? – говорит мужчина и, стянув перчатки, расстёгивает верхнюю пуговицу светлого пальто. Белокурые волосы не покрыты шапкой, их обильно припорошил снег, увлажнив и закрутив кончики. Широкие, знакомые скулы и улыбка на тридцать два с белым лоском. Будто с обложки журнала сошёл. Ненавистный знакомец. Альдов, гулящий певец, разбивший сотни женских сердец. А может, тысячи.

– Может быть, – выдавливаю и, пряча взгляд, хочу обойти его крупную тушу.

– И за что же вы меня так ненавидите?

Его слова прижимают меня к земле, кажется, сейчас переломится хребет, и я сделаю последний вдох. Мысли читает?

– Ким, нам с вами не по пути сегодня.

– Нет-нет, ошибаетесь. Я пришёл именно ради этой встречи и не собираюсь отступать, – он приближается, и в его синих глазах мечутся огни гирлянд, смешанные со злостью.

Я ежедневно ищу в чужих взглядах золотые блестящие радужки. Ловлю голоса, запоминаю запахи и прислушиваюсь к ощущениям. Ищу мужчину из своих грёз. Везде ищу: на улице, на работе, на снимках и видео, в кафе, метро, на корпоративных вечеринках и заполненных улицах.

Но среди миллионов лиц нет ни одного нужного. Хотя я не знаю, какой нужен. И сейчас всматриваюсь в глаза Кима с надеждой, пусть и бессмысленно. Этот человек знаком мне слишком давно. Заочно, но всё равно. И мне он не импонирует.

В сомнениях отступаю и упираюсь спиной в колонну.

– Думаете, можно клеветать, и всё сойдет с рук? – бросает мужчина и подходит ближе. Мне становится страшно, в грудь, будто холодный кол вонзается. Ребра вот-вот хрустнут, и я не успею ничего ответить. Не успею добежать до дома и встретиться последний раз с любимым.

И до меня внезапно доходит. Номер вышел, а там статья о развратном и вредном музыканте и его любовном скандале. Вроде одна из девушек, сколько их там у него, я не знаю, заявила, что беременна, а он отказался жениться. Мол, не нагулялся. Да и не признал ребёнка своим. Я не сильно вчитывалась, следить за жизнью идиотов у меня нет привычки.

– Вы проверяете источники, когда печатаете? – его голос до колючек знакомый. Он каждый день теребит уши, проливаясь известными песнями из динамика.

– Все вопросы к редактору, – делаю шаг в сторону, но сильная рука задерживает меня.

– Но вы формируете блоки и вставляете фото.

– Это делает верстальщик.

– Да мне похрен, кто делает! – он внезапно взрывается, но тут же тушуется. – Вы выставили меня конченым идиотом и бабником. Это сделали вы, Ярина Новикова!

Округляю глаза.

– Бред! Отпустите, – выкручивая суставы, отодвигаюсь и радуюсь, что Ким послушался и расцепил сильные пальцы. Ищу узкое пространство, чтобы ринуться в морозную темноту. Может, есть шанс, что он не до конца конченный придурок и отпустит меня.

Мужчина смеется и из высокого кармана вытягивает свежий номер нашего журнала. На обложке красуется его лицо, а на лбу горят белые буквы: «Как не стать отцом».

– Лысый леший, – говорит певец сквозь зубы и наклоняет голову. Светлые волосы падают на глаза. – Писать такое – плевать в спину, а вы меня даже не знаете. Или не ваше имя стоит под статьёй?

Моё имя? С какого перепугу?

Выхватываю журнал из его рук, чувствую, как колочусь от переживаний, но стараюсь не рухнуть на скользких ступеньках. Статья о шебутном и дерзком музыканте была на первой полосе, сейчас там блок рекламы, а дальше что-то о загородных домах. Тоже скрытая реклама. После какие-то предновогодние мероприятия, мода, дети, выставки, распродажи…

– Дальше… – подсказывает Ким и тычет пальцем по следующей странице.

И правда моё имя. Под умозаключениями идиотки Влады. Мало того, что выгнали несправедливо, так для полного счастья приплели меня к скандалу. Замечательно! Что еще случится до того, как я сломаюсь?

– Это не мой текст, – говорю жёстко и протягиваю ему журнал. – Это Владислава Мелькова писала. Да и меня уволили до запуска номера. Извините, – обхожу и направляюсь на дорожку, подсвеченную фонарями.

Тёплая бронза проливается на искристый снег и раскрашивает его пятнами. Хруст под ногами ассоциируется с расколом моей измученной души, что уже кричит и требует успокоения.

– Стойте! – Ким подбегает в два шага и, замирая рядом, легко касается моего плеча. – Правда, не вы? – заглядывает в моё лицо, будто ищет правду, прищуривается, пряча ярко-голубой холодный взгляд за густыми ресницами.

Не отвечаю. Просто опускаю голову. Ненавижу оправдываться за то, что не делала.

– Прощайте.

– А как же вальс?

– Найдите другого партнёра.

Отчего же мы такими стали?

Разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Я вам предлагаю работу, – бросает мужчина мне в спину, как пригоршню колючего снега. Крутить носом, когда осталась без средств для проживания, не в моем стиле, но сейчас гордость заедает.

– Сначала обвиняли, а теперь работу? – Замедляюсь, но не оборачиваюсь. Слышу позади хрустящие шаги. Ким оказывается слишком близко, почти касается локтем, выравнивается и идёт рядом. Не смотрит на меня, гладит пронзительно-синим взглядом горящие окна напротив клуба.

– Я пытался разобраться.

– Скажите ещё, что в той статье нет правды?

Он хмыкает и трёт перчаткой гладко-выбритый подбородок.

– А вот не скажу. Пойдёте ко мне работать, узнаете обо мне больше, а пока смысла нет распинаться.

– И что нужно? Полы помыть в вашей гримерке? Или придумаете что-то более изощрённое?

– Могу и за интим заплатить, если вы об этом, – он говорит быстро и поворачивает голову в мою сторону, а мне хочется плюнуть в красивую рожу за такие слова. Слишком он привлекательный, как для меня, нежный и трогательный. Миловидный мужчина, а мне нравятся высеченные из камня. Хотя скулы широкие и шея у Альдова массивная, недаром тысячи поклонниц сохнут. Но я не они.

– Вынуждена отказаться от столь щедрого предложения, но я не смогу удовлетворить ваши извращённые вкусы, господин певец с большой буквы.

– Как интерес-е-есно, – открыто смеётся он и притормаживает, чтобы достать из кармана пачку дорогих сигарет. – Вы даже знаете о моих вкусах?

– Да о вас полмира знает. Какой вы бабник и негодяй. А позы и вкусы уже обсудили по триста раз в жёлтой прессе.

– И вы, конечно, же подробно всё изучили? – хмыкает.

– Нужны вы мне больно! Или думаете, что раз звезда за вами все бабы сохнут. А не из вашего лагеря, извините.

– Правда? – подкуривает, а я не могу отвести глаз от его вытянутых пальцев и крупных губ. Привлекательный мужчина, хоть как я не уговариваю себя в обратном. Безумно красивый. Наверное, все звезды в какой-то степени идолы.

Может, это шанс оборвать нить с Призраком?

Сталкиваюсь с его взглядом, и в прищуре голубых глаз появляется самодовольство.

– Станцуете со мной вальс? Я заплачу.

– И зачем это вам? – замираю и поворачиваюсь нагло к нему. Ким притормаживает и чуть не врезается в меня, а я почти утыкаюсь носом в его грудь. Громадина! Представляю, как он двигается, когда своих шлюх оприходует, и краснею. – Ещё скажите, что запали с первого взгляда. Я таким, как вы, не верю.

– А каким верите? – он выпускает дым в сторону и морщится. – Наверное, правильным ботанам и скучным семьянинам?

Знал бы он, в кого верю, не смеялся бы сейчас. А я цепляюсь за нелепую возможность, и губы говорят сорвавшимся голосом:

– Почему я?

– Ваша мама рекомендовала, – быстро отвечает, словно готовился к этому вопросу.

Неужто она подумала, что мне подходит испорченный музыкант и решила нас свети? Удружила.

– Мама знает толк в…

Альдов качает головой, сбивая мои слова.

– Вы беспощадная даже к своим родным?

– Не ваше дело. Меня одно интересует, если хотели со мной вальс танцевать, зачем с обвинений начали?

– Психанул. Когда имя ваше прочитал, решил, что эта издёвка не может остаться безнаказанной, – его крупные губы складываются в трубочку, Ким делает ещё одну затяжку, и лёгким движением руки Ким отправляет бычок в мусорку. – Я хотел на танце отомстить, желательно на концерте, коварно хотел подножку поставить, но увидел вас на улице и сорвался. Извините. Эта шалава наврала всё. У медийных лиц всегда сложно: как доказать, что мы с ней не спали? Видео предоставить? Ересь, короче. Какие дети? Какой отказ? Фу, это мерзко.

– Возможно, вы в пьяном угаре совратили девушку и сделали это неаккуратно. От неаккуратного секса бывают дети. Не знали? Да и передо мной распинаться и оправдываться не стоит . Мне плевать на вашу жизнь, ненавижу выскочек и не буду с вами танцевать, – понимаю, что наговорила лишнего, но слова уже не затолкать назад.

– Будете, – довольно отвечает Ким, перебрасывает часть светлых густых волос на одну сторону и ухмыляется. Дерзко так и уверенно.

– С чего вы решили? – немного отступаю, но каблук срывается с ледяного бугорка, и я теряю равновесие.

Музыкант подхватывает меня, тянет к себе – наглец! – и шепчет на ухо:

– А я по глазам читать умею. Вы уже давно согласились, – прерывается, чтобы вдохнуть. – И не только на танец, – самодовольный козёл! – Но просто ломаетесь. Я прав, Ярина? – поправляет мои волосы на висках и медленно, нарочно медленно, отстраняется.

Коварный. Но не тот, кто мне нужен.

ведь уже ничего не вернуть.

– Так, может, сразу к делу перейдём? – с кривой усмешкой говорю я. – Докажете в очередной раз, какой вы пра-а-авильный. – Показываю пальцами кавычки.

– Не-е-е… – Ким предлагает мне локоть и договаривает: – Сначала вальс, а там посмотрим.

Я думаю. Он и правда так самоуверен или просто делает вид? Решил, что я за деньги с ним танцевать стану? Идиот.

– Ну? – подгоняет меня и лукаво улыбается.

– Нет! – разворачиваюсь и ухожу. Но ноги предательски на прежнем месте поскальзываются, и я падаю навзничь на тропинку. Ким пытается меня поймать и разваливается рядом. Ржёт, как конь.

– Да что ты за ходячее бедствие? – хохоча поднимается и нависает. Светлая чёлка мешает увидеть его глаза, но я и не смотрю на них. Меня губы влекут. Хочется настоящих поцелуев, а не призрачных. Ким наклоняется, дышит тяжело, а меня пронизывает током в двести двадцать. Тяжело предавать любимого, больно очень. Упираюсь ладонями в широкую грудь и резко толкаюсь.

– Отпусти… те…

– Конечно, – мужчина ловко встает, как ему удается с его комплекцией, не представляю, и подаёт мне ладонь. Я настороженно гляжу в его светло-голубые глаза и ищу хоть маленькое сходство, но это невозможно: у моего Призрака радужки совсем другого цвета – они золотые. Да и буду ли я рада, если вот такой обормот окажется моим любимым? Да? Нет? Я не знаю.

Принимаю его помощь, благодарю молчаливым кивком. Пока Ким собирает разбросанные на снегу перчатки, поправляю пуховик и платье. Что я потеряю, если потанцую с ним? Только час времени, которого теперь у меня предостаточно.

– Хорошо, идем танцевать, но, – выставляю указательный палец перед его лицом. – Ещё раз предложите деньги, дам в нос. Усекли?

– Какая грозная, – наигранно дует губы Ким и тут же растягивает их в сладкую улыбку. – Хватайся, – подает мне локоть. – И ко мне можно на «ты».

– Ещё чего! – я подхожу ближе и осторожно беру за его руку.

– Ну ты и гордячка, Ярина, а мама говорила – милая и покладистая.

– Ох, уж мама…

– В одном она не солгала точно, – говорит Ким, поглядывая искоса и всё ещё улыбаясь, будто ему нравится хвастаться белым рядом зубов.

– В чём же? – искренне удивляюсь.

– Что ты красивая.

Меня колотит от предчувствия, кажется, нить, что связывает меня с Призраком, трещит и дёргается, вырывая с корнем сердце. Но это должно когда-нибудь закончиться.

Раньше я не была готова к такому шагу, но сейчас я выдохлась – больше не могу искать, ждать, желать встречи с Призраком. Я оторву эту связь.

Первые два года наслаждалась его приходами и всё остальное время жила ожиданием декабря, а третий и четвёртый оказались сложными и напряжёнными. Я пылала весь январь, потом сгорала от тоски февраль, март меня выворачивало от гнева и ярости, апрель заполнял душу пустотой и мраком, май становилось немного легче, но к приходу осени всё возвращалось и с головой бросало меня в неистовый сжирающий покой пожар. Тело разрывало от вожделения, но сбросить никак не получалось. Попытки завести знакомства не увенчались успехом, от всех воротило, а когда Вова полез целоваться, я долго стояла под холодным душем с ощущением грязи на теле. Не могла я предать. И сейчас не могу. Но перетерплю – пора с этим бредом заканчивать.

– Ты мне руку отдавишь, – шепчет на ухо Ким, второй раз выдернув меня из раздумий. Будто спас от самой себя.

– Извини… те.

Он нагло хихикает в ответ и, приоткрыв дверь клуба, пропускает меня вперёд.

И пока мы идём к залу, я почти не замечаю новогодний лоск и мишуру, что развешана по холлу. Сердце глухо-глухо бьётся в груди, словно птица в клетке умаялась, разбила крылья и теперь умирает, забившись в угол.

комкать простыни, быть с тобою.

Ким помогает мне снять пальто и улыбается. Хитро и загадочно. Меня терзает высказать ему всё, что думаю, но я прикусываю губу и уверенно выхожу на паркет.

Зал с трёх сторон в зеркалах. Отражаюсь в них красным нелепым пятном, а рядом с высоким и широкоплечим Кимом, что всё ещё ухмыляется, кажусь мухоморчиком под белым грибом. На фото он не казался таким большим и крепким, да и лицо в жизни выглядит живее, чем не снимках. Здесь Альдов другой, более чистый, натуральный. Даже милый. Но за маской хорошенького мальчика, хотя он давно уже взрослый мужчина, прячется развратный и испорченный человек. Я-то знаю. Представляю сколько через его постель баб прошло, сколько выпивки и наркотиков в его крови побывало, мне аж дурно становится. Я не слишком правильная, но подобный образ жизни публичных личностей мне всегда был не по душе, но сейчас играет на руку. Мужчина падок на женскую красоту, а я готова выжечь из себя все эмоции и просто переждать, пока он оборвёт связь с Призраком. Откровенно возьмёт меня, и всё закончится.

Коллеги из журнала тоже вели себя довольно раскрепощённо, даже смеялись, что я на корпоративах в тёмном углу вечно стулья грею. Вернее, грела. После того, как один из журналистов попытался забраться мерзкой лапищей мне под лиф, когда прижал меня к стене, получил оплеуху от моей тяжелой руки и тычок от острого колена по яйцам, замолчали даже самые злые языки навсегда и коллеги никогда не поднимали вопрос о моей личной жизни. А кто из новеньких пытался, их пресекали другие. Опытные, так сказать.

Во мне словно зверь просыпался в такие моменты, я будто сильнее становилась. Казалось, сам Призрак стоит у плеча и машет моей рукой и выбрасывает вперёд ногу. Наказывает за малейшее посягательство на мою душу и тело. Жуткое, но такое сильное ощущение его присутствия иногда меня пугало, но позже привыкла. Будет ли сейчас мешаться? Будет ли ревность оттуда, из снов?

Ким смотрит на меня изучающе и молчит. На его бледных щеках горит румянец, а в голубых глазах пляшет интерес. Если мама посоветовала меня, значит, представила во всей красе, расписала не только мои интересы, но и приукрасила, сделав меня идеальной и доступной… Шлюхой?

Я приподнимаю подбородок и, отворачиваясь, отхожу к стене, чтобы переобуться. Он наблюдает и молчит. И я молчу. Чувствую кожей его взгляд, что скользит по моей фигуре, оглаживает плечи и касается волос. Будто зарывается пальцами в локоны, а не смотрит. Непривычно испытывать настоящий трепет, а не иллюзорный.

Нарочно растягиваю удовольствие: вытянув ногу перед собой, раскрываю медленно молнию и стаскиваю один сапог, затем другой. Приподнимаюсь, юбка нежно обнимает колени и ластится к бедрам. Погружаю стопы в туфли. Аккуратно, женственно, насколько способна искушать, искушаю. Украдкой наблюдаю за мужчиной и лукаво улыбаюсь. Ким замечает мой косой взгляд, вздрагивает немного и отходит к проигрывателю. Какой же он высокий и широкий в плечах. И волосы такого цвета, будто ковыль расцвел. Невероятно.

Цифровой дисплей выводит на экран название песни, но отсюда не разобрать букв. Какое-то время в колонках слышится шипение, Ким успевает подобраться ко мне совсем близко, а с первыми аккордами вальса хватает за руку и притягивает за талию к себе. От рывка делаю резкий вдох, аромат его кожи не отталкивает, даже приятен. Что-то свежее, терпкое, с изысканной нотой бергамота и гвоздики.

– Соблазнить пытаешься, Яра-а-а? – он разворачивает меня вместе с собой, когда мелодия вальса пробивает тишину. – Рыжая бестия, Ярина яростная. – Ким делает шаг в сторону. И ещё два. Поворачивает меня и наклоняет назад. Медленно, выверенно. Держит спину, а сам нависает слишком близко, отчаянно интимно. Прирождённый танцор. И бабник.

– Я тебе не по зубам, Ким. Альдов, – отвечаю и стараюсь дышать ровно, чтобы не нарушить заданный ритм. И не сломаться. Не сбежать, потому что кровь закипает, а меня душит тяжелым чувством вины.

– А что, Ярина, дочь лучшего педагога по танцам, неприступная крепость?

– Хуже. Бастион, готовый тебя стереть в порошок, стоит лишь приблизиться.

– Злюка!

Он смеётся, стискивая сильнее мои пальцы. Кружит на раз-два-три, заставляя терять слова и самообладание, а на пике музыки слегка приподнимает за талию. Поворачивает в воздухе и касается щекой волос. Я слышу лёгкий запах его шампуни: непривычный, но приятный. Не отталкивающий, наполненный нотами изысканной свежести и мужественной терпкости. Он мне нравится, я не отрицаю. Хотя идти семимильными шагами к измене очень больно.

Когда Ким опускает меня, широкие и шероховатые ладони небрежно поднимаются вверх и касаются моей груди. Соски твердеют под его руками, и хочется сбежать, но я сцепляю зубы и продолжаю танцы по лезвию.

Я выдеру Призрака из сердца, выгоню из снов. И сделаю это сейчас.

Ким смотрит в глаза и делает вид, что ничего не происходит, а маленькая вольность – всего лишь случайное движение руки в танце. Бабник, однозначно. Знает, как искушать и уложить в постель после первого свидания. И я добровольно с этим соглашаюсь.

Затем игры повторяются.

Раз-два-три. Шаги лёгкие, короткие. Раз-два-три, прикосновения точные, обжигающие. Раз-два-три. Снова подъем. На этот раз выше, легче, надёжней, и после спуска мы катастрофически близко друг к другу.

Меня пробирает дрожью, как выстрелами из винтовки. Под лопатками взрывается граната, когда Ким наклоняет меня назад и, придерживая спину, оказывается близко-близко к губам.

Искрит от его самоуверенной улыбки, чувствую, что сейчас она растворится в поцелуе. Предвкушаю с трепетом и дрожу от страха. Ловлю его горячее дыхание и вглядываюсь в расширенные от страсти зрачки, что почти прячут за чёрным глянцевым кругом небесный цвет его глаз. Жду прикосновения его настойчивых губ и не удерживаюсь от разочарованного вздоха, когда осознаю, что и сама хочу этого, но Ким внезапно возвращает меня в ровное положение и снова ведёт по залу под музыку.

Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три.

Так просто и легко, что я словно лечу.

Играет, как кот с мышкой, не зная, что сегодня у нас противоположные роли.

и остыть мы уже не можем.

Танцуем долго. Это почти секс. Это слишком невероятно. Я признаю, что в жизни есть прекрасные вещи, за которые стоит держаться, но… Призрак выжигает мне сердце. Его рядом нет, но я чувствую, как он злится, как влияет и мучает меня.

Едва переставляю ноги от усталости, а Ким будто и не выплясывал два часа, поднимая и опуская меня. Даже лоб не вспотел. Удивительно, но на эти сто двадцать минут я забываю о снах. Почти забываю.

Когда музыка замолкает, замираю у стены и смотрю в потолок с лёгкой улыбкой. Грудь поднимается и опускается от раскалённого дыхания. Так хорошо, будто немыслимые чувства к несуществующему мужчине спрятались за ширму. Надолго ли?

– Наслаждаешься? – звучит над головой хрипловатый голос Кима.

Выдыхаю и опускаю взгляд.

– Что ты пристал?

– Я пристал? – музыкант удивляется, приподняв густую бровь. Кладёт ладонь на стену, слегка касаясь моих волос, и немного сутулится, чтобы не казаться горой возле меня. Чтобы быть ближе. Чёлка прикрывает лоб и голубые хитрые глаза. – Это ты пришла на тренировку в красном платье и надела лучшие туфли. А как соблазнительно выставляла ножку, чтобы меня совратить, а как глубоко дышала, когда я тебя поднимал и опускал в танце, а как дрожала, когда оказывался слишком близко к губам, – ещё наклоняется, и тёплый воздух скользит по лицу, заставляя задыхаться. – Думаешь, я первый день живу и не понимаю твоих сигналов?

– Нет, – отвечаю и приоткрываю рот, чтобы продолжить, но решаю, что зря трачу время. Не вырвет этот человек из меня старые привычки, не вышибет из сердца любовь, что поросла глубокими корнями. – Я думаю, что ты идиот.

Отталкиваюсь от стены и показываю взглядом, чтобы дал пройти, но мне перекрывает путь вторая рука. Она прилипает к стене возле уха, и пальцы неожиданно вплетаются в волосы, распуская приятную дрожь по телу.

– Хорошо, что ты больше не работаешь в журнале.

– Это почему? – голос напряженный, совсем не мой. Мне жутко волнительно от его близости. Не скажу, что противно от прикосновений, просто страшно предавать. Призрака и себя.

– Ненавижу журналюг, – говорит Ким с необычной для него серьёзностью.

– Чем же мы так насолили? Слишком много правды о тебе узнали?

– Ты знаешь о правде лучше меня?

Облизываю пересохшие губы, пить хочется, а ещё отстраниться, чтобы не смотрел так. Испепеляюще. Будто душу наизнанку хочет вывернуть.

– Извини, но я не знаю о тебе ничего. Кроме вырванных в новостной ленте похождений.

– Следила за моей жизнью? Наверное, переслушала до дыр мои песни, – Альдов довольно щурится. Кажется, что говорит с издёвкой, но не улыбается.

– Я ересь не слушаю. И ни за кем не слежу.

– Врёшь, – припечатывает и сильнее напирает: сейчас рёбра об стену раскрошатся. – По глазам вижу, что хочешь меня. Ласкала себя, глядя на мои фото из Плейбоя? Признавайся, Яри-и-ина, – сильные пальцы массируют кожу головы и осторожно тянут меня на себя.

– Самоуверенный козёл! – шепчу и сминаю кулачками его тёмную рубашку. Она ему так идет. Оттеняет светлую кожу и русые волосы.

– А то ты не знала, что я такой, когда маму просила познакомить нас, – крупные губы искривляются в коварной усмешке и оказываются совсем близко. Пытаюсь оттолкнуться, но Ким только сильнее отпихивает назад. Вбивает меня в стену и выбивает мои сомнения.

– Я никого не просила. Сдался ты мне! – зубы скрипят, и я знаю, что похожа сейчас на ведьму. – Отойди прочь, Альдов. Пусти… те.

– Сначала искушала. А теперь отойди? И на «Вы»? Какая же ты вредная и переборчивая. Мне Лариса Викторовна сказала, что ты фанатка моего творчества, расписала во всей красе твои достоинства…

– Я не сомневаюсь, – ещё раз пытаюсь оттолкнуться. – Но мама плохо меня знает, не стоит верить каждому её слову.

– О, как?! Интересно-интересно… Да только глаза не могут врать хозяину. Так ведь?

– Отойди говорю, а не то…

– Что? – стискивает пальцы на моём затылке до лёгкой боли, а я натягиваюсь и шваркаю его коленом. Но он, гад, успевает отступить.

Светлые глаза наполняются тьмой, скрываются под густыми ресницами, а тиски его рук оказываются настолько сильными, что шевелиться не получается.

И мягкие губы настойчиво касаются моих губ, а язык беспомощно толкается в зубы. Не пущу! Не будет поцелуя. Нет-нет! Но когда рука со стены, пролетая мимо плеча, стискивает мою грудь, заставляя задрожать, я неосторожно вскрикиваю и впускаю его.

Ким целует жадно. Кусается и теребит мой язык, проталкивается так глубоко, что я не могу дышать. Дёргаю его на себя, срываясь от накативших эмоций, и запускаю руки под рубашку. Настоящий, сильный мужчина, а главное, живой, не иллюзия. Кожа горячая, гладкая, горит под пальцами даже сквозь ткань рубашки.

Я внезапно понимаю, что представляю Призрака. Думаю, что это он стонет от моих прикосновений, ласкает мой рот и грудь, и мне легче оторваться от реальности. Но стоит чужой ладони подобрать платье и коснуться взмокшего белья, я понимаю, что не смогу пойти дальше.

Яркой вспышкой в голове возникает золотой любимый взгляд. Осуждающий и печальный. Мне кажется, что он отдаляется, рассеивается в ночной темноте. Пытаюсь его поймать, но ловлю лишь пустоту. И до того больно, что неосознанно кричу.

– Тише-тише, – шепчет Ким, отстраняясь. – Что с тобой? – тянется, чтобы обнять, привлечь к себе, но я выставляю блоком руку.

– Не прикасайся!

Мой голос такой страшный, что мужчина сразу отступает. Хмурится и склоняет голову на грудь, но следит за каждый моим движением.

Хватаю пальто и сумку и бегу прочь. Плевать, что в туфлях, плевать, что ошиблась, но попробовать стоило. Только так я смогла понять, что важнее Призрака у меня никого нет. Стремительные отношения не для меня, бабников нет и не будет в моей жизни. В моей жизни вообще не будет других мужчин, кроме одного, пусть придётся ждать вечно и остаться в реальном мире старой девой.

Я нелепо тобою болею.

Петляю тёмными коридорами в поисках холла, но неожиданно выхожу к другому крылу клуба. Здесь уже три месяца ремонт идёт. У мамы сорвался крупный меценат, что обещал вложить средства в развитие заведения. Вот теперь всё и зависло: стены ободраны, полы сорваны, а над головой висят, как мёртвые медузы, ошмётки старых люстр.

Замираю, вглядываясь в темноту и понимаю, что моя жизнь – точно эти помещения: забита ненужным хламом, где нет места свету и теплоте. И любви места нет. Вернуться к Киму и послать всё?

Не могу, в душе буря поднимается, и сердце рвётся на части. Швы натягиваются, трещат, вот-вот я сделаю вдох, и всё закончится.

– Милочка, вы заблудились? – говорит за спиной елейный женский голос. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Невысокая, кудрявая бабушка звенит ключами в руке и показывает на разодранные плакаты на другой стороне разрушенного коридора. – Там выхода нет.

Голос мне кажется отдалённо знакомым, но я не вижу её лица: оно скрыто тенью коридора. Наверное, встречала, когда к маме в клуб в гости приходила. Когда это было, уже не помню, но это не важно. Хотя отчего-то мелкая дрожь пробирает плечи и сковывает спину, будто на неё прилепилась тяжёлая кольчуга.

– Тайное желание – хороший способ полечить душевные раны? – говорит она и выступает вперёд. Тень перемещается по её лицу, угол света отпечатывает на бледной щеке треугольник. – Правда? – женщина наклоняет голову и снова звенит ключами.

– Да, – отвечаю и переступаю с ноги на ногу. В туфлях далеко не уеду, не май месяц на дворе, но возвращаться в малый зал не стану. Разве только дождусь, когда Ким уйдёт. Протягиваю задумчиво: – Творчество отвлекает, а вдохновение окрыляет.

– Хорошие мысли.

– Только бесполезные, – отвечаю и снова всматриваюсь в темноту. Почему она так манит меня? Почему на старом, закрытом на ремонт кабинете задерживается взгляд?

Когда я была маленькой, класс первый или второй, мама брала с собой на занятия, и я танцевала с ребятами вальс. Особенно мне запомнился мальчик из соседней школы – Максим. Танцевал он неуклюже и вечно наступал на ноги, зато с ним было весело. Вон те двери, смотрю на чёрный зёв в стене, и был наш зал, сейчас он умер, затих, и неизвестно оживёт ли когда-то.

Как и я, умер в предсмертных судорогах своей любви. Потому что танцы ему теперь только снятся.

– Помочь найти выход? – ближе говорит вахтерша и клацает ключами.

– Я помню, куда идти.

– Ну, тогда – пора домой?

– Пожалуй.

Мы идём по коридору. Неловкое молчание затягивается. Помещение длинное и будто бесконечное, а ступеньки отпечатывают наши шаги, особенно мои – звонкие каблучки, и эхом разлетаются по нарядному холлу. Морщусь, глядя на мишуру и ёлочные игрушки, что мерцают мелкими фонариками. Балеринки кружатся от потоков воздуха, а бумажные разноцветные шары ловят яркие вспышки от гирлянд и окрашиваются в разные оттенки.

– Завтра уже будем отдыхать и праздновать, – говорит женщина и выходит на свет.

От шока невидимая сила толкает меня на перила лестницы. Больно ударяюсь бедром и почти падаю, но крепкая рука позади хватает меня за локоть.

– Держись, – говорит Ким на ухо. Он смотрит на меня с беспокойством, чувствую, как режет взглядом, а я не могу глаз отвести от старушки, которую спасла много лет назад.

ведь я лишь эхо, отраженье, звон…

– Вы? – не могу совладать с собой. Отталкиваюсь от мужчины и напираю на бабку. Она заблаговременно прячется за стеклом вахты и закрывает за собой дверь. – Вы мне жизнь сломали! Прекратите это! Слышите?!

– Девонька, я тебя вижу впервые, – ошарашено бормочет карга. Я её на клочки порву, задушу и не моргну. Хочу рвануть дверь и налететь плечом на тонкий пластик, но Ким оттаскивает меня назад.

– Тише-тише… Там стекло, поранишься!

– Отстань, – поворачиваюсь и кричу ему в лицо: – Отстань от меня! Что ты прицепился? Терпеть тебя не могу ещё со студенческих лет! Рожа твоя маячила на каждом углу, с плакатов усмехалась, а мне противно было. До того противно, что когда печатала номера с твоими интервью и похождениями, вечно плеваться хотелось! Несчастная звязда!

Ким багровеет, синие глаза стекленеют.

– Сучка! – шипит мужчина и, бросив мне под ноги сапоги, уходит.

Когда от грохота вздрагивают стены, я закрываю ладонями лицо и беззвучно кричу. На языке катается соленая влага, а на губах горит дерзкий чужой поцелуй. Взволновал он меня, заставил разгореться, а я не хочу себя чувствовать предательницей. У меня Призрак есть, ради него на всё готова. Сказал, что наступит время, и он придёт ко мне, значит, буду ждать.

– Уходи, не то полицию вызову, – грубо вякает из-за стекла бабка.

Я поворачиваюсь. Видно, взгляд у меня сумасшедший, потому что зараза старая тут же прячется за столом. Вижу только кудрявую макушку, она шевелится, как пучок макарон.

– Вы мне ответите! Я никуда не уйду, пока не снимете с меня проклятие.

– Ты перепила? – слышится противный голос откуда-то снизу. – Я тебя знать не знаю. Иди с миром. Ох, и неспокойные рабочие дни пошли: то танцульки до поздней ночи, то сумасшедшие бродят, – она ворчит, а мне кажется, что я схожу с ума. Готова на всё, лишь бы вытрясти из неё правду и свою свободу.

– Вы что будете продолжать притворяться? Я вам жизнь спасла, а вы наградили меня «подарочком». Ну, хватит уже! Заберите его, прошу вас!

И она взрывается сухим смехом. Жутко-истеричным, безумным. А потом осторожно выглядывает из окошка.

– Моей старой жизни угрожает разве что радикулит, милочка. А вот тебе стоит нервы полечить. Явно же неудовлетворённая. Вон какого мужика-красавца обидела. Будешь до старости лет старой девой! – Она так ехидно улыбается, что мне хочется протянуть руки в окошко вахты и стиснуть пальцы на сухой старческой шее.

– Но вы же… – голос превращается в жуткий писк. Не могу ничего сказать, связки горят, будто иглы туда натыкали.

– Иди, иди, – бабка кивает в сторону двери. – Накричалась, голос сел, надо дома чайку попить, успокоиться. Иди, – будто не просит, а наговаривает. Жутко от её взгляда и слов.

Хватаю сапоги и направляюсь к расфуфыренной пышной ёлке, что упирается в пятиметровый потолок в углу. Яркие гирлянды стянуты к центру со всех сторон и напоминают громадного паука.

Я ищу взглядом пуфик и падаю, не чувствуя ног. Быстро переобуваюсь, бросаю туфли в сумку. Дыхание царапается, будто лапа дикого лиса полоснула по шее, и голоса нет совсем. Сомнение выжимает из меня последние силы.

А если я ошиблась? Вдруг обозналась? Но она так похожа. Не могла я так промахнуться. И Кима зря обидела, не нужно было срываться.

Смотрю на огромный стеклянный шар, что висит на одной из пышных еловых веток. В нём отражается моё румяное лицо, и мне чудится, что мой Призрак рядом стоит: опустил руки на плечи и хмурится, злится.

Правильно, злись, милый – я поступила нечестно. Усомнилась. Но я вернусь к тебе, ночь у нас ещё есть, а потом снова буду ждать. Сколько понадобится.

– Только не оставляй меня… – шепчу и перевожу взгляд на снежинку, что венчает дерево. – Я так хочу тебя встретить, Призрак, обнять, спрятаться под твоими ладонями. Любить тебя хочу всего: чувствовать и видеть. Знать. Не во сне, а по-настоящему.

Гирлянды мерцают назойливо, и в какой-то миг верхушка ёлки вспыхивает ярким светом. Жмурюсь от рези в глазах, а потом поднимаюсь и, минуя испуганную бабку, бегу на улицу.

Сейчас даже благодарна ей, той с остановки, потому что иначе я бы не испытала всего, что было между мной и Призраком.

даже если не быть нам вдвоём.

Я не знаю, как добираюсь домой – на автомате. Мне всё равно, что происходит на улице, в паутинах цветных ночных дорог, в набитых до предела маршрутных такси. Среди шумной толпы не могу сдержать слёз. Они ползут по щекам и рвут душу на части.

Только бы он пришёл…

Только бы не обиделся.

Вина грызёт под лопатками и ускоряет мой бег. Лечу, как сумасшедшая, мимо панельных домов, мимо цветастых, наряженных снежинками и гирляндами, окон. Я готова любить Новый год, готова праздновать, восхищаться фейерверком, наслаждаться мандариновым и хвойным запахом, только бы любимый меня не бросил. И приходил, как прежде.

Да только вина за дерзкий поцелуй, за то, что загорелась от другого, и предчувствие жмут под ребрами и не дают дышать спокойно. Я столько лет к нему привязана и потому не могу осознать, как буду жить, если Призрак меня бросит.

В супермаркете на перекрёстке покупаю фонарики, игрушки, пластиковые ёлочные шары, даже фигурки Снегурочки и Деда Мороза. Я готова верить во что угодно, только бы не стратить сейчас, не остаться в эти несколько дней в одиночестве. И дождаться Призрака в грядущем году.

Возле забитой автомобилями стоянки паренёк в вязаной шапке продает облезлые ёлки. Не рассматривая, хватаю одну из них и отдаю последние деньги. Завтра придётся посидеть на голодном пайке, а с первого числа искать новую работу. Щемит в груди от этой мысли, ведь рекомендательных писем нет, а пару звоночков шеф обязательно сделал, и меня просто никуда не возьмут.

Но подумаю об этом позже, сейчас в мыслях пульсирует только одно: Призрак. Только бы он пришёл.

Квартира встречает невыносимой пустотой и мраком. Включаю везде свет, развешиваю лампочки и украшаю ёлку. Из остатков еды готовлю сырный суп, но есть не могу – ничего не лезет. После душа заползаю в постель и долго не могу согреться.

Заставляю себя спать, но не сплю. Не идёт сон, будто нарочно, только задремлю, меня выбивает в реальность. Отдалённо слышу соседские голоса, где-то взрываются ранние предновогодние петарды. Мороз мчит по коже, и меня крутит в постели, сматывая-сминая простынь, бросает в пот. Когда доходит до абсурда, и трепет превращается в судороги, я понимаю, что заболела. Простуда сжимает горло, ломает кости, крутит мышцы.

Тяжело сползаю с кровати и заставляю себя выпить жаропонижающее. Не проверяю температуру, и так чувствую, что горю изнутри. Кутаюсь в одеяло, заливаю в себя тёплый малиновый чай и только тогда отключаюсь.

И проходят ко мне чёрные сны. Пустые и безжизненные. Я брожу бесконечными коридорами и всё время выхожу к одной и той же двери: изломанной, рваной… за которой когда-то звучала музыка, и пары кружились в воздушном вальсе. Манит меня эта дверь. Заглядываю сквозь рубленную щель и вижу себя и Кима.

Мы танцуем страстно, будто в паре много лет. Белое платье летит вверх, вниз, в стороны. Руки Кима сильные и гибкие, а размах плеч восхищает. Мне кажется, что я чувствую, как он касается моей кожи, и приятный жар льётся по венам. Каждое наше движение и поворот высекают в воздухе странные вибрации, и они волной катятся к моим ногам, прошивая насквозь. Как иглы. Мне кажется, что я помню его, но не могу понять откуда. Не с плакатов, намного раньше.

Когда музыка разматывается в кульминацию, и переливы струн задыхаются на высоких нотах, меня вырывает из сна.

улетело в лету.

Не пришёл. Призрак не пришёл. Я предала его мыслями о другом. Тем поцелуем, что Киму удалось сорвать. Жалею, так сильно жалею, что реву целый день, не отвечаю на звонки и не открываю дверь, когда кто-то приходит. Не хочу никого видеть, даже родителей. Мне нужно побыть одной. Я и так одна всегда, но сейчас лишние голоса и внимание совсем не в радость.

Когда под вечер в дверь кто-то начинает колотить ногами, я всё-таки приподнимаюсь и ползу к дверям. Как привидение. Я сама стала призраком.

– Ярина, открывай! Это мама! – слышу родной голос с другой стороны. Нащупываю замок, но сил не хватает даже ключ провернуть.

– Погоди, – приваливаюсь плечом к стене и со второго раза получается. В глазах на миг темнеет, падаю, но мне всё равно, даже если убьюсь на месте.

Он бросил меня. Так больно мне ещё никогда не было. Даже ждать его бесконечно было легче, чем осознавать, что потеряла.

– Неси её в комнату, – слышу мамин голос из вакуума.

Взлетаю. Все кружится. Меня сдавливает тяжёлым воздухом, и режущая боль скручивает в сильных лапах. Я не открываю глаза и не вслушиваюсь больше в голоса. Хочу просто провалиться в вечный сон.

– Забери меня, умоляю, забери меня… – с губ срывается шепот, а потом кто-то гладит по щеке и отвечает:

– Все будет хорошо. Ты только держись.

И мне кажетсЯ, что это голос Призрака. Я даже улыбаюсь. Слабо, невесомо, а потом застываю в чёрной тьме маленьким ненужным никому человечком.

Прихожу в себя через несколько часов. Открываю тяжело глаза и вижу, как в окне разливаются сумерки. Плотные, как и тьма в моей душе.

Колючая тоска бьёт в грудь и сгибает пополам. Реву, как сумасшедшая, вою и терзаю зубами подушку.

Почему я согласилась на этот вальс? Зачем? Ненавижу Кима! Себя ненавижу. Всех ненавижу…

– Эй, как ты? – кто-то кладёт руку на плечо, и я приподнимаюсь. Сквозь дрожащую муть слёз вижу силуэт мужчины, а когда понимаю, кто передо мной стоит, хочется взорваться от ярости. Только сил нет.

– Иди прочь, Ким. Зачем ты здесь?

– Мама переживала за тебя, попросила помочь дверь открыть. – Он присаживается рядом и подает стакан воды. – Выпей. Ты в бреду была. Звала кого-то.

– Проваливай, я не хочу, чтобы за мной ухаживали.

– Я не ухаживаю, – Альдов мягко улыбается и, приподнимая мне голову, прижимает стакан к губам. – Как только твоя мама вернётся, я уйду.

– Для неё же выступление важней меня, – вырывается обида. Знаю, что тридцать первого в клубе вечер вальса. Жадно пью воду и откидываюсь на подушку. – Можешь уходить сейчас, я уже в норме.

– Конечно, – хмыкает Ким. – Но я всё же останусь, не хочу отвечать потом за твой трупик, если ты пойдёшь в туалет и грохнешься головой об умывальник.

– В уборную со мной попрёшься?

– Если нужно будет, – отрезает непоколебимо и громко ставит стакан на тумбочку.

– Иди ты, Альдов! Ненавижу тебя всем сердцем.

– Само собой. Я это уже слышал. И не удивлён. Пиар – злая штука, может сделать тебя монстром. Так ведь?

Смотрю в его синие морозные глаза и не понимаю, что меня так бесит. Привлекательный, обходительный, но я не могу удержаться от неприязни и злобы.

– Расскажешь, за что ты меня так не любишь? – мягко приподнимает уголок губ, будто хочет улыбнуться, но не может.

– Нет.

– Мне же интересно, – он усмехается и немного наклоняется, отчего я снова слышу запах гвоздики и бергамота. Я отодвигаюсь и подтягиваю одеяло на подбородок.

– Потому что ты – самоуверенный козёл! – всё что могу сказать. Перед глазами расплывается мир, и мне приходится захлопнуть веки и справиться с полётом на кровати – голова кругом.

– Не убедительно, – наклоняясь ближе, шепчет Ким. Тёплое дыхание скользит по щеке и нагревает её ещё сильнее. Меня подкидывает от дрожи.

– Ты разрушил… – хочу сказать «мою жизнь», но понимаю, как это глупо звучит. Разве сон можно назвать жизнью? Разве иллюзия станет реальностью? Нет. Так за что я его обвиняю? За свою промашку? Перекладываю вину на другого. Это нечестно.

Молчу и жую потрескавшиеся губы, а потом тихо добавляю:

– Извини, ты не виноват…

страсти вьются кружевом.

Через час приходят родители. Мне приходится выбраться из постели и даже позволить Киму отвести себя в ванную.

– Помощь нужна? – говорит он, придерживая за плечи. Мне уже легче, но всё ещё потряхивает от эмоций, да и мышцы крутит от болезни, но на ногах стою крепко.

– Нет, – не говорю, а гаркаю.

Мужчина хмыкает и тихо запирает за собой дверь. Ненавижу его за то, что такой хороший. Давно понимаю, что ошиблась и нет смысла злиться на Кима, но признать не могу. Любовь к Призраку ещё жива. Да что там? Я никогда не смогу его забыть и всегда буду ждать. Даже если он не придёт.

Дрожу под душем, но тёплая вода смывает мерзкий пот и позволяет телу расслабиться. Мне легче и немного хочется есть.

Когда выползаю из душа, понимаю, что не взяла одежду. Только грязная измокшая потом ночная сорочка валяется на кафеле. Пока обтираюсь, слышу в коридоре голоса и напевы знакомой песни. Кажется Litesound, одна из любимых групп – заслушала до дыр. Песня напоминает мне о том, кого потеряла. По глупости. По нелепому влечению к другому. К незнакомцу.

– Ты как там? – тихо говорит Ким за дверью и аккуратно постукивает по дереву.

Завернувшись в полотенце, выглядываю в коридор и шепчу, чтобы никто не услышал:

– Принеси мне из комнаты халат. Пожалуйста.

Ким смотрит ясным взглядом, тепло улыбается и тянется ко мне.

– Прости за клуб. Сорвался. Ярин, хотел тебе понравится, а получилось…

Внезапно его голос мне кажется таким волнующим и близким, что меня немного ведёт. От него мелкой дрожью и приятными колючками обсыпает плечи.

– Ты замёрзла, – замечает Ким, – сейчас, я быстро. – Бегло целует в меня щеку и, смущаясь, как подросток, выскальзывает через коридор в комнату. Вижу, как впопыхах чуть не сбивает широким плечом косяк. Что-то шипит сквозь зубы.

Приносит вместо халата вечернее красно-медное платье с v-образным вырезом и бисерной вышивкой. Не моё.

– Прошу… – и протягивает комплект алого белья, упакованного прозрачным тонким пластиком и перевязанного мерцающим дождиком. – Это от меня подарок к Новому году.

– Не нужно…

– Тише. Не говори. Ужин в кругу семьи, и только. Никаких обязательств, – он легко толкает меня в ванну и, оставаясь в коридоре, закрывает дверь.

Смотрю на платье в руках, мну мягкую ткань и не знаю, что делать. Наверное, просто идти дальше. Пытаться жить в настоящем. Со временем сны сотрутся, воспоминания отдалятся, и я смогу дышать по-новому. Смогу. Должна.

Мама принесла оливье и запекла курицу. По дому растекается сладкий аромат поджаристой корочки. А ещё запах апельсин и хвои. Мне даже нравится этот запах сегодня.

В зале стало уютно и сказочно: фонарики дрожат, но не мерцают, не переключаются. В лентах дождика путаются еловые ветки и прячутся игрушки.

Ким возится с сервировкой, ведёт себя непринужденно, словно не в гостях, а у себя дома. На нём белая рубашка и обтягивающие стройные ноги джинсы. Задерживаю взгляд на его локтях и спине. Как бы я хотела найти в нём сходство с Призраком. Понять, что не зря столько лет мучилась, не просто так сейчас ошиблась и обидела любимого.

Я замираю в проходе и смотрю, как мужчина красивыми пальцами поправляет приборы, скручивает салфетки и укладывает каждому на тарелку крошечного лебедя. Это мило, даже позволяю себе улыбнуться.

Бросаю взгляд на часы на стене и замираю. Стрелки показывают половину двенадцатого: я потеряла последний шанс увидеть Призрака. Каждая минута разрывает наши отношения и прокладывает между нами пропасть. Меня качает, но Ким подходит ближе и, поддерживая за талию, ведёт к столу.

– Веришь в чудеса и совпадения?

– Не очень, – голос слабый от переживаний и болезни, но я стараюсь показать сдержанную улыбку. Я не хочу быть тварью и портить родным праздник. И Киму не хочу его портить.

– Хочешь расскажу тебе кое-что?

Киваю и тянусь за долькой апельсина. Кладу в рот и с удовольствием облизываю пальцы. Никогда не любила цитрусовые, а сейчас жутко захотелось. Ким сглатывает, присаживается напротив и только собирается начать, как в комнату заходят родители.

и вновь по пустыне бреду.

– Ты помнишь Максима, доча? – спрашивает мама. Она ставит по центру стола тарелку с горкой пюре. – Мальчика, что ноги тебе наминал на уроках?

Гляжу на мужчину, а Ким не сводит глаз с мамы. Почти с сыновьей любовью смотрит на неё и ясно улыбается. Какой же он красивый. Высокий, мужественный. Как я могла думать о нём плохо, не разобравшись?

– Ты меня не узнала? – говорит Альдов, повернув голову. В синих глазах прячутся грозы и дожди, волны и моря, а в светлых волосах отражаются пятнышки цветных лампочек. – Времени прошло много, да. Лет двадцать точно. А я узнал тебя. Такая же рыжая веснушка, как и раньше.

– Но ты же в Америку уехал еще в третьем классе. Да и поменялся очень, – немного дрожу от волнения. Вот почему я видела Кима во сне, в том зале. Вот почему он так потрясающе танцует. Бывший мамин ученик, бывший мой партнёр. Столько лет прошло, не сосчитать. После него я бросила танцы, увлеклась сочинительством и рисованием. Правда, мама заставляла два раза в неделю на контемп ходить, для души, так сказать. Ну, и гибкость телу не помешает. Я и не сопротивлялась.

– Ярина, а ты почему не сказала, что с работы ушла? – строго спрашивает папа. Несёт перед собой румяную курицу. Ставит её на стол и быстро подходит ко мне. Садится на диван и ласково обнимает за плечи.

– Меня ушли, – отвечаю натянуто и улыбаюсь виновато. – Вовка меня в плагиате обвинил… Помнишь тот рисунок, что мы вместе с ним рисовали?

Отец сокрушенно покачивает головой.

– Он ведь на зло сделал, Яра. И почему ты не поделилась? Закрылась в своей ракушке, ведь так нельзя. Мы что не люди, поняли бы? Перед праздником сидишь без гроша, – отец убирает мои волосы за ухо и прижимает к себе сильней. – Ох, упертая и самовольная. Всё правильно. Так и должно быть, дочь, но только в меру. А если бы мы не пришли?

– Отмечала бы в постели, – грустно улыбаюсь и пожимаю плечом, ласково глажу папину сухую руку.

– Всё, садимся! – приглашает мама за стол. – На часах без пяти. Скорее. Позже обсудите работу и бывших друзей.

Ким откупоривает шампанское, я гляжу в его лицо и хочу, пытаюсь, силюсь узнать. Не получается. Просто старый знакомый, просто далекий забытый друг. Не более. Каждый поворот секундной стрелки впивается в грудь и заставляет сцепить зубы до боли. Я просто должна отпустить прошлое и начать будущее. Ступить в Новый год с новыми надеждами и желаниями. Посмотреть на другого мужчину и забыть Призрака, потому что его нет, не было и никогда не будет.

Ким подает наполненный бокал и слегка касается моей руки тёплыми пальцами. Нежно и осторожно, не навязываясь. Смотрит на меня, как на божество, а мне от этого неловко и горько. Он здесь – реальный, настоящий, безумно красивый, а я тоскую по безликому, бесплотному духу, что украл покой много лет назад. По мужчине, что остался за пределами декабря.

Разве это справедливо? Ведь уже тогда, четыре года назад, глядя на Кима на плакатах, я безумно была влюблена. Тайно мечтала познакомиться, услышать его голос вживую, а не только из колонок. Убеждала себя, что ревность к его похождениям беспочвенна, что он «звязда», а я – никто. Да только, когда появился Призрак, я о шебутном музыканте забыла. Всегда считала просто фанатичной любовью подростка.

И сейчас Ким, как простой обычный парень, стоит рядом и говорит мне:

– С Новым годом, Ярина! С Новым…

Его слова обрывают куранты. Бой переплетается с широкой композицией Ханса Зиммера, что звучит из динамика. Меня ведёт от осознания, что все происходящее слишком знакомо и близко.

Повторяется.

Всматриваюсь в глаза мужчины и вижу в них золотое пламя: фейерверк взрывается за окном огромным пионом и отражается в радужках Максима кругляшками боке.

Обнимаю его от накативших чувств и узнаю запах чайного дерева от волнистых волос.

Мой. Призрак. Нашёл меня.

за что и буду я тебя любить.

Отец не пьёт шампанское, потому что за рулём. Он поднимает бокал с апельсиновым соком и щедро раздаривает веселые тосты. Я сижу возле Кима и сжимаю его ладонь. Мой. Никому не отдам. Никогда не отпущу.

Мы вместе убираем со стола и много говорим о танцах, музыке и успехе Кима. Оказалось, что он сейчас не поёт уже, а пишет музыку для фильмов. Говорит, что ему так спокойней. А когда включается его трек, я на мгновение проваливаюсь в волнующий экстаз. Мурашки бегут по телу. Чувствую, как ещё чуть-чуть, и меня взорвёт от восторга. Ким улыбается, потому что всё видно по моим глазам, и на светлых щеках любимого появляется румянец смущения.

Родители около часа ночи собираются домой. Пока они одеваются, я благодарю их за праздник и, когда обнимаю, едва сдерживаю радостные слёзы. Мама пожимает мне плечо и мягко улыбается. Ким стоит за спиной, ни на шаг не отходит, будто боится, что я исчезну. Чувствую прикосновение его чутких ладоней сквозь ткань платья и не могу сдержать дрожь.

– Не упусти своё счастье, – читаю по маминым губам и, поджав смущённо губы, киваю в ответ.

Когда родители выскальзывают из квартиры, в коридоре резко становится тихо. Музыка сменяется одна на другую, ласково вплетаясь звуковыми волнами в уши. Холодный воздух из подъезда вмиг растворяется в жарком и ненасытном поцелуе.

Ким прерывается и касается моего лба горячими губами.

Как я могла не признать в нем Призрака? Чуть не прогнала. Чуть не упустила шанс.

– Ты пришёл, – шепчу. По коже бежит порывистое дыхание мужчины.

– А как иначе?

– Мой. Призрак.

– Кто угодно, лишь бы ты больше не рычала.

Отодвигаюсь и всматриваюсь в его мужественное лицо, рассматриваю улыбку, тону в голубых глазах.

– Ты помнишь меня?

– Конечно! – он смеется и касается моих локонов длинными пальцами. – Такая крошеная веснушка и копна кроваво-красных волос. И твои ноги, что вечно попадались мне под туфли.

– Нет, я не об этом, – говорю и кладу ладонь на гладковыбритую щёку. Ищу ответы в его взгляде. – Призрак? Это ты приходил во сне?

Он коротко моргает, будто боится признаться, а потом медленно растягивает коварную, но обворожительную улыбку.

– Думала, что не найду? Я же обещал.

– Я так испугалась, что меня потянуло к другому. Боялась, что ты бросишь… Обидишься.

– Ласковая, нежная, сумасшедшая Ярина. Я ведь и сам не понимал, ты это или нет. Четыре года на взводе, каждый декабрь, как сладкий ад. А я не видел даже твоего лица. Не знал имени. Мечтал, что однажды ты откроешься мне, что я узнаю тебя среди миллиардов людей. Но как, если не знал, кого искать?

Мы покидаем коридор и в обнимку идём в комнату. Таю от его прикосновений, но мне хочется больше.

– А как узнал?

– Никак. Я просто пришёл помочь старому другу, поддержать дочь любимого учителя танцев, а потом увлёкся. Ты нравилась мне и раньше, твоя мама как-то присылала фото на мейл. Я залипал, но не соглашался с тобой встретиться, потому что у меня была девушка из снов. Незнакомка, которую безумно люблю… А когда куранты зазвучали, всё сложилось: золотой блеск в твоих глазах, красные ленты в моих руках и музыка. Та самая музыка, что вросла в моё сердце корнями.

Платье падает на пол.

– Ты горишь…

– Горю.

– Аспирин принести? – в голосе Кима звенит настоящая сталь, но на окончаниях слов дрожит улыбка.

– Только посмей остановиться…

Сильные руки скользят по моим плечам и накрывают грудь. Я выгибаюсь навстречу любимому и не могу сдержать вздох. Он ловит моё дыхание поцелуем, толкается языком и ласкает ладонями бёдра. Шарит по телу, будто хочет запомнить каждый изгиб. Медленно, но ускоряясь. С каждым разом движения становятся шире, жарче. Хочется расколоться на тысячи звезд от счастья.

Ким отталкивает меня и помогает лечь на спину. Смотрит величественно сверху и облизывается, как голодный кот.

– Моя…

Скидывает рубашку и швыряет её возле кровати. Звенит молния, и джинсы улетают в тёмный угол.

Когда Ким наклоняется, закрывая собой пространство и потолок, я веду пальцами по его подкачанным ногам, широкой талии, мощной груди и шее. Изучаю, будто впервые.

– Макси-и-им, – шепчу, когда он пододвигается ближе. – Я должна тебе сказать.

– Это подождать не может? Я сейчас на куски порвусь.

– Я ещё ни с кем… – кусаю губу, глядя из-под ресниц, веду ладонями вверх-вниз по его мускулистому торсу и замираю между ног. Он отзывается трепетом и глухим рычанием. Направляю к себе ближе.

– Да неужели? – Ким щурится, растекается сладкой улыбкой и осторожно входит. Пламя мчит по венам, пока привыкаю к его твердости и толщине. Он двигается осторожно, но настойчиво. Преграда на миг заставляет его замереть.

Боль терпимая, но я все равно впиваюсь в крупные плечи и слабо вскрикиваю. Капли пота горят на молочной коже лба и блестят на трепещущих крыльях носа. В синих глазах переливаются бронзовые огни уличных фонарей. Ким продолжает двигаться, когда судорога меня отпускает, и боль уходит, оставляя после себя желание и страсть.

– Люблю тебя, – шепчу. Принимаю и отдаюсь. Признаю и повинуюсь.

Стук кровати о стену, голоса отмечающих Новый год соседей и родная близкая музыка сплетаются с нашими стонами. Я кричу первая, впиваюсь в его ягодицы и тащу на себя до онемения в пальцах. Ким вонзается настырно и с натужным рыком обрушивается на меня. Спазмы согревают изнутри, а на израненную душу опускается долгожданная нега.

Я счастливо улыбаюсь, кусаю Кима за ухо и тереблю светлые волосы, пропуская локоны сквозь пальцы.

– И я тебя люблю, – шепчет он и находит мои губы.

Мысленно благодарю бабушку-волшебницу. Иногда мы не понимаем, что для нас лучше. Нас коробит и мучает преподнесённый шанс. Мы не видим перед носом предателя, но зато находим в иллюзиях счастье. Мы хотим исполнения желаний, но ничего не делаем, любим, но не признаемся в этом даже себе, дружим, казалось бы, но не доверяем и легко отпускаем родных и близких из-за нелепых недомолвок. Хватит лжи, фальши, иллюзий. Живите здесь и сейчас, потому что завтра – очень зыбкое понятие. Оно может и не наступить.

Я теперь знаю, что тайные желания сбываются. Просто нужно верить.

Конец