Многим историкам сегодня холодная война видится как трагедия, которую невозможно было избежать: дело не в столкновении тоталитарного Востока и демократического Запада, а в извечном геополитическом противостоянии России и ее западных соседей. Таков был расколотый национальными и блоковыми интересами мир, потому не так сложно было вскоре после Второй мировой соскользнуть в новое противостояние.

Есть иная точка зрения. Большевистская революция была сама по себе провозглашением холодной войны, потому что ставила целью мировую революцию. И до Горбачева никто от этой цели не отказывался. Разве генералиссимус Сталин и его наследники хотели мирного сосуществования?

Холодную войну не назовешь только лишь столкновением супердержав, повторением того, что происходило и прежде. Это была война идеологий. Или, точнее, идей. Археологические исследования идеологических развалин открывают неприятную истину: семена страха, предубеждений и ненависти к окружающему миру прорастают вновь и вновь. Запасы злобы и вражды стратегического значения переходят от одного поколения к другому. От этого наследства не спешат отказываться.

Вот почему эта книга не представляется мне чисто историческим исследованием. Разве в наши дни не говорят о новой холодной войне?

Как заметил выдающийся немецкий писатель лауреат Нобелевской премии Гюнтер Грасс, хотя уже нет железного занавеса, он все равно еще отбрасывает тень. Иногда эта тень кажется очень мрачной. Словно в каком-то смысле мы и в самом деле обречены вновь и вновь возвращаться в те времена.

Главная опасность холодной войны состояла в том, что в любой момент она могла перерасти в горячую. Несколько раз мир стоял на грани ядерного конфликта.

4 октября 1957 года в Советском Союзе запустили первый искусственный спутник Земли. Триумф советской науки! Не только астрономы-любители, но и просто многие люди во всем мире смотрели в небо и искали глазами спутник. Казавшееся фантастическим событие изменило представление мира о нашей стране.

Немногие тогда сознавали, что космические исследования в значительной степени носили военный характер. Ракеты создавались для того, чтобы доставлять к цели баллистические ракеты с ядерными боеголовками и отправлять на околоземную орбиту спутники военного назначения.

Первый искусственный спутник Земли был выведен в космос модификацией межконтинентальной баллистической ракеты «Р-7» с измененной системой управления. Разработало ракету конструкторское бюро Сергея Павловича Королева. Боевой вариант поступил на вооружение Ракетных войск стратегического назначения.

Первый спутник должен был стать летающей лабораторией, но научное оборудование все не получалось. Королев решил все равно запустить спутник, чтобы обогнать американцев. Он опасался, что Соединенные Штаты его опередят, звонил в КГБ, спрашивал, нет ли у разведки данных о готовящемся запуске американского спутника.

Руководители страны не сразу осознали, какое грандиозное событие произошло и как оно потрясло мир. Никита Сергеевич Хрущев принял Королева, благодарил и говорил:

— Когда вы нам писали о спутнике, мы вам не верили, думали, фантазирует Королев. Но теперь другое дело…

Запуск спутника стал тяжелым ударом для Соединенных Штатов, где не ладилась ракетная программа. За первым советским спутником последовал второй — 3 ноября 1957 года — с собакой Лайкой на борту. Так Королев откликнулся на просьбу Хрущева порадовать страну накануне сорокалетия Великой Октябрьской социалистической революции.

В космос впервые отправилось первое живое существо. Семь дней советские ученые получали информацию о поведении собаки в космическом пространстве. Эксперименты с собаками проводились с лета 1951 года, когда их стали запускать в кабинах первых ракет. Эксперименты доказывали, что живое существо способно нормально существовать в космосе. К большому сожалению советских ученых, исследовать Лайку после полета им не удалось. Второй спутник не вернулся на Землю — сгорел в верхних слоях атмосферы. Но путь человеку в космос был открыт.

Если Хрущев призывал догнать и перегнать Соединенные Штаты по производству молока и мяса, то в Америке били тревогу: нельзя отставать от Советского Союза в ракетостроении. Узнав о запуске спутника, Эдвард Теллер, «отец американской водородной бомбы», заявил по телевидению:

— Америка проиграла битву, более важную, чем Перл-Харбор.

7 ноября 1957 года президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр получил секретный доклад об отставании от СССР. «Америке угрожает оснащенный ракетами Советский Союз, — говорилось в докладе. — Соединенные Штаты превращаются в державу второго сорта». Еще через месяц, в годовщину японского нападения на Перл-Харбор, в США попытались запустить свой спутник. Он приподнялся над мысом Канаверал и рухнул. Контраст между космическими успехами Советского Союза и провалом Соединенных Штатов не мог быть очевиднее.

Вашингтон ответил на спутник законом об образовании. На соревнование умов ежегодно выделялись два миллиарда долларов — эти деньги шли университетам и непосредственно студентам, которые смогли получить образование за казенный счет. В 1960 году в США было три с половиной миллиона студентов, через десять лет число получающих высшее образование увеличилось вдвое.

После запуска спутника британский премьер-министр Гарольд Макмиллан поинтересовался у разведки:

— Способны ли русские создать ракеты, которые достигнут нашей территории?

В начале пятидесятых годов британская разведка полагала, что начало войны можно будет предвидеть. Предполагалось, что вслед за ядерным ударом последует наступление наземных сухопутных сил, концентрацию которых можно будет засечь. Исходили из того, что у НАТО будет примерно неделя на подготовку к войне. После запуска спутника решили, что на мобилизацию сил останется один-два дня. Правда, командующий Королевскими военно-воздушными силами маршал авиации сэр Джон Слессор не согласился с этим выводом:

— Я не верю разведывательным оценкам, из которых следует, что русские достигнут Рейна всего через несколько дней. Не думаю, что разведчики подготовлены для того, чтобы делать такого рода оценки.

Никто из военачальников не знал, как будут развиваться боевые действия с использованием ядерного оружия.

Человечество спокойно встретило появление атомной бомбы. Освобождение ядерной энергии лишь подтверждало всеобщую веру в прогресс. Казалось, что история, как хорошо подготовленная армия, совершает марш от низшего прошлого к высшему и счастливому будущему.

Если бы производство атомного оружия оказалось тяжелым бременем для налогоплательщиков, Соединенные Штаты, возможно, проявили бы большую сдержанность в наращивании ядерного потенциала. Но потребовались только первоначальные капиталовложения в конструирование моделей и строительство производственных мощностей по обогащению урана и плутония. Когда все это было налажено, ядерные бомбы производились по сравнительно приемлемой цене.

Через несколько дней после ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки газета «Нью-Йорк таймс» восторженно писала:

«Атомная бомба была создана для войны, но знание, которое позволило ее создать, родилось благодаря бессмертному стремлению к знанию и использованию даров природы на общее благо. Это новое знание может принести на эту землю не смерть, а жизнь, не тиранию и жестокость, а божественную свободу».

Восторженный оптимизм завоевал общественное мнение. «Секрет атома принесет процветание и более совершенную жизнь, откроет эру невиданного богатства и возможностей для всех» — так писали и говорили в первые годы после Второй мировой.

Военный министр Генри Стимсон обещал президенту Рузвельту: бомба «обеспечит такое мироустройство, которое гарантирует мир во всем мире и спасет цивилизацию».

Наступление атомной эры совпало с началом «американского века». Соединенные Штаты воспринимали себя как необычайно богатую страну, судьба которой складывалась счастливо на протяжении почти всей ее недолгой истории. Американцы считали, что они богаче и сильнее всех в мире. Экономика США стала двигателем всей мировой экономики. Всемирное признание доллара в качестве мировой валюты символизировало эру, которая могла называться Pax Americana.

Соединенные Штаты затевали грандиозные и амбициозные проекты. Американцев, конечно, беспокоили отдельные несовершенства мироздания, но страха у них не было — в том числе страха перед ядерным уничтожением.

Ядерные испытания казались чем-то завораживающим, экстравагантным и даже забавным. Новый, весьма откровенный по тем временам женский купальный костюм назвали «бикини» — в честь атолла в Тихом океане, на котором гремели ядерные взрывы.

Что касается военных, то они были озадачены появлением бомбы. Если они и испытали страх — то не перед пугающей мощью расщепленного атома, а скорее перед тем, что это разрушительное оружие сделает их ненужными. Если есть бомба, зачем содержать большую сухопутную армию и флот?

Атомная бомба считалась слишком серьезным оружием, чтобы доверять его военным. Хранилища ядерных боезарядов находились под охраной и контролем гражданских властей. Военным боеголовки выдавали только с разрешения президента.

Когда Сталин приказал блокировать Западный Берлин, 18 июля 1948 года шестьдесят американских бомбардировщиков В-29, способных нести атомное оружие, были демонстративно переброшены на британские базы, поближе к советским границам. Но это был блеф — атомных бомб там не было.

Американское атомное оружие находилось в ведении не военных, а комиссии по атомной энергии. Только в июле 1950 года президент Гарри Трумэн санкционировал отправку в Англию для оснащения этих самолетов неядерные компоненты бомб. Плутониевые капсулы все еще оставались в руках атомной комиссии. Ядерные и неядерные компоненты бомбы нельзя было держать в одном месте до объявления полномасштабной боевой тревоги. Право отдавать приказ о подготовке ядерного заряда к боевому применению военно-воздушные силы США получили в апреле 1954 года. Вот тогда уже военные смогли брать ядерное оружие со складов так же просто, как книгу в библиотеке.

Соединенные Штаты пребывали в уверенности, что атомное оружие надежно гарантирует безопасность страны. Поэтому главное, в чем нуждается страна, — это в эффективных средствах доставки ядерного оружия. Стратегическое авиационное командование получило в свое распоряжение межконтинентальные бомбардировщики, способные достичь советской территории. Летчики дежурили на аэродромах в ожидании приказа на взлет.

В Соединенных Штатах полагали, что еще долго останутся монополистами в ядерной сфере. Правда, во время войны американские ученые опасались, что их опережают немцы. Боялись гения — нобелевского лауреата Вернера Гейзенберга. Вот поэтому весной сорок пятого вместе с наступающими войсками в Германию вступила спецгруппа американской разведки с задачей узнать тайны немецкого ядерного проекта. Руководил группой бывший тренер школьной футбольной команды полковник Борис Пэш, русский по происхождению.

Борис Пэш родился в Сан-Франциско. Его отец — православный священник Федор Николаевич Пашковский был отправлен секретарем миссии Русской православной церкви в Калифорнию в конце XIX века. Перед Первой мировой войной семья вернулась в Россию. Борис учился в Киевской духовной семинарии, которую окончил в 1917 году. Священником не стал, воевал в белой армии. В двадцатом году уехал в США, получил высшее образование, работал в школе тренером по регби. Когда началась Вторая мировая, его призвали в американскую армию. В роли офицера безопасности он участвовал в программе создания атомного оружия.

Группа полковника Пэша, сопровождаемая инженерным батальоном, двигалась на юг, по восточному берегу Рейна, опережая наступавшие войска союзников. Городок Хайгерлох в Бадене-Вюртемберге хранил тайну ядерного проекта нацистской Германии — там был построен атомный реактор. Когда группа полковника Пэша 23 апреля въехала в город, американцам рассказали, что четыре месяца назад в городе появились чужаки и что-то спрятали в пещере, где священники веками хранили вино. На следующий день в пещере нашли урановый реактор. В соседнем городке Хехингене обнаружили немецких физиков. Американцы забрали материалы атомного проекта, вывезли запасы урана, полторы тонны тяжелой воды. И убедились, что немцы надолго отстали от союзников.

Советские контрразведчики тоже вывозили из оккупированной Германии атомщиков, но, создавая ядерное оружие, обошлись без них. 20 августа 1945 года Сталин подписал постановление Государственного комитета обороны, которое означало мобилизацию всех ресурсов на создание атомной бомбы. Ответственным он назначил своего лучшего менеджера — Лаврентия Берию, у которого был особого рода организаторский дар.

25 января 1946 года Сталин, пригласив к себе научного руководителя ядерного проекта профессора Курчатова, выговаривал ему: почему скромничаете? почему мало требуете для максимального ускорения работ? При разговоре присутствовал Берия. Игорь Васильевич отвечал:

— Сколько разрушено, сколько людей погибло. Страна сидит на голодном пайке, всего не хватает…

Сталин был недоволен:

— Просите все что угодно. Отказа не будет. Наше государство сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы несколько тысяч человек жили на славу, а несколько сотен жили еще лучше, чтобы у каждого были и машина, и дача.

Атомщикам действительно давали все, что им было нужно. Но и распоряжались ими как заключенными. Первое ядерное взрывное устройство испытали 29 августа 1949 года. Председателем комиссии назначили Берию. Когда бомба взорвалась, Лаврентий Павлович расцеловал профессоров Игоря Курчатова и Юлия Харитона (будущего академика и трижды Героя Социалистического Труда) и добавил:

— Было бы большое несчастье, если бы не вышло!

Все понимали, что он имеет в виду. Неудача могла окончиться судом, лагерем, может быть, расстрелом.

Соединенные Штаты чувствовали себя надежно за атомным щитом. С появлением советского ядерного оружия щит стал тоньше. Баланс сил изменился. Председатель сенатского комитета по иностранным делам Артур Ванденберг признал:

— Теперь мы живем в другом мире.

Это был крупный провал западных разведок. Что-то они знали. Скажем, выяснили, что Советский Союз организовал добычу урановой руды в Восточной Германии. Занималось этим советское акционерное общество «Висмут» в Рудных горах в Саксонии. Приказом Советской военной администрации 30 мая 1947 года все горно-перерабатывающие предприятия Рудных гор были объявлены советской собственностью. Считается, что на урановых рудниках было занято полмиллиона немцев. (В 1954 году «Висмут» было преобразовано в советско-германское акционерное общество и продолжало работать до мая 1991-го.)

Стратегически важными предприятиями ведал генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов, один из самых близких к Берии людей, назначенный заместителем начальника Главного управления советским имуществом за границей и одновременно заместителем главноначальствующего Советской военной администрации в Германии. В 1950 году он стал заместителем председателя Союзной контрольной комиссии по делам советских государственных акционерных обществ в Германии.

Охраной предприятий «Висмута» ведала советская госбезопасность (см. книгу М. Семиряги «Как мы управляли Германий»). Тяжелая работа, низкая зарплата, грубость советских солдат порождали постоянное недовольство шахтеров, забастовки, волнения.

В середине августа 1951 года среди рабочих «Висмута» начались волнения, шахтеров поддержало местное население. 11 сентября политбюро обязало председателя Союзной контрольной комиссии Чуйкова расследовать причины «провокационных выступлений, проверить практику работы советской дирекции a/о «Висмут» в части, касающейся ее взаимоотношений с немецкими рабочими и служащими, усилить отдел информации a/о «Висмут», ведающий политической работой среди немецких рабочих и служащих, квалицированными политработниками, знающими немецкий язык».

Проведение открытого судебного процесса, связанного с беспорядками, в политбюро сочли нецелесообразным.

18 октября на политбюро вновь рассмотрели вопрос о «Висмуте». Министру госбезопасности Игнатьеву поручили «усилить работу по борьбе со шпионско-диверсионной агентурой иностранных разведорганов и другими вражескими элементами в районах работ a/о «Висмут» и увеличить штаты Отдела МГБ СССР при a/о «Висмут».

Бежавшие на Запад немецкие шахтеры не могли сообщить, сколько урана там добывается. В Соединенных Штатах пришли к выводу, что Советскому Союзу для создания ядерного арсенала не хватает урана. На самом деле его было достаточно, добыча руды шла полным ходом и в самом Советском Союзе.

Когда было взорвано первое советское ядерное устройство, многое в мире изменилось. Англия осознала свою уязвимость перед советским ядерным оружием. Лондону рисовались гибельные сценарии: если разразится война с применением обычного оружия, Британские острова будут уничтожены. Комитет начальников штабов подготовил доклад о контурах грядущей войны с учетом опыта Хиросимы и Нагасаки. Выяснилось, что для полного уничтожения Англии достаточно тридцати ядерных бомб.

Правда, начальник британской военно-морской разведки вице-адмирал Эрик Лонгли-Кук придерживался иного мнения. Он доказывал: советские лидеры крайне консервативны и сами боятся нападения. Осторожные по натуре, они не представляют опасности для Англии. Прочитав адмиральские соображения, Уинстон Черчилль поинтересовался, не коммунист ли адмирал, и велел за ним присматривать.

Свое первое ядерное взрывное устройство англичане испытали 3 октября 1952 года на северо-западном побережье Австралии, в Монте-Белло, местечке, известном кораблекрушениями и ныряльщиками за жемчугом. Атомный проект обошелся в сто миллионов фунтов стерлингов, что правительство скрыло от парламента. Первые бомбы поступили на вооружение в 1955 году.

Англичане преувеличивали масштабы своего ядерного арсенала. Но на Британских островах работало немалое число советских агентов, и в Москве были осведомлены о реальном положении. В Лондоне понимали и другое: если преувеличить возможности системы противовоздушной обороны, то Советский Союз нацелит на Британские острова дополнительное количество бомб и ракет. Поэтому в программу дезинформации включили еще один пункт — о способности британской экономики пережить ядерный удар. Напоминали о том, что Британская империя — это еще и Содружество наций и ответный удар может быть нанесен с территории британских колоний.

Британские военные считали необходимым постоянно отправлять к границам Советского Союза бомбардировщики, чтобы давить советским военным на нервы — пусть в Москве гадают, есть ли на борту самолета, который летит в их сторону, ядерное оружие. Они хотели заставить Москву считать, будто каждый самолет, появляющийся у границ СССР, несет ядерное оружие. Это помешает сконцентрировать средства противовоздушной обороны на самых опасных направлениях.

Британские бомбардировщики того времени обладали небольшой дальностью полета. Это означало, что в случае войны, сбросив атомную бомбу над советской территорией, назад экипаж не вернется. Британские летчики мрачно шутили, что им придется прыгать с парашютом где-то над Сибирью и ждать окончания войны в тайге.

Атомных бомб было маловато, и британское правительство пыталось ввести в заблуждение не только Советский Союз, но и собственных союзников. Турция, Иран, Ирак и Пакистан не вступили бы в союз с Англией и не заключили так называемый Багдадский пакт, если бы не верили в военную мощь Великобритании. В Лондоне знали, что не станут тратить силы на защиту Среднего Востока. Но союзники по Багдадскому пакту свято верили, что Англия пустит в ход ядерное оружие для их обороны.

Первая британская водородная бомба, полученная Королевскими военно-воздушными силами в феврале 1958 года, была очень ненадежной. Даже небольшой сбой мог привести механизм в действие, и взрыв был бы неизбежен. В 1959 году бомбу сняли с вооружения, потому что она представляла опасность для самой Англии.

Сначала казалось очевидным, что атомные бомбы, как и прежде, станут доставлять самолеты. Но в пятидесятые годы ракеты, сначала малые и средние, а потом и межконтинентальные, стали реальным средством доставки ядерных боезарядов.

13 июня 1942 года на побережье Балтийского моря, в местечке Пенемюнде, немецкие инженеры открыли ракетную эру, запустив первую баллистическую ракету. Ее создателю — Вернеру фон Брауну — было всего двадцать восемь лет. Ракета пролетела километр, потому что вышла из строя система управления. Второй пуск оказался более удачным. Отклонение от объекта поражения составило четыре километра.

Появление «Фау-2» уже не спасло нацистскую Германию, но союзники в полной мере воспользовались плодами трудов немецких ракетчиков. Ни у Советского Союза, ни у Соединенных Штатов не было подобных разработок.

Победители вообще неплохо попользовались трофейным имуществом. Запад не меньше Советского Союза интересовали немецкие научные и технологические достижения. Патенты микрофильмировались и пересылались домой — в академические институты Соединенных Штатов, Англии и Франции. Союзники прошерстили научные учреждения Германии и забрали все мало-мальски интересное для изучения.

Особенно интересовали победителей радиолокаторы, управляемые ракеты, самонаводящиеся торпеды, биологическое и химическое оружие… Интересовались экзотическими проектами, скажем, идеей временного ослепления войск врага с помощью ультрафиолетовых волн. В таких направлениях, как ракетостроение и подводные лодки, Германия была мировым лидером. Полезных немцев искали повсюду. Специалисты, которым было что предложить, могли рассчитывать на хорошие условия жизни в послевоенной разрушенной Германии.

В 1946 году появился новый мотив: не позволить важнейшим немецким ученым перебраться в Восточную зону, чтобы они не оказались в руках Советского Союза — даже если и не представляли интереса для Запада. Американцы решили перевозить в США немецких ученых и членов их семей, лишь бы они не попали к русским. В Англию перетащили целую лабораторию авиационной фирмы «Фокке-Вульф» из Детмольда. Военно-морской флот хотел получить новейшие немецкие лодки и позаботился о том, чтобы они не достались советским морякам.

Англичане использовали немецкие разработки для создания арсенала оружия массового уничтожения. В первую очередь обзавелись оборудованием для производства химического оружия. Фельдмаршал Монтгомери считал, что отравляющие газы — сравнительно гуманное оружие, по крайней мере страна не разрушается, гибнут только солдаты. Заодно осуществлялась программа дезинформации относительно создания биологического оружия. Чтобы у Советского Союза создалось впечатление огромных успехов западных ученых в этой сфере, распространялись слухи о появлении новых видов оружия, которые на самом деле не существовали.

Американские разведчики первыми нашли Вернера фон Брауна. Вместе с коллегами-ракетчиками и тонной секретной документации он был отправлен в Соединенные Штаты. Ему построили испытательную базу в штате Нью-Мексико, куда доставили триста железнодорожных вагонов с частями ракет «Фау-2», обнаруженными в Германии.

По Потсдамскому соглашению район, где находился немецкий ракетный завод, входил в советскую зону оккупации. Оттуда запрещался вывоз материалов и оборудования, но американскую разведку это не остановило. На полигоне в штате Нью-Мексико немцы собрали и испытали примерно семьдесят «Фау-2». Они стали основой американской ракетной программы.

Для советских и американских ракетчиков главный вопрос состоял вот в чем: стоит ли воспроизводить немецкую ракету, которая была неэффективной и к тому же имела небольшой радиус действия? Американцы — даже при наличии Вернера фон Брауна — сразу пошли иным путем и создавали принципиально новую ракету.

В нашей стране решили скопировать «Фау-2». Для этого потребовалось создать отечественную ракетную промышленность. Не было стали, которой пользовались немцы, не было такой резины, не было пластмассы, производство всего этого пришлось освоить. Первая советская баллистическая ракета взлетела 18 октября 1947 года в 10 часов 47 минут утра. Сталину об успехе доложил председатель госкомиссии начальник Главного артиллерийского управления Николай Дмитриевич Яковлев.

Первые боевые ракеты Р-1, Р-2, Р-5 были одноступенчатыми, топливо — жидкий кислород и этиловый спирт. Один из генералов пренебрежительно заметил конструкторам:

— Вы заливаете в ракету четыре тонны спирта. Да если отдать этот спирт моей дивизии, он любой город возьмет! А ваша ракета в этот город даже попасть не может. Кому это нужно?

Осенью 1953 года атомщики заинтересовались ракетами Сергея Павловича Королева — нельзя ли начинить их ядерной взрывчаткой? Р-5М стала первой ракетой — носителем ядерного заряда. Ракеты пошли в серию, их поставили на боевое дежурство на Дальнем Востоке и в Прибалтике. Знаменитый авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев, узнав, что атомные заряды ставят на ракеты, сказал Королеву:

— Страшное это дело. А вдруг уроните на свою территорию?

Военным руководителем испытаний первой водородной бомбы в 1953 году, вспоминал академик Андрей Дмитриевич Сахаров, был заместитель министра обороны маршал Василевский. Встал вопрос о том, что по соображениям безопасности надо эвакуировать десятки тысяч людей из опасной зоны. Александр Михайлович Василевский успокоил ученых:

— Напрасно вы так мучаетесь. Каждые армейские маневры сопровождаются человеческими жертвами, погибает двадцать-тридцать человек. Это неизбежно. Ваши испытания гораздо важнее для страны, для ее оборонной мощи.

Выступление главы правительства Георгия Маленкова на пятой сессии Верховного Совета СССР 9 августа 1953 года опубликовали все центральные газеты:

«За границей сторонники войны длительное время тешили себя иллюзией насчет монополии Соединенных Штатов Америки в деле производства атомной бомбы. Жизнь, однако, показала, что здесь имело место глубокое заблуждение. Соединенные Штаты давно уже не являются монополистами в деле производства атомных бомб. За последнее время заокеанские противники мира нашли себе новое утешение. Соединенные Штаты, видите ли, владеют более мощным, чем атомная бомба, оружием, являются монополистами водородной бомбы. Это, видимо, было бы каким-то утешением для них, если бы соответствовало действительности. Но это не так. Правительство считает необходимым доложить Верховному Совету, что Соединенные Штаты не являются монополистом и в производстве водородной бомбы. (Бурные, долго не смолкающие аплодисменты)… Мы ответим всякому, кто проповедует политику силы в отношении Советского Союза, ответим, не вдаваясь в подробности: «Шалишь, кума, не с той ноги плясать пошла». (Общий смех в зале. Бурные, продолжительные аплодисменты.)»

Советская водородная бомба была совершеннее. Американцы испытали свою бомбу 1 ноября 1952 года на островке в Тихом океане. Островок перестал существовать. Американская бомба была настолько тяжелой, что ее мог нести только бомбардировщик. Советская была легче и компактнее. Американские специалисты испугались, что СССР первым оснастит ядерными зарядами межконтинентальные ракеты. Так появилась теория ракетного отставания Соединенных Штатов.

С появлением советского ракетно-ядерного оружия Соединенные Штаты утратили чувство неуязвимости. Американцы осознали, что тоже могут стать жертвой расщепленного атома. 31 июля 1958 года Хрущев сказал Мао Цзэдуну:

— Теперь, когда у нас есть межконтинентальные ракеты, мы держим Америку за горло. Они думают, что Америка недостижима. Но это не так.

Когда Никита Сергеевич заявил: «Мы вас похороним!», его обещание восприняли в буквальном смысле и всерьез. Запад ощутил привкус поражения.

Американцев охватил страх. В школах стали устанавливать сирены противовоздушной обороны — по настоянию родителей и местных политиков. Взрослые и дети посещали учения по гражданской обороне. Президенту Эйзенхауэру предложили ассигновать двадцать миллиардов на строительство ядерных убежищ. Частный сектор не остался в стороне — предлагались удобные семейные убежища ценой в две тысячи триста долларов.

Американские военные приняли на вооружение стратегию «массированного возмездия». Если советские войска вторгнутся в Западную Европу, обещали американские лидеры своим союзникам, Соединенные Штаты обрушат ядерный груз на территорию СССР. Президента Дуайта Эйзенхауэра однажды прямо спросили, готов ли он пустить в ход ядерное оружие, чтобы сохранить Западный Берлин.

— Я не говорил, что ядерная война в принципе невозможна, — ответил президент, тщательно подбирая слова. — Мы должны быть готовы ко всему. Мы сделаем все, чтобы защитить себя, но мы никогда не откажемся от наших прав и обязательств.

Европейцы, однако, не очень верили, что Соединенные Штаты готовы пойти на риск ядерной войны, что они не бросят Западную Европу на произвол судьбы. Ощущение незащищенности усугублялось болезнями президента Эйзенхауэра.

В ночь на 24 сентября 1955 года у Эйзенхауэра случился инфаркт или, говоря языком медиков, острый тромбоз коронарных сосудов — сгусток крови закупорил сердечную артерию. Первые две недели никто не знал, сумеет ли он вернуться к исполнению своих обязанностей. Многие поспешили его похоронить как политика. Тогда был принят закон, предусматривающий передачу власти вице-президенту в случае, если глава исполнительной власти не в состоянии осуществлять свои полномочия. Несколько месяцев Эйзенхауэра заменял вице-президент Ричард Никсон.

Едва Эйзенхауэр выкарабкался, как через полгода у него возникла кишечная непроходимость. Консилиум принял решение немедленно положить президента на операционный стол. Эйзенхауэру сделали серьезную полостную операцию, она продолжалась два часа. После операции он выглядел очень плохо, страдал от сильных болей. Жаловался, что физически не в состоянии нести бремя своей должности и пора подавать в отставку.

Но президент оправился. Отказался от мысли досрочно покинуть Белый дом. И даже решил баллотироваться на второй срок. Пока Эйзенхауэр болел и готовился к выборам, внешнюю политику страны определял государственный секретарь Джон Фостер Даллес.

Даллес не пользовался популярностью — из-за его сухих манер и воинственных взглядов. Англичане его не любили как человека, который перед войной был сторонником политики умиротворения Гитлера и Муссолини.

Эйзенхауэр просто объяснил назначение Даллеса государственным секретарем:

— Есть только один человек, который объездил больше стран, чем он. Это я.

Мышление Даллеса носило на себе печать пуританского воспитания. Хмурое выражение лица и замкнутость соответствовали его взглядам и характеру. Даллес считал, что успешная политика может основываться только на прочных религиозно-этических принципах. Он видел в коммунизме угрозу христианству. Такого же мнения придерживался и его брат Аллен, которого сделали директором ЦРУ.

Общего у братьев было немного. Джон Фостер походил на священника. Аллен наслаждался жизнью во всех ее проявлениях. Джон Фостер полагался на веру, Алленна свои мозги. Джон Фостер выдвигал идеи. Аллен был исполнителем. В высшем обществе Джона Фостера уважали, Аллена любили. Присутствие Аллена на ужине было мечтой любой хозяйки салона, Джон Фостер наводил тоску. Взаимоотношения братьев составляли человеческую ткань холодной войны. Джон Фостер определял принципы, Аллен превращал их в практическую политику.

Как и в шахматах, Фостер предпочитал начинать партию, Аллен передвигал фигуры в изощренной борьбе.

Холодная война психологически была тяжким испытанием для генералов. Они знают два состояния — войну или мир. Холодная война, то есть нечто среднее, заставляла генералов нервничать. Они хотели определенности. Но государственный секретарь Даллес не желал ни войны, ни ослабления напряженности. Он предпочитал балансировать на грани прямого столкновения, чтобы давить на коммунистические державы и тем самым сдерживать распространение коммунизма в мире.

«Моя попытка открыть вашингтонским политикам глаза на реальности советской политики, — писал Джордж Кеннан, — оказалась более успешной, чем я ожидал. Мне удалось продать больше товара, чем у меня было. Наши люди настолько поверили во враждебность советского руководства, что теперь полностью отбрасывали идею о сотрудничестве с Москвой. Такие деятели, как Джон Фостер Даллес, верили, что мы можем добиться чего-либо от Москвы только путем создания огромной военной мощи.

Холодная война мыслилась исключительно в военных терминах. Меня все это привело в ужас. Я был поражен тем, как упрощенно рассуждали в нашей стране: они думали о Сталине так же, как о Гитлере, полагали, что советская угроза мало чем отличается от угрозы со стороны нацистов».

В конце пятидесятых Китай стал главным раздражителем для Соединенных Штатов. Конфронтация с Советским Союзом бывала весьма острой, но реальная война могла разразиться между США и КНР. Два самых опасных кризиса — из-за Берлина и Кубы — созревали достаточно долго, великие державы имели время подумать и сообразить, что им делать. На Ближнем и Дальнем Востоке штормы начинались без предупреждения и потому были более опасны. Китай, считали на Западе, еще менее предсказуем, чем Советский Союз.

В апреле 1944 года на конференции в Думбартон-Оксе советские представители согласились включить Китай в пятерку постоянных членов Совета Безопасности ООН, обладающих правом вето. На следующий год в Ялте президент Рузвельт уговорил Сталина считать китайского президента Чан Кайши союзником, хотя он вел борьбу с коммунистами Мао Цзэдуна. В августе 1945 года Сталин и Чан Кайши подписали Договор о дружбе и союзе.

Узнав о договоре между Сталиным и Чан Кайши, Мао уверенно сказал:

— Мы можем собственными силами победить и Чан Кайши, и всех иностранных реакционеров.

Разгромив японскую Квантунскую армию, советские войска заняли Маньчжурию. Американцы, в свою очередь, создали военно-морскую базу в Циндао. К концу сорок пятого в Китае находилось пятьдесят тысяч американских морских пехотинцев.

В ноябре 1945 года отозванный для консультаций в Вашингтон посол в Китае Патрик Херли неожиданно заявил, что уходит в отставку, потому что государственный департамент США сотрудничает с китайскими коммунистами. И тогда Трумэну посоветовали отправить в Китай специальным представителем генерала Маршалла — причем немедленно, чтобы перебить неприятное впечатление от заявления посла.

Трумэн позвонил Джорджу Маршаллу и попросил его поехать в Китай. Маршалл участвовал в переговорах между компартией Китая и гоминьданом, партией Чан Кайши. 10 января 1946 года представители обеих сил подписали соглашение о прекращении гражданской войны, сокращении и реорганизации вооруженных сил, демократизации политической жизни Китая. Маршалл стал председателем «комиссии трех», в которую помимо него вошли представители компартии и гоминьдана.

Но дальше соглашения дело не пошло. Генерал Маршалл безуспешно пытался добиться реального перемирия и создания коалиционного правительства, в котором ведущая роль принадлежала бы Чан Кайши. Для Маршалла китайская миссия оказалась большим разочарованием.

Чан Кайши попытался использовать свои новые отношения со Сталиным, чтобы установить контроль над всей страной. Сталину это не понравилось. Он позволил коммунистам захватить запасы трофейного японского оружия, чтобы они могли успешно сопротивляться разбросанным по всей стране войскам гоминьдана. С японским оружием и ограниченной поддержкой Москвы войска Мао начали брать верх.

В ноябре 1946 года 7-й американский флот получил приказ вывести из Китая морских пехотинцев. 29 января 1947 года Маршалл, теперь уже государственный секретарь США, заявил, что отзывает из Китая всех американских представителей.

«Наша подлодка провела два месяца, патрулируя вдоль берегов Китая от Гонконга до Циндао, — вспоминал будущий президент Джимми Картер, в ту пору молодой флотский офицер. — Это было необыкновенно интересное время. Войска китайских коммунистов окружали города, и в горах были видны костры их лагерей. Витрины магазинов были заколочены. Люди нервничали. Войска националистов под угрозой штыка мобилизовали всех молодых и старых «добровольцев».

Вашингтон предоставил Чан Кайши экономическую и военную помощь на два миллиарда долларов, но это не помогло. Чан проиграл войну и с остатками своих войск бежал. Мао провозгласил создание Китайской Народной Республики 1 октября 1949 года, а в декабре на поезде отправился в Москву. Он провел в Советском Союзе два месяца, пока готовился договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Но договор требовал совместных военных действий только в случае нападения Японии или другой страны, которая объединится с Японией. Поскольку Япония перестала представлять военную опасность, военная составляющая договора не имела практической ценности.

Договор не обязывал Советский Союз вмешаться в случае военного столкновения с войсками Чан Кайши, которые укрылись на острове Формоза (Тайвань) и пользовались американской поддержкой. А вот Соединенные Штаты взяли на себя обязательство поддерживать правительство Чан Кайши, от которого не могли отказаться, и это привело к длительному конфликту с Китаем из-за Тайваня.

Англия в 1949 году признала коммунистическое правительство в Пекине, рассчитывая прежде всего на масштабные экономические отношения. Это отражало стремление Лондона признавать те правительства, которые обладают реальной властью. Британский премьер Клемент Эттли не хотел быть втянутым в большую войну из-за Китая. Англичане понимали, что им не удержать Гонконг.

24 января 1955 года президент Эйзенхауэр потребовал у Конгресса предоставить ему особые полномочия и на следующий день получил право принимать меры, «которые могут предусматривать применение вооруженных сил в случае, если возникнет необходимость обеспечить безопасность Формозы и Пескадорских островов».

Это была демонстрация силы. Но никто не знал, насколько далеко способны зайти Соединенные Штаты и как долго можно оборонять острова. Тем более что с точки зрения международного права невозможно было отрицать, что они принадлежат континентальному Китаю.

Начальник штаба американской авиации генерал Натан Твайнинг грозно говорил:

— Я не думаю, что три небольшие атомные бомбы, если их положить точно в цель, принесут слишком много неприятностей. Зато они преподадут китайцам хороший урок.

Поскольку американское правительство не признало Китайскую Народную Республику, дипломатам и разведчикам пришлось покинуть Пекин. Главным разведцентром, который занимался Китаем, стало генеральное консульство в Гонконге — самое большое генконсульство в мире: сорок два вице-консула и сотни человек вспомогательного персонала.

Один из разведчиков получил из Вашингтона телеграмму: проверить подлинность информации о том, что презервативы западного производства через Гонконг уходят в коммунистический Китай. Он бросился выяснять, сколько презервативов поступает в Гонконг, сколько использует местное население, сколько может отправляться в Китай? Тут поступила вторая телеграмма, объясняющая, почему ему поручена задача первостепенной важности: «есть информация о том, что китайские коммунисты используют презервативы, чтобы прикрывать дуло автомата от влаги».

Вице-консул задумался над тем, как же помещать отправке презервативов военного значения в Китай. Но задание отменили. Специалисты объяснили разведчикам: если завертывать дуло в презерватив, оно очень быстро ржавеет…

ЦРУ проводило тайные операции прежде всего на юге Китая. Беженцы, устремившиеся в Гонконг, помогали американцам понимать настроения внутри китайского общества. Особенно важным этот постегал в 60-е годы, когда в КНР началась «культурная революция» и китайцы искали убежище в Гонконге. Никогда еще, вспоминали ветераны американской разведки, у них не было так много информации из Китая.

Поскольку в 1949 году не было подписано перемирие между КНР и Тайванем, правительство Чан Кайши считало себя вправе вести тайную войну против коммунистов. С Тайваня на континент перебрасывались диверсионные подразделения иногда численностью до батальона. ЦРУ обучало тайваньский спецназ.

Однажды на континент высадили четыре тысячи пехотинцев и тысячу спецназовцев. Они успешно вернулись назад с семьюстами пленными. Спецназовцы участвовали в параде по случаю дня рождения Чан Кайши. Однако попытки продвинуться вглубь континента приводили к гибели отрядов. Поднять население против коммунистического режима не удалось. Ограничились распространением пропагандистских материалов и короткими рейдами.

Внутри ЦРУ оказалось достаточное количество полковников и майоров с опытом боевой работы, их тянуло к полувоенным операциям, которые проводились по периметру китайских границ. Где спецслужбы — там нарушение закона. В 1952 году проверка бангкокской резидентуры показала, что под видом тайных операций против китайских коммунистов там занимались контрабандой опиума. ЦРУ на Тайване располагало собственной авиакомпанией — «Сивил эйр транспорт», которая сбрасывала боевые группы над территорией КНР. Среди агентов были попавшие в плен солдаты китайской армии, которые не захотели возвращаться в КНР и предпочли Тайвань.

Один из самолетов, принадлежавших ЦРУ, — С-47 был сбит. Пилоты погибли, а два молодых сотрудника ЦРУ выжили. Они провели в китайских тюрьмах два десятилетия, пока президент Ричард Никсон не договорился об их освобождении.

Полувоенные и подрывные акции проводились для того, чтобы держать Китай в напряжении: если Мао Цзэдун будет считать, что у него дома неспокойно, он не развяжет большую войну. Интенсивные конфликты вокруг Китая в любую минуту могли сдетонировать в большую войну.

Серьезный кризис разразился 11 апреля 1955 года.

В Бандунге (Индонезия) собрались лидеры неприсо-единившихся государств. Местные резидентуры ЦРУ предложили взорвать самолет с главой китайской делегации Чжоу Эньлаем, чтобы это послужило предупреждением другим коммунистическим лидерам. Вашингтон предложение отверг. А на Тайване решили воспользоваться благоприятной возможностью.

В ответ на артиллерийский обстрел островов агенты тайваньской разведки подложили бомбу в индийский самолет, который вез китайских журналистов в Индонезию. Бомбу подложили во время дозаправки в Гонконге. Экипаж и пассажиры погибли. Говорили, что глава правительства Чжоу Эньлай тоже собирался лететь этим самолетом…

Расследование закончилось ничем — к разочарованию Пекина. Рассекреченные в 1999 году документы показали: премьер-министру Энтони Идену доложили, что сотрудник аэропорта в Гонконге, на которого указали китайцы, действительно был завербован тайваньской разведкой. Иден тогда промолчал и лишь потребовал выслать из Гонконга шестерых сотрудников тайваньской разведки, причастных к теракту.

Американская разведка пыталась установить тайные отношения с Индией, чтобы сделать ее союзницей в противостоянии с Китаем.

Индия получила независимость в 1947 году, коммунисты пришли к власти в Пекине в 1949 году. Казалось, отношения между ними станут теплыми. Премьер-министр Индии Джавахарлар Неру был расположен к Мао Цзэдуну. Но позиции Индии изменились, когда осенью 1950 года китайские вооруженные силы разгромили небольшую тибетскую армию и вошли в Лхасу, изгнав оттуда индийских дипломатов.

Тибет был религиозным государством, страной правил регент Радинг Ринпоче. Далай-ламе Тензину Гьяцо было тогда всего пятнадцать лет. Тибету обещали автономию. Мао Цзэдун пригласил к себе далай-ламу, тот даже вступил в Компартию Китая. Но потом началась коллективизация, затем голод: умерло триста с лишним тысяч человек. Жестокость китайских властей в Тибете перечеркнула добрые чувства и симпатию, которые Неру питал к Китаю. Он создал Северную армию для защиты прежде не охранявшейся гималайской границы и взял под протекторат расположенные между Индией и Китаем три княжества — Непал, Бутан и Сикким.

Публично Индия критиковала американскую политику в холодной войне, но неофициально поддерживала линию Соединенных Штатов в Азии. ЦРУ помогало тибетским националистам-с явного одобрения Индии. В марте 1951 года в Вашингтоне было подписано секретное соглашение с Индией о сотрудничестве в оказании военной помощи тибетцам. Но в 1953 году Неру увидел, что Соединенные Штаты хотят сблизиться с Пакистаном, и поехал в Москву. А китайцы одержали полную победу над тибетцами, и в 1955 году ЦРУ временно прекратило свою работу в Тибете.

В 1957 году Вашингтон восстановил отношения с Неру. Его пригласили в Вашингтон. Индия стала получать военную и разведывательную помощь-тридцать восемь миллионов долларов. Часть денег пошла на борьбу за освобождение Тибета. Сотрудничая с пакистанской и индийской разведками, ЦРУ снабжало и обучало 14-тысячную тибетскую армию. Тибетцев учили средствам радиосвязи, чтению карт и владению современным оружием. Готовили их на острове Сайпан, потом — в Колорадо. Причем тибетцев уверяли, что они находятся в районе Гималаев, а вовсе не на территории Соединенных Штатов.

Крупное восстание началось в Тибете 10 марта 1959 года. Холодная война в Гималаях могла перерасти в горячую. Повстанцы довольно уверенно вели борьбу против китайских войск. Пекину пришлось отправить в Тибет подкрепления. Но тибетцы не пожелали учиться искусству партизанской борьбы, которая могла бы быть успешной. Они верили, что амулеты спасут их от пуль. Пытались вести настоящую войну с превосходящими силами Народно-освободительной армии Китая и потерпели поражение.

17 марта 1959 года далай-лама и духовенство бежали в Индию. За ними последовали сто двадцать тысяч беженцев. Автономия была уничтожена. Монастыри закрывались, монахов отправляли на перевоспитание. Тибетцев выселяли, а переселяли китайцев из других районов страны. Тибет имел стратегическое значение для Пекина, потому что здесь нашли около двухсот урановых месторождений и разместили заводы по переработке урана. Неру и его министр иностранных дел Кришна Менон уговаривали далай-ламу требовать автономии, а не полного суверенитета Тибета. Но далай-лама настаивал на полной независимости, считая иной вариант «предательством интересов народа».

Индия помогала тибетским повстанцам, это привело к войне с Китаем, которую Неру проиграл… Нападал Китай, который не признавал «линию Мак-Магона», границу, проведенную британцами. Воевали из-за двух спорных пограничных районов площадью около ста двадцати пяти тысяч квадратных километров. Москва заняла нейтральную позицию. Китай возмущался: Советский Союз в любом случае обязан поддержать социалистическую страну.

Американская и британская разведки тщетно пытались раздобыть информацию о китайской ядерной программе. Руководитель резидентуры в Гонконге Джон Коллинз потратил большие деньги и докладывал, что с помощью сети информаторов и агентов создал досье на важнейших китайских чиновников. Но выяснилось, что надежной информацией он не располагает. Попытки заслать агентов в КНР не удались. Все переброшенные по ту сторону бамбукового занавеса агенты или исчезали, или возвращались с пустыми руками.

Запад поздно понял, что ситуация в социалистическом блоке меняется: дружба Москвы и Пекина оказалась недолговечной. Китай был недоволен слишком малыми объемами советской помощи. Встревожен желанием Хрущева добиться разрядки напряженности. Мао желал полной экономической самостоятельности, чтобы обходиться без помощи иностранных государств.

В 1957 году артиллерия Народно-освободительной армии Китая стала обстреливать прибрежные острова, занятые тайваньскими войсками. На следующий год Мао Цзэдун попытался захватить архипелаги Цзиньмыньдао и Мацзу. 23 августа 1958 года вечером начался артиллерийский обстрел островов. Затем последовали авиационные налеты и атаки торпедных катеров.

Главная задача Тайваня состояла в том, чтобы снабжать острова всем необходимым. Это удалось с помощью американцев. 7-й флот перебросил на острова тайваньские подкрепления, доставил артиллерию. Бои продолжались до 30 сентября 1958 года. Потери были немалыми с обеих сторон. Но выбить гоминьдановцев Народно-освободительной армии Китая не удалось.

В Пекине обижались на Москву, которая не пришла на помощь. ЦРУ не знало, что Мао Цзэдун просил Хрущева дать ему ядерное оружие. Осторожный Хрущев ограничился обещанием прийти на помощь, если американцы вмешаются. Мао счел это предательством. Он мечтал о своем ядерном оружии и сделал все, чтобы его получить.

Вот тут американцы оценили возможности разведывательных спутников.

В 1964 году директор ЦРУ Джон Маккоун (он сменил Даллеса) объехал руководителей европейских государств, чтобы их предупредить: вскоре Китай испытает ядерную бомбу. Он вспоминал: «Я рассказывал им, что Китай может взорвать свою бомбу в течение ближайших месяца-двух. Китайцы провели испытание через месяц. Европейцы смотрели на меня как на пророка».

Первое ядерное испытание вызвало у китайцев невероятный восторг. Солдат без колебаний бросили прямо в эпицентр взрыва, чтобы доказать: китайская армия готова к войне с применением ядерного оружия. Испытание китайской ядерной бомбы сделало баланс сил еще менее предсказуемым. Через три месяца, в январе 1965 года, в Вашингтон прилетел премьер-министр Японии Эйсаку Сато. Его приняли президент Линдон Джонсон и министр обороны Роберт Макнамара. Сато умолял Соединенные Штаты в случае войны Японии с Китаем прийти на помощь и пустить в ход ядерное оружие.

Мао Цзэдун считал возможной ядерную войну во имя окончательной победы над западным капитализмом. На встрече в Кремле вождь итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти спросил китайского ВОЖДЯ:

— Что же останется от Италии после такой войны?

Мао холодно ответил:

— А кто сказал, что Италия должна выжить? Триста миллионов китайцев останутся, и этого достаточно, чтобы человеческая раса продолжила свое существование.

Советские руководители никак не могли определиться: можно или нельзя вести ядерную войну.

Георгий Максимилианович Маленков, когда возглавил правительство, хотел добиться каких-то позитивных перемен в жизни страны. Он сделал упор на производстве товаров широкого потребления, за что потом — когда дойдет до него очередь — его будут жестоко критиковать. 12 марта 1954 года, выступая перед избирателями накануне выборов в Верховный Совет, Маленков сказал, что новая мировая война «при современных средствах ее ведения означает гибель цивилизации». То есть он отказался от прежних представлений советского руководства о неизбежности войны и о том, что она поможет уничтожению мирового империализма.

Но эта идея не прижилась. Слова Маленкова о возможности гибели мировой цивилизации в случае третьей мировой войны стали желанным поводом для Хрущева избавиться от соперника. Никита Сергеевич обвинил главу правительства в отказе от основных принципов советской политики.

— Своим неправильным утверждением о гибели цивилизации, — настаивал Хрущев, — товарищ Маленков запутал некоторых товарищей… Теоретически неправильное и политически вредное положение способно породить настроения безнадежности усилий народов сорвать планы агрессоров…

Хрущева поддержали военные, уверенные в том, что и в ядерной войне можно победить. На Маленкова обрушился и Молотов:

— Не о «гибели мировой цивилизации» и не о «гибели человеческого рода» должен говорить коммунист, а о том, чтобы подготовить и мобилизовать все силы для уничтожения буржуазии… Разве можем мы настраивать так народы, что в случае войны все должны погибнуть? Тогда зачем же нам строить социализм, зачем беспокоиться о завтрашнем дне? Уж лучше сейчас запастись всем гробами…

Мысль о том, что ядерная война станет катастрофой, отвергли как ошибочную. Маленкову, снятому с должности главы правительства, пришлось опровергнуть самого себя. При первом удобном случае он заявил, что нападение на Советский Союз закончится тем, что «агрессор будет подавлен тем же оружием и подобная авантюра неизбежно приведет к развалу капиталистической общественной системы».

Хрущев говорил об использовании ядерного оружия как о чем-то вполне реальном. Сын Никиты Сергеевича рассказывал: его отец не хотел, чтобы мир понял, насколько он слаб. Был только один способ вселить если не уважение, то страх — напугать Запад бомбой. Хрущев блефовал, рассказывая, что у него больше оружия, чем на самом деле.

Зять первого секретаря главный редактор «Известий» Алексей Иванович Аджубей вспоминал, как Хрущев принимал редакторов западногерманских газет. Один из них спросил: сколько ракет нужно для полного уничтожения ФРГ? Хрущев позвонил в Генштаб. Выслушав ответ, положил трубку и сказал:

— Всего семь штук.

5 августа 1961 года Хрущев выступал на совещании первых секретарей ЦК коммунистических и рабочих партий стран Варшавского договора:

— Мы вчера и позавчера беседовали с итальянцем Фанфани… Я вызвал начальника Генерального штаба и сказал: «Покажите, как мы подготовлены и какими будут наши ответные действия, если на нас нападет противник». Он мне докладывает, берет карту Италии, показывает, где находятся базы. «Хотя мы знаем, — говорю я Фанфани, — где у вас находятся базы, но вы можете уточнить их расположение, и мы тогда по базам ударим, а не будем бить по всей территории Италии». «Наши базы, — отвечает он, — как раз там, где цитрусовые». «Что же, — говорю, — цитрусы нужны, но ударить придется по ним…» Я Фанфани сказал: «Америка может развязать войну через военные базы, которые имеются на вашей территории. Поэтому мы рассматриваем вас как своих заложников. Вы наши заложники. Если Америка навяжет нам войну, мы вас сотрем с лица земли, мы разрушим, уничтожим Европу»… Послу Англии я сказал: «Знаете, сколько нужно взорвать атомных бомб над Великобританией, чтобы вывести ее из строя? Я слышал, что у вас в Англии по этому вопросу идет спор. Одни говорят — шесть, это пессимисты, и вы к ним относитесь. Другие, оптимисты, говорят — не шесть, а девять бомб. Я вам выдам секрет Генерального штаба: мы больше ценим Великобританию, и у нас заготовлено несколько десятков атомных бомб, которыми ударим по Великобритании…»

Хрущев принял британского министра по вопросам науки и техники лорда Хэйлшема. В записи беседы говорится:

«Никита Сергеевич спрашивает Хэйлшема, где он живет, и говорит, что даст указание командующему ракетными войсками в случае войны не посылать в этот район ракету с боевым зарядом. Хэйлшем говорит, что если начнется новая война, то он предпочитает умереть. Никита Сергеевич соглашается с министром: выжить ему не удастся».

На новогоднем приеме в Кремле в конце 1960 года Хрущев сказал американскому послу, что у него пятьдесят ядерных бомб заготовлено для Франции, по тридцать на Англию и Западную Германию. Наверное, Никита Сергеевич шутил. Но кто воспринимал это как шутку? Фактически Хрущев оправдывал и подогревал гонку вооружений. Грозил европейцам, но его стрелы были нацелены на американцев.

— Нет ничего в мире, ради чего коммунисты готовы рискнуть потерей Кремля, — считал Эйзенхауэр.

Это не совсем так. Руководители Советского Союза, как и Соединенных Штатов, могли отступать только до определенной черты, чтобы не потерять лица. Конечно, ни Хрущев, ни Эйзенхауэр не были готовы к последнему шагу — отдать приказ о применении ядерного оружия. Но по соображениям личного и государственного престижа им так же трудно было и дать задний ход.

Ядерное оружие должно было защищать главные, основополагающие интересы государства. Сложность заключалась в том, чтобы определить, в чем состоит главный интерес противника. Задача дипломатии в холодную войну состояла в том, чтобы выяснить, какими территориями или союзниками Запад и Восток дорожат настолько, что готовы рискнуть Кремлем или Белым домом. И не заходить за красные флажки.

Одно из достоинств Эйзенхауэра состояло в том, что, как человек военный, он редко паниковал и сохранял хладнокровие. Ему докладывали, что советская экономика растет с невиданной скоростью, что советское машиностроение опережает американское, что советская ракетная технология превосходит американскую.

Мозговой центр военной авиации — «РЭНД корпорейшн» — пугал президента внезапной советской атакой, предсказывая, что американские стратегические бомбардировщики могут быть уничтожены первым ракетным ударом. «РЭНД корпорейшн» была создана военно-воздушными силами для проведения исследований стратегического характера. Там работали математики, физики, историки, специалисты по компьютерам. Они разрабатывали планы использования стратегического оружия.

Президенту предлагали на пятьдесят процентов увеличить американский военный бюджет. Но Эйзенхауэр благодаря разведке знал, что советский ядерный арсенал невелик и пока что уступает американскому. Он отказался разрушать экономику неоправданными военными тратами и, прощаясь со страной в январе 1961 года, говорил о том, что холодная война сформировала в стране военно-промышленный комплекс, который стал слишком влиятельным.

— До Второй мировой войны, — рассказывал телезрителям уходящий в отставку Эйзенхауэр, — Соединенные Штаты сами не создавали оружия. Теперь мы вынуждены иметь мощную военную промышленность. Объединение огромного военного истеблишмента с индустрией вооружений является чем-то новым в американской жизни. Правительству следует быть начеку и не допускать неоправданного роста власти военно-промышленного комплекса. Мы не должны позволить ему подвергнуть опасности наши свободы.

Об Эйзенхауэре, бывшем генерале, говорили как об опасном для страны президенте, называли «современным Кромвелем». Его предшественник Трумэн считал, что поскольку Эйзенхауэр всю жизнь прослужил в армии, то плохо представляет себе реальную жизнь.

За восемь лет президентства Эйзенхауэра произошло множество международных кризисов. Но ни один американский солдат не был убит и никого не убил сам. Это была не просто удача. Эйзенхауэр знал, как просто начать войну. Но, как только прозвучал первый выстрел, события выходят из-под контроля. Поэтому не раз говорил министру обороны и начальникам штабов:

— Доведите до сведения всех командиров — ни одного выстрела без моего приказа.

При Эйзенхауэре американская экономика процветала, инфляция опустилась до полутора процентов. В середине пятидесятых годов две трети американских семей обзавелись автомобилями, три четверти домов имели телефоны. Американцы быстро раскупали телевизоры. Дуайт Эйзенхауэр подарил Америке восемь лет мира и процветания. Ни одному президенту в XX столетии такого не удавалось.

А вот у сменившего его на посту президента молодого политика Джона Кеннеди было ощущение, что Запад терпит поражение в холодной войне. Он выиграл президентские выборы в 1960 году, обвинив предшественника в том, что тот позволил Хрущеву обогнать Америку в создании современного оружия. Джон Кеннеди пришел в Белый дом с ястребиной программой:

— Нашим врагом является сама коммунистическая система, неостановимо стремящаяся к мировому господству. Это не борьба за превосходство вооружений. Это борьба двух непримиримых идеологий, свободы против безжалостной и безбожной диктатуры.

Кеннеди пообещал перевооружить армию:

— Мы вновь станем первыми. Я хочу, чтобы мир не поражался тому, что делает господин Хрущев. Я хочу, чтобы мир поражался тому, что делают Соединенные Штаты.

Никита Сергеевич с присущей ему манерой утверждал, что советские заводы выпускают ракеты, как сосиски. Но трудно было и с ракетами, и с сосисками. Советский Союз располагал достаточным количеством ракет средней дальности, чтобы угрожать Европе. Советские военные обзавелись немалым числом бомбардировщиков дальнего радиуса действия. Но всего несколько ракет могли долететь до американской территории.

Американские военные, как и советские, считали ядерную войну возможной, исходили из того, что в ней можно победить. Командующий стратегической авиацией генерал Томми Пауэрс издевался над учеными, которые предупреждали об опасных последствиях ядерного излучения для генофонда человека:

— Еще никто не доказал мне, что две головы хуже, чем одна.

Генералу Пауэрсу не нравились разговоры политиков о том, что, если уж война разразится, следует наносить удары по военным объектам и щадить города.

— Ограничивать себя? — возмущался генерал. — Что вы так заботитесь о сохранении их жизней! Задача состоит в том, чтобы убивать этих сукиных детей. Если в конце войны останутся один русский и двое американцев, значит, мы победили.

В Великобритании на парламентских выборах осенью 1959 года консервативная партия осталась у власти благодаря очевидным успехам в экономике. Консерваторы наняли за полмиллиона фунтов стерлингов рекламную фирму, которая по всей стране расклеила плакаты: «Жизнь стала лучше при консерваторах — не позвольте лейбористам ее разрушить». Поздравляя через год Джона Кеннеди с победой на президентских выборах, британский премьер Гарольд Макмиллан напомнил о важности экономических успехов: холодная война есть форма экономического соревнования.

Новый американский президент знал от разведчиков, что у Советского Союза нет превосходства в ракетах. Тем не менее Кеннеди распорядился вдвое увеличить производство своих ракет. Он хотел, чтобы половина стратегических бомбардировщиков была готова к взлету через пятнадцать минут. В 1960 году в океан вышла первая лодка с ракетами «Поларис». Через два года в океанской толще появятся еще восемь подлодок, это сто сорок четыре ракеты, оснащенные ядерными боеголовками и нацеленные на Советский Союз.

Такая политика неминуемо вела к столкновению двух держав. И конфликт разразился. Сначала из-за Берлина. Потом из-за Кубы.

Молодой американский президент был амбициозен и самоуверен. И все-таки перед встречей с советским лидером Никитой Хрущевым поехал в Париж советоваться с опытным Шарлем де Голлем. Президента сопровождала его элегантная, стильная и красивая спутница. Эта пара волновала воображение Старого Света. Американский президент казался суперменом. Сколько мужчин ему завидовали! Сколько женщин мечтали занять место Жаклин! Мало кто знал, что и в Париже, и в Вене Кеннеди чувствовал себя очень плохо. Иногда он не мог без чужой помощи подняться по лестнице или надеть носки. Ныла поврежденная на войне спина.

12 апреля 1961 года канцлер Федеративной Республики Германия Конрад Аденауэр приехал к Джону Кеннеди в Белый дом.

«Перед завтраком мы вышли в сад, — вспоминал Аденауэр. — К президенту подбежал его двухлетний сын. Взяв его на руки, я сказал Джону Кеннеди, что он может считать себя счастливым, имея впереди еще так много лет жизни, необходимых для проведения прозорливой политики и претворения в жизнь своих идей. Я добавил, что в этом отношении мое положение гораздо хуже. В ответ на это Кеннеди заметил, указывая на своего сына, которого я держал на руках:

— А я не могу даже так вот взять его на руки.

Он страдал от тяжелого ранения, полученного на войне».

Ночью 2 августа 1943 года японский эсминец «Амагири» направлялся на Соломоновы острова, чтобы доставить пополнение. В темноте эсминец протаранил американский торпедный катер. Машинное отделение взорвалось. Катер развалился надвое. Выжившие поплыли в сторону кораллового атолла. Командир катера плыл, зажав в зубах нейлоновый шнур, и тащил за собой плот с тяжелораненым мотористом.

На атолле Науру не было пресной воды. Передохнув, командир катера поплыл к другому островку. Там он обнаружил кокосовые орехи и брошенный транспортный корабль: нашлись канистры с питьевой водой, аптечка и консервы. Он что смог прихватил с собой и поплыл назад. Он проделывал это несколько раз, чтобы поддержать своих моряков.

9 августа его заметили полинезийцы, ловившие рыбу. Они согласились отвезти на остров, занятый войсками союзников, скорлупу кокосового ореха, на которой командир катера нацарапал: «Науру. Одиннадцать живы. Кеннеди». Моряки были спасены. Командиром катера, который спас своих людей, был лейтенант Джон Фицджеральд Кеннеди. В его наградном листе написали: «Действовал в соответствии с лучшими флотскими традициями ответственности и заботы о людях».

Модель его торпедного катера провезли по Вашингтону в день инаугурации нового президента. Военные подвиги помогли молодому политику добиться поддержки избирателей, но сказались на его здоровье.

«Ему нужны были болеутоляющие, чтобы успокоить спину, — пишет биограф Джона Кеннеди. — Антиспазмолитики, чтобы снять боли от хронического колита. Антибиотики, чтобы гасить инфекции в мочеполовой системе. Антигистаминные средства, чтобы избавиться от аллергии. Иногда приходилось выводить его из депрессии, которая, как считала Жаклин, стала результатом приема амфетаминов».

Кеннеди страдал редким эндокринным заболеванием, когда кора надпочечников не производит достаточного количества гормонов. Симптомы — низкое давление, хроническая усталость, раздражительность, тревога, беспричинное недовольство. Без лечения больной может потерять сознание. Президенту ежедневно кололи кортизон, это препарат, обладающий серьезными побочными действиями.

Его лечил модный доктор Макс Якобсон. Пациенты называли его «доктор Хорошее настроение» и были благодарны ему за уколы, которые поднимали настроение и наполняли энергией. Знаменитости сидели в его приемной, ожидая вызова. Писатель Трумен Капоте вспоминал: «После его уколов ощущаешь эйфорию. Чувствуешь себя суперменом. Словно летаешь. Новые идеи возникают с быстротой молнии. Заряжен на трое суток, и никакой кофе не нужен».

Доктор вкалывал пациентам большую дозу амфетаминов. Это сильные стимуляторы. Беда в том, что длительное применение амфетаминов могло закончиться психическим расстройством. Друзья привели доктора к Джону Кеннеди во время избирательной кампании 1960 года. Первый же укол поднял его настроение. Отныне услуги доктора требовались накануне больших выступлений.

Кеннеди получал коктейли, состоявшие из витаминов, гормонов, энзимов, амфетаминов и стероидов — сочетание, внушающее более осторожным врачам тревогу.

Роберт Кеннеди просил брата прекратить эти уколы. Джон Кеннеди ответил:

— Мне плевать, даже если это лошадиная моча. Это действует!

Доктор «Хорошее настроение» сопровождал Кеннеди в Вену на встречу с Хрущевым.

Разговор в Вене шел о Западном Берлине. Расколотый город оставался полем битвы холодной войны.

После создания двух германских государств Берлин оставался под оккупацией четырех держав-победительниц и юридически не принадлежал ни к ГДР, ни к ФРГ. Потсдамские соглашения продолжали действовать. Не немцы, а только четыре державы имели право управлять Берлином. Берлин представлял собой особую административную единицу, власть формально принадлежала четырехсторонней комендатуре в Далеме. Правда, советский комендант был отозван и располагался в Карлсхорсте.

Экономически Западный Берлин был привязан к бы-строразвивавшейся и богатевшей Федеративной Республике. С каждым годом процветающий Западный Берлин становился все более притягательным для восточных немцев. Высококвалифицированная рабочая сила утекала, даже если не бежала, — примерно пятьдесят тысяч жителей Восточного Берлина работали в Западном. Они пользовались дешевыми жильем и продуктами на Востоке, но помогали развитию Запада.

«Западный Берлин действовал деморализующе на восточногерманский режим, — писал один из журналистов. — Более высокий жизненный уровень, беспрепятственный доступ к западной прессе, театрам, фильмам, сам факт, что рядом существует иной образ жизни, делал отсутствие свободы в Восточной Германии еще более тягостным. И все же возможность ездить в Западный Берлин и наслаждаться этими запретными благами сама по себе действовала успокаивающе. Коль скоро такие блага находятся в пределах досягаемости, не обязательно покидать Восточную Германию. Открытая граница одновременно представляла собой и приманку, побуждающую уехать из Восточной Германии, и как бы взятку за то, что люди не уезжали».

Граница между ФРГ и ГДР давно была закрыта. А перебраться из одной части Берлина в другую не составляло труда. Через эту лазейку каждый год на Запад уходило примерно четверть миллиона человек.

Еще в марте 1948 года Вильгельм Пик просил Сталина удалить союзников из Берлина.

— Давайте общими усилиями попробуем, — откликнулся вождь, — может быть, выгоним.

Но Сталину это не удалось.

До возведения Берлинской стены 13 августа 1961 года Восточная Германия потеряла три миллиона человек. Руководитель социалистической ГДР Вальтер Ульбрихт рисковал остаться один. Если выкинуть из Западного Берлина союзников, считал он, город можно будет объединить. Если не получится присоединить западную часть Берлина к ГДР, ее нужно отсечь.

ГДР был форпостом социализма. Хрущеву хотелось, чтобы этот форпост производил сильное впечатление, чтобы преимущества социализма были очевидны с первого взгляда. ГДР как страна с открытыми границами казалась самым надежным аргументом в пользу социализма. Поэтому Хрущев сопротивлялся возведению стены.

Вальтер Ульбрихт сам понимал, что слабое место его страны — экономика. На пятом съезде партии в июле 1958 года он обещал, что к 1961 году потребление в ГДР на душу населения превзойдет уровень ФРГ. Ему было бы легче, если бы люди перестали бежать из Восточной Германии.

28 августа 1958 года заведующий отделом ЦК КПСС по соцстранам Юрий Андропов составил своему руководству записку о бегстве интеллигенции из ГДР. Он отметил, что в Восточном Берлине считают, что люди бегут по материальным соображениям, в реальности же бегут по политическим. Андропов предложил объяснить товарищу Ульбрихту важность этой проблемы. Советские руководители втолковывали Ульбрихту, что ГДР нужно сделать упор на легкой промышленности и добиваться подъема уровня жизни. Так же считали и некоторые руководители ГДР.

Член политбюро ЦК Социалистической единой партии Германии Фред Эльснер сказал то, что не решались произнести другие:

— Из республики бегут главным образом рабочие. Это критика нашей работы. Они критикуют ногами. Мы ставили перед собой задачу завоевать большинство рабочего класса. Мы должны сегодня спросить себя: выполнили ли мы это задачу? Нет.

Фред Эльснер не был одинок. Член политбюро Карл Ширдеван, заведовавший кадровым отделом ЦК, в эмиграции не был, поэтому меньше других пропагандировал ценный советский опыт и, напротив, чаще призывал к утверждению в партии демократических начал. Он выдвинулся на роль второго секретаря ЦК и рассчитывал на помощь Москвы. Его даже тайно привозили на встречу с советским послом Георгием Пушкиным. Это происходило поздно вечером, присутствовал только переводчик посла. Георгию Максимовичу идеи Ширдевана нравились.

Советский посол, информируя Москву о бегстве из ГДР, отмечал не только экономические причины, но и бездушное отношение властей к собственному народу. Пушкин предложил Москве поставить Ширдевана вместо догматика Ульбрихта. Посол докладывал в Москву, что в ГДР очень заметен культ личности Сталина. Это означало преувеличение роли некоторых лидеров СЕПГ в жизни страны, прежде всего Ульбрихта. На пленумах ЦК большинство выступающих считают своим долгом цитировать Ульбрихта. Посол сообщил, что первого секретаря в стране считают «сталинистом номер один».

Опытнейший аппаратчик Ульбрихт видел, откуда ему грозит опасность. Его крайне огорчила антисталинская речь Хрущева на XX съезде. Он считал, что ящик Пандоры следовало держать закрытым. Тем более что речь Хрущева вдохновила многих восточных немцев. Они требовали перемен в политической жизни ГДР.

Ульбрихт с тревогой наблюдал за проявлениями свободомыслия в ГДР, за дискуссиями среди студентов Гумбольдского университета, за попытками интеллигенции установить отношения с «Кружком Петефи» в Венгрии, считавшимся центром непозволительного для социалистической системы либерализма. Два лидера духовной оппозиции внушали ему особые опасения — Вольфганг Харих, профессор философии в Гумбольдском университете, и Вальтер Янна, главный редактор издательства «Ауфбау» в Берлине. Харих написал платформу «особого пути Германии к социализму», что предполагало либерализацию системы. Некоторые работники партаппарата пытались заговорить об ошибках Ульбрихта, но он сделал все, чтобы сорвать эти попытки.

Венгерские события усилили позиции Ульбрихта, который с большим основанием мог требовать увеличения помощи. В Москве понимали, что слабый режим может в любую минуту рухнуть. Накал холодной войны помогал Ульбрихту легко отбивать любые предложения о либерализации: политическая обстановка не позволяет.

Ульбрихт шантажировал Хрущева. Доказывал, что никакие дискуссии в ГДР невозможны ввиду особого положения его страны на передовой холодной войны. И не может быть мирного сосуществования с такой агрессивной страной, как ФРГ.

8 ноября 1956 года, через четыре дня после ввода советских войск в Венгрию, на политбюро ЦК СЕПГ образовали комиссию под председательством Ульбрихта с задачей «не допустить повторения в стране венгерских событий». На пленуме ЦК 12 ноября выступал Карл Ширдеван. Он считал, что не допустить повторения венгерской трагедии можно путем широкого обсуждения существующих в стране проблем и поиска решений.

У Ширдевана нашлись сторонники. Министр госбезопасности Эрнст Волльвебер сказал, что это самый открытый, самый честный пленум, какой он только видел.

3-8 января 1957 года в Москве находилась делегация ГДР: Ульбрихт, Гротеволь, Ширдеван и другие. Ширдеван перед отъездом в Москву сказал послу Пушкину, что немецкие товарищи рассчитывают на открытую дискуссию. Но, когда Хрущев попросил Ульбрихта рассказать о внутрипартийных проблемах, тот ответил, что СЕПГ сама справится. Хрущев не стал настаивать. После Венгрии и Польши и в Москве либеральные идеи были не в ходу. Так что вернувшись из Москвы, Ульбрихт атаковал Ширдевана на пленуме ЦК 30 января 1957 года. Преданный Ульбрихту Альфред Нойман сменил Ширдевана на посту руководителя отдела руководящих партийных органов.

Карл Ширдеван утратил важнейшую позицию внутри аппарата, но не хотел сдаваться. 11 ноября 1957 года он сказал министру госбезопасности Волльвеберу, что намерен говорить о положении в партии, о том, что результаты XX съезда КПСС постепенно перечеркиваются, что бегство людей из ГДР требует пересмотра внутренней политики.

Ширдеван поделился с Волльвебером своей уверенностью, что его поддержат другие члены политбюро и секретариата ЦК, включая главу правительства Отто Гротеволя. И что Пушкин приветствовал бы замену Ульбрихта на Ширдевана.

Опытный Волльвебер заметил, что поддержка посла — это еще не поддержка Москвы, а осторожный Гротеволь избегает любых конфликтов.

7 декабря 1957 года два сторонника реформ в правительстве Герхард Циллер и Фриц Зельбман рассказали коллегам, что на следующем пленуме Ширдеван намерен поставить вопрос о переменах в руководстве. От Ширдевана потребовали раскаяния.

11 января 1958 года на политбюро десять человек проголосовали за его вывод из ЦК. Фред Эльснер и Отто Гротеволь высказались против. Решение отложили.

В Москву опять поехала делегация во главе с Ульбрихтом. Он пожаловался советским руководителям на самовольство посла Пушкина, объяснил, что Карл Ширдеван и его сторонники ведут раскольническую работу в партии.

Хрущев не любил Ульбрихта, но видел, что он держит страну в руках, поэтому в ГДР не было событий, которые потрясли Венгрию и Польшу. Он не хотел расставаться с Ульбрихтом и восставшего Ширдевана оставил первому секретарю на съедение.

Юрию Владимировичу Андропову поручили объяснить Гротеволю, что Москва вовсе не поддерживает Ширдевана: Пушкин превысил полномочия.

«Ширдеван — человек очень партийный, образованный и смелый, — записывал в дневнике заместитель министра иностранных дел СССР Владимир Семенов. — Пушкин поддерживал Ширдевана против Ульбрихта. В результате скандала, устроенного Ульбрихтом, погорел Пушкин (его отозвали) и был исключен из партии Ширдеван».

Георгия Максимовича Пушкина отозвали. Но показали Восточному Берлину, что к нему претензий нет. Его вернули даже не в МИД, а в партийный аппарат — назначили заведующим отделом информации ЦК КПСС, это должность выше министерской. Но составляемые в отделе бумаги не понравились Хрущеву, и в феврале 1959 года Хрущев отдел распустил. Георгий Пушкин занял прежнюю должность заместителя министра иностранных дел.

31 января 1958 года Ширдевана вывели из политбюро и секретариата ЦК. Через несколько дней всю «оппортунистическую фракционную группу» — Ширдевана, Эльснера, Волльвебера и Зельбмана — вывели из ЦК. Единомышленник Ширдевана Герхард Циллер покончил с собой. Эта кадровая операция в газетах именовалась «разоблачением оппортунистической группы». Ширдевана исключили из партии за то, что он «искажал роль партии в рабоче-крестьянском государстве» и «недооценивал вражескую подрывную деятельность». Заодно Ульбрихт избавился от старого коммуниста Фреда Эльснера. В нацистские времена он эмигрировал в Советский Союз, работал в немецкой редакции московского радио. Его не только вывели из политбюро, но и сняли с поста заместителя председателя правительства.

После пленума решили вычистить «провокационные элементы» из партии. Профессора Вольфганга Хариха арестовали 29 ноября 1956 года, руководителя издательства «Ауфбау» Вальтера Янку — 6 декабря.

К чему стремились оппоненты Ульбрихта? Они хотели социализма с человеческим лицом, как сказали бы позже. Карл Ширдеван и его единомышленники были искренними коммунистами. Они желали большего демократизма в партии, считали, что социализм будет легче построить, если снизить уровень противостояния с Западной Германией.

Возможно ли это было? Трудно однозначно ответить на этот вопрос. События 1989 года, когда рухнула ГДР, показали, что коммунистическая система была обречена с самого начала. Более мягкий, либеральный стиль руководства едва ли бы превратил ГДР в процветающее государство. Но это улучшило бы жизнь в Восточной Германии, смягчило бы напряженность холодной войны. И не появилась бы Берлинская стена в 1961 году.

Вторым человеком в партии стал Эрих Хонеккер.

Эрих Хонеккер в четырнадцать лет вступил в Коммунистический союз молодежи. Когда ему исполнилось восемнадцать, в 1930 году его отправили в СССР учиться в Ленинской школе. Он руководил земельными организациями коммунистической молодежи до прихода Гитлера. В декабре 1935 года попал в гестапо, прокурор требовал его расстрелять. Имперский суд приговорил его к десяти годам тюремного заключения. Он провел в заключении девять лет. Его освободила Красная армия. Он окончил Высшую комсомольскую школу в Москве и возглавлял Союз свободной немецкой молодежи, пока Ульбрихт не забрал его в ЦК партии.

В этой операции Ульбрихту помог ловкий Эрих Мильке, заместитель министра госбезопасности. Он мечтал избавиться от Эрнста Волльвебера, чтобы занять его место.

Первым органом госбезопасности в Восточной Германии был так называемый «пятый комиссариат» (К-5) внутри народной полиции, прообраз политической полиции. Службу государственной безопасности формировали советники из СССР. 7 октября 1949 года появилась Германская Демократическая Республика. 8 февраля 1950 года образовали министерство государственной безопасности — по образу и подобию советских карательных органов. В 1952 году сотрудники МГБ получили воинские звания, как и в СССР.

После берлинского восстания 1953 года Ульбрихт сменил министра госбезопасности. Ульбрихт уже тогда обратил внимание на заместителя министра Эриха Мильке, который демонстрировал безграничную верность генеральному секретарю.

— С Мильке я впервые столкнулся в пятьдесят третьем, — рассказывал мне один из руководителей представительства КГБ при МГБ ГДР Виталий Геннадиевич Чернявский. — Это хитрый и коварный человек с мышлением типичного великогерманского националиста. Он с трудом скрывал свою неприязнь к русским — и чем дальше, тем больше. Мне он сразу стал несимпатичен. Впрочем, и он отвечал мне тем же.

По совету Москвы новым руководителем госбезопасности назначили не Мильке, а еще одного старого коммуниста Эрнста Волльвебера. Он имел кличку «красный матрос», потому что участвовал в восстании матросов в Киле в 1918 году. В 1921 году вступил в компартию Германии. Был депутатом прусского ландтага, руководил подпольной разведывательной и контрразведывательной структурами компартии. После прихода нацистов к власти эмигрировал. По заданию советской военной разведки занимался в Европе диверсиями против немецкого флота.

Министр Волльвебер был мрачен, и его испуганно сторонились. На приемах в советском посольстве он выпивал три больших фужера «Столичной», закуривал сигару и только после этого вступал в беседы. Впрочем, Эрих Мильке достиг вожделенной цели — стал министром госбезопасности. Он провернул ловкую интригу.

Карл Ширдеван дружил с одним профессором, с которым они в нацистские годы вместе сидели в концлагере Заксенхаузен. Этот же профессор поддерживал добрые отношения с западногерманским политиком, которого Ульбрихт считал английским шпионом. Мильке доложил руководителю партии, что Ширдеван через профессора выдает секретные сведения британской разведке, а министр Волльвебер его покрывает.

«Интрига, затеянная Мильке против Волльвебера, — вспоминал Маркус Вольф, — сомкнулась с амбициями Эриха Хонеккера, восхождению которого препятствовал Ширдеван. Нашептывания обоих действовали на Ульбрихта, отличавшегося хронической подозрительностью. Ширдеван и Волльвебер были соседями, но, насколько мне известно, никогда не поддерживали близких отношений».

Министра Волльвебера отправили на пенсию «по состоянию здоровья», потом за «фракционную деятельность» вывели из ЦК, лишили мандата депутата Народной палаты и отправили на пенсию. Советское руководство за своего бывшего разведчика не вступилось. Министром госбезопасности стал Эрих Мильке. Он будет занимать этот пост до конца существования Германской Демократической Республики.

Столичный житель Ульбрихт считал Хрущева деревенщиной, который не понимает потребностей большого города. Холодный, контролирующий себя Ульбрихт был шокирован непредсказуемостью Хрущева и его эмоциональными всплесками. Хрущева же раздражала агрессивная, напористая манера Ульбрихта, который постоянно требовал от него помощи. Но в конце концов он оценил приверженность Ульбрихта общему делу.

Политическая судьба Вальтера Ульбрихта складывалась в ожесточенной борьбе, поэтому он привык к тому, что люди вокруг него с ним не согласны, но это не имеет значения — он должен добиваться своего любой ценой. И он давил на Хрущева, требуя во что бы то ни стало решить берлинскую проблему.

Ульбрихт первым публично занял жесткую позицию в надежде подтолкнуть Хрущева. В речи, произнесенной в октябре 1958 года и опубликованной в главной партийной газете «Нойес Дойчланд», он сказал:

— Берлин находится на территории ГДР… Западные державы разрушили юридические основания для своего присутствия в Берлине; больше у них нет ни законных, ни моральных, ни политических оснований для продолжения оккупации Западного Берлина.

Хрущев не мог до бесконечности уклоняться. Он занялся Берлином с присущими ему напористостью и энтузиазмом. Весь ноябрь 1958 года Никита Сергеевич посвятил берлинским делам. Он дважды выступал на эту тему — 10 и 26 ноября. Хрущев утверждал, что западные державы используют Западный Берлин для агрессивных действий против ГДР и других социалистических стран. Терпеть это невозможно. Ситуация в Берлине, столице ГДР, должна быть нормализована.

А 27 ноября западным державам был предъявлен ультиматум: они должны подписать мирный договор или с единой Германией, или с двумя германскими государствами и предоставить Западному Берлину статус демилитаризованного вольного города, то есть вывести оттуда свои войска. Хрущев дал западным державам шесть месяцев. Если западные державы откажутся, Советский Союз в одностороннем порядке подпишет мирный договор с ГДР и передаст ей контроль над всеми транспортными коридорами, которые соединяют ФРГ с Западным Берлином. И даже откровенно предупредил:

— Власти ГДР не будут такими же гибкими в этих вопросах, как мы.

Это было самое неприятное для Запада.

Военный персонал четырех держав имел полную свободу передвижения во всех четырех секторах Большого Берлина. Советский Союз был обязан обеспечить доступ западным державам в Берлин, где находились их воинские контингенты. В Центре воздушной безопасности в Западном Берлине находился советский представитель, которого союзники информировали о своих полетах через советскую зону. Машины и поезда союзников, следовавшие в Западный Берлин через территорию Восточной Германии, проверялись советскими офицерами, а не пограничниками ГДР. Западные державы хотели сохранить свободный доступ к Западному Берлину и не собирались показывать свои документы пограничникам ГДР, которую они не признавали.

Идеи Хрущева оказались неожиданностью для братских стран и для самой ГДР. Восточногерманского посла в Москве Йоханнеса Кенига 10 ноября, за несколько часов до первой речи Хрущева, предупредил заведующий 3-м европейским отделом МИД Иван Иванович Ильичев:

— Слушайте выступление повнимательнее, будут важные заявления по германскому вопросу.

Хрущеву нравилась эта простая схема: оккупационный режим отменяется, западные войска выводятся, Западный Берлин оказывается во власти ГДР. Ульбрихт не выразил особой радости. Он хотел не свободный город под боком, а полный контроль над всем Берлином. Идея Хрущева была компромиссом между требованием Ульбрихта получить весь Берлин и нежеланием Москвы устраивать опасный скандал с Западом.

Впрочем, Хрущев был уверен в себе и своих возможностях. Он говорил членам президиума ЦК:

— Войны не будет. Пять лет назад соотношение сил было иным, тогда у нас не было водородной бомбы, мы не могли достичь территории США. Теперь Америка стала ближе, наши ракеты могут нанести прямой удар.

Разумеется, никто в президиуме ЦК не возразил Хрущеву. Только когда Никиту Сергеевича отправили в отставку, Громыко поделился с помощниками:

— Войска западных держав были введены в Западный Берлин в 1945 году в обмен на вывод американских войск из Тюрингии и по договоренности сторон. Это означало, что их выдворение из Западного Берлина в обход соглашения было бы произволом. Товарищ Хрущев относился к ультиматумам безответственно, легкомысленно. В результате, мягко говоря, страна попадает в неловкое положение…

Никита Сергеевич жаждал не конфликта, а победы в дипломатической схватке. Он хотел быть в центре мировой политики, хотел, чтобы от него зависело решение главных проблем, верил в свое дипломатическое искусство. Он считал, что захватил Запад врасплох и тем самым обеспечил себе неплохие шансы на победу.

Хрущев хотел участвовать в переговорах с западными лидерами, в первую очередь с американским президентом, и добиться от них важных уступок. Он отправил первого заместителя главы правительства Анастаса Ивановича Микояна в Соединенные Штаты с предложением провести встречу на высшем уровне по Берлину и германскому вопросу.

Единой позиции у Запада не было.

Для Соединенных Штатов Западный Берлин был уязвимым форпостом, который трудно, но необходимо защищать. Если США не смогут защитить Западный Берлин, союзники утратят доверие к Америке.

— На кону, — говорил Эйзенхауэр, — судьба двух миллионов свободных немцев, которые нам верят и к которым мы не можем повернуться спиной.

А вот англичане не считали Западный Берлин таким уж важным и уж точно не были готовы за него воевать. На эти противоречия в Москве тоже рассчитывали.

Западные страны были готовы к большим уступкам. Британский министр иностранных дел Селвин Ллойд соглашался заменить войска западных держав в Западном Берлине контингентом войск ООН. Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес был готов иметь дело с ГДР. Канцлер Аденауэр был категорически против — не собирался уступать Хрущеву и Ульбрихту ни пяди земли. Его поддержал французский президент Шарль де Голль, он не считал возможным уступать советскому давлению и был главным сторонником Аденауэра во время Берлинского кризиса.

Никита Сергеевич призывал Ульбрихта к терпению:

— Западу надо дать время отойти от прежней позиции. Через год они будут слабее, а мы сильнее. В 1961 году ГДР превзойдет ФРГ по уровню жизни. Это будет иметь большое политическое значение. Это будет бомба для них. Американцы не могут признать ГДР по соображениям престижа. Они нас не признавали шестнадцать лет, а вы хотите, чтобы они вас признали через десять лет. Надо подождать.

Ульбрихта не устраивала неспешность Хрущева. Он не мог остановить бегство сограждан, особенно молодых и образованных.

Возник спор и об отношении к ФРГ. Громыко заметил Ульбрихту, что печать ГДР называет ФРГ незаконным государством, что расходится с советской позицией:

— Федеративная Республика — суверенное государство. Мы ее можем критиковать за милитаризм, но не считать суверенным государством — это вредит нашей тактике.

Ульбрихт стоял на своем:

— ГДР — законное государство, потому что оно выполнило Потсдамские соглашения, а ФРГ — нет.

Хрущев заключил:

— Как ГДР смотрит на эти вопросы — это ваше внутреннее дело. Мы остаемся на своих позициях. Мы не должны повторять вашу позицию. Мы установили дипломатические отношения с двумя германскими государствами и оба считаем суверенными.

Никита Сергеевич рассчитывал на многое, играя с Западом. Ульбрихт же опасался, что в какой-то момент Советский Союз пожертвует ГДР ради большой сделки с Соединенными Штатами. Холодная война ощущалась и внутри одного лагеря. Младший партнер побаивался, что старший за его спиной сговорится с другой стороной. Этот страх никогда не покидал руководителя ГДР.

«Ульбрихт втайне не доверял Москве, сомневался в ее верности, — вспоминал начальник восточногерманской разведки генерал-полковник Маркус Вольф. — Ульбрихт боялся, что Советский Союз в случае военного конфликта между немецкими «братьями» может предоставить ГДР ее участи».

В Восточном Берлине знали, что Молотов не хотел включать ГДР в Варшавский договор и вопрошал:

— Почему мы должны сражаться с Западом из-за ГДР?

Почему же Хрущев иначе отнесся к Восточной Германии? Почему решил ей помогать? Он действительно верил в коммунизм. Он хотел продемонстрировать всему миру, что ГДР, которая находится на передовой холодной войны, победит ФРГ в соревновании, что коммунизм привлекательнее капитализма. Он видел в ГДР важнейшего участника этого соревнования. Это определило его отношение к Восточной Германии и самому Ульбрихту. Он верил, что мировой социализм настолько окреп, что может одержать победу над капитализмом мирным путем.

К тому же Хрущеву приходилось доказывать всему миру и прежде всего социалистическим странам, что Советский Союз, а не Китай — лидер соцлагеря и что Советский Союз способен защитить всех союзников и о них позаботиться. Эта мысль позже повлияет на его решение отправить ракеты на Кубу.

Сближение Китая и ГДР было неприятным для Москвы. Пекин и Восточный Берлин сошлись на почве неприятия курса XX съезда, критики Сталина и концепции мирного сосуществования. Ульбрихт и Мао Цзэдун опасались, что Хрущев проявит мягкость, уступчивость Западу и не поддержит их усилия в борьбе за возвращение их территорий. У них были общие проблемы: враги контролировали их территории — Западный Берлин и Тайвань. Китайцы советовались с восточными немцами, как прекратить бегство из страны — китайцы бежали в Гонконг, находившийся под британским управлением. Китай поставлял ГДР продовольствие.

Ульбрихту даже не надо было заходить слишком далеко в отношениях с Китаем, потому что китайская проблема и так не отпускала Хрущева. С каждым днем это становилось заметнее.

Канцлер ФРГ Конрад Аденауэр говорил приехавшему в Бонн французскому президенту Шарлю де Голлю:

— Моя надежда основывается на том, что Россия будет вынуждена отвести вооруженные силы с Запада и выставить их против красного Китая. Мое убеждение таково, что проблема красного Китая может в один прекрасный день стать величайшей проблемой для всего человечества. Я считаю, что нужно использовать все способы, чтобы по возможности превратить Россию в плотину против Китая.

Хрущев считал, что время на его стороне, что он выигрывает схватку с Западом. А Ульбрихт чувствовал, что время работает против него.

Запад шел на уступки. Хрущев их не принимал, считая, что не надо спешить, он добьется большего.

— Смотрите, как все изменилось, — радовался Никита Сергеевич. — Они не хотели нам руки подавать. А теперь Макмиллан приехал. Вице-президент Никсон приезжает.

Президент Эйзенхауэр перестал причинять Советскому Союзу неприятности. Джон Фостер Даллес, самый жесткий оппонент ослабления напряженности, лежал в больнице. И британский премьер-министр Гарольд Макмиллан к неудовольствию бойцов холодной войны в феврале 1959 года съездил в Советский Союз и остался очень доволен.

Никита Сергеевич верил, что растущий ядерный арсенал поможет ему взять верх в Берлинском кризисе. Хрущев в декабре 1958 года принял решение разместить в ГДР ракеты средней дальности. Восточных немцев в известность не поставили.

Из Новгородской области тайно перебазировали 72-ю инженерную бригаду Резерва Верховного главнокомандующего. На вооружении бригады состояли ракеты Р-5М (по натовской классификации СС-3). Радиус полета — тысяча двести километров, то есть в зоне поражения были Франция, Англия и американские базы на территории Западной Европы. Так, впервые (и за три года до Карибского кризиса) Хрущев разместил ракеты с атомными боеголовками за пределами советской территории.

Все работы велись ночью, чтобы не заметили американские самолеты-разведчики. Но западногерманская агентура следила за железнодорожными перевозками и получила достаточно точную информацию о появлении советского ядерного оружия в ГДР. В мае 1959 года командующий Группой войск в Германии маршал Захаров доложил Хрущеву, что ракеты готовы к боевому применению.

23 июня 1959 года бывший американский посол Аверелл Гарриман посетил Хрущева в Сочи и обсуждал с ним берлинский вопрос. Хрущев хотел напугать Гарримана, и ему это удалось. В журнале «Лайф» Гарриман цитировал советского руководителя:

— Ваши генералы говорят, что удержат свои позиции в Западном Берлине с помощью силы. Это блеф. Если вы пошлете танки, они будут сожжены, не сомневайтесь в этом. Если вы хотите войны, вы ее получите, но помните, что это будет ваша война. Наши ракеты взлетят автоматически.

Но тут Хрущева пригласили в Соединенные Штаты. Он воспринял приглашение как свидетельство успеха его политики. 72-ю бригаду так же тайно вывели из ГДР в Калининградскую область. Тем более что уже началось развертывание новых ракет Р-12 с дальностью полета две тысячи километров, что позволяло нанести удар по целям в Западной Европе непосредственно с советской территории.

Летом 1959 года в Москву приехал тогдашний вице-президент Ричард Никсон. 24 июля он открыл в парке Сокольники первую американскую выставку. Хрущев сам пришел на ее открытие. Они с Никсоном остановились в павильоне, где были выставлены образцы кухонной техники. Здесь и состоялся знаменитый кухонный спор о преимуществах двух систем.

Никсон пришел к выводу, что Хрущев вовсе не таков, каким он хочет казаться. Большая ошибка считать его человеком, который способен начать войну в припадке гнева. Когда обсуждаются серьезные вопросы, он трезв, холоден и невозмутим. Хрущев маневрировал. То угрозы в адрес империалистов, то оливковая ветвь.

Поездка Хрущева в сентябре 1959 года в Соединенные Штаты была личным успехом советского лидера. Двенадцать дней он путешествовал по стране, проехал от Восточного побережья до Западного, встречался с огромным числом людей, многие встречали его восторженно, и это стало своего рода вторым признанием Советского Союза Америкой. Похоже, Никита Сергеевич пришел к выводу, что советскому колхознику лучше учиться у фермеров штата Айовы, которые разводят кукурузу, а не у народного академика Лысенко.

Хрущеву представили и директора ЦРУ Аллена Даллеса.

— Наверное, время от времени вам показывают мои разведывательные сводки, — предположил Даллес.

— Я думаю, мы получаем одну и ту же информацию, — немедленно отреагировал Хрущев. — И вероятно, от одних и тех же людей.

— Стоит объединить усилия, — предложил Даллес.

— Нам надо вместе покупать разведывательную информацию, — подхватил Хрущев, — сэкономим деньги.

Потом Хрущев пренебрежительно заметил американским журналистам, что он вынужден, конечно, читать то, что пишет Даллес, но вообще-то предпочитает хорошие романы.

На переговорах в Кэмп-Дэвиде руководители двух стран договорились о встрече в верхах по берлинским делам в Париже в мае 1960 года и об ответном визите Эйзенхауэра в Советский Союз.

Правда, хорошее настроение Хрущева испарилось, когда в октябре он поехал в Пекин разговаривать с Мао Цзэдуном. 2 октября в Пекине Никита Сергеевич по просьбе Эйзенхауэра поднял вопрос об освобождении пяти американских «шпионов» из китайских тюрем. Мао возмутился тем, что Хрущев позволяет себе исполнять поручения американского президента. Когда китайцы критиковали Хрущева за его переговоры с Западом о Берлине, Ульбрихт был доволен.

Вся затеянная Хрущевым сложная игра зависела от его способности добиться успеха, то есть заставить западников отступить и пойти на уступки. И все рухнуло 1 мая 1960 года, когда его ракетчики сбили американский самолет-разведчик У-2.

Хрущев расставил американцам ловушку, в которую они угодили. 5 мая он сказал, что сбили американский самолет, но ни словом не обмолвился о судьбе пилота, которого взяли живым. Когда американцы сообщили, что это был гражданский самолет, который вел метеорологические исследования и сбился с курса, 7 мая Хрущев сообщил, что пилот жив, а 11 мая добавил, что летчик будет отдан под суд.

Хрущев и Эйзенхауэр должны были увидеться в Париже на встрече лидеров четырех великих держав. На эту встречу возлагались большие надежды.

1950-е годы стали временем, когда казалось, что все ужасное осталось позади. В середине пятидесятых воцарился мир. Кончено, постоянно что-то происходило, но все-таки жили в мире. Это было время экономического подъема и создания того, что назовут социальным государством. В прошлое ушли карточки и нехватки. Выросла продолжительность жизни. Медицина достигла больших успехов. Лучше всего об этом свидетельствовало повышение уровня выживания новорожденных. В Англии в 1935 году из тысячи младенцев пятьдесят семь умирали, в 1950-м цифра сократилась до тридцати, в конце пятидесятых не выживали только двадцать два.

Вообще было ощущение, что худшее позади и больше не вернется. Изменился облик европейских городов. Вечерами они заливались ярким электрическим светом. Люди выходили на улицы погулять и наслаждались жизнью. То, что сегодня кажется естественным, тогда было в новинку и производило сильное впечатление.

Стремление к комфортной жизни объединяло Запад и Восток. Выступая на расширенном заседании президиума Совета министров СССР, Хрущев говорил:

— Товарищ Новиков ездил за границу и мне рассказывал, что ему американцы показывали, какой прочности они делают ткани… Надо поговорить с американцами. Если это продается, давайте купим, а если не продадут, давайте разведчикам нашим поручим…

14 мая Хрущев вылетел в Париж. Он считал, что разведывательные полеты — унижение его страны. Если первый секретарь ЦК КПСС не займет жесткой позиции, ястребы внутри страны вцепятся в него. На Хрущева давила жесткая позиция Китая. Он предпочел торпедировать четырехсторонние переговоры, которых так желал, но не хотел показаться слабым и уступчивым.

Хрущев требовал от американского президента извинений, хотя главы государств никогда не принимают на себя ответственность за своих шпионов — именно для того, чтобы нормальные межгосударственные отношения могли продолжаться. Эйзенхауэр же продолжал отстаивать свою правоту: закрытость советской системы делает необходимыми разведывательные полеты. Это еще больше разозлило Хрущева.

Президент Франции Шарль де Голль очень рассчитывал на успех совещания в верхах, надеялся, что оно поможет снизить напряженность между Востоком и Западом. Как хозяин, де Голль уговаривал Хрущева успокоиться, говорил, что есть смысл умерить свои претензии к американцам:

— Ну, видите, все меняется, вот ваш спутник летает над землей, пролетает над территорией Франции — мы же не обижаемся на вас за это.

Но уговоры были бесполезны.

Де Голль полагал, что в результате таких полетов Соединенные Штаты собрали за много лет очень важную информацию. В Москве не могли не знать о таких полетах. Они даже не предполагали, насколько достоверны и точны данные, полученные американским правительством. Хрущев всегда надеялся, что Запад поверит в его превосходство России. А сбив пилота, понял, что Соединенные Штаты были информированы о действительном размещении их ракетных установок, и это его бесило.

Едва все собрались, Хрущев заявил, что если президент Соединенных Штатов отказывается принести извинения, то Советский Союз не станет участвовать в переговорах. Встреча закончилась, не начавшись.

Премьер-министр Британии Макмиллан считал сбитый самолет У-2 несчастьем, а срыв встречи в верхах в Париже «самым трагическим моментом в моей жизни».

«Не думаю, что Хрущев приехал в Париж с намерением сорвать совещание в верхах, — считал Аденауэр. — Скорее, наоборот, полагал, что ему удастся добиться от Эйзенхауэра публичного заявления об отказе от дальнейших разведывательных полетов над территорией Советского Союза. Только натолкнувшись на сопротивление Эйзенхауэра, а также на отказ от посредничества де Голля и Макмиллана, он впал в безудержное и бессмысленное бешенство. Он производил впечатление человека, утратившего чувство меры, как это с течением времени происходит со всеми диктаторами…»

Андрей Андреевич Громыко на склоне лет писал в своей книге:

«Я иду за Хрущевым, а в голове одна мысль: «Чистый выпендреж!» Хрущев теряет контроль над собой, что для государственного деятеля недопустимо».

Но тогда министр иностранных дел не посмел возразить первому секретарю ЦК.

«Когда отпадает нужда в обаянии и подтрунивании, — писал о Хрущеве в 1961 году знаменитый американский писатель лауреат Нобелевской премии Сол Беллоу, — он предстает жестким, своевольным и трудным человеком. На переговорах с хорошо информированными людьми, пытающимися оказывать на него давление, он становится груб и агрессивен — привычка к власти лишила его всякой гибкости. Он, похоже, не умеет играть ни по каким правилам, кроме своих собственных…

Фактическое признание своей оплошности для него — вещь немыслимая. Он живет с железной необходимостью никогда не ошибаться. Людей, которые ошиблись, он, возможно, ярче всего помнит лежащими в гробу. Для него черта между невозможным и возможным проведена кровью, и иностранцы, которые этой крови не видят, должно быть, кажутся ему большими чудаками».

Обсудить (и, может быть, решить) берлинскую проблему в Париже не удалось. И Хрущев продолжал требовать от западных держав: отмените оккупационный режим и выведите войска. Западные державы отказывались уходить из Берлина.

Когда в Вашингтоне Джон Кеннеди сменил Эйзенхауэра, Хрущев решил, что пора действовать. Новый американский президент произвел впечатление человека неопытного и нерешительного. Но все-таки Никита Сергеевич хотел посмотреть на Кеннеди и увериться в том, что новый президент не пустит в ход армию.

Поздравляя Кеннеди с избранием, Хрущев писал ему: «Мы… готовы развивать самые дружественные отношения между советским и американским народами, между правительствами СССР и США. Мы убеждены, что нет таких препятствий, которые нельзя было бы преодолеть на пути к сохранению и упрочению мира»

Вступая в должность, Кеннеди ответил:

«Начнем же все заново, и пусть обе стороны помнят, что вежливость — не признак слабости, а искренность всегда должна подтверждаться делами. Давайте вести переговоры не из страха, но и не страшиться переговоров».

Хрущев стал намекать на желательность встречи. Он действовал через Аверелла Гарримана, через советское посольство, использовал разведывательные каналы, которые вели к брату президента Роберту Кеннеди, назначенному министром юстиции.

22 февраля 1961 года Джон Кеннеди написал Хрущеву, выразив надежду, что они встретятся в ближайшем будущем. Кеннеди велел американскому послу в Москве Ллевелину Томпсону предложить Хрущеву встречу в каком-нибудь нейтральном европейском городе. 1 апреля Хрущев назвал Томпсону два города — Стокгольм и Вену. Кеннеди выбрал Вену.

Переговоры начались 3 июля 1961 в резиденции американского посла в Вене. Хрущев говорил горячо и темпераментно. Он пытался надавить на молодого президента. У Никиты Сергеевича за спиной был триумфальный полет Юрия Гагарина, а американские астронавты еще ждали на земле, когда будет готова их ракета. Хрущев считал, что его позиция дает ему преимущество.

Никита Сергеевич, видя перед собой молодого президента, начал разговор шуткой:

— Меня тоже в свое время принимали за очень молодого человека, и я еще обижался, что меня считают таким молодым. А теперь я бы с удовольствием поменялся с вами возрастом или поделился бы излишками возраста.

Президент Кеннеди шутки не принял. Он заговорил о главной теме, которая его тревожила, — о наступлении мирового коммунизма, который теперь еще обладает ракетно-ядерным оружием. Кеннеди, обращаясь к Хрущеву, сказал:

— Меня больше всего беспокоит то, что вы хотите уничтожить нашу капиталистическую систему, что вы хотите уничтожить наше влияние там, где оно всегда было, что вы вообще хотите уничтожить свободную систему.

Хрущев не только чувствовал себя старше Кеннеди — по возрасту и опыту, он ощущал себя вождем более мощной державы. И разговаривал с Кеннеди не как с политиком один на один, когда они встречаются, а так, как он привык отвечать на вопросы иностранного журналиста.

— Господин президент, — ответил Хрущев, — я гарантирую вам, что Советский Союз не станет навязывать свои интересы с помощью войны, — вообще смешно навязывать идеи, приносить идеи на кончиках штыков или, как сейчас можно было бы сказать, на кончиках ракет. Но это не будет означать, что мы, как в школе, сядем за парту сложа руки. Мы уважаем свои идеи, мы поддерживаем свои идеи и не можем гарантировать вам, что они останутся только в пределах наших границ.

Первый день переговоров ни к чему не привел. Два руководителя беседовали между собой на разных языках в прямом и переносном смысле. Провожая Хрущева, президент Кеннеди сказал тоскливо:

— Да, господин председатель, похоже, с вами еще труднее договариваться, чем с президентом Шарлем де Голлем.

Никита Сергеевич хотел быть в центре мировой политики, чтобы без него ничего не решалось. Он не сомневался, что Кеннеди придется уступить.

«Кеннеди — молодой, энергичный, интеллигентный, — вспоминал советский дипломат Валентин Фалин. — Такие приемы Хрущева, как «я старше вас, надеюсь, вы не сочтете неуместным, если, исходя из своего жизненного опыта, дам совет…», как в вату. Джон Кеннеди пропускает их мимо себя».

На следующий день переговоры продолжились в здании советского посольства в Вене. Американские дипломаты предупреждали президента:

— Хрущев, несомненно, не хотел бы рисковать большой войной. Но реальная опасность состоит в том, что он может не сознавать, что дело идет к войне. Его необходимо недвусмысленно предупредить, что Соединенные Штаты не позволят выставить себя из Берлина.

Джон Кеннеди понимал, что должен продемонстрировать твердость, но не знал, как это сделать. В Париже Шарль де Голль объяснил американцу:

— Важно, чтобы Хрущев поверил в твердость западной позиции. Но существует опасность, что он вам не поверит.

Разговор зашел о Берлине и сразу же приобрел очень жесткий характер. Президент Кеннеди объяснял свою позицию:

— Господин председатель, Соединенные Штаты находятся в Западном Берлине по праву победителя в войне, это право не может быть отменено в одностороннем порядке. Кроме того, каждый американский президент подтверждает те гарантии, которые наша страна дала другим государствам. Если мы откажемся от этих гарантий, нам же никто не будет верить. Если нас вытеснят из Западного Берлина, гарантии, которые мы дали Европе, ничего не будут стоить.

Но Хрущев держался очень твердо:

— Господин президент, если вы будете настаивать на праве доступа в Западный Берлин после того, как мы подпишем мирный договор с Германской Демократической Республикой, вы рискуете военным столкновением. Имейте в виду, если ваши войска пересекут границу ГДР, мы ответим на вашу агрессию.

Кеннеди уточнил:

— Господин председатель, вы готовы рискнуть военным столкновением Соединенных Штатов и Советского Союза из-за статуса Западного Берлина? Господин председатель, начать войну легко, значительно сложнее сохранить мир.

Хрущев был уже вне себя:

— Господин президент, мы войны не хотим, но если вы ее начнете, то будет война. Только имейте в виду, что мы от своего решения не отступимся и в декабре подпишем договор с Германской Демократической Республикой.

И тогда Кеннеди произнес фразу, которая вошла в историю:

— В таком случае, господин председатель, зима в этом году будет холодной.

Молодой Джон Кеннеди не произвел впечатления на Хрущева. Вернувшись в Москву, Никита Сергеевич пренебрежительно заметил:

— Да, если сейчас у американцев такой президент, то мне жаль американский народ.

Министр иностранных дел Громыко, выступая на партактиве Министерства иностранных дел, сказал:

— Если попытаться образно выразиться, то это была встреча гиганта и пигмея.

Поэт и главный редактор журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский, прочитав материалы встречи в Вене, записал в дневнике: «Порядочно смущен заключительной беседой Никиты Сергеевича с Кеннеди. Не может же быть, чтобы мы и впрямь напрашивались на войну».

Обмен язвительными выпадами между двумя руководителями продолжился заочно.

— Говорят, что Западный Берлин невозможно защитить, — заявил публично Кеннеди. — То же в войну говорили и о Сталинграде. Любую позицию можно сделать неприступной, если люди — храбрые люди — берутся за это. Мы не хотим воевать, но мы не позволим коммунистам выбросить нас из Берлина.

Но Хрущев не верил в готовность американцев сражаться за Берлин. На своей даче на Черном море Никита Сергеевич принял американского дипломата Джона Макклоя и сказал ему:

— Если западные войска попытаются силой проложить себе путь в Берлин, «мы будем противостоять вам силой. Война будет термоядерной. Вы и мы, вероятно, выживем. Но все ваши европейские союзники будут уничтожены.

Никита Сергеевич так расписывал мощь термоядерного оружия, что маленькая дочь Макклоя расплакалась.

Даже если что-то не получалось, Хрущев мог утешить себя, что он стал одним из главных игроков на мировой сцене. Вальтер Ульбрихт не имел такой компенсации. Он не мог остановить бегство сограждан, особенно молодых и образованных.

Бегство из ГДР принимало пугающие масштабы. В феврале 1960 года убежало около десяти тысяч человек, а в мае — вдвое больше. Ульбрихт жаловался, что Федеративной Республике помогают Соединенные Штаты и западноевропейские страны, поэтому западные немцы восстановили свои города, платят рабочим высокую зарплату и сокращают рабочий день. Учителя и врачи получают на Западе вдвое больше. И промышленное производство в ФРГ растет более быстрыми темпами. Ульбрихт втолковывал Хрущеву:

— Мы понимаем, что наши просьбы требуют больших жертв от вас, но вы понимаете, что нашей экономике необходимо помочь.

Хрущев не мог бесконечно отмахиваться от просьб и требований ГДР. Его собственная репутация тоже зависела от ситуации в Восточной Германии. Поэтому он удовлетворял просьбы Ульбрихта, говорил:

— Ваши заботы — это и наши заботы.

Когда Хрущев осознал, в каком бедственном положении находится ГДР, он сказал Ульбрихту:

— Мы и не подозревали, что ГДР так экономически уязвима.

Он принял решение оказать масштабную помощь, чтобы все-таки ГДР победила в соревновании с ФРГ. Тем не менее он призвал немецких товарищей тоже работать активно, учиться стоять на двух ногах, а не во всем полагаться на Москву. Он отказался дать Ульбрихту золото, чтобы тот расплатился с долгами Западу:

— Вы просите шестьдесят восемь тонн золота. Это неприемлемо. Не должно быть ситуации, когда вы покупаете товары, а мы за них платим. У нас не так много золота, мы должны держать его на случай крайней необходимости.

Ульбрихту нужно было заставить Хрущева сделать то, чего советский лидер в общем не хотел: согласиться на стену. Поле маневра для Хрущева между позицией Запада и требованием Ульбрихта перекрыть границу с Западным Берлином сужалось.

В сентябре 1960 года Ульбрихт начал действовать.

Власти ГДР потребовали от западных дипломатов, аккредитованных в Бонне, получать разрешение на посещение Восточной Германии и Восточного Берлина. Проверить серьезность намерений решил американский посол в Бонне Уолтер Даулинг. 21 сентября он прилетел в Западный Берлин, 22 сентября попытался въехать в Восточный Берлин.

Его остановил пограничник:

— Дипломаты, аккредитованные в Бонне, не могут въезжать в демократический сектор Берлина. Вам придется развернуться и ехать назад.

Посол настаивал, поскольку одновременно он был главой американской миссии в Берлине. Пограничник потребовал предъявить документы, хотя посол находился в лимузине с дипломатическими номерами и флажком. Посол показал свою дипломатическую карточку, тем самым признав право пограничников ГДР требовать документы от представителей стран-победительниц. Американца в конце концов пропустили. Он покатался по Восточному Берлину и вернулся назад.

Для Москвы инициатива Ульбрихта оказалась малоприятным сюрпризом. Посла ГДР пригласили в Министерство иностранных дел и попросили все рассказать. Советские дипломаты отметили, что их не просят предъявлять документы, когда из Восточного Берлина они переезжают в Западный.

Никита Сергеевич пытался одновременно играть на нескольких досках — хотел и решить проблему Западного Берлина, и добиться торжества социализма над капитализмом на немецкой земле, и улучить отношения с Западом. Ульбрихт же считал, что победа социализма возможна только при условии полного решения западно-берлинского вопроса. Ульбрихт делал все, чтобы обратить Хрущева в свою веру.

4 января 1961 года на заседании политбюро ЦК СЕПГ было принято решение найти способ прекратить бегство из республики. Образовали рабочую группу в составе второго секретаря ЦК Эриха Хонеккера, министра внутренних дел Карла Марона и министра госбезопасности Эриха Мильке.

Вальтер Ульбрихт хотел получить свою часть выгоды от советско-китайского конфликта и послал делегацию во главе с членом политбюро Германом Матерном в Пекин в январе 1961 года. Делегация сделала остановку в Москве. Удивленным советским друзьям восточные немцы сказали, что тема переговоров — экономика. В реальности говорили о том, как похожи проблемы Тайваня и Западного Берлина. Китайский премьер Чжоу Эньлай сказал в июне 1961 года восточногерманскому послу:

— Социалистический лагерь ведет борьбу на два фронта: один — на Востоке, другой — на Западе. Стратегический фронт — западный. Мы понимаем, какой тяжелый груз лежит на ГДР. Германия — это главная проблема. Мы поддерживаем вашу борьбу.

Хрущеву приходилось доказывать, что он более надежный партнер, чем Мао.

15 июля Ульбрихт провел пресс-конференцию. Это была еще одна попытка заставить Хрущева согласиться на стену и не дать ему отступить. Корреспондентка газеты «Франк-фуртер рундшау» поинтересовалась у Ульбрихта, означает ли его концепция превращения Западного Берлина в свободный город возведением стены?

— Я так понимаю ваш вопрос, — ответил Ульбрихт, — что в Западной Германии есть люди, которые хотят, чтобы мы мобилизовали строителей на возведение стены. Мне ничего не известно о таких намерениях. Строители в нашей стране заняты возведением домов, свободных рук нет. Нет и намерения строить стену.

На следующий день люди в ужасе побежали из ГДР, зная привычку социалистических руководителей опровергать то, что уже делается. В июле 1961 года каждый день в Западный Берлин убегала тысяча человек.

29 июня в Москве президиум ЦК КПСС обсуждал просьбу Ульбрихта собрать руководителей стран Варшавского договора. Встречу назначили на 3 августа.

Хрущев пришел к выводу, что нельзя позволить ГДР истечь кровью — если ее и дальше будут покидать самые образованные и толковые молодые люди, у социалистической Германии нет будущего. Он поручил советскому послу Михаилу Георгиевичу Первухину немедленно встретиться с Ульбрихтом и сообщить о согласии.

Ни одну из стран Варшавского договора не уведомили заранее, зачем их срочно собирают в Москве. Громыко и Андропов 28 июля доложили в президиум ЦК, что любая информация «может стать известной западным державам».

20 июля председатель КГБ Александр Николаевич Шелепин информировал Хрущева, что советская разведка выявила признаки подготовки Запада к военному конфликту и эти меры «могут представить серьезную угрозу безопасности Советского Союза». Президент Кеннеди увеличил военный бюджет на три с половиной миллиарда долларов, призвал резервистов. Он попросил Конгресс выделить двести миллионов долларов на гражданскую оборону, в том числе на строительство убежищ.

25 июля Джон Кеннеди выступил с речью, которая транслировалась по радио и телевидению. Он сказал, что в Берлине проверяются мужество и сила воли Запада:

— Мы не можем и не позволим коммунистам выбросить нас из Берлина — постепенно или силой. Мы должны выполнить обязательства перед свободными людьми Западного Берлина — обеспечивать их права и их безопасность даже перед лицом грубой силы — ради того, чтобы поддержать уверенность других свободных людей в нашем мире.

Если Хрущев и его окружение внимательно читали речь Кеннеди, то, должно быть, обратили внимание на то, что американский президент говорил исключительно о Западном Берлине. Кеннеди заметил своему помощнику Уолту Ростоу:

— Хрущев теряет Восточную Германию, а он не может себе это позволить. Он должен что-то предпринять, чтобы остановить поток бегущих из страны. Возможно, построить стену. И мы не в силах это предотвратить.

В определенном смысле Хрущев, столкнувшись с решительной позицией Кеннеди по берлинскому вопросу, отступил. Он отказался от попытки получить весь Берлин и удовлетворился восточной частью города.

Считается, что решение воздвигнуть Берлинскую стену приняли на встрече в Москве 3–5 августа 1961 года. В реальности к тому времени решение уже было принято. Ульбрихт прилетел в Москву 1 августа в сопровождении шестидесяти человек. Он попросил о встрече с Хрущевым. Сказал ему, что самое удобное время для строительства стены — ночь с субботы на воскресенье, когда на улицах меньше всего людей. Договорились, что это будет ночь с 12 на 13 августа. Ульбрихт объяснил Хрущеву:

— Там, где окна домов выходят на Западный Берлин, заложим их кирпичами. А так установим заграждения из колючей проволоки.

Совещание провели не только для того, чтобы оповестить товарищей по Варшавскому договору. Ульбрихт описал, какой ущерб его стране наносит бегство людей. В частности, рассказал, что приходится повышать уровень жизни, хотя экономика этого не позволяет, и закупать товары на Западе, за которые нечем расплатиться. Если результатом стены станет экономическая блокада, всем придется помогать ГДР.

Хрущев сильно сомневался, что экономический бойкот возможен. Но выступавшие после Ульбрихта руководители Чехословакии Антонин Новотный и Польши Владислав Гомулка были весьма встревожены такой перспективой. Гомулка говорил, что у Польши тоже серьезные проблемы и она в долгу у Запада. Заметил, что в случае экономической блокады Восточная Германия должна продавать свои товары высокого качества не на Запад, а братским странам. Новотный был еще более пессимистичен. Он произнес ритуальную фразу, что ГДР надо помогать, но заговорил о собственных экономических проблемах, особенно в сельском хозяйстве, объяснил, что продуктами помочь восточным немцам не сможет.

Хрущев пришел на помощь Ульбрихту:

— Запад, как выяснилось, не такой уж твердый, как мы полагали. Конечно, никто не может дать гарантии, что войны не будет. Всегда надо готовиться к худшему.

Никита Сергеевич призвал помочь немцам:

— Сейчас наши военные по согласованию с ГДР принимают некоторые меры. Думаем танки поставить в оборону по всей границе. Надо везде крепко закрыть, так как противник может искать слабое место… Я считаю, что нам надо помочь ГДР. Я говорил нашим экономистам и Госплану, сколько раз говорил, но, видимо, пока гром не грянет, мужик не перекрестится… Если сейчас со вниманием не отнестись к нуждам ГДР и не пойти на жертвы, немецкие товарищи не выдержат, внутренних сил у них не хватит. А что это значит, если будет ликвидирована ГДР? Это значит, бундесвер подойдет к польской границе, выйдет на границу с Чехословакией, это значит, бундесвер подойдет ближе к нашей советской границе и границам других стран.

Хрущев был раздражен жалобами руководителей Польши и Чехословакии. Он сказал, что готов отправить в ГДР пятьдесят — сто тысяч человек, чтобы они работали, раз экономике Восточной Германии не хватает рук.

В эти дни в Советскую группу войск в Германии дополнительно перебросили еще четыре тысячи солдат. На границу с Федеративной Республикой скрытно выдвинули танки.

12 августа 1961 года в четыре часа дня Вальтер Ульбрихт подписал приказ о закрытии границы между секторами. Операция началась в полночь.

Стена рассекла семьдесят шесть улиц, пять железнодорожных веток, четыре линии подземки. К утру 13 августа город был разделен. Вальтер Ульбрихт пригласил советского посла Первухина и попросил:

— Доложите товарищу Хрущеву: приказ выполнен, все в порядке.

13 августа появилось распоряжение советских военных властей о закрытии сообщения между Восточным и Западным Берлином и запрещении жителям Восточного Берлина работать в западной части города. 15 августа три западных коменданта отправили письма протеста советскому коменданту по поводу заградительных мер на секторальной границе.

19 августа в Западный Берлин прилетел вице-президент Соединенных Штатов Линдон Джонсон. Он заявил, что изоляция Восточного Берлина — признание слабости коммунизма. 20 августа в Западный Берлин был переброшен американский контингент численностью в полторы тысячи солдат. Ни советские военные власти, ни полиция ГДР не чинили им никаких препятствий. Появление американской военной колонны было эмоциональной реакцией в надежде поддержать моральный дух западноберлинцев.

23 августа Советский Союз направил ноту трем западным державам, указав на злоупотребление воздушными коридорами для переброски в Западный Берлин «западногерманских агентов, реваншистов и милитаристов».

24 августа последовала ответная нота американского правительства: представители западных держав имеют право на беспрепятственный доступ в Берлин на полную свободу передвижения в городе.

Вальтер Ульбрихт все равно был недоволен тем, что Москва сохранила представителям оккупационной администрации трех западных держав беспрепятственный доступ в Восточный Берлин. Советские дипломаты докладывали в Москву, что власти ГДР постоянно чинят препятствия американцам словно нарочно, чтобы навредить отношениям СССР и США. Маршал Конев безуспешно жаловался Ульбрихту и Хонеккеру на беспорядочный огонь на границе, который открывают восточные немцы. Министры иностранных дел Громыко и обороны Малиновский просили Хрущева поговорить с Ульбрихтом, чтобы избежать перестрелки на границе.

Ульбрихт явочным порядком пытался сорвать любое советское сотрудничество с западными странами в Берлине.

Сначала власти ГДР оставили внутри города тринадцать контрольно-пропускных пунктов. 23 августа сократили до семи. Пять — для граждан ФРГ, один — для западных берлинцев на Инвалиденштрассе и один для иностранцев-Чекпойнт Чарли (Чекпойнт Альфа неподалеку от города Хельмштедта служил для пересечения границы между двумя частями Германии, Чекпойнт Браво использовался для въезда в Западный Берлин со стороны ГДР).

Министр иностранных дел ГДР Отто Винцер предложил всем западным дипломатам предъявлять документы, несмотря на дипломатические номера на машинах, — чтобы пересекать нелегальный вывоз в своих машинах граждан ГДР.

22 октября 1961 года сотрудник народной полиции ГДР потребовал документы от заместителя руководителя американской миссии в Западном Берлине Алана Лайтнера. Он собирался с женой в оперу в Восточном Берлине. Когда его не пропустили, дипломат позвонил генералу Люсиусу Клею, которого Кеннеди отправил в Западный Берлин для поднятия духа. Генерал решил доказать, что он добьется права для американских дипломатов свободно ездить по Берлину.

Машину дипломата окружил военный эскорт на трех джипах, и колонной они въехали в Берлин. В следующий раз, когда Алан Лайтнер собрался в Восточный Берлин, к контрольно-пропускному пункту подъехали 4 американских танка.

Советские дипломаты уверили американцев, что произошла ошибка — официальные представители трех держав имеют право беспрепятственно ездить по Берлину. Но власти ГДР объявили, что гражданскому персоналу союзников все равно придется показывать на КПП документы. Генерал Клей был готов с помощью силы доказать, что эти правила не будут действовать. Напряженность росла.

В Москве шел XXII съезд партии. Валентин Фалин рассказывал, что Хрущев устроил совещание с военными и дипломатами.

— Получены данные, — говорил Хрущев, — что американцы затевают в Берлине пробу сил. Они собрались пройти танками, оснащенными бульдозерными ножами, по пограничным сооружениям ГДР. Вопрос стоит так: или мы дадим отпор, или утратим контроль над ситуацией. Решено командировать в ГДР маршала Конева, чтобы он принял на себя командование Советской группой войск. Если американцы выведут на исходные позиции свои танки, наши выдвинутся навстречу в полной боевой готовности. Если американские машины начнут крушить погранзаслоны, приказываю стрелять по ним на поражение.

27 октября на КПП уже стояло по 10 танков с каждой стороны. Они оставались там долгие 16 часов. Это был первый и единственный случай прямого советско-американского военного противостояния за всю историю холодной войны. Столкновение могло автоматически закончиться третьей мировой войной.

Несколько американских танков были оснащены бульдозерными экскаваторами. Советские военные решили, что генерал Люциус Клей и в самом деле намерен снести Берлинскую стену. Но в Вашингтоне советские разведчики и дипломаты стали договариваться с американскими коллегами. Джон Кеннеди попросил отвести советские танки и обещал, что немедленно вслед за этим уберет и американские. Хрущев согласился.

Утром 28 октября советские танки отошли от КПП, на столько же отошли американские. Советские машины сдали еще назад, тот же маневр повторили американские танкисты. Так в несколько приемов танки покинули Чекпойнт Чарли.

Хрущев уверенно говорил, что американцы ни за что не вмешаются. Но некая настороженность не покидала советских политиков и военных: а вдруг молодой президент все-таки решится?

Офицер американской военно-морской разведки коммандер Джон Фэйи входил в число 14 западных военных наблюдателей, которые имели право инспектировать советские войска на территории Восточной Германии (такая же группа советских офицеров действовала на территории ФРГ). Он вспоминал, как его совершенно неожиданно советские военные пригласили на прием по случаю дня Советской армии и Военно-морского флота 23 февраля 1962 года. Тост следовал за тостом, звучали одни и те же пожелания:

— Мы войны не хотим. Кризис закончился, так и передайте, пожалуйста, вашему президенту.

Джон Кеннеди почувствовал нечто вроде облегчения: может быть, теперь, после появления стены, кризис вокруг Берлина закончится. Президент сказал помощникам:

— Это не самое приятное решение, но это лучше, чем война. Если бы Хрущев хотел захватить Западный Берлин, зачем ему строить стену?

Все, что мог сделать американский президент, это приехать в Западный Берлин и морально поддержать жителей города. Выступление оказалось столь впечатляющим, что ему посвящена мемориальная табличка на здании сената Западного Берлина.

Самые поразительные слова Кеннади нашел за несколько минут до начала выступления. В кабинете правящего бургомистра Западного Берлина Вилли Брандта он наскоро заучил их немецкий перевод.

Джон Кеннеди, выражая солидарность с жителями города, разделенного стеной, произнес свои знаменитые слова:

— Все свободные люди на земле, где бы они ни жили, ощущают себя гражданами Западного Берлина. И я как свободный человек с гордостью заявляю: «Я — берлинец!»

Последние слова он произнес по-немецки, и огромная толпа отозвалась благодарными аплодисментами.

«Интерес к Берлину стал ослабевать, — констатировал британский журналист Джон Мэндер, автор книги «Берлин. Заложник Запада». — Стена стала предметом шуток, ее часто осматривали многочисленные знатные путешественники, ее без конца фотографировали. В конце концов к ней привыкли…

Меня поразила невзрачность стены, когда я впервые ее увидел. Она словно просила, чтобы ее сломали; или танк, или бульдозер мог бы сравнять ее с землей скорее, чем вы успеете произнести «Вальтер Ульбрихт». В таком виде стена наносила оскорбление Западу и провоцировала его. Великая китайская стена не просто обозначала границу — она защищала от вторжения врага. Стена Ульбрихта была иного сорта, поначалу ее легко было сломать. Сама непрочность этой стены давала основание думать, что коммунисты считали, что Запад и не попытается ее разрушить»…

В ГДР стену называли «антифашистским защитным валом». На Западе — «стеной позора». Стена подчеркнула разницу между двумя немецкими государствами. Восточные немцы смирились: значит, нужно жить здесь. Существование ГДР продлилось еще на 30 лет. Те, кто мечтал уехать на Запад, почувствовали себя заключенными в большом лагере, обнесенном колючей проволокой. Кому было невмоготу, пытались бежать.

«Детей и стариков спускали из окон домов, стоявших на линии границы, на «канатах», связанных из простыней, — вспоминал генерал-полковник Маркус Вольф. — Многие падали на полотнища, расстеленные западноберлинскими пожарными. Были прорыты десятки примитивных туннелей, по которым сотни людей, рискуя жизнью, искали путь на Запад, а некоторые пытались уползти по канализационным трубам, пока и их не перегородили решетками».

Берлинская стена прошла через Потсдамскую площадь, исторический центр Берлина, где в 1924 году появился первый светофор. Площадь превратилась в безлюдное поле боя — минные поля, сторожевые вышки, противотанковые надолбы, собаки и пограничники с приказом стрелять на поражение. Бегство из социалистической ГДР продолжалось — только теперь это стало смертельно опасным.

К 20 сентября 1961 года четыреста семнадцать человек ускользнули в Западный Берлин. 15 августа пограничник стрелял в супружескую пару, которая переплывала Тельтов-канал, но промахнулся. 29 августа убили человека, который тоже пытался уплыть в Западный Берлин. Второй секретарь ЦК Эрих Хонеккер приказал сделать побег невозможным. За 28 лет существования стены застрелили сотни граждан ГДР, пытавшихся покинуть социалистическое государство.

После возведения стены советское руководство отправило самодовольное письмо китайским товарищам:

«Мероприятия 13 августа 1961 года еще раз убедительно подтвердили правильность вывода о том, что в наше время империализм уже не всесилен, что он утратил возможность определять мировую политику и навязывать ее народам. Ему пришлось проглотить горькую берлинскую пилюлю, хотя весь мир увидел, что эта акция нанесла серьезный удар по престижу западных держав и прежде всего США».

А в секретном решении президиума ЦК КПСС записали:

«Поручить Госплану СССР и Министерству внешней торговли изучить возможности дополнительной поставки мяса в ГДР и свои предложения доложить ЦК КПСС».

3 января 1961 года в половине десятого утра президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр вместе со своими советниками обсуждал ситуацию на Кубе. Эйзенхауэру оставалось пробыть всего восемнадцать дней на посту президента, но ему предстояло принять решение, которое будет иметь далекоидущие последствия.

Ситуация на Кубе давно внушала Вашингтону беспокойство. Партизанское движение с конца пятидесятых угрожало власти диктатора Фульхенсио Батисты, который вполне устраивал американцев. Руководитель резидентуры ЦРУ на Кубе уговорил своего директора Даллеса прилететь и помочь убедить Батисту создать контрразведку, которая бы сражалась с коммунистическими подрывными элементами, а не с его политическими конкурентами.

Аллен Даллес прилетел, но выяснилось, что Батиста вышел в море на яхте, отдыхает, и никто не знает, когда он вернется. Даллес погулял по Гаване и вернулся во Флориду. У него было свободное время, и Даллес согласился навестить старого знакомого — бывшего посла в Лондоне Джозефа Кеннеди.

Дверь открыла очаровательная женщина, выяснилось, что это жена одного из его сыновей — Жаклин. В кабинете на софе на спине лежал молодой человек, в котором Даллес узнал младшего сенатора от Массачусетса. У Джона Кеннеди болела спина, но он встал, чтобы поговорить с директором ЦРУ. Но тут выяснилось, что Батиста ждет Даллеса. Вместо беседы с сенатором Кеннеди директор ЦРУ опять полетел на Кубу.

Фульхенсио Батиста в белом костюме угостил его сигарами и согласился с помощью ЦРУ создать на Кубе Бюро по борьбе с коммунистической активностью. Это ему не помогло, и он лишился власти. Кубой руководил Фидель Кастро, в Вашингтоне не знали, как к нему относиться. Поговорить с Кастро взялся государственный секретарь Кристиан Гертер, который занял этот пост после смерти Джона Фостера Даллеса.

Гертер был дипломатом, издателем, дважды избирался губернатором Массачусетса. Гертеру было шестьдесят два года, но проблема состояла в том, что он страдал остеоартритом и передвигался на костылях. Он отказывался от назначения, ссылась на недомогание. Эйзенхауэр настаивал. Он попросил Гертера пройти полный медосмотр, чтобы врачи сказали, позволяет ли его состояние исполнять обязанности государственного секретаря, которому постоянно приходится путешествовать по миру. Врачи пришли к выводу, что Гертер может стать государственным секретарем, копию заключения прислали президенту страны.

Фидель Кастро приехал. Кристиан Гертер позавтракал с ним, а вице-президент Ричард Никсон провел три часа с кубинским лидером, пытаясь убедить его двинуться в сторону демократического пути. Гертер сообщил Эйзенхауэру: «Кастро — загадка. Трудно представить, чтобы он отказался от своего радикального курса». Президент пометил: «Оставить в архиве. Через год проверим».

В Москве Фиделя Кастро тоже не знали.

В декабре 1958 года Прага запросила у Москвы совета: никому не известные кубинские партизаны во главе с Фиделем Кастро просят продать им оружие через подставную костариканскую фирму. Разрешение было дано: правда, продавали только остатки трофейного, немецкого, оружия и то, что чехи делали сами. Чехословакия традиционно продавала оружие тем, кому нельзя было — по соображениям высокой политики — напрямую передавать советские вооружения.

Через год, в сентябре 1959 года, Варшава сообщила в Москву, что новые кубинские власти через польского посла в Швейцарии просят продать им оружие. Для этого они готовы использовать контролируемую ими австрийскую фирму.

Министерство иностранных дел и международный отдел ЦК КПСС были против: зачем злить американцев? Но Хрущев распорядился оружие отправить. Он словно чувствовал, что победа партизан на Кубе открывает перед ним новые возможности. Фидель Кастро стал первым союзником Москвы в Латинской Америке.

Теперь уже директор ЦРУ уверял, что вождь кубинских партизан Фидель Кастро «похож на кубинского Гитлера». Подчиненные рекомендовали Даллесу убрать Кастро. Даллесу не нравилась идея покушения. Он предпочитал давить на кубинский режим с помощью экономических санкций. Но заместитель — директор ЦРУ по оперативной работе Ричард Бисселл считал, что иначе от Кастро не избавиться.

Наняли мафию убить Фиделя — организованная преступность была готова помочь, потому что в результате революции потеряла на Кубе деньги, вложенные в индустрию азартных игр. ЦРУ снабдило мафию отравленными шоколадом и сигарами, предназначенными для Кастро. Но, разумеется, ничего из этого не вышло. Кастро от души веселился, читая в газетах, что его хотят убить.

Британский премьер-министр Гарольд Макмиллан посочувствовал президенту Эйзенхауэру:

— Кастро — это ваш Насер. Поскольку Куба у вас под боком, стратегические последствия его прихода к власти важнее экономических. Я чувствую, что от Кастро следует избавиться. Но это опасная операция, и я только надеюсь, что вам это удастся.

Дуайт Эйзенхауэр был обеспокоен тем, что на Кубе все еще находятся две-три тысячи граждан Соединенных Штатов. А что если их начнут расстреливать? Президент приказал ЦРУ свергнуть революционный режим.

Во время предвыборных дебатов кандидат в президенты Джон Кеннеди призывал провести военную операцию, чтобы сбросить Фиделя Кастро. Его соперник Ричард Никсон как действующий вице-президент знал, что операция уже готовится и на тренировочной базе в Гватемале началось обучение эмигрантов-кубинцев. Но Никсон не мог об этом сказать, и получилось, что Кеннеди занимает более твердую позицию.

«Я завтракала в Белом доме с человеком, которого знала с детства, — с Джоном Кеннеди, — вспоминала журналистка Клэр Бут Люс. Речь зашла о Кастро.

— Господин президент, — сказала я, — каким бы великим ни был любой человек, история отведет ему не более одной фразы. Джордж Вашингтон основал нашу страну. Авраам Линкольн освободил рабов и сохранил единство страны. Уинстон Черчилль спас честь Европы.

— Как вы думаете, Клэр, — спросил Джон Кеннеди, — что история скажет обо мне?

— Господин президент, история оценит вас как человека, который либо сумеет остановить коммунистов, либо не сумеет».

17 апреля 1961 года суда, на которых находились антикастровские повстанцы, появились у берегов Кубы. Обученные ЦРУ эмигранты высадились в заливе Свиней. Для Джона Кеннеди, который сменил Эйзенхауэра на посту президента, это была чужая операция. Одно дело — призывать к свержению Кастро во время предвыборных дебатов, другое — отдать приказ вооруженным силам сделать это.

Он чувствовал себя неуверенно, потому что победил кандидата от Республиканской партии Ричарда Никсона с минимальным перевесом. Он не имел внушительного мандата американского народа. И ему не хватало административного опыта. В сенате он не написал ни одного заметного законопроекта и не возглавлял ни одного важного комитета. Джон Кеннеди не раз говорил:

— Это отличная мысль. Нужно подумать, как нам получить согласие аппарата на ее принятие.

В первый день президентства Джон Кеннеди пришел в Овальный кабинет без десяти девять утра. Стол пустой, ящики пустые — кроме инструкции о том, что делать в случае ядерной атаки. Он вызвал помощника и улыбнулся:

— И что же, черт побери, я должен делать?

На совещании, где окончательно решался вопрос, высаживаться ли на Кубе, он ничего не обсуждал, а только спрашивал, «за» или «против» все присутствующие. Большинство поддержали высадку, несогласные на совещании не присутствовали. Ему следовало бы просить не простого ответа, а сложного. Тогда он бы понял всю опасность намеченного.

И все же его обуревали сомнения. Кеннеди приказал своему флоту не участвовать в этих делах. Он запретил высаживаться в районе города Тринидад, велел сделать это ночью в пустынном местечке — заливе Свиней. В последний момент отказался отправить самолеты прикрытия с американского авианосца. Это обрекло высадку на неудачу.

Американская разведка недооценила военные возможности Кастро. Англия еще в 1958 году продала Батисте 17 истребителей с ракетами класса «воздух-земля». Эти самолеты Кастро бросил в бой.

18 апреля 1961 года полторы тысячи кубинских эмигрантов из бригады № 2056 под командованием коммандера Хосе Перес Пепе Сан-Роман попали под удар кубинских войск. У него кончались боеприпасы, и он обратился по радио за помощью:

— Пожалуйста, не бросайте нас. Вы понимаете, что ситуация безнадежная? Утром нас раздавят танки. Нам нечем сражаться. Как вы могли нас бросить?

Армия и милиция Кастро действовали быстро и умело. За три дня с повстанцами было покончено. Сто четырнадцать человек были убиты, тысячу сто взяли в плен.

Кеннеди обвиняли в том, что он бросил людей умирать.

— Если бы я отправил на Кубу хотя бы одного морского пехотинца, — отвечал президент, — мы бы мигом увязли. Я не хотел втягивать Соединенные Штаты в войну, которую бы мы проиграли. Это превратилось бы в кровопролитие. Понятно, джентльмены?

По всему миру прошли демонстрации протеста.

— В нашу страну вторглись наемники из Гватемалы и Флориды, — говорил на заседании Совета Безопасности ООН министр иностранных дел Кубы.

Американский представитель Эдлай Стивенсон все отрицал:

— Эти обвинения абсолютно безосновательны, и я категорически их отрицаю. Соединенные Штаты не совершали агрессивных действий в отношении Кубы. Ни с территории Флориды, ни из каких-либо иных районов США.

Неудачная акция сильно навредила репутации Джона Кеннеди, который пытался завоевать симпатии третьего мира.

— Все загадки, связанные с заливом Свиней, уже решены, — возмущался Кеннеди. — Кроме одной. Как могли те, кто планировал эту операцию, рассчитывать на успех? Я этого не понимаю и не знаю, кто понимает.

По соображениям безопасности бумаг не составляли, все держал в голове заместитель директора ЦРУ Ричард Биссел. Ему пришлось уйти первому. Чтобы сбить накал критики, президент пожертвовал и директором ЦРУ Алленом Даллесом, заменив его бывшим руководителем комиссии по атомной энергии Джоном Маккоуном.

Уволенный Даллес оправдывался перед журналистами:

— Мы знали, что кубинских пилотов готовили в Чехословакии. Мы знали, что скоро их будет очень много. Я уверен, что это надо было сделать именно тогда.

Советник президента по национальной безопасности Макджордж Банди 16 мая 1961 года отправил Кеннеди записку:

«Надеюсь, вы сейчас в хорошем настроении. У нас проблема с системой управления. Главный вопрос в том, как вы используете время. Трумэн и Эйзенхауэр начинали утро с международных дел. Пару недель назад вы попросили меня начать работать по этой схеме. Мне удалось трижды поймать вас — в общей сложности на восемь минут, и я понял, что вы не хотите так начинать рабочий день. Сейчас вас невозможно поймать. Половина бумаг, которые вы хотели увидеть, вы никогда не видите, потому что, когда вас удастся выловить, бумаги уже не актуальны».

— Мы получили пинок в зад, — признал Кеннеди, — и мы его заслужили. Но, может быть, мы чему-то научились.

После высадки в заливе Свиней президент обсуждал вопросы национальной безопасности более серьезно, скептически относился к рекомендациям экспертов и задавал достаточно вопросов, чтобы хорошенько уяснить существо дела.

Публичное унижение, испытанное ЦРУ после провала операции в заливе Свиней в 1961 году, свидетельствовало о наступлении новой эры в истории спецслужб — эры громких разоблачений. Интерес широкой публики к спецслужбам стал очень заметным. Прежняя готовность журналистов воздерживаться от разоблачительных публикаций в сфере национальной безопасности уступила место стремлению удовлетворить общественный интерес.

Во время холодной войны разведка, конечно же, помогала политикам делать более точный выбор. Но спецслужбы были не только решением проблем, но и проблемой сами по себе. Тайные операции таили в себе значительный риск. Разведки Запада и Востока не только предупреждали свои правительства о новых угрозах, но и усугубляли напряженность тех лет. Непросто судить, какие спецоперации были оправданны, а какие нет. Но теперь ясно, какими опасными и рискованными они были.

Никита Сергеевич Хрущев не страдал шпиономанией, но и ему иногда казалось, что где-то в госаппарате засели иностранные разведчики. Читая сводки зарубежной прессы, Хрущев с удивлением видел, что американцам точно известны и состав нашей армии, и ее вооружение. Он возмущенно спросил министра обороны маршала Малиновского:

— Что же это такое? Может, их агенты имеются в нашем Генеральном штабе? Как противник столь быстро узнает все наши новости?

Флегматичный Родион Яковлевич пожал плечами:

— Видимо, тут заслуга воздушной разведки и других технических средств.

Расположившись в Овальном кабинете, Кеннеди узнал, что советского ядерного превосходства, о котором он говорил во время предвыборной кампании, не существует.

Данные самолетов-разведчиков У-2 о небогатом пока ядерном арсенале СССР подтвердил полковник ГРУ Олег Пеньковский, завербованный английской и американской разведками. В сентябре 1961 года объединенный комитет начальников штабов доложил президенту Кеннеди, что в распоряжении Советского Союза всего от десяти до двадцати пяти межконтинентальных ракет. Среди них нет ни одной на твердом топливе, следовательно, все требуют большого времени для подготовки к запуску.

Кеннеди решил, что Хрущев не только делает капитал на своем блефе, заявляя о советском стратегическом превосходстве, но и, возможно, сам верит в свои иллюзии. В Вашингтоне пришли к выводу, что Соединенные Штаты должны сделать заявление, что они способны выдержать первый советский удар и потом уничтожить врага. Один из сотрудников Пентагона предложил послать Хрущеву точные координаты всех его межконтинентальных ракет или даже копии снимков, сделанных самолетами-разведчиками, пролетавшими над советскими военными объектами…

Ограничились тем, что во время работы XXII партийного съезда в Москве министр обороны Роберт Макнамара заявил, что Соединенные Штаты располагают столь мощным потенциалом ответного удара, что нелепо было бы Советскому Союзу думать о нанесении первого удара.

Отношения Москвы и Вашингтона ухудшились настолько, что в марте 1962 года Джон Кеннеди заявил, что Соединенные Штаты должны быть готовы первыми нанести удар по Советскому Союзу. Президент сказал журналистам с расчетом, что его услышат в Москве:

— Хрущеву не стоит думать, что США никогда не ударят первыми. Если возникнет угроза нашим жизненным интересам, мы можем взять на себя инициативу.

Советские граждане, читая в газетах о милитаристских приготовлениях на Западе, наверное, догадывались, что это означает лично для них: пушки вместо масла. 1 июня 1962 года газеты сообщили, что цены на масло и мясо повышены примерно на тридцать процентов. Это вызвало возмущение в различных городах. Рабочие сталелитейного цеха крупнейшего в Новочеркасске Электровозо-строительного завода имени С.М. Буденного прекратили работу. Забастовка переросла в мятеж и закончилась трагически — расстрелом, погибли двадцать три человека.

Попытка американцев свергнуть Фиделя Кастро возмутила советское руководство. Кастро был надежным союзником Москвы в Латинской Америке, и им дорожили.

Идея отправить ядерные ракеты на Кубу принадлежит Хрущеву. Он хотел защитить союзника и придать себе больший вес как ключевому игроку в мировой политике. К тому же Советский Союз был со всех сторон окружен американскими военными базами. В 1963 году по всему миру было разбросано двести три американские военные базы. Пусть теперь Соединенные Штаты, решил Хрущев, лишатся привычного чувства безопасности и почувствуют, каково находиться под прицелом чужих ракет.

Хрущев жил европейскими понятиями. В Европе привыкли, что враг стоит на границах твоего государства. А у Соединенных Штатов Америки не было врагов рядом с их территорией. Когда американцы увидели на Кубе советские ракеты, они были готовы умереть, но уничтожить их.

Никита Сергеевич был уверен, что ему удастся втайне провернуть эту операцию, а уж потом, когда американцы будут поставлены перед фактом, они увидят, что деваться им некуда. Он собирался в ноябре 1962 года сам приехать на Кубу, подписать с Фиделем Кастро договор о военном сотрудничестве и тогда с полным основанием заявить, что отныне кубинцы могут не бояться американцев.

Никто в руководстве не возразил Хрущеву. Промолчал и министр иностранных дел Громыко. Он должен был объяснить Никите Сергеевичу, как поведут себя американцы, да не посмел. Хрущев — в отличие от Брежнева — ко всем обращался только на «вы», но Андрей Андреевич перед ним робел.

Сооружение стартовых позиций и сборка ракет на Кубе шли полным ходом, американская разведка ни о чем не подозревала. В конце августа отправленная на Кубу группа специалистов из службы астрономо-геодезического обеспечения Ракетных войск стратегического назначения уже рассчитала координаты точек установки ракет Р-12 и спешно определяла азимуты для прицеливания ракет, предназначенных для удара по Соединенным Штатам.

19 сентября 1962 года ЦРУ предсказывало, что Советский Союз, скорее всего, разместит на Кубе базу подводных лодок. Впоследствии было изучено три с половиной тысячи донесений американской разведки, только восемь из них содержали намеки на размещение на острове ракет. Лишь новый директор ЦРУ Джон Маккоун что-то заподозрил. Это был результат простого умозаключения. Если советские военные разместили на Кубе так много зенитных ракет, то какие именно объекты они собираются прикрывать? Но в сентябре 1962 года Джон Маккоун женился и отправился на юг Франции наслаждаться медовым месяцем.

Агентурой на Кубе располагала французская разведка. Ее интересовали отношения Кастро с алжирскими повстанцами, которых обучали кубинские инструкторы. Французский резидент в Вашингтоне считал, что он первый представил американцам агентурную информацию о ракетах в Сан-Кристобале, после чего отправили разведывательный самолет У-2 обследовать этот район.

Советские ракеты на острове были обнаружены во время полета У-2 утром в воскресенье 14 октября. Аналитики легко опознали на фотографиях знакомые очертания. Доложили своему начальству, а в понедельник информировали советника президента по национальной безопасности Макджорджа Банди. Последующие тринадцать дней были самым опасным периодом в истории холодной войны.

16 октября о советских ракетах на Кубе доложили президенту Кеннеди.

Когда утром Банди приехал к Кеннеди, президент был в халате и тапочках:

— Г-н президент, мы получили фотографии, надежно свидетельствующие о том, что русские разместили наступательные ракеты на Кубе.

Первое заседание Совета национальной безопасности началось без десяти двенадцать. Кеннеди, познакомившись с фотографиями, потребовал решения. Предложение военных — нанести по советским ракетам упреждающий удар, затем высадиться на Кубе, чтобы полностью устранить угрозу.

Министр обороны Роберт Макнамара пояснил:

— Удар с воздуха надо нанести до того, как ракеты будут готовы к запуску.

— Если вы разбомбите Кубу, их аэродромы, самолеты, ракеты, — мрачно произнес Роберт Кеннеди, — вы убьете множество людей…

— Сколько времени нужно на подготовку вторжения на Кубу? — поинтересовался Джон Кеннеди. — Месяц? Два?

Макнамара:

— Нет, понадобится семь дней после воздушной бомбардировки, если она будет проведена через неделю…

— Я не думаю, что у нас есть много времени, — заметил Джон Кеннеди. — Возможно, мы не можем ждать две недели, пока будем готовы действовать.

В половине седьмого вечера собрались вновь.

Джон Кеннеди хотел знать, кто виноват в кризисе:

— Это Хрущев создал опасность, верно? Это ведь он играет с богом, не мы…

— Я не думаю, что они пустят в ход ядерное оружие, — заметил государственный секретарь Дин Раск, — если они не готовы развязать ядерную войну. Я не думаю. Я не вижу такой возможности.

Военные говорили, что дело не только в ядерном оружии. Советский военный кулак на острове в любом случае крайне опасен.

— Я должен выделить важный пункт, господин президент, — сказал председатель объединенного комитета начальников штабов генерал Максуэлл Тэйлор. — Мы очень уязвимы для обычной атаки с воздуха в районе Флориды. Наша противовоздушная оборона ориентирована на другие направления. Мы не готовились к отражению воздушной атаки на низких высотах с этой стороны. МиГи могут прорваться и причинить нам ущерб.

В Москве не подозревали, что Кеннеди уже все известно. 18 октября министр Громыко, приглашенный в Белый дом, убежденно говорил Кеннеди, что на Кубе размещено только оборонительное оружие. Эта ложь исключила возможность договориться втихую, не ставя в известность общественность, решить проблему дипломатическими средствами.

Министр обороны Макнамара и брат президента призывали к осторожности.

— Бомбардировка пусковых установок советских ракет на Кубе, — объяснял Макнамара, — приведет к гибели находящихся там советских специалистов. Это, несомненно, вызовет ответные меры Москвы. Эскалация конфликта приведет к настоящей войне. К тому же бомбардировка с воздуха не гарантирует уничтожения всех ракет. Оставшиеся ракеты могут быть запущены, и они взорвутся над американскими городами…

Но военные призывали Кеннеди к «хирургическому удару» по ракетным позициям на Кубе. Генерал Максвелл Тэйлор сказал, что надо дать кубинцам сутки на эвакуацию населения, а потом уничтожить ракеты.

19 октября на совещании в Белом доме в 9.45 утра командующий стратегической авиацией генерал Кертис Лемей произнес:

— Я согласен со всем, что говорит генерал Тэйлор. Я бы даже сказал сильнее — у нас нет иного выбора помимо прямой военной акции… Я не вижу иного решения. Блокада и политические акции все равно ведут к войне. Повторяю — не вижу иного решения. Это ведет нас прямиком к войне. Это почти так же плохо, как умиротворение в Мюнхене.

Воцарилась мертвая тишина.

В Москву министр Громыко, который не понял, что происходит в Белом доме, благодушно доложил, что напряжение в Вашингтоне спадает и военная акция американцев против Кубы исключена. И тут грянул гром. Пресс-секретарь Кеннеди предупредил, что президент сделает важное заявление:

— Президент Кеннеди сегодня выступит по радио и телевидению с речью, в которой расскажет о той опасности, которая угрожает нашей стране. Это произойдет в семь часов вечера.

22 октября в семь вечера Кеннеди сообщил, что на Кубе обнаружены советские ракеты, и потребовал их убрать. Речь Кеннеди — один и важнейших документов холодной войны, мало известный в нашей стране, поэтому я хотел бы ее процитировать:

«Добрый вечер, мои сограждане.

Наше правительство, как и обещано, пристально наблюдало за советским военным присутствием на острове Куба. На прошлой неделе было неопровержимо доказано, что ряд наступательных ракетных комплексов находится на этом превращенном в тюрьму острове. Целью их развертывания является не что иное, как ядерный шантаж Западного полушария. Мы обязаны сообщить вам об этом новом кризисе. Размещенные на Кубе баллистические ядерные ракеты средней дальности способны достичь Вашингтона, Панамского канала, мыса Канаверал, Мехико, любого города в юго-восточной части Соединенных Штатов, в Центральной Америке или в Карибском бассейне. Еще не собранные баллистические ракеты дальнего радиуса действия способны нанести удар по большинству городов в Западном полушарии от Гудзонова залива в Канаде до Лимы в Перу. Кроме того, реактивные бомбардировщики, способные нести ядерные боеголовки, в это время перебазируются на Кубу, авиабазы для них уже готовы.

Это стремительное превращение Кубы в советскую стратегическую военную базу путем размещения там наступательного оружия дальнего действия и массового поражения представляет собой явную угрозу миру и безопасности обеих Америк. Это действие также противоречит заверениям советских представителей, высказанных как публично, так и конфиденциально, что размещение оружия на Кубе носит оборонительный характер и что Советский Союз не имеет никакой потребности и желания размещать стратегические ракеты на территории любой другой страны.

11 сентября советское правительство заявило, что, я цитирую, «оружие и военное снаряжение, находящиеся на Кубе, предназначены исключительно для обороны, Советский Союз имеет настолько мощные ядерные ракеты, что нет никакой необходимости искать базы для них за пределами Советского Союза». Это была ложь. В прошлый четверг, когда у меня на руках были все доказательства присутствия советских наступательных вооружений на Кубе, министр иностранных дел СССР Громыко сказал мне, что советская помощь Кубе, я цитирую, «ставит перед собой целью внести вклад в обороноспособность Кубы, оружие, поставляемое на Кубу, никоим образом не является наступательным». Господин Громыко сказал, что «советское правительство никогда бы не пошло на развертывание на Кубе оружия массового поражения». Это тоже было ложью.

Ядерное оружие является настолько разрушительным, а баллистические ракеты настолько быстры, что любая возможность их использования или любое изменение их развертывания может вполне быть расценено как угроза миру. Много лет и Советский Союз, и Соединенные Штаты, признавая этот факт, никогда не нарушали сомнительное статус-кво, которое гарантировало, что это оружие не будет использоваться без жизненно важных причин. Наши собственные стратегические ракеты никогда не передавались на территорию другой страны под покровом тайны и обмана.

Это тайное размещение советских ракет вне советской территории, на Кубе в нарушение советских гарантий является преднамеренно провокационным и необоснованным изменением статус-кво, которое не может быть принято нашей страной.

Тридцатые годы преподали нам урон: агрессивное поведение, если ему не воспрепятствовать, в конечном итоге приводит к войне. Поэтому нашей целью должны стать предотвращение использования ядерных ракет против той или иной страны и обеспечение их демонтажа и вывоза из Западного полушария. В целях защиты нашей собственной безопасности и всего Западного полушария властью, полученной мною в соответствии с конституцией, я распорядился:

первое: осуществлять строгий карантин — все суда, направляющиеся на Кубу из любой страны или порта, перевозящие оружие массового поражения, будут возвращены в порт отправки. Это не относится к грузам, носящим жизненно важный характер;

второе: вести наблюдения за Кубой и ее военными приготовлениями. Если эти наступательные военные приготовления продолжатся, усиливая угрозу Западному полушарию, любые наши дальнейшие действия будут оправданы;

третье: запуск ядерной ракеты с Кубы против любой страны в Западном полушарии мы будем расценивать как нападение Советским Союзом на Соединенные Штаты и нанесем полномасштабный ответный удар по Советскому Союзу;

четвертое: я укрепил нашу базу в Гуантанамо и эвакуировал сегодня оттуда обслуживающий персонал;

пятое: сегодня вечером на заседании Организации американских государств мы вынесем на повестку дня вопрос об этой угрозе, чтобы получить поддержку любых наших действий, направленных на ее нейтрализацию;

шестое: сегодня вечером мы потребуем незамедлительного созыва Совета Безопасности ООН, чтобы принять меры против этой советской угрозы миру. Мы потребуем немедленного демонтажа и изъятия всего наступательного оружия на Кубе под контролем наблюдателей ООН;

седьмое и последнее: я призываю председателя советского правительства Хрущева остановиться и устранить эту угрозу миру и устойчивым отношениям между нашими двумя странами. Он может, чтобы спасти мир от катастрофы, вспомнить свои собственные слова, что нет никакой надобности размещать ракеты вне территории Советского Союза и забрать их с Кубы. Мы готовы обсудить все предложения, направленные на устранение напряженности, включая развитие действительно независимой Кубы, самостоятельно определяющей свою судьбу. Мы не хотим войны с Советским Союзом, мы желаем жить в мире со всеми народами. Но трудно решать или даже обсуждать эти проблемы в атмосфере страха и запугивания. Любая враждебная акция в любой точке мира, направленная против безопасности и свободы народов, наших союзников, в первую очередь это касается мужественных жителей Западного Берлина, вызовет необходимые ответные меры.

Наконец, я хочу сказать несколько слов порабощенным жителям Кубы, которых непосредственно касается мое обращение. Я говорю с вами как друг, как тот, кто знает о вашей глубокой любви к вашей родине, как тот, кто разделяет ваши стремления к свободе и равноправию для всех. Американцы с горечью наблюдали, как ваша революция была предана и как ваша родина попала под иностранное влияние. Теперь ваши лидеры — марионетки и агенты международного заговора, направившего Кубу против ее друзей и соседей в Америке и превратившего ее в первую латиноамериканскую страну, на чьей территории размещено ядерное оружие.

Ядерное оружие, размещенное на Кубе, не приносит вам мир и благосостояние, напротив, оно может только их разрушить. Мы знаем, что народ и земля Кубы используются в качестве заложников теми, кто отрицает свободу и преследует инакомыслие. В прошлом жители Кубы не раз восставали, чтобы сбросить тиранов. И я не сомневаюсь, что большинство кубинцев сегодня с нетерпением ждут того времени, когда они будут свободны от иностранного влияния, свободны в выборе своих лидеров, свободны в выборе своего пути развития, смогут свободно говорить и писать, не опасаясь за собственную безопасность.

Мои сограждане, никто не может с точностью предугадать, какие шаги придется сделать и на какие затраты или жертвы придется пойти, чтобы ликвидировать этот кризис. Но самая большая опасность сейчас состояла бы в том, чтобы не делать ничего. Дорога, которую мы выбрали, полна опасностей, цена свободы всегда высока, но американцы всегда были готовы платить за это. Наша цель — не в мир за счет свободы, а и мир, и свобода. И видит бог, эта цель будет достигнута. Спасибо и доброй ночи…»

Британский посол посоветовал американцам представить фотографии, сделанные самолетом-разведчиком, в Организацию Объединенных Наций. Эта перебранка на заседании Совета Безопасности вошла в историю.

— Разрешите мне задать вам простой вопрос, посол Зорин, — обратился представитель США в ООН Эдлай Стивенсон к советскому коллеге, — вы отрицаете, что СССР установил и устанавливает ракеты средней дальности на Кубе? Да или нет? Не ждите перевода! Ответьте: да или нет?

— Я не в американском суде, — возмутился Валериан Зорин. — И не собираюсь отвечать на вопрос, которой задан мне так, как его задал бы прокурор.

— Вы можете ответить: да или нет? — продолжал наседать Стивенсон. — Или вы станете отрицать, что установили ракеты на Кубе? Я хочу быть уверен, что понял вас правильно!

— Продолжайте вашу речь, господин Стивенсон, — все, что мог ответить Зорин, имевший инструкций из Москвы. — Вы получите ответ на свой вопрос! Не волнуйтесь!

— Я готов ждать вашего ответа до тех пор, пока ад не замерзнет!

Советское руководство не ждало, что история с ракетами всплывет так быстро, и не знало, что говорить. Первая реакция Хрущева и президиума ЦК была агрессивно-возмущенной. На Кубу ушло распоряжение ускорить постановку ракет на боевое дежурство.

23 октября появилось заявление советского правительства:

«В связи с провокационными действиями правительства США Советское правительство заслушало министра обороны СССР Маршала Советского Союза товарища Малиновского о проведенных мероприятиях по повышению боевой готовности в Вооруженных Силах и дало министру обороны необходимые указания:

1. Задержать увольнение в запас из Советской Армии военнослужащих старших возрастов в Ракетных войсках стратегического назначения, в войсках противовоздушной обороны и на подводном флоте.

2. Прекратить отпуска всему личному составу.

3. Повысить боеготовность и бдительность во всех войсках».

23 октября госсекретарь Дин Раск, проснувшись, увидел солнечные лучи.

«Ага, значит я еще в этом мире, — подумал он. — Не все так плохо».

23 октября Кеннеди установил вокруг Кубы карантинную зону и предупредил, что американский флот получил приказ останавливать и досматривать все суда, идущие с грузом на Кубу, дабы не допустить поставки на остров наступательного оружия.

Утром 24 октября советские суда подошли к карантинной зоне. Приказ из Москвы советским капитанам гласил: прорываться. «Я почувствовал, — вспоминал Роберт Кеннеди, — что мы стоим на краю пропасти и обратного пути нет…»

В последний момент Хрущев приказал судам развернуться. Если бы суда попытались прорваться к Кубе, американские боевые корабли открыли бы огонь. И как бы тогда повели себя Хрущев и Кеннеди?

25 октября в Соединенных Штатах провели учебную атомную тревогу. Обычно в воздухе находилось десять-пятнадцать американских стратегических бомбардировщиков Б-52 с ядерным оружием на борту. В дни Кубинского кризиса в небе постоянно кружились одновременно около ста самолетов. Им нужно было всего несколько часов, чтобы через Арктику долететь до Москвы.

В случае если президент не в состоянии отдать приказ, право пустить в ход ядерное оружие переходило к заместителю командующего стратегической авиацией генералу Томасу Пауэрсу, который считал Джона Кеннеди трусом. Кто примет более точное решение, говорил генерал: те, кто готовился к войне всю жизнь, или гражданский человек, который всего несколько месяцев назад переехал в Белый дом?

У Томаса Пауэрса в арсенале было три тысячи ядерных зарядов, и даже товарищи по службе сомневались, можно ли ему их доверять. Даже его собственный начальник Лемэй считал генерала садистом. Генерал принадлежал к той кровожадной породе ковбоев, которых надо силой удерживать от стрельбы всякий раз, когда какой-нибудь подозрительный недруг нахально взглянет на них или на кого-либо из их друзей.

Кеннеди, опасаясь, что у кого-то из военных не выдержат нервы, приказал снять взрыватели с ядерных боезарядов. Приказ применить ядерное оружие будет исходить только из Белого дома, предупредил своих военных президент.

Кризис подтвердил готовность Джона Кеннеди управлять страной. В момент сложнейшего кризиса он придерживался рациональной линии, не позволяя эмоциям взять верх. Он создал условия для своих помощников, которые могли говорить открыто, без страха быть наказанными.

Самым большим голубем оказался министр обороны Макнамара. Он говорил на совещаниях, что русские уже обладают межконтинентальными баллистическими ракетами, которые способны долететь до территории Соединенных Штатов. Поэтому установка советских ракет на Кубе принципиально ничего не меняет, просто Хрущев получает возможность нанести удар на несколько минут быстрее. Макнамара советовал президенту вообще ничего не предпринимать. Кастро и Хрущев не совершили ничего противозаконного, Кастро имел право попросить другую страну установить ему ракеты.

Но для правительства Кеннеди появление ракет на Кубе было смертельным вызовом. В ноябре предстояли выборы в Конгресс. Политические противники не простили бы Кеннеди, если бы он не сумел заставить Хрущева убрать ракеты. Боялись, что ядерное оружие рано или поздно перейдет в руки Фиделя Кастро, который не остановится перед тем, чтобы ударить по ненавистной Америке.

Кеннеди предложил формулу выхода из кризисной ситуации: Советский Союз убирает ракеты, Соединенные Штаты обязуются не нападать на Кубу.

27 октября, в субботу, развернутая на Кубе ракетная дивизия уже была готова нанести удар по территории США двадцатью четырьмя ракетами. Вашингтон они точно могли уничтожить. Теперь любой пустяк мог привести к войне.

Во Флориде раскупали охотничьи ружья и пистолеты. В Лос-Анджелесе руководитель местной гражданской обороны заявил, что магазины будут закрыты в случае начала войны. В одном из магазинов вспыхнула драка из-за мясных консервов.

Вооруженные силы США по всему миру были приведены в состояние боевой готовности. Причем помощник президента по национальной безопасности Макджордж Банди не знал, что генерал Пауэр передает приказ о боевой готовности прямым текстом, не шифруя, так что Москва об этом знает.

Мощный десантный кулак формировался во Флориде — армия вторжения на Кубу. На аэродромы Флориды перебросили тысячу истребителей. Американские войска ждали приказа высадиться на острове. Если бы приказ был отдан, битва была бы жестокой. На Кубе находились сорок две тысячи советских солдат (вдвое больше, чем считали в ЦРУ) и тактическое ядерное оружие, которое местные командиры могли пустить в ход, не запрашивая Москву.

Фидель Кастро жаждал схватки. Он хотел поставить американцев на место и приказал сбивать американские самолеты. Кубинские зенитчики стреляли, но не попадали. Зато дивизион зенитно-ракетных комплексов С-75 «Десна» сбил американский самолет-разведчик. По иронии судьбы его пилотировал Рудольф Андерсон, который первым увидел ракеты над Кубой.

Наверное, в этот момент Хрущев понял, что ситуация стала настолько опасной, что мир семимильными шагами движется к войне. Что делать, если Соединенные Штаты нанесут удар по Кубе? Ответить ядерным ударом по Америке? То есть начать глобальную ядерную войну? Но во имя чего? Отправив ракеты на Кубу, Хрущев не просчитал возможные варианты развития событий. А теперь получалось, что есть один выход — отступить, вернуть ракеты назад. А чтобы это не выглядело полной капитуляцией, надо получить у американцев хоть что-нибудь взамен.

Хрущев приказал без его личного разрешения по американским самолетам больше не стрелять. Американцы, разумеется, не знали о его приказе. Они исходили из обратного: сбив американский самолет, русские уже пустили в ход оружие.

Федеральное бюро расследований сообщило, что советские дипломаты и сотрудники разведывательной резидентуры в посольстве в Вашингтоне жгут полученные из Москвы телеграммы и уничтожают шифры — процедура, за которой обыкновенно следует объявление войны. Это был худший день.

Кеннеди распорядился подготовить ответные меры для уничтожения советских зенитных установок на Кубе. И тут ему доложили, что еще один У-2 направляется вглубь советской территории.

Военно-воздушное командование продолжало облеты советской территории. Это были рутинные миссии — брались пробы воздуха на большой высоте, чтобы следить за ходом советских ядерных испытаний. Поскольку самолеты держались более чем в ста километрах от советского воздушного пространства, полеты не приостановили. Но в тот день у машины, взлетевшей с Аляски, вышла из строя навигационная система. Пилот сорок минут находился над Чукоткой, не подозревая об этом. А когда понял, что произошло, радировал в панике:

— Я потерялся. Видимо, я над Сибирью. Ради бога, скажите, как мне вернуться?!

С авиабазы в западной части Аляски ему на выручку взлетел перехватчик F-102A. Таким образом, над советской территорией оказались уже два нарушителя. Им на перехват вылетели МиГи.

Когда об этом узнал министр обороны Роберт Макнамара, у него не выдержали нервы. Он воскликнул:

— Это же война с Советским Союзом!

Президент Кеннеди хмыкнул и произнес свою знаменитую фразу:

— Всегда найдется сукин сын, способный испортить все дело.

Поскольку авиация на Аляске находилась в высокой степени боевой готовности, американские самолеты несли на борту ракеты «Фалькон» с ядерными боеголовками. Решение о применении ядерного оружия имел право принять сам пилот.

У заблудившегося самолета У-2 кончалось топливо, он стал снижаться, но, к счастью для всех, над Беринговым проливом его увидел перехватчик и увел за собой потерявшего ориентацию пилота. Они покинули советское воздушное пространство раньше, чем подоспели МиГи. Министр обороны Макнамара запретил полеты. Но приказ не успел вовремя достичь Аляски, и следующий У-2 был уже в воздухе. Его вовремя вернули. Опасность состояла в том, что в Москве могли расценить разведывательные полеты как прелюдию к американской ядерной атаке.

Ситуация уже явно выходила из-под контроля Хрущева и Кеннеди.

В самый разгар кризиса оператор радиолокатора в Нью-Джерси доложил, что ракета запущена с Кубы и летит в сторону Тампы во Флориде. Командование вооруженных сил было предупреждено, что ядерная атака, похоже, началась. Чуть позже стало ясно, что это ложный сигнал — из-за сбоя программного обеспечения.

В Вашингтоне этот день запомнился как «черная суббота». Министерство обороны представило президенту план удара по позициям советских ракет на Кубе.

«Мы ожидали, — вспоминал Роберт Кеннеди, — что вот-вот начнется война». Министр Макнамара вышел вечером из кабинета на свежий воздух (был чудный вечер) и подумал, что это последняя суббота в его жизни.

Президент Кеннеди отправил своего брата поговорить с советским послом Анатолием Добрыниным. Роберт сказал простым языком: «Если вы не ликвидируете свои базы на Кубе, то мы сделаем это за вас».

«Сегодня поздно вечером меня, — телеграфировал в Москву советский посол, — пригласил к себе Роберт Кеннеди. Разговор шел наедине.

Кубинский кризис, начал Р. Кеннеди, продолжает быстро усугубляться. Только что получено сообщение о том, что сбит американский вооруженный самолет, осуществлявший наблюдательный полет над Кубой. Военные требуют от президента вооружить такие самолеты и отвечать огнем на огонь. Правительству США придется это сделать…

Нынешняя серьезная ситуация, к сожалению, складывается таким образом, что времени для решения этого вопроса остается весьма мало. К несчастью, события развиваются слишком быстро…

Нужно сказать, что в течение нашей встречи Р. Кеннеди был весьма взволнован, во всяком случае я его видел в таком состоянии впервые. Он, правда, раза два пытался вернуться к теме «об обмане» (о чем он так настойчиво говорил во время нашей предыдущей встречи), но делал он это вскользь и без какого-либо задира. Он даже не пытался вступать, как ему обычно свойственно, в спор по тому или иному вопросу, а лишь настойчиво возвращался к одной теме: время не терпит, нельзя его упускать.

После встречи со мной он сразу же поехал к президенту, с которым, как сказал Р. Кеннеди, он сейчас, по существу, проводит вместе почти все время».

В тот же день в Гавану командующему советскими войсками генералу армии Плиеву пошла шифротелеграмма от Хрущева:

«Категорически подтверждается, что применять ядерное оружие без санкции из Москвы запрещается».

На следующий день, 28 октября, на Кубу ушла другая телеграмма:

«Мы считаем, что вы поторопились сбить разведывательный самолет США У-2, в то время как наметилось уже соглашение мирным путем отвратить нападение на Кубу. Мы приняли решение демонтировать ракеты Р-12 и их эвакуировать — приступайте к исполнению этого мероприятия».

Вслед еще одна шифровка:

«В дополнение к приказанию не применять зенитноракетный комплекс С-75 — не поднимать истребительную авиацию во избежание столкновения с разведывательными самолетами США».

Историки полагают, что очень полезную роль сыграла информация, полученная американцами от своего агента — полковника советской военной разведки Олега Пеньковского. В Вашингтоне более реалистично представляли себе советский военный потенциал и настроения в Москве. Начальник британской разведки Дик Уайт считал, что во время Карибского кризиса США не нанесли ядерного удара именно потому, что Пеньковский их правильно информировал.

Но те, кто сидел рядом с президентом Джоном Кеннеди на заседаниях исполнительного комитета Совета национальной безопасности в мрачные дни октября 1962 года, помнят, что использовалась информация самого общего характера. Точные данные о состоянии советского ракетного потенциала давали У-2, а потом спутники-шпионы. Главная ценность сведений, полученных от Пеньковского, состояла в том, что она помогала понять настроения советской элиты, механизмы принятия решений.

Холодные головы в этой истории взяли верх.

Никита Сергеевич Хрущев представляется человеком неуравновешенным, неспособным справиться с эмоциями, но это поверхностное впечатление. Его ближайшие помощники знали, что Хрущев почти всегда держал себя в руках, а если и выходил из себя, то это было актерство. Он обещал вывести ракеты с Кубы, но просил в ответ убрать американские ракеты из Турции.

Кеннеди легко согласился.

Американские ракеты были размещены в Турции при Эйзенхауэре. Это были устаревшие ракеты на жидком топливе — ненадежные, неточные и уязвимые. Они потеряли свое значение после того, как США обзавелись ракетами на твердом топливе. Когда Кеннеди стал президентом, он сам сказал, что ракеты из Турции надо убрать. Но государственный департамент уговорил его отложить этот вопрос, чтобы не раздражать турок, которые считали американские ракеты гарантией безопасности.

28 октября Хрущев сообщил американцам, что приказал демонтировать ракеты и вернуть их домой. Все кончилось. Кризис миновал. В нашей стране многие вообще даже и не узнали о том, что произошло.

Кеннеди обещал не нападать на Кубу и убрать из Турции ракеты «Юпитер». Это была победа Хрущева, но об этом знали только посвященные. В обмен Хрущев обещал забрать с Кубы ракеты. И весь мир увидел, как советские корабли разворачиваются и уходят. Это было зримое свидетельство поражения. Карибский кризис подточил власть Никиты Сергеевича. Товарищи по партийному руководству видели, как он признал свою ошибку и пошел на попятную. Советские военные были крайне недовольны тем, что им пришлось отступить, считали это унижением и полагали, что Хрущев просто струсил.

Через три недели Хрущев сорвался на выставке работ столичных живописцев в Манеже, кричал:

— Такое искусство народу не нужно! У меня внук лучше рисует.

17 декабря в Доме приемов на Ленинских горах устроили встречу руководителей страны с деятелями литературы и искусства. Разгромный доклад прочитал секретарь ЦК по идеологии Леонид Федорович Ильичев.

Хрущева несло, туалетная тематика захватила его воображение. Скульптору Эрнсту Неизвестному (который со временем поставит памятник на могиле Никиты Сергеевича) первый секретарь ЦК говорил:

— Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет… Вот что такое ваше искусство. И вот ваша позиция, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите.

Так же по-хамски Хрущев говорил о других талантливых писателях и художниках, словно доказывая после Карибского кризиса свою идеологическую непримиримость. С нескрываемым раздражением он откликнулся на вполне невинную инициативу нескольких писателей.

На сессии Верховного Совета СССР три видных писателя (и депутата) — Алексей Александрович Сурков, Николай Семенович Тихонов и Илья Григорьевич Эренбург решили обратиться к коллегам по Союзу писателей с предложением прекратить внутренние конфликты и обвинения. Сурков сказал Эренбургу, что письмо подпишут также вполне правоверные писатели — Леонид Сергеевич Соболев и Максим Фадеевич Рыльский, с которыми он разговаривал, и попросил составить черновик.

«Мы считаем, — говорилось в письме, — что пришла пора покончить с холодной войной в писательской среде и установить в ней мирное сосуществование».

Слова о прекращении холодной войны и мирном сосуществовании вызвали приступ озлобления в партийном аппарате: такие мысли даже в голову не должны приходить советскому человеку!

Сначала письмо осудил секретарь ЦК Ильичев. Этого показалось мало. В первых числах марта в Кремле устроили встречу с писателями. Вновь вспомнили злополучное письмо. В первый день Ильичев критиковал Эренбурга, на следующий день Хрущев:

— Прошлый раз товарищ Эренбург говорил, что идея сосуществования высказана в письме в виде шутки. Допустим, что так. Тогда это злая шутка… Товарищ Эренбург совершает грубую идеологическую ошибку, и наша обязанность помочь ему это понять.

Слова первого секретаря ЦК относительно «грубой идеологической ошибки» были равносильны обвинительному приговору, за которым должно было последовать серьезное наказание.

27 апреля 1963 года Илья Эренбург отправил Хрущеву письмо с просьбой его принять. Уже немолодой писатель принужден был каяться за преступление, которого не совершал, и хотел оправдаться:

«Одно недоразумение я должен выяснить — вопрос о письме, в котором были слова «мирное сосуществование».

Говоря о «мирном сосуществовании», мы думали о товарищеских отношениях между советскими писателями, о ликвидации «групповщины», подписи показывали, что на этом положении сошлись очень разные люди. Жалею, что мы составили это письмо…

Должен прямо сказать — я никогда не придерживался идеи мирного сосуществования идеологий и не раз писал, что всеобщее разоружение не будет ни в коем случае означать идеологического разоружения, напротив, конец холодной войны поможет нам доказать превосходство нашей системы, наших идей над капиталистическим Западом. Да если бы я стоял за отказ от борьбы против идеологии капитализма, я был бы попросту изменником. Таким я себя не считаю. Я верю, что и Вы, Никита Сергеевич, относитесь ко мне как к товарищу и поможете мне выйти из создавшегося положения».

В Москве не подозревали, что американские военные тоже винили своего президента в слабости. Командующий стратегической авиацией генерал Куртис Лемэй говорил Кеннеди:

— Это самое крупное поражение в нашей истории, господин президент. Мы должны ударить по Кубе.

Этой ракетной историей Хрущев причинил Соединенным Штатам массу неудобств, но не добился никаких выгод для собственной страны. Он умел начинать кризисы, но не знал, как их разрешить. Результатом такой внешней политики была растрата ресурсов без всякой компенсации.

«Что ж Хрущев? — писал знаменитый режиссер Михаил Ромм. — Что-то было в нем очень человечное и даже приятное. Но вот в качестве хозяина страны он был, пожалуй, чересчур широк. Эдак, пожалуй, ведь и разорить целую Россию можно. В какой-то момент отказали у него все тормоза, все решительно. Такая у него свобода наступила, такое отсутствие каких бы то ни было стеснений, что, очевидно, это состояние стало опасным — опасным для всего человечества…»

Советские военные получили компенсацию за отступление с Кубы: началось ускоренное развитие ядерного потенциала с задачей — догнать и перегнать Америку.

В ноябре 1962 года министр иностранных дел Громыко говорил своим дипломатам:

— Необходим был шок, чтобы Соединенные Штаты почувствовали запах ядерной войны.

Его заместитель Василий Васильевич Кузнецов сказал своему партнеру на переговорах американцу Джону Макк-Лою:

— Вы, американцы, никогда больше не сможете поступить с нами подобным образом.

Тем не менее из Карибского кризиса были извлечены уроки. Выступая в Американском университете, Джон Кеннеди заговорил о необходимости сотрудничать с коммунистическими странами, призвал к созданию системы контроля над гонкой вооружений и объявил односторонний мораторий на надземные ядерные испытания.

Мировая общественность давно требовала прекратить испытания. В 1958 году в Советском Союзе провели серию взрывов и объявили о моратории на ядерные испытания. Мораторий объявили и Англия, и Соединенные Штаты. Когда Хрущев на сессии Верховного Совета СССР предложил прекратить ядерные испытания, президент Эйзенхауэр ответил:

— Если Советский Союз готов к переговорам, Соединенные Штаты могут остановить испытания атомной и водородной бомбы на один год.

Начались переговоры о полном запрещении испытаний. Но не договорились из-за разногласий относительно системы контроля. Ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты всерьез не хотели отказываться от испытаний. Ядерщики в обеих странах разрабатывали новые взрывные устройства для разделяющихся головных частей индивидуального наведения, их надо было проверить. Поэтому от моратория отказались.

Американский представитель в ООН Эдлай Стивенсон обрушился на Советский Союз:

— Товарищ Хрущев создал свою гигантскую бомбу, цинично пренебрегая интересами Объединенных Наций. Тем самым Советский Союз еще и нарушил мораторий на ядерные испытания, отравляя окружающую среду. В Москве начали новую гонку смертоносных вооружений, попирая интересы Объединенных Наций и всего свободного мира. Угроза человечеству, которую представляют радиоактивные осадки, их совершенно не волнует. Это печальная новость для человечества. Сегодня мир сделал шаг к хаосу и катастрофе.

В Советском Союзе и Соединенных Штатах постепенно переходили на подземные взрывы, потому что атмосферные пробы после каждого испытания в воздухе позволяли довольно точно устанавливать характеристики новых взрывных устройств. Так что от взрывов в воздухе вполне можно было отказаться. Когда Кеннеди 10 июня 1963 года предложил запретить испытания в трех сферах — в атмосфере, в космосе и под водой, это всех устроило. Через полтора месяца министры иностранных дел Советского Союза — Андрей Громыко, Великобритании — лорд Хьюм и государственный секретарь США Дин Раск подписали первое соглашение о запрете ядерных испытаний.

— Впервые, — сказал президент Джон Кеннеди, — мы согласились установить международный контроль над ядерными вооружениями. Этот договор радикально сократит количество ядерных испытаний с обеих сторон. Он дает миру знак надежды и открывает возможность для будущих соглашений, которые остановят производство ядерного оружия.

Выступая в Американском университете в Вашингтоне, Кеннеди призвал американцев пересмотреть отношение к холодной войне. Он хотел смягчить тональность взаимных обвинений.

Вскоре последовало еще одно важное событие — Советский Союз впервые закупил в Соединенных Штатах зерно и согласился, что его доставят американские суда. С одной стороны, это говорило о плохом урожае — в шестьдесят третьем году с прилавков исчезли мясо, гречка, белый хлеб, кондитерские изделия, с другой, свидетельствовало об определенном уровне доверия между США и СССР.

Возможно, Хрущев и Кеннеди были готовы продолжить сближение, но 22 ноября 1963 года в 14:32 телетайпы информационных агентств сообщили, что президент Соединенных Штатов Америки Джон Фицджеральд Кеннеди скончался в больнице в городе Далласе. В него стреляли, ранение оказалось смертельным.

Жаклин с двумя детьми, которая следует за гробом мужа, — эту душераздирающую сцену видел, наверное, весь мир. Многие тогда плакали и думали, что ничего более печального представить себе невозможно. Все сочувствовали осиротевшим детям и очаровательной вдове, которую пуля убийцы лишила такого чудесного мужа.

Прямо в самолете после убийства Кеннеди вице-президент Линдон Джонсон был приведен к присяге и стал новым хозяином Белого дома.

Произнося свою первую речь в роли президента, Джонсон сказал:

— Это горькое время для всех. Мы понесли невосполнимую утрату. Для меня это еще и глубокая личная трагедия. Я уверен, что мир разделяет горе миссис Кеннеди и ее семьи. Я сделаю все, что смогу. И прошу помощи у вас и у Бога.

На президентских выборах в ноябре 1964 года Линдону Джонсону противостоял сенатор-республиканец Барри Голдуотер. Сенатор, пользовавшийся репутацией ястреба, легко отпускал фразы, недопустимые для политика:

— Я б хотел зашвырнуть одну из наших бомб в мужской туалет в Кремле и убедиться в том, что я попал.

«Наша страна, друзья мои, всегда должна сохранять свое превосходство и способность отвечать ударом на удар, — говорил Барри Голдуотер. — Мы должны убедить их в том, что они свершат самоубийство, если нажмут на кнопку».

В разгар избирательной кампании предвыборный штаб Линдона Джонсона запустил ролик об опасности ядер-НОГО оружия:

«Таковы ставки, — звучал голос за кадром. — Вы создаете мир, где все дети божьи могут жить. Или отправиться в темноту. Мы должны либо любить друг друга, либо умереть. Голосуйте за президента Джонсона 3 ноября. Ставка слишком высока для того, чтобы вы остались дома».

Барри Голдуотер проиграл выборы, и президентом остался Линдон Джонсон. 15 октября 1964 года в Лондоне власть перешла к лейбористам, премьером стал Гарольд Вильсон. И в этот же день мир узнал о свержении Никиты Хрущева.

В Кремле, Белом доме и на Даунинг-стрит почти одновременно обосновались руководители, которые больше занимались внутренними делами и не были склонны к опасным акциям на мировой арене. Соединенными Штатами, Англией и Советским Союзом управляли люди одного типа: прагматики, которые ценили стабильность. Линдон Джонсон, Гарольд Вильсон и Леонид Брежнев, может быть, не слишком любили друг друга, но вполне понимали партнеров.

Проигравшим в Карибском кризисе считал себя только Фидель Кастро, которому хотелось, чтобы мир крутился вокруг него. Кубинский вождь был чудовищно разочарован, когда узнал, что ракеты с острова уберут. Хотя если бы их не убрали и разразился военный конфликт, больше всего пострадали бы кубинцы…

На этом дружба Фиделя с Советским Союзом закончилась. Впоследствии он рассматривал Москву как корову, которую надо доить во имя продолжения кубинской революции. Многие развивающиеся государства извлекали пользу из противостояния Запада и Востока.

Европа, где вспыхнула холодная война, жила в мире. Реальные битвы, в которых лилась кровь и гибли люди, разыгрывались в Азии, на Ближнем Востоке, в Африке и Латинской Америке. Люди с черной, коричневой и желтой кожей расплачивались своими жизнями за конфликт белых политиков.

Страны Азии, Африки и Латинской Америки деловито прикидывали, к какому лагерю присоединиться. Ориентация на Запад требовала открыть рынки для западных компаний. Ориентация на Советский Союз означала переустройство экономики на социалистический лад. Советские инвестиции были ограничены, помочь Москва могла в основном оружием. Американская блокада Кубы была свидетельством цены, которую придется заплатить за тесные отношения с Москвой.

Холодная война перенеслась в третий мир. Здесь она носила менее идеологический и более прагматично-циничный характер.

Немецкий военный теоретик Карл фон Клаузевиц считал, что война есть продолжение политики иными средствами. Перефразируя Клаузевица, можно сказать, что мирное сосуществование двух лагерей было продолжением холодной войны иными, чем ядерное оружие, средствами. И в иных регионах. Латинская Америка и Африка, которые не участвовали в великих войнах, тоже стали ареной холодной войны.

Великие державы очертили зоны своего влияния и бдительно охраняли их внешний периметр. Появление чужаков в своей зоне или побег из нее — по идеологическим или экономическим соображениям — считались поражением в холодной войне. Конвой стрелял без предупреждения.

26 мая 1908 года англичане обнаружили в Персии нефть.

Англичане искали нефть несколько лет и вложили в поиски немалые деньги. Первый нефтяной фонтан ударил в четыре часа утра 26 мая 1908 года. Осенью 1908 года образовалась Англо-персидская нефтяная компания (ныне это «Бритиш петролеум»). В 1914 году британское правительство усилиями первого лорда адмиралтейства Уинстона Черчилля за два миллиона фунтов стерлингов приобрело больше половины акций компании, чтобы обеспечить военный флот недорогим и надежным источником нефти. С этой минуты интересы нефтяной компании и Англии тесно переплелись. В Абадане построили крупнейший в мире нефтеперерабатывающий завод. Главным покупателем был британский военный флот, который получал горючее с большой скидкой.

Находка нефти изменила страну, которая влачила жалкое существование из-за бездарной династии, правившей в Тегеране.

Четыре десятилетия Ираном правил шах Назир эд-Дин. Гарем, где он проводил большую часть времени, состоял из тысячи шестисот жен, любовниц и прислуживавших им евнухов. У него были сотни детей, которые уверенно залезали в государственную казну. Чтобы ее пополнить, шах торговал государственными должностями, вводил непомерные налоги, конфисковывал имущество богатых торговцев. Он продавал концессии иностранным государствам и компаниям. Русские купцы получили исключительное право торговать икрой. Право выращивать табак и торговать табачными изделиями он продал англичанам. Это вызвало волну протеста, потому что множество крестьян жили тем, что выращивали табак. В 1896 году шах был убит, когда приехал в мечеть. Один из его сыновей продолжил отцовскую политику, что только усилило возмущение.

В стране формировались тайные общества, которые клялись избавить страну от тирании. На Иран произвел впечатление пример соседней России, где царю пришлось в 1905 году ввести парламент. В конце года волнения начались в Иране, и шах тоже согласился на парламент. Проект конституции составили по бельгийскому образцу, который считался самым прогрессивным в Европе.

Одни члены 200-местного меджлиса избирались прямым голосованием, другие представляли цеховые корпорации — по одному депутату от мясников, печатников, бакалейщиков, часовщиков, врачей, портных. Первая сессия меджлиса открылась 7 октября 1906 года. 30 декабря была принята конституция.

Многие требовали свободы вероисповедания, введения светских школ. Муллы сопротивлялись: «Не приведет ли это к отказу от ислама? Не ослабят ли уроки иностранных языков, химии и физики веру учеников?» Эти споры светских реформаторов и исламистов продолжаются всю новейшую историю Ирана.

Русско-английское соглашение 1907 года поделило Персию на три зоны. На севере все политические и торговые привилегии получили русские. На юге — англичане. В нейтральной зоне концессии могли получать представители любой страны.

Большевики после революции отказались от своих особых прав и простили Ирану долг перед Россией. Англичане спешили заполнить вакуум. В 1919 году Англия навязала слабому правительству шаха Ахмада кабальное соглашение, которое наделяло Англо-персидскую компанию исключительным правом разрабатывать и продавать иранскую нефть.

Части Красной армии появились в Иране — для борьбы с английской интервенцией. С ее помощью 4 июня 1920 года была образована Гилянская советская республика. Сепаратисты брали верх в разных уголках страны. Страна ждала харизматического лидера, и в 1921 году он появился-сильный человек на лошади по имени Реза. Он родился в горном районе неподалеку от границы с Россией. Юношей оставил дом, чтобы по семейной традиции посвятить себя военной службе. Он служил в казачьей бригаде, сформированной белыми офицерами, бежавшими от революции. Это была лучшая часть в иранской армии.

Воинственный и склонный к авантюрам Реза стал заметным человеком в стране. На него делали ставку те, кто мечтал о сильной центральной власти, в том числе англичане. Вечером 20 февраля 1921 года Реза во главе двух тысяч бойцов приблизился к Тегерану. На следующий день он арестовал правительство. Через три месяца страна была у него в руках. Реза называл себя националистом, но он взял власть с помощью англичан и помнил, чем им обязан. Он следовал примеру популярного тогда турецкого властителя Кемаля Ататюрка. Реза тоже объявил Иран республикой, а себя — президентом.

Он был необразованным и малограмотным человеком, но понимал, как делается политика в Иране. Он как по нотам разыграл небольшую театрализованную драму. Удалился в деревню, чтобы думать и молиться, и объявил, что отказывается от всех постов. Меджлис пришел в ужас. Депутаты объявили прежнюю династию Каджаров низложенной и предложили трон Резе. 25 апреля 1926 года он провозгласил себя шахом.

Шах был невероятно жесток, но это многим нравилось. Однажды он приехал в город в западной части Ирана, и ему пожаловались, что булочники задрали цены и люди голодают. Первого же попавшегося ему на глаза булочника он приказал бросить в горящую печь живым. На следующий день во всем городе торговали дешевым хлебом.

В 1935 году он заявил, что не потерпит, чтобы страну называли Персией — это название придумали иностранцы. Новое название — Иран, так иранцы называют свою страну. Как и его предшественники, он брал взятки в особо крупных размерах, в основном от иностранных компаний. Конфисковывал земли и стал самым богатым землевладельцем.

— Шах Реза ликвидировал всех воров и бандитов в стране, — высказался один британский депутат. — Иранцы поняли, что в стране может быть только один вор.

От экспорта нефти страна получала копейки. Когда в мире началась Великая депрессия, доходы еще уменьшились. Шах Реза требовал от своих министров пересмотреть договор с англичанами, но это оказалось невозможно. Тогда шах бросил все документы в огонь и 27 ноября 1932 года заявил, что разрывает договор о концессии. Это означало, что нефтяная компания должна прекратить работы.

Британские власти обратились в Лигу Наций, но Иран сделал то же самое, заявив, что компания систематически нарушала условия договора и обманывала иранцев. Пришлось англичанам идти с шахом на компромисс. Договорились, что компания будет платить Ирану не менее 975 тысяч фунтов стерлингов в год, улучшит условия труда в Абадане. Шах согласился продлить срок действия концессии на тридцать два года. Заодно компанию переименовали — в Англо-иранскую.

Шаху нравились фашистские режимы в Европе. Симпатия к нацистам ему дорого обошлась. Британские и советские войска вошли в Иран с двух сторон. 16 сентября 1941 года он оставил престол и покинул страну. Он умер в Йоханнесбурге через три года.

Новым шахом стал его сын Мохаммед Реза, ему был 21 год. Он учился в Швейцарии, окончил военное училище в Тегеране и весной 1939 года поступил на военную службу. Молодой шах больше всего интересовался спортивными автомобилями, скачками и женщинами.

После того как старший Реза отрекся от трона, из тюрем выпустили посаженных им политических заключенных. На свободу вышли левые интеллектуалы. Молодые идеалисты приняли участие в создании первой настоящей политической организации — Народной партии (Туде). Партия, состоявшая в основном из коммунистов, приняла прогрессивную программу, требуя защитить народ от эксплуатации.

1 мая 1946 года она вывела на улицы Тегерана и Абадана десятки тысяч демонстрантов. Несколько лидеров партии прошли в меджлис на выборах в 1946 году. Они помогли провести несколько социальных законов.

Партия Туде, которая была против любых концессий иностранным компаниям, заявила, что нефтяные месторождения Северного Ирана должны быть сданы в концессию Советскому Союзу. Это подорвало союз Туде с иранскими националистами. Националисты никогда не простят партии Туде и то, что она поддержала попытки иранского Азербайджана и Курдистана отделиться. Партия была запрещена, ее лидеры нашли убежище в Москве и Восточном Берлине.

И тогда в иранской политике появилась новая фигура — Мохаммед Мосаддык. Его мать принадлежала к шахской семье. Его род давал стране губернаторов, министров и послов, отец был министром финансов. Мальчик пошел по стопам отца. Он учился в Париже в Школе политических наук. Во Франции у него впервые проявилась болезнь, от которой он будет страдать всю жизнь. Точный диагноз поставить так и не удалось. У него периодически открывалась язва желудка, случались тяжелые кровотечения.

Несомненно, болезнь носила психосоматический характер. Когда он произносил речи, слезы бежали по его щекам. И это не была игра. Иногда он падал в обморок от нервного истощения. В мире его поведение казалось, мягко говоря, странным. Но в шиитском Иране открытое проявление чувств, даже наигранное, казалось соответствующим умонастроениям его граждан, которые считали, что страдают от несправедливости.

Проболев год, он вернулся к занятиям наукой. На сей раз в Швейцарии, куда он приехал с мамой, женой и тремя детьми. В 1914 году он защитил диссертацию по юриспруденции и стал первым иранцем, получившим докторскую степень в иностранном университете. Он решил просить швейцарское гражданство. А пока поехал на родину — собрать материал для книги об исламском праве.

Это были годы, когда в Иране группы интеллектуалов задумывались над будущим страны. Мосаддык вовлекся в эти дискуссии и остался. Через год его дядя — премьер-министр Фарман-Фарма предложил ему занять пост министра финансов. Он отказался — не хотел получить должность благодаря родственным связям. В 1917 году ему предложили пост заместителя министра. Дядя уже не руководил правительством, и он принял пост. Он поразил коллег тем, что требовал наказывать за коррупцию. Через два года его освободили от должности.

Он вернулся в Швейцарию, считая, что Иран не нуждается в нем. Однако иммиграционные законы Швейцарии ужесточились, и ему отказали в паспорте. А тут шах Реза пришел к власти, начались новые времена, возникли большие надежды. Мосаддык принял пост министра финансов. Это было место для него, но его антикоррупционные меры угрожали Резе и его друзьям, и его заставили уйти. Он стал губернатором иранского Азербайджана, но Реза отказался подчинить ему войска, стоявшие в провинции, и он отказался от этой должности. Несколько месяцев был министром иностранных дел, пока окончательно не разочаровался в Резе. Тогда он легко добился избрания в меджлис.

Мосаддык был высоким мужчиной с опущенными плечами, казалось, на него давит невыносимая тяжесть. Он производил впечатление осужденного, которого ведут на казнь. Он говорил с трибуны парламента, что иранцы сами должны определять свою судьбу, и возражал против той роли, которую в стране играли иностранцы. Он плохо относился и к коллегам-депутатам, обвинял их в трусости, отсутствии инициативы и патриотизма.

Когда Резу выбирали шахом, Мосаддык высказался против возвращения к институту монархии и призвал Резу, если он желает служить стране, самому возглавить правительство. Шах предлагал ему разные посты. Мосаддык отказывался. Его болезнь ухудшилась. У него были сильные кровотечения. Он поехал в 1936 году в Германию лечиться, но и немецкие врачи не могли найти причину его недомогания. И при всем при этом шах его боялся.

В 1940 году Мосаддыка арестовали и повезли втюрьму. По пути он наглотался транквилизаторов — в очевидной попытке совершить самоубийство. В камере он пытался перерезать себе вены бритвой, объявил голодовку. Через несколько месяцев его выпустили и поместили под домашний арест.

Мосаддык считал шаха Резу главным врагом Ирана. Его уход в сентябре 1941 — го многое изменил. В 1943 году в стране впервые прошли свободные выборы. Мосаддык вышел из своего укрытия и вновь был избран в меджлис.

В Иране сформировалась легальная оппозиция в форме Национального фронта, которую возглавил Мосаддык и которая пользовалась широкой поддержкой.

После Второй мировой доходы Англо-иранской нефтяной компании имели огромное значение для британской экономики. Компания платила налоги в Англии и только после этого отчисляла 10–12 % прибыли правительству Ирана. В 1950 году компания перечислила в Лондон сто миллионов фунтов. Вместе с малайским каучуком иранская нефть поддерживала курс слабеющего фунта стерлингов. Министр иностранных дел Эрнест Бевин признавался:

— Без иранской нефти мы никогда не сможем добиться такого уровня жизни, к которому стремимся.

Иранцы считали, что англичане их грабят. Но британские управляющие нефтяной компанией отказывались что-либо менять. Это сплотило против англичан все слои общества. Меджлис сформировал комитет по нефтяным делам во главе с Мосаддыком. Его поддержала даже немалая часть исламского духовенства. Кроме таких радикалов, как молодой священнослужитель Рухолла Хомейни, который считал, что Мосаддык и другие забыли об исламе.

Когда Арабо-американская нефтяная компания «Арамко» в декабре 1950 года договорилась с Саудовской Аравией о разделе прибылей пополам, британский посол в Тегеране телеграфировал в Лондон: иранцам надо предложить такие же условия. Министерство иностранных дел и нефтяная компания отвергли эту идею. Они упустили еще один шанс решить проблему.

В 1951 году начались демонстрации с требованием национализировать нефтяную отрасль. Эту идею поддержало духовенство. Они читали в мечетях фетву (заключение, приобретающее силу закона), в которой говорилось, что пророк Мохаммад из рая заклеймил шахское правительство за то, что оно продает природные ископаемые Ирана неверным иностранцам.

19 февраля 1951 года председатель комиссии меджлиса Мохаммед Мосаддык внес предложение о национализации нефтяной промышленности.

7 марта в Тегеране прошла демонстрация под лозунгом: «Смерть британцам!» Премьер-министр поехал в мечеть на похороны, и его застрелили. Полиция схватила убийцу. Он признался, что состоит в религиозной группе «Федаины ислама» и убил главу правительства, потому что он был пешкой в руках англичан.

Заседание меджлиса 15 марта стало историческим. Присутствовали девяносто шесть депутатов, даже те, кто накануне обещал шаху не приходить. Все проголосовали за национализацию. Через несколько дней столь же единодушно проголосовал и сенат, половину членов которого назначил сам шах. Мосаддык стал национальным героем эпических масштабов. Им восхищались все — от духовенства до партии Туде. Мосаддык был избран премьер-министром. Совершилось немыслимое. Власть в стране оказалась в руках человека, который символизировал иранский национализм.

Шах неохотно согласился с его назначением. 1 мая 1951 года шах подписал закон о создании национальной иранской нефтяной компании. Англичане возмутились. Они считали, что иранцы должны быть им благодарны: они получают от нефтяной компании работу, деньги да еще и «навыки благородного и культурного общения».

В Англии министром иностранных дел вместо ушедшего по состоянию здоровья Бевина стал Герберт Моррисон. Он 30 лет пробивался наверх внутри лейбористской партии, в международной политике не разбирался. Моррисон на заседании кабинета высказался за военную интервенцию в Иране. Его оборвал премьер-министр Клемент Эттли, который потребовал вопрос о применении силы снять с повестки дня. Он придерживался другой линии:

— Ждем, пока нищим не понадобятся деньги, — это поставит их на колени.

Клемент Эттли писал в мемуарах, что назначение Моррисона на пост министра иностранных дел было его «худшей кадровой ошибкой». В какой-то момент Эттли был расположен к компромиссу. Он все же был социалистом и сторонником национализации некоторых важных отраслей в самой Англии.

31 мая президент Гарри Трумэн телеграфировал Этлли, настоятельно советуя вступить в переговоры с Ираном, чтобы избежать ухудшения ситуации.

15 июля 1951 года в Тегеран прилетел известный американский дипломат Аверелл Гарриман, надеясь сыграть роль посредника. Ему устроили своеобразную встречу. Десять тысяч человек кричали: «Смерть Гарриману!» Митингующих по всему городу разгоняли конная полиция и бронеавтомобили. Гарриман поехал к Мосаддыку. Премьера-министра он застал в постели. Мосаддык сказал, что хотел бы понять: Соединенные Штаты — друг или марионетка англичан. Гарриман заметил, что работал в Лондоне и знает много хороших англичан.

— Вы их не знаете, — пробормотал Мосаддык. — Вы их не знаете.

Гарриман поинтересовался его внуком, спросил, где тот учится.

— В Англии, конечно, — ответил Мосаддык. — Где еще?

В трудные минуты Мосаддык демонстрировал беспомощность. Когда на него давили, он укладывался в постель в розовой пижаме и складывал руки на груди. Впрочем, он мог быть вполне живым и галантным. Когда его познакомили с Мэрри Гарриман, он принялся с большим удовольствием целовать ей руку и смог остановиться, когда почти достиг локтя.

Переговоры не задались. Мосаддык жил шиитскими представлениями. Он готов был добиваться справедливости даже ценой жертвы собственной жизни. Разговор о деталях нового соглашения, о добыче и продаже нефти его мало интересовали. Он постоянно говорил об англичанах:

— Вы не знаете, какие они изобретательные. Вы не знаете, сколько в них зла.

Гарриман пытался объясниться с аятоллой Кашани, спикером парламента, ставшим одной из самых влиятельных фигур в стране. Гарриман говорил о том, что решить нефтяной кризис можно только путем какого-то соглашения между Ираном и Англией. Аятолла отвечал, что ни один уважающий себя иранец не стал разговаривать с британскими «собаками» и напрасно Соединенные Штаты это предлагают. Что касается иранской нефти, то пусть она остается в земле:

— Если Масаддык уступит, прольется его кровь.

Не удовлетворенный этими угрозами, аятолла попытался прощупать самого Гарримана. Он спросил американца, известна ли ему судьба майора Эмбри. Гарриман ответил отрицательно. Аятолла пояснил:

— Он тоже был американцем, интересовался нашей нефтью и возбудил к себе ненависть народа. Когда он шел по улице, в него стреляли. Но не убили. Его отправили в больницу, тогда толпа ворвалась в больницу и растерзала его прямо на операционном столе. Понимаете?

Не без усилий Гарриман сдержался:

— Вы должны понимать, что я побывал во множестве опасных ситуаций. И меня так просто не запугаешь.

Аятолла как ни в чем не бывало заметил:

— Ну что ж, во всяком случае я должен был попробовать.

Англичане отправили к берегам Ирана боевые корабли. В середине апреля 1951 года три фрегата и два крейсера встали на рейд напротив нефтеперерабатывающего завода в Абадане. Англичане вели себя в Иране как колонизаторы XIX века.

Государственный секретарь США Дин Ачесон пригласил британского посла, чтобы сообщить: американское правительство категорически возражает против использования власти. Ачесон симпатизировал национализму в третьем мире, видя в нем освобождение от несправедливостей прошлого.

Высокий, стройный, он носил отлично сшитые костюмы, бабочку и выглядел патрицием, хотя вырос в маленьком городке в Коннектикуте. Его мать была наследницей денег, заработанных на канадском виски. Его отец, англичанин, был священником. Он часто говорил сыну: «Держи нос выше!»

Дин Ачесон учился в Йельском университете и на юридическом факультете Гарварда. Блистательный юрист, он рано начал работать в государственном департаменте. Ни один из девяти членов кабинета не имел такого влияния на президента Трумэна, как Дин Ачесон. У Трумэна не было ни личных советников по национальной безопасности, ни специальных представителей, каким был при Рузвельте Гарри Гопкинс. Все международные дела он передил Ачесону.

Ачесон знал, что Трумэн сентиментален и чувствителен к красивым жестам. Президент однажды написал Ачесону короткую записку:

«Хорошо, что вы пришли нас проводить. Вы всегда поступаете правильно. Я все еще ощущаю себя деревенским парнем, и когда государственный секретарь крупнейшего государства приезжает в аэропорт, чтобы проводить меня в отпуск, я не могу не почувствовать себя большой шишкой».

Все происходящее в мире рассматривалось под углом холодной войны. Трумэн и Ачесон пытались показать странам третьего мира, что Соединенные Штаты, а не Советский Союз их настоящий друг.

Разницу в политике Лондона и Вашингтона символизировали послы. Американский посол в Тегеране Генри Грейди считал Иран нищей страной, из которой англичане высасывают все соки, да еще и обращаются с шахом как со слугой. Британский посол сэр Фрэнсис Шеперд считал, что иранцы должны быть благодарны англичанам.

Встретиться с Мосаддыком британское правительство отправило лорда — хранителя печати сэра Ричарда Стоукса. Премьер-министр первым делом поинтересовался, не католик ли его гость. Стоукс кивнул: да, он католик.

— Тогда вы не годитесь для переговоров, — ответил Мосаддык, — католики не признают разводов, а Иран разводится с британской нефтяной компанией.

Лорд Стоукс заметил, что происходящее больше похоже на убийство, чем на развод.

Британское правительство ввело санкции против Ирана. Запретило экспорт в Иран важных товаров, например сахара и стали. Потребовало вернуть весь британский персонал из нефтяной отрасли. Блокировало все счета Ирана в британских банках.

Мосаддык назначил получившего образование во Франции инженера Мехди Базаргана управляющим иранской нефтяной компанией. Базарган полетел в Абадан и объяснил британским инженерам, что он теперь их начальник. Англичане отказались с ним сотрудничать и стали уезжать. Иранская нефтяная компания пыталась нанять специалистов в других странах. Но британское правительство убедило европейские правительства не давать им выездные визы.

Соединенные Штаты и Англия организовали бойкот иранской нефти. Семь крупнейших нефтяных компаний (из них пять американских) контролировали практически всю мировую добычу, большую часть нефтеперерабатывающих заводов и торговлю нефтепродуктами. Они отказались покупать национализированную иранскую нефть. Им не составило труда увеличить добычу в других странах Ближнего Востока, чтобы заместить иранскую нефть на мировом рынке.

В конце июня 1951 года англичане прекратили загрузку танкеров. Капитаны уже заправленных танкеров получили приказ перекачать нефть назад и покинуть порт. Иран входил в четверку самых крупных экспортеров нефти, но не владел ни одним танкером и сам не мог продать ни капли.

Ограниченные емкости хранилищ быстро заполнились. Иранская нефтяная промышленность остановилась.

Частная итальянская компания отправила в Иран танкер, чтобы заработать на дешевой иранской нефти. Британские корабли перехватили танкер. Британские юристы доказали, что танкер везет ворованную нефть. Это был удар по правительству Мосаддыка. Больше ни одна компания не решалась вести бизнес с Ираном.

8 октября 1951 года Мосаддык прилетел в Нью-Йорк. Прямо из аэропорта он отправился в больницу, где его осмотрели врачи и заключили, что он здоров. Он готовился выступить в ООН. 15 октября Совет Безопасности собрался, чтобы послушать Мосаддыка. Он был профессиональным юристом, европейски воспитанным человеком и свободно говорил по-французски. Может быть, дипломаты впервые услышали голос третьего мира.

Англия внесла жесткий проект резолюции в Совет Безопасности с осуждением Ирана. Но Мосаддык настаивал на том, что вообще никакой резолюции в данном случае Совет Безопасности принимать не должен. И к нему прислушались. Это было серьезное дипломатическое поражение Великобритании. Мосаддык стал фигурой мирового масштаба, человеком, к которому прислушивались.

В Англии шла предвыборная кампания. Уинстон Черчилль боролся за свое прежнее место и обвинял своего соперника премьер-министра Клемента Этли, что он недостаточно твердо противостоит Мосаддыку.

Трумэн решил вмешаться. Он пригласил Мосаддыка в Вашингтон. Премьер приехал на поезде 23 октября. Он играл. Говорил американскому президенту:

— Я представляю очень бедную страну, страну пустынь — у нас только песок, немного верблюдов и овец…

— Да, и очень много нефти, — добавил Ачесон.

Но и переговоры в Вашингтоне ничего не дали.

— Доктор Мосаддык, — сказал ему американский дипломат Вернон Уолтерс, — с вашим визитом было связано столько ожиданий. Но вы возвращаетесь домой с пустыми руками.

Мосаддык удивленно посмотрел на него:

— Неужели вы не понимаете, что, вернувшись с пустыми руками, я создаю себе более сильную позицию дома? А вот если бы я вернулся с соглашением, мне бы пришлось доказывать его полезность своим фанатикам.

В Лондоне к власти вернулись консерваторы во главе с Уинстоном Черчиллем. Он всю жизнь держал оборону против национализма в третьем мире, и на закате своей карьеры ему предстояла последняя схватка. Министр иностранных дел в правительстве консерваторов Энтони Иден в отличие от других дипломатов был хорошо знаком с Ираном. В Оксфорде он изучал персидский язык. Он считал его красивым, как итальянский, и читал поэму «Шахнаме» на языке оригинала. Иден, как и Черчилль, был защитником колониальной системы. Он свысока относился к интеллектуальным способностям народов развивающихся стран и не мог этого скрыть.

Иден с Черчиллем были убеждены, что Мосаддыка надо убрать, но не знали, как это сделать. Мешала позиция Соединенных Штатов. Администрация Трумэна считала, что Мосаддык прав и англичане должны платить.

Государственный секретарь Дин Ачесон опасался серьезного хаоса в Иране. Экономика Ирана разваливалась из-за невозможности продавать нефть. Американцы опасались, что Мосаддык обратится за помощью к Советскому Союзу и важный союзник в холодной войне будет утерян.

Дин Ачесон внушал Энтони Идену:

— Мы ведь имеем дело со страной, которая находится рядом с Советским Союзом. Это критически важный район.

В Лондоне больше думали о сохранении империи и поддержании курса фунта стерлингов.

— Нации, угнетаемые вероломными и алчными колониалистскими державами, — призывал иранцев к терпению Мосаддык, — должны проявить большую самоотверженность для того, чтобы обеспечить себе полную свободу и независимость, вырвать свои природные богатства из рук чужеземцев и использовать для своих нужд те доходы, которые ныне идут в карман иностранцев.

В 1952 году левая партия Туде была на подъеме. Англичане докладывали из Тегерана: левые добились того, что портреты шаха исчезли из витрин магазинов. Туде давила на Мосаддыка слева. 12 июня 1952 года начальник штаба иранской армии предупредил своих офицеров, что Туде может попробовать совершить военный переворот, но превентивные меры против коммунистов крайне опасны.

В июле 1952 года Мосаддыка пригласил к себе шах. Разговор был тяжелым. Иран был слишком мал, чтобы выдержать двоих. Разговор окончился, когда Мосаддык потерял сознание и упал к ногам шаха. Мосаддык требовал контроля над военным министерством. Шах понимал, что без армии он превратится в номинальную фигуру.

— Да я лучше соберу вещи и уеду, — сказал шах премьер-министру.

По конституции шах являлся главнокомандующим, но был обязан в политических вопросах сотрудничать с правительством. Считалось, что шах имеет право сам назначать военного министра. Мосаддык нарушил это правило. Когда шах отказался пойти ему навстречу, Мосаддык 17 июля подал в отставку. Он хотел видеть, кого поддержит Иран. А страна была в кризисе. Остановка нефтяной промышленности привела к тому, что десятки тысяч людей потеряли работу.

Шах попытался назначить главой правительства другого человека, предложенного англичанами. Но иранцы восстали. Они ценили Мосаддыка не только как патриота, выступившего против британского засилья, но и как премьер-министра, который провел важные социальные законы. Он освободил крестьян от рабского труда на крупных землевладельцев, заставил работодателей платить больным рабочим и рабочим-инвалидам, разработал систему пособий безработным.

21 июля Национальный фронт призвал к всеобщей забастовке в знак поддержки Мосаддыка. Шаху пришлось пойти на попятную. Вечером он пригласил Мосаддыка. Он согласился с тем, что премьер-министр будет контролировать военное министерство. Он только спросил, намерен ли тот сохранить монархию. Мосаддык ответил утвердительно.

— Вы войдете в историю как невероятно популярный монарх, если будете сотрудничать с демократическими и националистическими силами.

На следующий день меджлис переизбрал Мосаддыка главой правительства. Он мог тогда легко избавить страну от династии Пехлеви и провозгласить республику. Но этому человеку часто не хватало решимости.

Англичане понесли тяжелое поражение. Их планы были сорваны новой силой — толпой. В Лондоне подумывали о военной операции, но Трумэн был категорически против. Оставался только заговор. Но Мосаддык в октябре 1952 года закрыл британское посольство, всем англичанам — дипломатам и разведчикам — пришлось покинуть Иран. Англичане попросили американцев о помощи. ЦРУ еще никогда не свергало премьер-министра, и Трумэн не хотел начинать.

Когда президентом стал Дуайт Эйзенхауэр, отношение к Ирану изменилось. Только один человек в новой американской администрации все еще надеялся на компромисс с Мосаддыком: сам президент. Он говорил Уинстну Черчиллю, что не хочет влезать в иранские дела. Черчилль не стал спорить. Он знал, что братья Даллесы на его стороне. Братья мыслили категориями холодной войны и видели во всем происки коммунистов.

Эйзенхауэра переубедили сообщениями о насилии в Тегеране и о том, что там власть может попасть в руки коммунистов: Иран не должен перейти на сторону Советского Союза. Эйзенхауэр пришел к выводу, что Иран распадается и спасти его не удастся, пока Мосаддык у власти.

18 марта заместитель директора ЦРУ Фрэнк Визнер сообщил англичанам о готовности сотрудничать в свержении Мосаддыка. Он предупредил англичан, что американская военная миссия продала Ирану радиопеленгующее оборудование, которое позволяет находить нелегальные передатчики.

25 июня 1953 года государственный секретарь Соединенных Штатов Джон Фостер Даллес дал зеленый свет операции по свержению «безумца Мосаддыка».

11 июля его решение одобрил президент Эйзенхауэр.

Резидент ЦРУ в Тегеране Роджер Гойрэн проработал в Иране пять лет. У него была мощная агентурная сеть — больше ста человек, она обходилась в миллион долларов. Это была немалая сумма, если сравнить с тем, что весь бюджет тайных операций ЦРУ составлял 82 миллиона долларов. Резидент скептически отнесся к новому поручению: переворот приведет к тому, что иранцы будут считать американцев такими же колониалистами, как и англичан.

Директор ЦРУ Аллен Даллес приказал отозвать его из Тегерана и поручил операцию специалисту по Ближнему Востоку Кермиту Рузвельту. Внук президента Теодора Рузвельта, он, как и многие представители этого семейства, был склонен к решительным действиям. Кермит Рузвельт родился в Буэнос-Айресе, где его отец занимался бизнесом. Он учился в Гарварде и представлял собой тип разведчика-бизнесмена. Он преподавал на историческом факультете Гарвардского университета, присоединился к Управлению стратегических операций.

Врачи требовали, чтобы Рузвельт срочно сделал операцию на почке, в он в июле 1953 года улетел в Тегеран, прихватив с собой на 100 тысяч долларов мелких иранских денег — раздавать протестующим на улицах. В то время в американских паспортах указывались особые приметы его владельца. Малограмотный инспектор иранской пограничной стражи с трудом ознакомился с паспортом и решил, что имя американца звучит так: «Мистер Шрам на лбу».

Кермит Рузвельт решил, что это неплохое начало для его миссии.

Когда Мосаддык закрыл британское посольство в Тегеране, Кермит Рузвельт подумал, что это благоприятный момент для ЦРУ. Англичане столько лет выстраивали здесь подпольную сеть, и теперь она осталась без руководства. Кто-то должен ее возглавить. Сотрудники ЦРУ поехали на Кипр, где обосновались изгнанные из Тегерана британские разведчики. Они не хотели раскрывать имена своих агентов и доверенных лиц, но все же сообщили, что их главные агенты — братья Рашидян, с которыми они связываются три раза в неделю по радио и которые получают десять тысяч фунтов в месяц — очень большие деньги. Они делали все, чтобы дестабилизировать ситуацию в Иране. Муллы, политики, журналисты резко критиковали премьер-министра.

Кермит Рузвельт разработал такой план. Сначала массированная кампания критики Мосаддыка, потом верные шаху офицеры требуют его отставки, толпа захватывает улицы, и тогда новый премьер-министр устанавливает порядок.

Проблема у Рузвельта возникла с 32-летним шахом, нерешительным от природы. Он ненавидел принимать решения. Ему не хватало морального мужества, и его легко можно было запугать. Большие усилия были потрачены на то, чтобы пробудить мужество в самом шахе. Натравили на него его сестру — решительную принцессу Ашраф, которая совсем не была похожа на брата.

Поначалу Кермит Рузвельт терпел неудачи. Мосаддык обещал, что Иран станет «сражаться до конца». Его поддержала вся страна. И левые, и священнослужители повторяли, что иранцы готовы умереть, защищая свою честь. Но контраст между амбициозными мечтами и жестокой реальностью нищей жизни становился все более очевидным.

«Мосаддык был честным, но сумасбродным и непредсказуемым человеком, — вспоминают современники. — По большей части из-за болезни он руководил делами либо лежа в постели, либо с балкона обращаясь к толпе, собравшейся у его дома. Обличая западный империализм, Мосаддык имел склонность плакать и переходить на крик».

Шах согласился сделать новым главой правительства отставного генерала Фазлолла Захеди, который получил большие деньги от ЦРУ.

Шах честно предупредил Кермита Рузвельта:

— Если по несчастливому стечению обстоятельств дела пойдут не так, мы с императрицей улетим в Багдад.

15 августа 1953 года после полуночи на двух джипах и с грузовиками, полными солдат, командир императорской гвардии полковник Нематолла Назири отправился к Мосаддыку с фирманом — шахским повелением отправить его в отставку. Полковник, который командовал семьюстами солдатами, был лоялен к шаху. Полковник должен был блокировать начальника генерального штаба, чтобы армия не выступила на защиту премьер-министра. Но начальника штаба не было в доме. Там было пусто: ни слуги, ни швейцара у входа. Полковник почему-то не насторожился. А начальник штаба уже поднял по тревоге своих солдат. Когда полковник прибыл к дому Мосаддыка, его разоружили. Начальник генерального штаба назвал его предателем и отправил в тюрьму.

Мосаддык вступил по радио и сообщил, что сорвана попытка государственного переворота, организованная шахом и иностранными элементами. Услышав это, испуганный шах в сопровождении шахини Сорейи, собрав вещи, сел в двухмоторный «бичкрафт». Шах занял кресло пилота и взял курс на Багдад. Оттуда они улетели в Рим, где нашли убежище. Министр иностранных дел Ирана Хусейн Фатеми на митинге назвал шаха предателем.

Начальник иранского отдела ЦРУ Джон Уоллер отправил Кермиту Рузвельту шифровку: возвращайтесь. Рузвельт мог улететь вместе с генералом Захеди и другими на самолете американского военно-воздушного атташе. Но он не хотел покидать поле боя. Он не считал кампанию проигранной. У него в руках была мощная агентурная сеть, и генерал Захеди был вполне популярным среди военных. Рузвельт решил распространить широко по городу шахский фирман о назначении генерала Захеди. В Вашингтоне никто не разделял его оптимизма. Фактически он продолжал действовать в одиночку.

Мосаддык был уверен, что победил. А люди вновь и вновь выходили на улицы, протестуя против правительства, которое ничего не делает, чтобы жизнь стала лучше. Ему и в голову не приходило, что может последовать вторая попытка его свержения. Он наивно велел полиции не мешать людям выходить на демонстрации.

Искренний по натуре Мосаддык по-детски верил другим людям. Его несложно было растрогать. К нему пришел американский посол и стал жаловаться, что демонстранты угрожают даже семьям американцев. К тому времени вместо Грейди, который поддерживал иранских националистов, в Тегеран отправили послом Лоя Гендерсона. Он считал Мосаддыка «сумасшедшим, вступившим в союз с русскими».

Мосаддык возмутился и прямо в присутствии посла отправил полицию разогнать демонстрацию, которая на сей раз состояла из его верных сторонников. Потом он вообще запретил все демонстрации и приказал военным исполнить его приказ.

19 августа на улицы вышли только противники Мосаддыка. Его сторонники, исполняя его приказ, остались дома. Единственная партия, готовая защищать правительство — Туде, весь день совещалась: что делать? Один из лидеров партии позвонил Мосаддыку и предложил выдать им оружие.

— Если я когда-нибудь соглашусь вооружить политическую партию, — ответил Мосаддык, — путь Аллах лишит меня правой руки!

Но не по этой причине Туде осталась дома. Она, как считается, ждала указаний из Москвы и не получила их. Тем временем военные освободили полковника Назири, который немедленно мобилизовал императорскую гвардию против правительства. Большинство военных хранили верность шаху. Военные придали путчу ореол законности. В атаке на правительственные здания участвовали танк и артиллерия. Настоящая битва шла за резиденцию Мосаддыка. Восставшие захватили телеграф и сообщили всей стране, что правительство Мосаддыка низложено.

А шах ни о чем не подозревал. Он обедал в своем отеле в Риме вместе с женой и двумя адъютантами. Внезапно ворвалась группа репортеров. Они хотели знать мнение шаха о том, что происходит в Тегеране. Шах не сразу поверил этим сообщениям. Потом вскочил на ноги:

— Мой народ любит меня!

В ту среду погибло примерно три сотни человек, половина в бою за дом Мосаддыка. Резиденцию Мосаддыка захватили. Но самого премьер-министра не нашли. Его увезли его помощники. В американском посольстве пили шампанское. Во временном штабе генерала Захеди — офицерском клубе Кермита Рузвельта приветствовали как героя. Новый глава правительства Захеди приказал запретить все демонстрации, закрыть границы и вычистить всех сторонников Мосаддыка из армии и полиции.

Мосаддык не смог бы долго скрываться, даже если бы захотел. Вечером он позвонил в офицерский клуб, чтобы договориться об условиях сдачи. Его привезли в пижаме. Генерал Захеди больше всего боялся, что бывшего премьера попытаются убить.

А шах нанял голландский авиалайнер, чтобы прилететь в Тегеран. Его сопровождали восемь иракских истребителей. На аэродроме его встречал военный оркестр. Шесть дней изменили его жизнь! В воскресенье шах бежал из страны. Вернулся он триумфатором.

Шах пригласил к себе Кермита Рузвельта. Налили ледяной водки. Шах сказал:

— Я обязан своим троном Аллаху, моему народу, моей армии и вам.

Мосаддыка перевели в военную тюрьму. Он предстал перед военным трибуналом.

— Мое единственное преступление, — сказал Мосаддык своим судьям, — это то, что я национализировал иранскую нефтяную промышленность и избавил страну от колониализма, политического и экономического влияния великих империй.

Приговор: три года тюрьмы и домашний арест до конца жизни. Мосаддык отсидел срок от звонка до звонка. Летом 1956 года его отвезли домой. Его стерегли агенты шахской спецслужбы САВАК. К нему не допускали никого, кроме родственников и ближайших друзей.

Арестовали шестьсот офицеров, близких к нему. Примерно шестьдесят расстреляли. В 1965 году умерла его жена. Через несколько месяцев у него самого нашли рак горла. Шах предложил ему полечиться за границей. Он отказался. Приехала бригада итальянских врачей. Мосаддыка привезли в Тегеран, где он лечился. Опухоль ему удалили, но подвергли слишком сильному облучению кобальтом. Это принесло больше вреда, чем пользы. 5 марта 1967 года в возрасте восьмидесяти пяти лет он умер. Публичные похороны не разрешили…

Однако Великобритании едва ли стоило торжествовать. 5 декабря 1954 года шах восстановил дипломатические отношения с Лондоном. Но англичане утратили свои позиции в Иране. Им пришлось поделиться с американскими нефтяниками. Англо-иранская компания была переименована в «Бритиш петролеум», за ней оставили только сорок процентов прежней доли в иранской добыче нефти. Остальное получили американские нефтяные компании. Этим занимался заместитель Джона Фостера Даллеса — Герберг Гувер-младший, который прибыл в Тегеран улаживать нефтяные дела. 30 октября 1954 года экспорт иранской нефти был поручен Международному нефтяному консорциуму, в который вошли девять нефтяных компаний.

Эта история стала поворотным пунктом в истории стран — экспортеров нефти. Впервые иностранную компанию лишили собственности. Все имущество отныне принадлежало Ирану, который начал путь к нефтяной независимости.

Джордж Янг, руководивший в британской разведке ближневосточным направлением, в 1955 году откровенно беседовал с шахом. Тот сказал, что после Второй мировой войны подталкиваемый британским и американским послами он пытался стать конституционным монархом. В результате вынужден был бежать в Рим, а Иран едва не превратился в республику. Так что он сыт по горло демократией и теперь намерен «править сам». Он понимает, что погибнуть от руки террориста — его судьба, но он верит в превентивные меры и не станет легкой целью для убийц. Первая группа американцев уже прибыла, чтобы готовить сотрудников его новой спецслужбы — САВАК…

Американцы уверились, что Англия дряхлеет на глазах. Физическое нездоровье Черчилля и Идена словно символизировало слабость распадающейся империи. После удачи в Иране Кермит Рузвельт в августе 1953 года пришел повидать британского премьер-министра. В два часа дня он нашел Черчилля еще лежащим в постели. Он перенес несколько ударов. Ему сделали в Бостоне операцию. Он жил на лекарствах, страдал лихорадкой и внезапными переменами настроения. Сэр Уинстон плохо слышал и с трудом говорил. Черчилль сказал, что если бы был помоложе, охотно вместе с Рузвельтом принял участие в иранском деле.

Кермит Рузвельт в 1958 году покинул ЦРУ. Шесть лет он работал одним из директоров нефтяной компании «Галф ойл». Потом успешно работал на «Нортроп корпорейшн», помогая получить ей ценнейшие контракты в Иране. Он умер в 2000 году. Государственный переворот пятьдесят третьего был звездным часом его карьеры.

Мохаммад Мосаддык оставался премьер-министром всего двадцать шесть месяцев. Но в каком-то смысле он изменил мир. Журнал «Тайм» назвал его человеком года в 1951 году, предпочтя его Трумэну, Черчиллю и Эйзенхауэру.

Партия Туде действовала в подполье и пользовалась полной поддержкой ЦК КПСС. Но в середине пятидесятых деньги Туде практически перестали давать, потому что советские руководители наладили отношения с правительством Ирана. В пятьдесят шестом году в Москву приехал шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви с шахиней Сорейей. Шах, как он пишет в своих воспоминаниях, говорил достаточно резко:

«Я напомнил гостеприимным хозяевам о том, что русские на протяжении нескольких веков беспрестанно пытались продвинуться через Иран к югу. В 1907 году они вступили в Иран. Во время Первой мировой войны они вновь попытались захватить нашу страну. В 1946 году создали марионеточное правительство, чтобы отторгнуть от Ирана богатейшую провинцию — Азербайджан».

Хрущев отвечал, что они не несут ответственность за то, что делалось до того, как они приняли на себя руководство страной. Хрущев хотел подвести черту под старым. Иранские коммунисты лишились поддержки…

Свержение Мосаддыка не пошло на пользу стране. Шах установил единоличную диктатуру, которая закончилась исламской революцией в 1979 году. Американцы не могли понять причины ненависти к ним со стороны иранцев, а это было в немалой степени порождением переворота 1953 года.

Но тогда, в пятидесятые годы, переворот в Иране вдохнул новую жизнь в американскую разведку. Она увидела новую сферу приложения сил — третий мир.

Осенью 1950 года на выборах в Гватемале президентом был избран полковник Арбенс, профессиональный военный, министр в прежнем правительстве. Он сформировал умеренно социалистическое правительство и объявил широкую программу реформ. Арбенс установил дипломатические отношения с Советским Союзом, пригласил коммунистов присоединиться к его коалиционному правительству. В 1952 году он национализировал банановые плантации, принадлежавшие американской «Объединенной фруктовой компании».

Президент Арбенс предложил компенсацию. Компания отвергла предложение. Она доказывала Вашингтону, что Арбенс — марионетка в руках коммунистов. В условиях холодной войны долго убеждать не пришлось. В Белом доме решили свергнуть гватемальского президента. Операцию поручили ЦРУ.

В Гондурасе были сформированы отряды, которые в июне 1954 года подняли мятеж. Армия Гватемалы не захотела защищать своего президента. Через неделю Арбенс подал в отставку и покинул страну, жил на Кубе, потом — в Мексике. Он так и не вышел из депрессии, сильно пил. Когда-то его отец покончил с собой. Самоубийство совершила и его старшая дочь. Сам бывший президент Арбенс в 1971 году был найден мертвым в собственной ванной. Причина смерти так и осталась неизвестной.

Две удачные операции подряд — и Центральное разведывательное управление вошло во вкус. В начале 1960-х Англия осознала, что не располагает достаточными ресурсами, чтобы эффективно влиять на события в третьем мире. Зато ЦРУ стало активно проводить тайные акции в третьем мире.

Руководители американской разведки пришли к выводу, что агентурная разведка против Советского Союза и других развитых стран не может дать важную информацию. Конечно, будут перебежчики, но вербовка высокопоставленных фигур практически исключена. Зато появились большие возможности в третьем мире.

В шестидесятых годах роль ЦРУ сильно изменилась. В некоторых странах резиденты были очень близки к местным властителям, как минимум, они вместе выпивали. Сбор разведывательной информации и прямые политические действия тесно переплелись. Иные резиденты поддерживали с руководителями государства настолько тесные отношения, что их приходилось скрывать не только от этой страны, но и от американской публики. Рэй Клайн, резидент ЦРУ на Тайване, верный сторонник гоминьдана, установил тесные отношения с сыном Чан Кайши Цзян Цзинго и его женой. Они вместе выпивали в баре резидентуры ЦРУ.

В Вашингтоне поверили в фантастические возможности спецслужб как надежного инструмента в холодной войне. Соединенные Штаты считали необходимым вести непримиримую борьбу против коммунистической экспансии, в каких бы дальних уголках мира ни возникала коммунистическая угроза.

30 июня 1960 года Республика Конго, бывшая африканская колония, провозгласила независимость от Бельгии. Правительство возглавил лидер национально-освободительного движения Патрис Лумумба. Он принял решение, предопределившее его гибель: поднял зарплату всем государственным служащим, кроме военных. 5 июля возмущенные солдаты взбунтовались. Страна вышла из-под контроля.

11 июля Моиз Чомбе, глава провинции Катанга, богатой медью, алмазами и урановой рудой, перестал подчиняться центральному правительству. Страна начала разваливаться. Бандитизм грозил перерасти в хаос. Бельгия вернула в Конго армейский контингент, чтобы эвакуировать своих соотечественников. Генеральный секретарь ООН отправил в Конго «голубые каски» — миротворческие силы — в надежде стабилизировать положение.

Патрис Лумумба заявил, что готов пригласить в Конго советские войска, чтобы заставить бельгийцев уйти. Когда в Конго прибыла первая команда советских специалистов для помощи правительству, в Вашингтоне решили избавиться от Лумумбы.

Через две недели после ухода бельгийцев на заседании Совета национальной безопасности в Белом доме директор ЦРУ Аллен Даллес сказал, что Лумумба — это второй Кастро, если не хуже…

На следующем заседании 1 августа Даллес предупредил, что Соединенные Штаты должны быть готовы противодействовать советской военной интервенции в Конго.

Он отправил шифровку резиденту в Леопольдвиле:

«Если Лумумба останется на своем посту, то результатом в лучшем случае станет хаос, в худшем он позволит коммунистам взять власть в Конго. Поэтому мы пришли к заключению, что его устранение является первейшей и неотложной задачей».

18 августа резидент ЦРУ в Леопольдвиле телеграфировал, что «остается мало времени, чтобы принять необходимые меры для того, чтобы избежать появления еще одной Кубы». Резидентом был Лоуренс Девлин. А руководитель африканского отдела ЦРУ Бронсон Твиди ответил, что ждет санкции на проведение операции, которая «основана на вашем и моем убеждении, что Лумумба должен быть устранен».

На следующий день заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Биссел отправил в Леопольдвиль шифро-телеграмму: «Вы уполномочены провести операцию».

25 августа Даллесу представили план с помощью взяток провести в парламенте Конго вотум недоверия правительству Лумумбы. На следующий день резидент в Леопольдвиле получил телеграмму, подписанную самим Даллесом, что было редкостью. Телеграмма требовала устранить Лумумбу. Резиденту ЦРУ не пришлось ничего делать.

14 сентября Лумумбу сверг полковник Жозеф Мобуту, командующий конголезской армией. Бывшего премьер-министра арестовали. Но в ЦРУ по-прежнему считали его опасным: Лумумба очень популярен, если он выйдет на свободу, народ его поддержит. Резидент телеграфировал в Вашингтон: «Лумумба в оппозиции так же опасен, как и у власти».

Пришел приказ отравить Лумумбу. В Конго отправили специалиста. Резидента предупредили, что 27 сентября он прилетит, позвонит по телефону и назовется: «Джо из Парижа». Это был уже упоминавшийся в этой книге Сидни Готлиб, который в ЦРУ занимался и ядами. В его багаже, который обозначался как дипломатический, были яд, маска, шприцы, медицинские перчатки. Но резидент не сумел добраться до зубной щетки Лумумбы, еды или каких-то других личных вещей, чтобы отравить его. Яд не понадобился. В хаосе, последовавшем за отделением Катанги, Лумумба попал в руки другого племени.

Пока великие державы обсуждали судьбу Конго в Совете Безопасности ООН, Патриса Лумумбу 17 января 1961 года расстреляли. Руководили расстрелом оставшиеся в стране сотрудники бельгийской разведки. Тело убитого премьер-министра растворили в серной кислоте.

Один из сослуживцев Эйзенхауэра, встретив Даллеса в Белом доме, сказал:

— Я вижу, вы наконец добрались до Лумумбы.

— Мы этого не делали, — ответил Даллес.

В холодной войне противники противостояли друг другу по всему миру. Любой успех противника воспринимался как собственная неудача.

В 1965 году пролилась кровь в Индонезии. Первый президент страны Сукарно, лидер движения за независимость, противник империализма и капитализма, считал, что западная демократия Индонезии не подходит. Ему нравилась идея «управляемой демократии». Он распустил в марте 1960 года парламент и сам стал назначать депутатов. В июле 1962 года Сукарно провозгласили пожизненным президентом. Он предпочитал называть себя отцом нации.

Президент Сукарно рассорился с западными странами. Зато укрепил связи с Китаем и после поездки в Москву получал советскую военную помощь. Компартия Индонезии стала мощной политической силой. Сукарно ввел коммунистов в правительство.

В Соединенных Штатах Индонезия воспринималась как часть коммунистического лагеря. В ЦРУ делали все, чтобы подорвать власть Сукарно. На него было совершено несколько покушений. Сотрудники американской разведки пытались поднять восстание против Сукарно. Но индонезийские войска подавили восстание.

Считалось, что некоторые спецслужбы охотно знакомят президента Индонезии, падкого на женскую красоту, с девушками без комплексов. Но попытки ЦРУ распространять компрометирующие видеоматериалы окончились ничем. Выяснилось, что соотечественникам Сукарно очень даже нравятся подвиги президента, который укладывал в постель белых женщин. Это воспринималось как компенсация за колониальное прошлое.

В ночь на 30 сентября 1965 года шесть индонезийских генералов были убиты солдатами батальона президентской гвардии. Осталось невыясненным, кто и зачем это сделал. Считается, что крайне левые пытались взять власть в стране.

Командование армией принял на себя генерал Сухарто. Военные сразу заявили, что это компартия по указанию Советского Союза и Китая пытается совершить государственный переворот. Генерал Сухарто был героем войны за независимость. 1 марта 1949 года он атаковал голландские войска и овладел столицей Индонезии Джакартой. Это был звездный час Сухарто. Второй звездный час наступил, когда он взял власть в стране.

Президент сам выдвинул генерала на первые роли.

— Я, президент и верховный главнокомандующий, — сказал Сукарно, — назначаю генерал-майора Сухарто командующим войсками по восстановлению безопасности и порядка.

В стране началась вакханалия насилия. Коммунистов хватали и расстреливали. Военные залили страну кровью. Считается, что без суда и следствия убили полмиллиона человек и еще полтора миллиона посадили. Положение в стране контролировала армия. Президент спохватился слишком поздно. Сукарно пытался вернуть власть, но было поздно. Компартия, которая его поддерживала, перестала существовать, а военные вышли из повиновения. Генерал Сухарто сам стал президентом, а Сукарно держал под домашним арестом до самой его смерти…

Страх перед экспансией коммунизма приобрел в Соединенных Штатах острый характер после того, как Фидель Кастро взял власть на Кубе. Остров воспринимался как форпост Советского Союза у самого порога Соединенных Штатов.

Руководители Соединенных Штатов были намерены любыми средствами искоренить коммунистическую заразу в опасной близости от своих границ, в Латинской Америке. В апреле 1965 года в Доминиканской Республике произошел очередной военный переворот. Не разобравшись, американские разведчики донесли в Белый дом, что там идет революция, устроенная кубинскими коммунистами, и что кубинская разведка переправила в республику оружие.

Президент Линдон Джонсон заявил:

— Мы не потерпим марксистское правительство так близко от нашей страны.

В Доминиканской Республике высадились американские морские пехотинцы. Советник президента по национальной безопасности Макджордж Банди признал впоследствии, что следов кубинского вмешательства найти не удалось. ЦРУ напрасно втянуло Соединенные Штаты в гражданскую войну…

Когда во время каникул в 1961 году студент из Парижа Режи Дебре взял билет до Нью-Йорка, пересел там на самолет до Майами и направился на Кубу, он, вероятно, и не подозревал, что эта поездка определит всю его дальнейшую жизнь.

Молодым человеком он выступал против попыток Франции силой оружия удержать колониальный режим в Алжире. Теперь Дебре прилетел на Кубу и предложил революционному правительству Фиделя Кастро свои услуги в качестве учителя. Кубинцы радовались каждому человеку, который хотел им помогать. Острый ум и готовность служить революции привлекли к нему внимание Фиделя Кастро и Эрнесто Че Гевары, который был после революции вторым человеком на Кубе.

В марте 1967 года Дебре последовал за Че Геварой, который отправился в Боливию поднимать народ на восстание.

Эрнесто Че Гевара родился в Аргентине. «Че» — это междометие, обращение друг к другу, так часто называют аргентинцев. Вместе с кубинцами Че Гевара участвовал в партизанской борьбе в горах Сьерра-Маэстра, командовал одной из партизанских колонн, вошедшей в Гавану. После победы он стал начальником департамента промышленности Института аграрной реформы, затем — президентом Национального банка и министром промышленности. Но мирная и спокойная жизнь была не для него. Он решил, что совершит такую же, как на Кубе, революцию в Боливии. Это была нищая страна. Боливийцы страдали одновременно от военной диктатуры и отсталой экономики.

Преимущество партизана, считал Че Гевара, состоит в том, что у него решительно ничего нет. А противнику есть что терять: собственность, блага, привилегии, безопасность, собственную жизнь. Но его замысел провалился. Никто из боливийцев Че Гевару не поддержал. А вот в Соединенных Штатах Че считали очень опасным. Пожалуй, только американцы и верили в его обещание устроить революцию в Боливии. Поисками партизанского отряда занималось ЦРУ.

Режи Дебре провел в боливийском лагере Че Гевары всего шесть недель. 20 апреля 1967 года Дебре схватили боливийские солдаты, брошенные на поиски партизан. 7 октября отряд был разгромлен. Боливийцы, которыми руководили агенты ЦРУ, взяли Че Гевару живым. Но поступил приказ убить Че. Приказ был выполнен. Его труп выставили напоказ и демонстрировали журналистам.

Командир отряда гордо говорил репортерам:

— Я не жалею о том, что мы сделали, я этим горжусь. Я считаю, что он был профессиональным солдатом, хорошим человеком. Он верил в свой путь, а мы верили в свой.

В последние месяцы своей жизни Че Гевара был одиноким человеком, которого все бросили. Но после успешной операции ЦРУ он стал для всего мира мистической фигурой, героем, которым молодежь всего мира восхищается и по сей день. Узнав о смерти Че, Режи Дебре гордо сказал, что готов разделить судьбу погибших партизан.

— Они подыскали свидетелей, — рассказывал он журналистам, — которые не имели никакого морального права быть свидетелями. Они подобрали какие-то документы, а что-то просто выдумали. Он сказали, что я исполнял задание коммунистической партии Боливии. Но это не так. Я мог бы много рассказать о партизанском движении, о роли ЦРУ и янки. Это интервенция. Меня допрашивал агент ЦРУ.

Дебре приговорили к тридцати годам тюрьмы. Но ему повезло. Правящий режим в Боливии был свергнут, новое правительство освободило его из застенков, а президент Чили социалист Сальвадор Альенде предоставил Дебре политическое убежище.

Режи Дебре много беседовал с Альенде. Он считал «неразумным оптимизмом» уверенность чилийского президента в том, что революция способна победить без вооруженной борьбы. Когда в 1973 году правительство Альенде свергнут, многие вспомнят пророческие слова Режи Дебре…

Основатель социалистической партии Чили сенатор Сальвадор Альенде три раза проигрывал президентские выборы. 4 сентября 1970 года, возглавив блок «Народное единство», в который вошли коммунистическая, социалистическая и радикальная партии, Альенде добился успеха.

Многие чилийцы вспоминают тысячу дней его президентства как счастливейшее время. Альенде был одновременно романтиком и гедонистом. Революционером в костюме от лучшего портного. Он наслаждался жизнью и пользовался успехом у женщин. В молодости взгляды у него были сомнительные. Врач по профессии, он защитил диссертацию, в которой утверждал, что душевные болезни, криминальное поведение и алкоголизм носят наследственный характер. Будучи министром здравоохранения Чили в начале сороковых, предлагал принять закон о насильственной стерилизации людей, страдающих душевными заболеваниями.

Через неделю после победы Альенде на выборах президент Соединенных Штатов Ричард Никсон сказал директору ЦРУ Ричарду Хелмсу, что еще один марксистский режим в Латинской Америке недопустим. Никсон фактически отстранил от проведения политики посла США в Чили Эдварда Корри, потому что тот был демократом, поклонником Джона Кеннеди и его политики поддержки стран третьего мира.

Директор ЦРУ записал указания Никсона:

«Возможно, есть только один шанс из десяти, но надо спасти Чили!

Риск не имеет значения. Выделить десять миллионов долларов и еще — если будет нужно. Выделить лучших людей. Пусть чилийская экономика взвоет».

Резидентура ЦРУ в Сантьяго получила указание из штаб-квартиры:

«Наша линия состоит в том, чтобы свергнуть Альенде с помощью переворота».

ЦРУ рассчитывало, что чилийские военные не позволят прийти к власти человеку, который называет себя марксистом. Но командующий сухопутными войсками генерал Рене Шнайдер считал, что армия должна хранить верность законному правительству.

Сотрудники ЦРУ связались с военными, которым Альенде не нравился, и передали им оружие. Устранить Шнайдера взялись две группы. Одна сложилась вокруг отставного генерала Роберта Вио, который уже пытался поднять мятеж против республики и потому был уволен из армии. Другой фигурой был генерал Камило Валенсуэла, командующий столичным гарнизоном.

Они оба взялись похитить Шнайдера. Предполагалось вывезти его из страны и воспользоваться этим для того, чтобы помешать Альенде вступить в должность. Вместо этого утром 22 октября 1970 года группа Вио расстреляла Шнайдера в собственном автомобиле. События развивались совсем не так, как рассчитывали в Вашингтоне. Вмешательство ЦРУ привлело к обратному результату. Вио был арестован, армия осталась в казармах. 23 октября парламент утвердил Альенде в роли нового президента.

3 ноября 1970 года Сальвадор Альенде вступил в должность. Через девять дней он установил отношения с Кубой и обещал дружить с Северной Кореей и Северным Вьетнамом. Фидель Кастро был воодушевлен избранием Альенде: теперь он не один в Латинской Америке! Кубинцы составили личную охраны президента Чили.

Президент Никсон прежде всего попытался надавить на Чили экономически и отказал стране в помощи. Альенде получил от социалистического блока кредитов на шестьсот миллионов долларов. Но лишился денег, которые могли бы прийти из промышленно развитых стран Запада. Испугались и сами чилийцы — они бросились забирать вклады из банков. Премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай расскажет позже, что уговаривал Альенде действовать менее доктринерски. Но Альенде игнорировал советы китайцев. Он провел через парламент поправки к конституции, которые позволили правительству национализировать медные шахты, принадлежавшие трем американским компаниям.

Вмешательство государственного аппарата в экономику Чили не пошло ей на пользу. Производство падало. Сальвадор Альенде не понимал, почему национализированные предприятия не приносят такую же прибыль, какую они приносили капиталистам. К тому же Альенде не повезло. В 1971 году мировые цены на медь рухнули. А экспорт меди давал три четверти валютных поступлений страны. Не на что было закупать продовольствие. В январе 1973 года Альенде ввел систему распределения основных продуктов — такого в Чили еще не знали. Начались забастовки. Альенде закрыл штаб-квартиру главной оппозиционной партии — христианско-демократической.

По указанию Белого дома ЦРУ поддерживало политических противников Сальвадора Альенде и обещало военным поддержку, если они возьмут власть в стране. С помощью денег ЦРУ организовали забастовку водителей грузовиков, которая подорвала экономику страны. Альенде делал один ошибочный шаг за другим.

Забастовку президент подавил с помощью армии. Четыре представителя вооруженных сил вошли в состав кабинета министров. Генерал Аугусто Пиночет был малоизвестным в стране человеком, но Альенде сам поставил его на высший военный пост. Он не принял в расчет то, что военные были на стороне оппозиции.

Военный переворот в Чили начался 11 сентября 1973 года приблизительно в половине седьмого утра. Командующие сухопутными войсками, авиацией и флотом и начальник национальной полиции потребовали от президента Альенде немедленно уйти в отставку. Ему предложили самолет, чтобы он покинул страну. Через час Альенде в окружении нескольких десятков охранников прибыл в президентский дворец Ла-Монеда. Он объявил по радио, что отказывается уйти в отставку и призвал рабочих занимать заводы и сопротивляться.

— Друзья мои, это моя последняя возможность обратиться к вам, — говорил Сальвадор Альенде. — Я не уйду в отставку. На этом перекрестке истории я заплачу жизнью за верность народа. На их стороне сила. Они могут уничтожить нас. Но не смогут остановить социальные процессы. История принадлежит нам…

Генерал Пиночет поднял в воздух авиацию. После бомбардировки президентского дворца в него ворвались войска. Сальвадор Альенде был мертв. Как удалось установить, он покончил с собой, застрелившись из «Калашникова», подаренного Фиделем Кастро. Он поступил мужественно: пожертвовал собой, а не своими сторонниками.

Власть перешла к военной диктатуре. Начались облавы и аресты.

Национальная комиссия правды и примирения представила в 1991 году доклад, из которого следует, что во время военного правления убили две тысячи человек и еще тысяча сто пропали без вести — после ареста. В это число включены те, кого казнили по приговору военного трибунала, убили во время акций протеста или при попытке к бегству, те, кто умер в заключении, в основном от пыток…

Это официальная цифра. Вероятно, убили большее число людей, но их судьбу не удалось установить. В первые дни после военного переворота убивали, не делая никаких записей. Свидетели рассказывали, как трупы сбрасывали с вертолетов в океан…

Почему же диктатура Пиночета все еще пользуется симпатиями многих людей, задается вопросом известный перуанский писатель Марио Варгас Льоса. Ответ кажется очевидным. Чилийцы помнят хаос при Альенде и экономический рост при Пиночете. Но вот что странно: если бы военные перевороты были самым верным путем к экономическому процветанию, то вся Латинская Америка должна была бы процветать. Однако же все остальные диктатуры привели свои страны не только к кровопролитию, но и к нищете. Без демократии, без социального развития экономический успех рано или поздно заканчивается. Только демократия придает рыночным отношениям необходимую устойчивость.

Пиночет сделал лишь один разумный шаг — согласился принять услуги чикагских экономистов, которые принесли с собой программу, опробованную во всех развитых странах. Но там не понадобилось совершать военный переворот, чтобы реализовать разумные экономические идеи!

Ностальгия по Пиночету скрывает презрительное отношение к народу, который, дескать, неспособен распорядиться своей судьбой и нуждается в надсмотрщике, который кнутом погонит его к счастью. А демократия — роскошь, которую могут себе позволить другие страны, а на нашей почве она не приживется. История это опровергает. Сомоса, Трухильо, Перон, Пиночет, Кастро — если брать латиноамериканских властителей, то они лишь задержали нормальное развитие своих стран.

А в ЦРУ тогда были довольны: свержение марксистского режима — победа в холодной войне. Но Америка не простила своим политикам переворота в Чили. Сенат сформировал специальную комиссию по расследованию деятельности ЦРУ и других правительственных учреждений в организации заговоров с целью убийства некоторых лидеров иностранных государств.

Комиссия под руководством сенатора Фрэнка Черча, вытащила на белый свет такие секреты собственной разведки, о которых в других странах предпочитают молчать: предали гласности историю политических покушений в Чили, Конго и Южном Вьетнаме, истории с ядами и попытками влиять на разум человека…

Сенатор Фрэнк Черч, держа в руке экзотического вида пистолет, прилюдно спрашивал директора ЦРУ:

— Вы принесли с собой какие-либо устройства, которые позволяли ЦРУ использовать яды для убийства людей? Этот пистолет стреляет дротиками?

Директор ЦРУ Уильям Колби:

— Да.

Сенатор:

— Какая у него дальность?

— Примерно сто метров.

— Это эффективное орудие убийства?

— Это серьезное оружие, очень серьезное, — подтвердил директор разведки.

Конгресс обязал ЦРУ обсуждать любые секретные операции с шестью различными комитетами сената и палаты представителей.

В социалистическом лагере порядок наводили еще более жесткой рукой.

Утром 20 августа 1968 года советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин получил указание из Москвы встретиться с американским президентом Линдоном Джонсоном. Посол был уполномочен сообщить президенту Джонсону, что по просьбе правительства Чехословакии советские войска вступили на территорию страны, чтобы оказать ей помощь в борьбе с заговором внутренней и внешней реакции. Москва просила американцев понять, что эта акция не затрагивает интересы Соединенных Штатов и не должна нанести ущерба советско-американским отношениям.

Линдон Джонсон, судя по всему, просто не понял, что произошло. Он угостил посла хорошим виски и рассказал несколько смешных случаев. Судьба Чехословакии президента, похоже, нисколько не интересовала. Потом, конечно, американские дипломаты спохватились, и Запад резко осудил вторжение в Чехословакию. Но американцы не могли понять, почему Советский Союз вообще ввел войска в Чехословакию, которая была ему верным и преданным союзником.

Руководитель Чехословакии Александр Дубчек родился в семье коммунистов, которая в двадцатые и тридцатые годы жила в Советском Союзе. Они оказались на родине после подписания Мюнхенских соглашений, решивших судьбу Чехословакии. В марте 1939 года страна была оккупирована и расчленена. Словакия превратилась в профашистское государство. Александр Дубчек и его брат вступили в компартию, тогда на это решались немногие. За коммунистами охотились. Отец Дубчека был арестован.

Летом 1944 года в Словакии вспыхнуло восстание, поддержанное из Москвы и Лондона. Александр Дубчек участвовал в восстании вместе с братом. Того убили немцы, Александр был ранен. После войны Дубчека взяли на партийную работу. В 1955 году отправили на учебу в Москву — в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Советские чиновники считали его надежным товарищем. Но Дубчек, честный и простой человек, абсолютно не был похож на обычного партработника.

«Высокий, с интеллигентным лицом и фигурой царевича Алексея, нервный, подвижный, не то неуверенный в себе, не то с особой манерой обращения», — таким увидел руководителя Чехословакии заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов.

Александр Дубчек делал то, что считал нужным, и искренне не мог понять, почему в Москве почти сразу насторожились. Он отменил цензуру и требовал, чтобы партийные органы информировали страну о том, чем они занимаются.

5 апреля 1968 года пленум ЦК компартии Чехословакии одобрил «Программу действий КПЧ». Прежде всего речь шла об экономических реформах. Радован Рихта придумал формулу — «социализм с человеческим лицом». Он включил ее в одну из речей, написанных для Дубчека. Привлекательная формула стала лозунгом обновления.

Дубчек искренне верил, что его реформы служат социализму. Пражская весна избавила страну от страха. Люди получили право свободно высказываться, исчезла цензура, и страна изменилась. Народ поверил Дубчеку. Впервые лидер компартии стал народным лидером.

В шестидесятые годы в Западном Берлине, Париже и Лондоне восстала левая молодежь. Эта волна захватила американские и японские университеты. В Китае это было восстание хунвейбинов против собственной политической элиты.

После этого мир стал иным. Не изменилось социально-экономическое устройство ни одного государства, но изменился химический состав атмосферы, в которой живет общество. Справедливо назвать те события революцией. Но это была, если можно так выразиться, революция духа. Ломая стену молчания, лжи, ханжества, унижения, сокрушая закоснелые формы существования общества, взбунтовавшаяся молодежь помогла осознать ценность и достоинство человеческой жизни.

Парижские студенты в мае 1968 года сооружали баррикады, но не хватались за оружие и ни в кого не стреляли. Они добились своей цели. Им не только разрешили слушать любую музыку, носить длинные прически и одеваться так, как кому заблагорассудится. Они заставили общество задуматься над такими проблемами, как противоречие между духом и властью. Чехословацкое общество тоже переживало обновление.

Леонид Ильич Брежнев долго не мог сформулировать своего отношения к Пражской весне. Он был растерян, столкнувшись с непонятным явлением. Когда восставали восточные немцы, венгры или поляки, они ненавидели свою власть. А в Чехословакии власть и народ были заодно. Восемьдесят процентов населения поддерживает политику коммунистической партии и безоговорочно высказывается за социализм. От всего этого московских лидеров просто оторопь брала.

С 28 июля по 1 августа 1968 года в здании железнодорожного клуба чехословацкой пограничной станции Чиерна-над-Тисой политбюро КПСС выясняло отношения с руководством Чехословакии.

— Вы односторонне оцениваете наше положение, не считаетесь с мнением народа, — отвечал Дубчек на предъявленные ему обвинения. — Мы пробуем идти своим путем, а вы другим. Что же, у вас нет трудностей и ошибок? Но вы о них умалчиваете, а мы не боимся сказать правду своему народу.

Посольство и представительство КГБ в Праге трактовали происходящее в Чехословакии как процесс, опасный для интересов Советского Союза. Спецслужбы доказывали, что происходящее в Чехословакии — это результат действий ЦРУ, и армии НАТО уже готовы войти на территорию страны.

Ранним утром 18 августа 1968 года на втором этаже старого здания Министерства обороны маршал Андрей Антонович Гречко провел секретное совещание.

— Что-либо записывать запрещаю, — сказал министр. — Я только что с заседания политбюро. Принято решение на ввод войск Варшавского договора в Чехословакию. Это решение будет осуществлено, даже если оно приведет к третьей мировой войне.

Но в Москве точно знали, что Запад не вмешается: Восточная Европа — это советская зона влияния.

Гречко сообщил, что разговаривал с министром обороны Чехословакии генералом Дзуром. Андрей Антонович предупредил его, что если со стороны чехословацкой армии прозвучит хотя бы один выстрел, то Дзур будет повешен на первом же дереве.

Чехи оказали пассивное сопротивление: убирали указатели населенных пунктов, чтобы запутать советских солдат, писали на стенах домов: «Отец — освободитель. Сын — оккупант». В некоторых населенных пунктах в танки и бронетранспортеры бросали камни или цветочные горшки. Около четырех утра 21 августа 1968 года здание ЦК окружили советские бронетранспортеры и танки. Десантники ворвались в кабинет первого секретаря, где заседал президиум ЦК.

Один из соратников Дубчека с ужасом подумал: да это же те самые солдаты, которых ты с восторгом встречал в мае сорок пятого! Это они сейчас нацелят на тебя свои автоматы. Секретарь ЦК Зденек Млынарж вспоминал, как во время немецкой оккупации Чехословакии патрули вермахта прочесывали Прагу. И с этой минуты, говорил он, для меня исчезла разница между теми и этими солдатами — все они были оккупантами…

Первоначальный план — полностью сменить руководство и привлечь страну на свою сторону — не удался. Утром 22 августа в столовой одного из пражских заводов открылся чрезвычайный XIV съезд партии. Съезд потребовал вывести иностранные войска из Чехословакии и вернуть законно избранным руководителям страны возможность исполнять свои обязанности.

«Почти катастрофическое положение, — записал в дневнике член политбюро и партийный руководитель Украины Петр Ефимович Шелест. — Наши войска в Чехословакии, а ЦК, правительство, Национальное собрание выступают против нас, наших действий, требуют немедленного вывода наших войск из страны…»

Брежневу не оставалось ничего иного, кроме как вступить в переговоры с Дубчеком и заставить чехословацкое руководство «узаконить» пребывание советских войск.

Советским солдатам объясняли, что «войска НАТО угрожают захватить Чехословакию и свергнуть народную власть». Но московские лидеры собственную пропаганду никогда не принимали всерьез. Сейчас, когда открылись документы политбюро, видно, что в своем кругу партийные лидеры не говорили, что это дело рук Запада. Они понимали, что против социалистической власти восстал народ.

Брежнев откровенно говорил Дубчеку и его соратникам:

— Вы делаете то, что вам заблагорассудится, не обращая внимания на то, нравится нам это или нет. Нас это не устраивает. Чехословакия находится в пределах тех территорий, которые в годы Второй мировой войны освободил советский солдат. Границы этих территорий — это наши границы. Мы имеем право направить в вашу страну войска, чтобы чувствовать себя в безопасности в наших общих границах. Тут дело принципа. И так будет всегда…

В Москве исходили из того, что отмена цензуры, свободные выборы, отказ от всевластия партии ведут к разрушению режима. Следующим шагом станет выход из Варшавского договора. Москву не интересовала судьба социализма. Советские руководители хотели сохранить контроль над Восточной Европой. Уход Чехословакии из соцлагеря означал поражение в холодной войне.

— Никаких неожиданностей в связи с вводом войск не было, — говорил Громыко. — Был поднят шум, истерия в западной печати. Но у нас уже был опыт 1956 года, было ясно, что других действий со стороны Запада не будет.

Пражане вышли на улицы, чтобы проводить в последний путь студента Карпового университета Яна Палаха. Он покончил с собой 16 января 1969 года в знак протеста. В самом центре Праги облил себя бензином и зажег спичку. У него обгорело восемьдесят пять процентов кожи. Но он жил еще четыре дня.

Его протест был направлен не против власти чужой державы, с которой он ничего не мог поделать, а против инертности собственной страны, против медленного привыкания к тому, что произошло. Он был убежден, что единая воля народа заставит чужие войска уйти. До последней минуты Ян Палах хотел знать, что изменил его поступок. Зашевелились ли люди, правительство?

Руководители страны еще у власти, но уже сдались, и поступок Яна Палаха их только пугает. Они искренне верят, что единственное, что нужно стране, это порядок, спокойствие, нормализация. Цензура усиливается. Советские войска со всеми удобствами устраиваются в стране, где много дешевого хрусталя, бочкового пива и свежей ветчины. «Нормализация» будет продолжаться двадцать лет…

«Чехословацкие реформы, Пражскую весну, испугавшись, решили задавить вводом наших войск, — писал помощник генерального секретаря ЦК КПСС профессор Вадим Александрович Печенев, — а задавили последнюю серьезную попытку реформировать социалистическую систему у нас, в Советском Союзе. В принципе реформы на «китайский манер» были возможны, но до августа 1968 года, а после — вряд ли».

Президента Соединенных Штатов Линдона Джонсона обуревали сильные страсти. В нем словно сосуществовали два человека. Один был невероятно обаятелен, другой — жесток и злобен. Окружающие считали, что он сошел со страниц романа Достоевского — грешник и святой, шут и государственный деятель, циник и сентиментальный человек, он разрывался между стремлением к вечности и саморазрушением. Твердая воля и огромная жизненная сила сочетались в нем с уверенностью в собственном всемогуществе и уверенностью в том, что ему все позволено.

Бывали времена, когда он пил каждый день. Казалось, что он просто алкоголик. И вдруг останавливался. У него было животное чутье на слабости других людей. Джонсон любил унижать своих помощников. Как заметил один из них, «иногда мне казалось, что он, как и мой отец, может в любую минуту взять ремень и выпороть меня».

Техасский политик Линдон Джонсон рано заявил о себе и очень молодым стал лидером демократов в сенате. Он точно знал, где власть: в Техасе — у нефтяных баронов, в сенате — у консерваторов. Он мастерски устанавливал личные отношения, умел ладить с людьми и манипулировать ими. Он знал слабости людей, с которыми имел дело, и понимал, на какие кнопки следует нажимать.

Линдон Джонсон считал себя самым влиятельным лидером демократов. Они столкнулись с Джоном Кеннеди в 1960 году в борьбе за право баллотироваться в президенты. На партийном съезде в Лос-Анджелесе Кеннеди выиграл. В определенном смысле Джонсон даже ощущал облегчение, хотя в душе считал себя более подходящим кандидатом, чем юный Кеннеди. Его жена леди Берд плакала.

На следующее утро позвонил Кеннеди. Трубку взяла секретарь. Она разбудила леди Берд, та поговорила с Кеннеди и пошла будить мужа:

— Поговоришь с ним?

— Да, — сказал он.

Южане давили на Кеннеди, чтобы он пригласил Джонсона на роль вице-президента. Братьям Кеннеди не нравился Джонсон.

— Я хочу заглянуть и поговорить, — сказал Кеннеди.

— Джек, я сам к вам поднимусь. Я должен вас поздравить.

Но Кеннеди настоял, что зайдет. Джонсон выпрыгнул из постели и велел все прибрать. Кеннеди появился около одиннадцати. Он завел речь о том, что ему нужен сильный вице-президент. Он хотел, чтобы Джонсон сам предложил себя. Но Джонсон предложил на выбор сенаторов Губерта Хамфри или Стюарта Саймингтона. Разошлись ни с чем. На протяжении нескольких часов друзья Джонсона несколько раз беседовали с Робертом Кеннеди, который говорил, что либералы против Джонсона.

Джонсону передали, что Бобби изъявил желание с ним поговорить. Джонсон отказался и ответил, что примет только прямое предложение от Джона Кеннеди. В 14:45 дня Джон Кеннеди позвонил и сделал Джонсону предложение баллотироваться в вице-президенты. Отказываться было нелепо, но и большой радости Джонсон не испытывал, считал, что вице-президентство — худшая работа в стране.

На юге страны протестанты предсказывали катастрофу, если изберут католика Кеннеди, говорили, что он станет подчиняться только своей церкви, то есть будет получать указания непосредственно от папы римского. Джонсона это вывело из себя. Он защищал католика Кеннеди уже не по обязанности, а потому что считал это справедливым.

На предвыборном собрании в Техасе он напомнил о старшем брате Джона Кеннеди Джозефе, военном летчике, который погиб во Вторую мировую во время боевого вылета:

— Отправляя его на боевое задание, никто не спрашивал Джо Кеннеди, к какой церкви он принадлежит.

Две тысячи человек, как один, встали. На следующий день все газеты напечатали эти слова Джонсона. Больше Кеннеди не поминали о его католицизме. Он победил. На Юге — благодаря Джонсону.

Вице-президентство было тоской для Джонсона. Он скучал по Капитолию. Он выпивал, лежал на диване и смотрел в потолок. Особенно его не любили в аппарате президента и вычеркивали его имя из списка приглашенных в Белый дом. Отношения с братьями Кеннеди у него не сложились, они ему не доверяли. Два клана не ладили. Джонсоны считали семейство Кеннеди снобами, а те Джонсона — деревенщиной и провинциалом. Джонсона мучил комплекс неполноценности — рядом с фантастически популярным Джоном Кеннеди. В 1963 году Линдон Джонсон обреченно сказал:

— Мое будущее уже в прошлом.

Выстрелы в Далласе в ноябре 1963 года все изменили. Новый президент Соединенных Штатов Линдон Джонсон унаследовал от Джона Кеннеди Белый дом и войну во Вьетнаме.

После Второй мировой Хо Ши Мин, лидер борьбы за независимость Вьетнама, пытался воспользовался удачной ситуацией для завоевания независимости. Его лозунг: «Побольше друзей, поменьше врагов». 2 сентября 1945 года в Ханое были провозглашена Демократическая Республика Вьетнам. В Декларации независимости говорилось: «Французы бежали, японцы капитулировали, император Бао Дай отрекся от престола».

Но Франция не хотела терять свои колонии, французские войска высадились в Сайгоне и попытались вновь завоевать страну. Хо Ши Мин просил американского президента Гарри Трумэна помочь вьетнамскому народу. Американцы оказались в ловушке. Симпатии их были на стороне национальных движений, требовавших свободы.

В декабре 1953 году Аллен Даллес потребовал от своих подчиненных материалы о Хо Ши Мине. На докладе в Белом доме он рассказывал Эйзенахауэру о ходе боев, в которых французы терпели поражение. Когда Даллес пытался привлечь внимание Эйзенхауэра к вьетнамским делам, президент его прервал:

— Вы думаете, что меня должно волновать это богом забытое место?

Но европейские союзники требовали от Вашингтона поддержки в сохранении прежних колониальных империй. Соединенные Штаты поставили французам оружия на миллиард с лишним долларов, отправили им в помощь советников и авиацию.

Потери французской армии составили сорок с лишним тысяч солдат и офицеров. 7 мая 1954 года в джунглях Вьетнама пала оборонявшаяся французами крепость Дьен-Бьен-Фу. Во время осады Дьен-Бьен-Фу госсекретарь Даллес, вице-президент Никсон, руководители вооруженных сил уговаривали Эйзенхауэра помочь французам — нанести авиационный удар по вьетнамцам. Эйзенхауэр видел, что дело проиграно, и не стал вмешиваться в заведомо обреченную историю.

Французский министр иностранных дел Жорж Бидо обсуждал с госсекретарем Джоном Фостером Даллесом идею ядерного удара по вьетнамцам, чтобы раз и навсегда покончить с сопротивлением. Даллес пересказал этот разговор президенту. Дуайт Эйзенхауэр сказал своим помощникам:

— Вы, должно быть, сошли с ума. Мы не можем дважды на протяжении десяти лет бросать бомбы на Азию.

21 июля 1954 года в Женеве французские представители подписали соглашение о прекращении боевых действий в Индокитае. Договорились временно, как в Корее, разделить Вьетнам по 17-й параллели. На Юге у власти осталось прозападное полуавторитарное правительство. Коммунистам достался Север.

Регулярная вьетнамская армия передислоцировалась на Север. Но компартия не смирилась с потерей половины страны. На Юге остались партизанские отряды и партийные ячейки, которые ушли в подполье.

В январе 1959 года расширенный пленум ЦК партии трудящихся Вьетнама принял решение: «Основной путь развития революции на Юге — это путь насилия». Докладывал на пленуме Ле Зуан, который руководил подпольными партийными организациями на Юге. Так началась самая крупномасштабная партизанская война в новейшей истории, ее вел Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама.

Соединенные Штаты пришли на помощь Сайгону.

Холодная война перекинулась в третий мир, где Запад и Восток вели войну чужими руками. Никита Хрущев говорил, что полномасштабная война между Западом и Востоком невозможна, но предупреждал, что Соединенные Штаты потерпят поражение в третьем мире, где развернутся национально-освободительные войны. Джон Кеннеди услышал слова Хрущева и был одержим идеей противостояния повстанческим движениям. Он обнаружил на карте Юго-Восточной Азии коммунистов и решил, что здесь одержит показательную победу. Но именно Вьетнам, который он выбрал для демонстрации силы, куда отправил свои любимые «зеленые береты», стал местом полного поражения Соединенных Штатов.

Президент Франции Шарль де Голль и британский премьер Гарольд Макмиллан советовали Кеннеди не влезать в Индокитай.

— Чем больше вы боретесь против коммунизма, — предупреждал де Голль, — тем скорее коммунисты воспринимаются как глашатаи национальной независимости и тем большую поддержку получают.

Джон Кеннеди перегружал свою политику риторикой, и не всегда можно было понять его подлинные намерения. Его помощники так и не сумели прийти к единому мнению, что же он собирался делать во Вьетнаме. Кеннеди был убит в ноябре 1963 года и не увидел, что потом переживала Америка, которую он оставил Линдону Джонсону.

Джонсон сохранил в Белом доме практически всю команду Кеннеди и считал, что в его распоряжении «лучшие, самые блестящие умы». Во вьетнамской войне Джонсон полагался на советы этих молодых людей, а они верили в свою способность выиграть.

2 августа 1964 года находившийся в Тонкинском заливе американский эсминец «Мэддокс» радировал в штаб, что подвергается атаке вьетнамских катеров в международных водах. Эсминец потребовал поддержки с воздуха. Американские самолеты один вьетнамский катер уничтожили, два повредили.

— Наш корабль обстрелян в Тонкинском заливе, — возмущенно говорил Джонсон. — Это было неспровоцированное нападение.

Инцидент в Тонкинском заливе имел далеко идущие последствия.

Обе палаты Конгресса проголосовали за то, чтобы Соединенные Штаты — если президент сочтет это необходимым — помогали Южному Вьетнаму отражать агрессию извне всеми средствами, включая военные. В палате представителей «за» проголосовали все, в сенате только двое были против. Президент получил право использовать вооруженные силы, не испрашивая всякий раз разрешения у Конгресса. Со временем многим сенаторам и конгрессменам война во Вьетнаме перестала нравиться, но они уже ничего не могли поделать.

Американская авиация нанесла удар по базам северовьетнамского флота, причем президент Джонсон по горячей линии связи уведомил Кремль, что это ограниченная акция, а не попытка изменить баланс сил в регионе. Но, выступая по телевидению, Линдон Джонсон сказал, что во Вьетнаме открылся еще один фронт холодной войны:

— В Юго-Восточной Азии мы сталкиваемся с теми же вызовами, что и в Греции и Турции, в Берлине и Корее, в Ливане и на Кубе.

Соединенные Штаты хотели остановить наступление коммунизма. Пекин и Москва помогали вьетнамцам, и в Вашингтоне считали, что имеют дело со сплоченным коммунистическим блоком. В реальности, если бы не американское вмешательство, Хо Ши Мин, скорее всего, стал бы азиатским Тито и вел бы очень самостоятельную линию.

В Ханое держались очень независимо и мало думали о том, что скажут в Москве или в Пекине. У вьетнамских руководителей была одна цель — объединение страны.

Сталина заинтересовал Вьетнамом Мао Цзэдун в 1949 году. В январе 1950 года в Москве побывал сам Хо Ши Мин. Но до 1954 года советское руководство Вьетнамом почти не занималось. До 1965 года вьетнамцам поставляли большей частью немецкое трофейное оружие. В те годы враждебность между Москвой и Пекином достигла апогея. В Советском Союзе пристально следили за отношениями вьетнамцев с Китаем, подозревая Ханой в излишней любви к Пекину, что тоже было большой ошибкой. Между китайцами и вьетнамцами существовала давняя неприязнь.

Советское руководство не так сильно радовалось тому, что Соединенные Штаты погрузились во вьетнамскую трясину, потому что понимало: это чревато большим конфликтом. Но логика холодной войны толкала к противостоянию. С 1965 года во Вьетнам пошло современное оружие, в первую очередь средства противовоздушной обороны, зенитные ракетные комплексы для борьбы с американской авиацией. При этом командование Советской армии использовало вьетнамскую войну для испытания новых образцов оружия. Вьетнамское руководство это раздражало.

В июле 1965 года во Вьетнаме служили семьдесят пять тысяч американцев. Несмотря на предупреждения о том, что Соединенные Штаты идут гибельным путем, который уже привел Францию к поражению, Джонсон принял решение американизировать конфликт: через полгода число американских военных увеличилось более чем вдвое. Выступая в Конгрессе, президент Джонсон уверенно произнес:

— Во Вьетнаме мы будем стоять твердо. И мы намерены победить.

В своем кругу он говорил:

— Не знаю, как мне быть с чертовым Вьетнамом. Хоть бы кто-нибудь сказал мне, что делать… Ситуация с Вьетнамом — как лететь в самолете, где отказали двигатели, без парашюта. Прыгнешь — разобьешься. Останешься в кабине — сгоришь.

Джонсон отдал приказ бомбить Вьетнам, чтобы помочь южнокорейскому правительству, но сам говорил военным:

— Бомбить, бомбить, бомбить. Это все, что вы знаете… А мне нужны идеи и решения, что делать с этой чертовой страной.

21 июня 1965 года президент позвонил Макнамаре:

— Я не думаю, что мы оттуда выберемся — при том договоре, что мы подписали, и при тех обязательствах, которые дали. Мы потеряем лицо перед всем миром и представляю, что о нас станут говорить….

В тот же день Джонсон собрал всю политическую и военную верхушку. Он задавал правильные вопросы, он нуждался в разумных советах:

— Я хочу, чтобы мы все обсудили. Детально. Кто еще может нам помочь? Мы что, единственные защитники свободы в мире? Какие есть альтернативы?

Он спросил председателя комитета начальников штабов:

— Почему вы думаете, что если мы отправим туда сто тысяч солдат, Хо Ши Мин не выставит против нас сто двадцать тысяч? Могут ли вообще западные люди при отсутствии разведки эффективно противостоять восточным людям в джунглях?

Против отправки во Вьетнам солдат высказывался только заместитель госсекретаря Джордж Болл, и Джонсон не раз просил его высказаться. Но его аргументы разбивались железной логикой министра обороны Макнамары. Он был кронцпринцем в команде, которую Джонсон унаследовал от Кеннеди. Он высоко ценил Макнамару, считал его мессией. Он хотел сделать Макнамару следующим президентом. Министр выстреливал из себя цифры быстрее любого пулемета, у него был ответ на любой вопрос.

Карьера Роберта Макнамары началась в Гарвардской школе бизнеса и продолжилась в автомобильной компании Форда. Кеннеди пригласил его в правительство через месяц после того, как стал президентом. Финансист Макнамара руководствовался в военных делах бухгалтерским анализом затрат и издержек. Сенатор Барри Голдуотер называл его «ходячим компьютером». Он действительно преобразовал систему управления вооруженными силами. Но он позволил стране втянуться во вьетнамскую войну, поэтому на посту министра обороны ошибки Макнамары исчислялись человеческими жизнями, а не упущенным доходом держателей акций.

В феврале 1966 года Джонсон полетел на Гонолулу, где беседовал с генералом Уильямом Уэстморлендом, командующим американским контингентом во Вьетнаме. Он обещал президенту к концу года добиться перелома в войне, если получит подкрепление. Джонсон приказал за полгода увеличить американский контингент и пожелал генералу удачной охоты.

Идея состояла в том, что американские войска поддерживают стабильность, пока Сайгон обучает свою армию. Но американцам пришлось остаться во Вьетнаме и умирать, потому что южновьетнамские войска так и не стали серьезной силой. К тому же в 1971 году началась переброска на Юг частей регулярной вьетнамской армии. На вооружении у них состояли советская артиллерия, танки и ракеты. Вьетнамцы навязали Соединенным Штатам кровавую войну на истощение, стараясь убить как можно больше американцев, которые обыкновенно стараются находиться вне досягаемости врага.

Макнамара это понял и в декабре 1966 года признался президенту Джонсону:

— Победа едва ли возможна… Мы были слишком оптимистичны.

Президент Джонсон разрешил генералам отвечать на атаки вьетнамцев бомбардировками. Было сброшено больше взрывчатки, чем во всей Европе во время Второй мировой войны. Погибло множество людей. Но Северный Вьетнам не был индустриальной страной, чью экономику можно разрушить с воздуха. Вьетнамцы зарывались в землю, сводя к нулю эффект авианалетов, и продолжали понемногу брать под контроль Южный Вьетнам.

— Никакие воздушные атаки вплоть до полного уничтожения Северного Вьетнама и его населения, — а эта мера не может вызвать одобрения ни у одного нормального человека, — не сократят потоки людей и снаряжения, идущие на Юг, — сообщил сенату в октябре 1967 года министр обороны Макнамара. — Бомбардировки Севера не сломят волю Ханоя. Воздушная война не заменит наземную, и бомбардировки не помогут нам выиграть войну малой кровью.

Линдон Джонсон не хотел лишних жертв, он не хотел провоцировать советское или китайское вмешательство, поэтому наложил массу ограничений на бомбардировки, что только раздражало летчиков. По ночам, часа в три, Джонсон вскакивал с постели, в халате и тапочках с фонариком шел в ситуационную комнату, чтобы лично распорядиться относительно бомбовых ударов на другой стороне мира.

За несколько месяцев до отставки секретарь часто заставала Макнамару стоящим у окна, плечи его тряслись. Министр плакал. В конце концов у Макнамары случился нервный срыв, и он ушел. Он так и не смог объяснить ни себе, ни американцам, почему он два года не уходил в отставку уже после того, как признался коллегам, что война во Вьетнаме проиграна? Почему продолжал вести войну, в которую сам не верил?

В войне погибли три миллиона вьетнамцев, и пятьдесят восемь тысяч американских солдат вернулись домой в мешках для трупов. На карту был поставлен престиж Америки. Пентагон не знал, как выиграть войну, а президент Джонсон — как ее окончить.

Жена Линдона Джонсона леди Берд записала в дневнике слова, сказанные мужем:

«Я не могу оттуда уйти. Я не в состоянии закончить то, что начал. Я просто не знаю, что мне предпринять».

Соединенные Штаты требовали помощи от союзников. Скажем, австралийцы не смогли отказать Вашингтону и отправились воевать во Вьетнам. А британский премьер-министр Гарольд Вильсон наотрез отказался отправить во Вьетнам символический воинский контингент. Государственный секретарь Дин Раск мстительно заметил:

— Когда русские высадятся на Британских островах, не рассчитывайте на нашу помощь.

Страна ввязалась в конфликт на высокой волне самоуверенности. Но общество не выдержало бесконечной войны, потока трупов и кадров жестокого противостояния.

1 ноября 1967 года Джонсон собрал в госдепартаменте ветеранов холодной войны. Пришли Дин Ачесон, Кларк Клиффорд, Аверел Гарриман, Дуглас Дилон, который работал в администрациях Эйзенхауэра и Кеннеди; генерал Омар Брэдли, генерал Максуэл Тэйлор — любимец Кеннеди; бывший посол США в Сайгоне — Генри Кэбот Лодж. Все они поддержали политику Джонсона.

— Мы можем и должны победить, — уверенно сказал Ачесон.

Бывший государственный секретарь Дин Ачесон писал старому другу — бывшему британскому премьер-министру Энтони Идену:

«Линдон Джонсон в беде. Дело не только во Вьетнаме. К Вьетнаму надо прибавить мятежи у нас дома. Все клянут США. Желтые — в Азии, черные — у нас на родине, этот странный де Голль — в Европе. Насер грозит, что арабские страны захватят всю нефть, на которую мы рассчитываем. Американцы к этому непривычны. И все винят Джонсона».

Он видел, что война съедает ресурсы и деньги, которые нужны ему для социальных и экономических программ. Но он не знал, как выбраться из Вьетнама без того, чтобы правые республиканцы спустили на него всех собак: «Ты трус, ты первый президент, из-за которого Америка проиграла войну». Решение ускользало от него на каждом шагу.

Леонард Маркс был юристом Линдона Джонсона двадцать пять лет. Он получил пост директора Информационного агентства Соединенных Штатов. Однажды он пришел к Джонсону, когда тот одевался. На правах старого друга Маркс предложил, чтобы Джонсон объявил, что во Вьетнаме одержана победа, и вывел войска.

Президент закричал:

— Пошел вон! Иди отсюда!

Изумленный Маркс собрал бумаги и ушел. Никто не звонил ему из Белого дома. Его перестали приглашать на совещания. Он сказал жене, что подаст в отставку. Она посоветовала ему быть терпеливым. Через несколько дней леди Берд пригласила его на маленькую вечеринку по случаю дня рождения президента. Улучив момент, Маркс спросил Джонсона, почему тот с ним так разговаривал.

Джонсон мотнул головой и сказал:

— Видишь ли, я понимаю, что ты прав. Но я ничего не могу сделать.

И он отправлял и отправлял войска во Вьетнам.

30 января 1968 года коммунисты организовали наступление в праздник Тет, вьетнамский Новый год. Это была серия удачных атак. В Сайгоне отряд из четырех тысяч человек атаковал американское посольство, девятнадцать партизан проникли в здание и шесть часов сопротивлялись, пока их не убили американские парашютисты, которые высадились на крыше. Для американского общественного мнения это был удар, поддержка войны закончилась. Новый министр обороны Кларк Клиффорд сказал:

— Стало ясно, что мы не видим света в конце тоннеля.

4 марта 1968 года на совещании в Белом доме Клиффорд рекомендовал президенту отвергнуть просьбу военных отправить в Вьетнам еще двести тысяч солдат, потому что это только приведет к увеличению американских потерь, и принять все меры, чтобы закончить войну. И он уговорил президента.

Это была первая телевизионная война. Зрители видели, что там происходило, и ужасались. Первыми вьетнамской войной возмутились студенты. Некоторые философы полагают, что каждые двадцать лет новое поколение заявляет о себе на полях сражений или в демонстрациях протеста. Очередная смена поколений произошла в 1967–1968 годах, когда во многих странах восстала молодежь.

Леди Берд пыталась создать вокруг Джонсона климат тепла и лояльности, когда к нему бумерангом вьетнамской войны вернулась ненависть страны. Газеты печатали письма видных американцев: «Уважаемый господин президент! Вы убили столько северных и южных вьетнамцев. Как вы можете спать по ночам?»

Она просила друзей и родственников не задавать Джонсону вопросов о Вьетнаме. Ее дневники свидетельствуют об отчаянии мужа. Ранним утром, если ему не спалось, он приходил в ее комнату и жаловался на то, что его никто не поддерживает.

— Мы не можем уйти, — говорил президент, — и мы не можем закончить войну.

Он нервничал и плохо себя контролировал. С теми, кто с ним не соглашался относительно Вьетнама, он прощался: ушли Макджордж Банди, советник по национальной безопасности; Джордж Болл, заместитель госсекретаря; пресс-секретарь Билл Мойере, который так нравился леди Берд. Остались только те, чьи советы президент хотел слышать.

31 марта 1968 года в Белый дом приехала их дочь Линда. Она была беременна. Ее муж ждал отправки во Вьетнам. Она спросила отца:

— Почему мы должны отправляться во Вьетнам?

Джонсон уставился на дочь. Леди Берд подумала, что никогда не видела такую боль в его глазах после смерти его матери.

Антивоенные настроения охватили столь значительные слои общества, что Линдон Джонсон не рискнул баллотироваться на следующий срок. Разочарованный и преданный теми, кто был ему обязан, Джонсон объявил в марте 1968 года:

— Я сам не буду добиваться и не приму от моей партии выдвижения кандидатом в президенты.

20 января 1969 года, когда Джонсоны покинули Белый дом, она сказала мужу, что ни о чем не жалеет, она счастлива вернуться домой и желает им еще двадцать лет счастливой жизни на ранчо. Но когда они взлетели, Джонсон вытащил сигарету и сделал несколько глубоких затяжек. Дочь напомнила, что врачи запретили ему курить, к тому же она с маленьким ребенком.

— Убери ребенка! — приказал Джонсон.

Дочь в изумлении смотрела на отца.

— Послушай, четырнадцать лет я курил, когда хотел курить. Четырнадцать лет у меня была страна, которой я должен был служить, дети, которых надо вырастить, и работа, которая должна делаться. Сейчас работа сделана, дети выросли.

Леди Берд приготовила дом к его приезду. Камин разожгли. В комнате стояли три телевизора. Она приглашала друзей, которые не говорили с ним о Никсоне и Вьетнаме. Покинув Белый дом, Джонсон впал в депрессию. Он должен был давать кому-нибудь указания — хотя бы водителю, как ехать. Жизнь была для него невыносима. Если жены не было рядом, он начинал говорить о вьетнамской войне, Бобби Кеннеди, либералах с Восточного побережья, пить виски, курить и много есть.

Линдон Джонсон сыграл важнейшую роль в том, чтобы темнокожие американцы добились равноправия, он больше всего был занят социальными реформами. Если бы не вьетнамская война, он бы считался выдающимся президентом.

На президентских выборах в 1968 году победил Ричард Никсон, который говорил во время предвыборной кампании:

— Я не сброшу атомную бомбу на Вьетнам. Я не введу войска ни в Северный Вьетнам, ни в какую-либо другую страну региона.

Его избрали для того, чтобы он покончил с войной. Опросы общественного мнения свидетельствовали о том, что население даже не знало, был ли Никсон «голубем» или «ястребом». Но это не имело значения. Он представлял республиканцев, а не демократов, которые втянули Америку в войну.

Переговоры о мире во Вьетнаме он поручил своему советнику по национальной безопасности профессору Генри Киссинджеру. Он играл совершенно необычную роль в администрации Никсона, который гордился тем, что у него работает такой человек.

— Генри Киссинджер, — сказал журналистам Никсон, представляя нового сотрудника, — согласился войти в состав моей администрации в качестве советника по национальной безопасности. Он — один из самых выдающихся ученых Америки и всего мира. Он привнесет с собой свежий подход.

Никсон желал войти в историю в качестве миротворца и считал, что этот человек, который все еще говорил с сильным немецким акцентом (Киссинджер родился в Германии, его привезли в Америку ребенком) не может составить ему конкуренции. Но вопреки ожиданиям Никсона Киссинджер стал популярной фигурой в стране и мире.

Никсону понадобилось пять лет, чтобы вывести войска из Вьетнама. На все решения великих держав влияла холодная война. В Вашингтоне боялись, что если они бросят Южный Вьетнам, все решат, что Соединенные Штаты — ненадежный союзник.

— Для президента и всех, кто занят переговорами, нет задачи важнее, чем покончить с вьетнамской войной. Нас нельзя шантажировать, — грозно говорил Киссинджер. — Мы не подпишем соглашения, пока его условия не будут разумными.

Никсон скептически относился к идее переговоров с Вьетнамом. Считал, что сначала надо нанести сильные удары по северовьетнамским войскам, и тогда только договариваться.

Личный военный опыт Никсона исчерпывался опытом тыловика, который на службе занимался снабжением и играл в покер. В 1944 году Никсон получил назначение в 8-е авиакрыло военно-морской авиации, базировавшееся в Аламедо, штат Калифорния:

«Моя первейшая обязанность заключалась в том, чтобы в случае инспекции все блестело. Офицер, проводивший инспекцию, несколько раз устраивал нам разнос из-за недостаточно чистых унитазов в туалете».

19 мая 1972 года президент жаловался Киссинджеру на то, что военные не исполняют его приказов:

— Пентагон просто саботирует все мои указания. Я не критикую ЦРУ. Они не поддерживают мою политику, потому что они в основном высоколобые, из высшего общества. Нет, Пентагон значительно виновнее. Они обязаны выполнять приказы главнокомандующего. Проблема в том, что на верхних этажах осталось много людей Макнамары и они сознательно саботируют наши приказы. Военные думают только о том, как не проиграть. Но они не в состоянии думать о том, как выиграть!

Только убедившись в том, что он тоже не в состоянии выиграть эту войну, Никсон всерьез захотел мира.

Во Вьетнаме погибли пятьдесят восемь тысяч американцев, двести тысяч были ранены, две с половиной тысячи пропали без вести. Вьетнамцы потеряли три миллиона человек. Америка потратила на войну полтриллиона долларов.

Скорейшего заключения мира требовала и проблема пленных — в основном это были сбитые американские летчики. Среди них был будущий сенатор Джон Маккейн, который в 2008 году баллотировался в президенты от Республиканской партии, но проиграл Бараку Обаме.

Кандидат в президенты родился 29 августа 1936 года на базе военно-морской авиации в Панаме — в зоне Панамского канала, который находился под контролем американских вооруженных сил. Его полное имя Джон Сидни Маккейн-третий. Он — третий, потому что и отца, и деда тоже звали Джон Маккейн. В этой семье не задумываются над тем, какое имя дать старшему из сыновей.

Его отец и дед были адмиралами. В их честь назван ракетный эсминец. Первый Джон Маккейн закончил военно-морскую академию в Аннаполисе в 1906 году, получил боевое крещение еще в Первую мировую, а во Вторую мировую командовал авианосцами и присутствовал при подписании капитуляции Японии на авианосце «Миссури». Второй Маккейн отличился, командуя подводной лодкой во время Второй мировой, а пика карьеры достиг во время вьетнамской войны.

Отца переводили с одной базы на другую, и Джон сменил два десятка школ. Его тоже приняли в академию в Аннаполисе, хотя он не был прилежным учеником. И окончил в 1958 году академию в числе последних — 790-м из 795 слушателей. Еще два с половиной года проучился в летной школе. Его специальность — «летчик-истребитель палубной авиации». Он служил на авианосцах, счастливо пережил две авиакатастрофы. Во время Кубинского кризиса 1962 года он находился в Карибском море. Если бы тогда разразилась война, участвовал бы в налетах на позиции советских ракет на Кубе.

Его первая жена Кэрол Шепп, манекенщица из Филадельфии. Они поженились 3 июля 1965 года. Маккейн усыновил двоих ее детей от первого брака. В сентябре 1966 года Кэрол родила ему дочь Сидни. Счастливый отец, которому исполнилось тридцать, попросил его отправить во Вьетнам. Его перевели на авианосец «Форрестол», который базировался в Тонкинском заливе. С весны 1967 года он принимал участие в бомбардировках Северного Вьетнама.

29 июля 1967 года, когда капитан-лейтенант Маккейн готовился к взлету, на палубе авианосца внезапно разорвалась ракета, случайно запущенная другим самолетом. На авианосце возник огненный ад. Погибли сто тридцать четыре человека, сотни моряков были ранены. Пострадали два десятка самолетов. Осколками Маккейн был ранен в ноги и живот, но сумел выбраться из поврежденной машины сам и вытащил другого пилота.

«Форрестол» отправили ремонтироваться. Маккейн вполне мог вернуться на родину и продолжить службу в более безопасном месте, но он предпочел остаться и был переведен на другой авианосец, который участвовал в программе уничтожения «стратегически важных целей на территории Северного Вьетнама». На самом деле это были гражданские объекты, и от американских бомб гибло мирное население.

«Перечень целей был небольшим, — вспоминал Маккейн, — поэтому нам приходилось вновь и вновь бомбить одни и те же цели. Большинство пилотов считали, что наши бомбардировки практически бесполезны. Мы думали, что наши гражданские командиры — полные идиоты, которые не имеют ни малейшего понятия о том, как выигрывают войны».

Выиграть войну в Вашингтоне уже не рассчитывали. Но не знали, как уйти из Вьетнама, чтобы сохранить престиж, и потому упрямо продолжали бомбить страну.

Осенью шестьдесят седьмого в Париже начались тайные переговоры о мире с представителями Северного Вьетнама. Вел переговоры Генри Киссинджер, который еще не занимал должности в государственном аппарате, а был просто профессором. Киссинджер просил Пентагон прекратить бомбардировки Ханоя хотя бы на время переговоров. Но военные не хотели ломать утвержденный график бомбовых ударов.

Для Джона Маккейна это стало роковым. 26 октября 1967 года, во время двадцать третьего боевого вылета, над Ханоем ракета советского производства попала в его истребитель А-4 «Скайхок».

Советский Союз поставлял во Вьетнам зенитные ракетные комплексы С-75 «Двина». Американцы боролись с ними как могли: устанавливали активные и пассивные помехи, обстреливали самонаводящимися ракетами «воздух-земля». Но С-75 были эффективны, американцы несли потери. К 1967 году во Вьетнаме уже находились семь полков ракетных комплексов. Генерал-полковник Юрий Бошняк командовал одним из них:

«На меня произвел особое впечатление уровень подготовки палубников. Это, несомненно, были летчики-уникумы, летчики высочайшего класса, которые имели баснословные налеты, исчисляемые не сотнями, а тысячами часов. Они использовали различные маневры, в том числе по высоте, в составе группы, один относительно другого самолета, вокруг продольной оси, изменяя отражающую поверхность, которая заставляла пульсировать отраженные сигналы.

Все это создавало почти невозможную ситуацию для обстрела этих целей. Вот почему я убежден, что даже то количество авиации, которое потеряли американцы, это порядка тысячи самолетов, даже эта цифра была величайшей победой и нашего оружия, и вьетнамского умения использовать это оружие».

Советская ракета попала в правое крыло. Самолет Маккейна сорвался в штопор. Он катапультировался и потерял сознание. Не сразу понял, что сломал правую ногу в колене и обе руки, причем правую в трех местах.

«Сознание, — вспоминал он, — вернулось ко мне, когда, спускаясь на парашюте, я угодил прямо в озеро. Летный костюм и снаряжение тянули меня на дно. Но озеро было неглубоким, я оттолкнулся и всплыл на поверхность. Несколько северных вьетнамцев вытащили меня на берег и сорвали с меня одежду. Собралась толпа, все плевали в меня и старались ударить. Я сел, это, видно, напугало вьетнамцев. Один из вьетнамцев ударил меня прикладом в плечо, второй — штыком в ногу. Потом появился человек, который приказал толпе замолчать. Принесли носилки, и на грузовике меня доставили в тюрьму.

Меня несколько раз допрашивали. Я отказывался называть что-либо помимо моего имени, военного звания, личного номера и даты рождения. Они били меня, и я терял сознание. Они повторяли: пока не заговоришь, не получишь медицинской помощи.

На четвертый день пришли двое тюремщиков. Один откинул одеяло и осмотрел мое колено. Оно распухло и походило на футбольный мяч. Я вспомнил, как один из наших пилотов катапультировался и сломал бедро. Он умер от массивного кровоизлияния. Мы тогда были потрясены: парень умер из-за сломанной ноги. Теперь я понял, что нечто подобное происходит и со мной.

Они позвали начальника, это был мучитель-психопат, один из худших в тюрьме. Тот приказал привести врача. Он пощупал мне пульс и что-то сказал начальнику».

— Вы отправите меня в госпиталь? — спросил Маккейн.

— Слишком поздно, — ответил начальник, который говорил по-английски.

— Если отправите в госпиталь, я поправлюсь.

— Слишком поздно, — повторил он и ушел.

Когда вьетнамцы выяснили, что отец сбитого летчика — адмирал, Джону Макейну не позволили умереть. Его посадили в камеру с двумя другими американцами, которые думали, что он не протянет и недели. Маккейн потерял двадцать килограммов и полностью поседел:

«Тяжелораненые во вьетнамском плену не выживали, вьетнамцы просто не считали нужным их лечить. Нам, выросшим в Америке, трудно было в этой грязи. Когда шел дождь, вода стояла на полу».

К нему пришел какой-то вьетнамский чиновник и объяснил:

— Тебе нужно сделать две операции. Если поговоришь с французским журналистом, тебе сделают операции, а если откажешься — не будет операций. Ты должен сказать, что благодарен вьетнамскому народу и просишь прощения за свои преступления.

«Француз пришел вместе с двумя операторами, — рассказывал Маккейн. — Вьетнамцы стояли рядом и говорили, что я должен сказать. Надо отдать должное французскому журналисту, он передал копию пленки моей жене. Ее показали по Си-би-эс. Через две недели мне сделали операцию на ноге. Сломанной левой рукой они не занимались. Она срослась сама.

Когда сидишь в одиночке, важно чем-то занять мозг. Кто увлекался математикой, производили в уме сложные вычисления. Я перебирал в памяти исторические события, рассуждая о том, когда и почему та или иная страна совершила крупные ошибки, а также думал о том, как следует Соединенным Штатам поступать в международных делах. Однажды я стал вспоминать имена всех трехсот тридцати пяти американцев, которые попали во вьетнамский плен. Я до сих пор их помню.

Меня часто спрашивают, как мне удалось запомнить все детали моей жизни в плену. Это не сложно, если сидишь в одиночке и у тебя нет иных впечатлений… И еще надо уметь противостоять дурному настроению. Однажды меня мучил геморрой, три дня я был в дурном настроении. А потом сказал себе: «Послушай, Маккейн, ты же никогда не слышал о том, чтобы человек умер от геморроя». Так что я просто забыл о нем, а потом все прошло само собой».

В июле 1968 года его отец-адмирал был назначен командующим всеми американскими силами на вьетнамском театре военных действий. В Ханое решили освободить сына адмирала Маккейна. Это был бы заметный политический жест.

Ночью его повели на допрос и спросили:

— Хочешь вернуться?

«Они хотели отправить меня домой в тот день, когда мой отец займет пост командующего войсками, — вспоминал Маккейн. — Это выглядело бы очень гуманно. И кроме того, появлялась возможность сказать другим пленным: «Видите, сын человека, который ведет войну против нас, ушел домой и бросил вас тут. О вас, простых парнях, американское правительство так не заботится».

Я страдал от дизентерии и думал, выживу ли? Но я помнил свой долг офицера, который не имеет права принимать от врага подарки. Быть освобожденным из плена раньше товарищей — значит принять подарок. Через три дня ночью меня опять повели на допрос. На вопрос: «хочешь домой?» — я ответил: «нет».

Они страшно разозлились. Меня повели к начальнику лагеря. В комнату набилось человек десять. Они стали меня избивать и дико веселились. Потом меня связали, и ночь я провел связанным. Четыре дня подряд они меня избивали и опять сломали левую руку. Они требовали, чтобы я подписал заявление о том, что прошу прощения за преступления, совершенные против вьетнамского народа, и благодарен за гуманное обращение со мной…

Если ты попал в плен, ты не можешь осуждать свою страну. Ты ведь не сам по себе, ты представляешь вооруженные силы Соединенных Штатов и обязан хранить верность верховному главнокомандующему. Но это были худшие дни в моей жизни. Я находился на грани самоубийства. И я согласился подписать текст».

В этом тексте он называл себя «гнусным преступником и воздушным пиратом». Потом Маккейн осуждал себя за эту слабость, считал, что совершил бесчестный поступок, но объяснял:

«Я понял то, что сознавали мы все, попавшие в плен: у каждого человека есть предел возможностей. Я достиг этого предела. Я был доведен до животного состояния. На две недели они оставили меня в покое. Я получил возможность отдохнуть и был готов противостоять им. Когда на тебя давят, со временем ты или больше поддаешься, или, наоборот, становишься крепче. Я ненавидел их так сильно, что стал крепче. Тюремщики хотели, чтобы я встретился с делегациями, их было много: кубинцы, русские. Иногда приезжали «борцы за мир» из Америки. Я отказывался с ними встречаться. Меня избивали. Я говорил: «Хорошо, я ними поговорю, но скажу, как с нами обращаются…»

Весной и летом 1969 года было особенно плохо. Двое пленных пытались бежать, но их поймали. Одного вьетнамцы забили до смерти. Убили бы и второго, но он был крепкий парень, в прошлом борец и боксер. Он выжил».

Пленные тоже были пропагандистским инструментом в холодной войне. Сначала в руках северных вьетнамцев, которые заставляли их публично каяться в преступлениях против человечности. Потом американцы подняли тему измывательств над сбитыми летчиками как пример бесчеловечности ханойского режима.

В октябре 1969 года содержание пленных улучшилось, потому что в мире заговорили о пытках, которым подвергают американских летчиков. Администрация президента Линдона Джонсона придерживалась линии: «Не говорим о положении военнопленных, чтобы им не повредить». Отношение администрации Ричарда Никсона было иным.

Министр обороны Мелвин Лэйрд продемонстрировал на пресс-конференции фотографии пленных и обратился к вьетнамских властям:

— В соответствии с Женевскими конвенциями вы обязаны отпустить всех больных и раненых пленных. Эти люди больны и ранены. Почему вы их не отпускаете?

Кое-кого отпустили. Когда на пресс-конференции летчики рассказали, как вьетнамцы обращаются с пленными, это произвело тягостное впечатление на общественное мнение.

«Вьетнамцы это учли, — рассказывал Маккейн. — Еды давали больше, не били. Раз в год нам разрешали получать посылку с витаминами. Можно было делать гимнастику в камере, и это помогало окрепнуть. Я мог сорок пять раз отжаться от пола и пару сотен раз сесть из положения лежа. Чем еще хороши физические упражнения? Устаешь и хорошо засыпаешь. А когда ты спишь, ты свободен.

Наступил день, который я никогда не забуду, — 18 декабря 1972 года. Все словно взорвалось — это начались бомбардировки по приказу Никсона. Мы видели, как горело небо. От взрывов наше здание трясло. Включились сирены. Мы были счастливы».

«13 декабря 1972 года переговоры в Париже были сорваны северовьетнамской стороной, — рассказывал Генри Киссинджер. — Ханой фактически решил прервать переговоры и продолжить войну в надежде на безоговорочную победу. Никсон и я вынуждены были вернуться к военному решению проблемы. Никсон выбрал стратегию непрерывных массированных бомбардировок с использованием самолетов Б-52.

Бомбардировки продолжались двенадцать дней. Принято считать, что бомбардировки ничего не дали. Это не так. 26 декабря, в день одного из наиболее мощных налетов, мы получили из Ханоя согласие возобновить переговоры на наших условиях».

Вот тогда впервые пересеклись судьбы Джона Маккейна и Генри Киссинджера, который во время избирательной кампании 2008 года консультировал его в международных делах. А тогда помощник президента Никсона по национальной безопасности Генри Киссинджер вел в Париже переговоры с северными вьетнамцами об условиях окончания войны.

«Я восхищался мужеством президента Никсона, — говорит Маккейн. — Его есть за что критиковать — за Уотер-гейт, например. Но у него были силы принять непопулярные решения: минировать порты, ввести морскую блокаду, бомбить Камбоджу. Я понимаю, что это было трудно для него, но именно так можно было закончить войну. Он знал, когда пустить в ход морковку, а когда палку. Вьетнамцы думали, что побеждают. Они полагали, что большинство американцев не желают войны. Но они недооценили президента Никсона. Он знал, что чем мы сильнее, тем с большей готовностью коммунисты идут на переговоры. Они понимают только язык силы».

Джон Маккейн провел в плену пять с половиной лет и вернулся на родину после заключения мира в Париже. Соглашения были подписаны 27 января 1973 года. Маккейна отпустили 15 марта. Он вернулся на родину героем. Его принял президент Ричард Никсон. Фотография Маккейна на костылях обошла всю страну. Он получил высшие награды, которых удостаиваются американские военнослужащие, в том числе медаль, которой отмечают мужество солдат, прошедших через вражеский плен.

— Что касается моих планов на будущее, — говорил тогда Маккейн журналистам, — то я хотел бы остаться на флоте, если я смогу вновь летать. Это зависит от успехов хирургов, которым предстоит заняться моими руками и ногой. Если придется уйти с флота, я надеюсь послужить правительству в каком-нибудь ином качестве. Я имел возможность о многом подумать и пришел к выводу, что одна из самых важных вещей в жизни — помимо заботы о семье — это быть полезным своей стране.

Он лечился девять месяцев. Курс реабилитации был очень болезненным. Он терпел, потому что хотел, чтобы врачи признали его годным к действительной военной службе. Он окончил курс в национальном военном колледже, продолжил службу и вновь летал. В 1977 году героя войны прикомандировали к комитету сената по делам вооруженных сил. Потолкавшись в Капитолии, Маккейн стал говорить, что он не глупее сенаторов, которых наблюдает каждый день. Почему бы ему самому не заняться политикой?

Конечно, он хотел бы стать адмиралом, как отец и дед. Но, во-первых, из-за травм он с трудом сдавал ежегодный экзамен по физической подготовке. Во-вторых, он никогда не командовал морскими соединениями. Когда речь идет о прохождении службы, исключения не делаются даже для героев. Он второй раз женился, переехал к жене в Аризону и выставил свою кандидатуру в Конгрессе.

В округе его именовали чужаком. Но он объяснил избирателям:

— Друзья, я двадцать два года прослужил на флоте. Мой отец служил на флоте. Мой дед служил на флоте. Если ты военный, тебя постоянно переводят с места на место. Мы жили во всех концах нашей страны. Конечно, мне бы хотелось всю жизнь провести вместе с вами в таком чудесном месте, как Аризона, но моя судьба сложилась иначе. Честно говоря, дольше всего на одном месте я жил в Ханое, когда попал в плен…

Только 27 января 1973 года в Париже было подписано соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме. Соединенные Штаты могли оправдать свой уход тем, что теперь противостоящие вьетнамские стороны займутся поисками согласия. На самом деле мир не наступил.

Руководитель Северного Вьетнама Ле Зуан объяснил товарищам на Юге:

— Для нас самым важным в Парижском соглашении является не признание существования двух администраций на Юге и не продвижение к созданию коалиционного правительства, а то, что американские войска должны уйти, а наша армия остается.

Пленум ЦК поставил задачу: «уничтожить врага и освободить Южный Вьетнам».

После ухода американских войск у Южного Вьетнама не было шансов. 30 апреля 1975 года партизанские отряды и части регулярной Вьетнамской народной армии взяли Сайгон. Боявшиеся коммунистов вьетнамцы умоляли американцев вывезти их из страны. Эвакуироваться удалось немногим. Сайгон ненадолго оказался во власти мародеров, но ушлые торговцы, потрафляя новой власти, уже вовсю торговали портретами Хо Ши Мина. После поражения Юга из страны бежали полтора миллиона человек. Восемьсот пятьдесят тысяч обосновались в США. Американцы не имели ни сил, ни желания вмешиваться. Они были благодарны Никсону за то, что он ушел из Вьетнама.

В детстве Ричард Никсон хотел стать железнодорожником. Он вырос в поселке Йорба-Линда, где жили три сотни человек. Раз в день через поселок проходил поезд. Свисток паровоза, тормозящего у переезда, будил в нем грезы о тех местах, в которых он мечтал побывать…

Его отец Фрэнк Никсон построил дом и открыл автозаправку. Спальня детей была над гаражом. Потом он превратил заправку еще и в магазин. Ричард Никсон работал в лавке отца и рано утром ездил с ним на рынок, чтобы к открытию лавки доставить свежие фрукты и овощи. Это приносило неплохой доход.

Ричард очень хотел учиться. Еще он занимался на фортепиано и на скрипке. Но в июле 1923 года на семью обрушилось первое несчастье — заболел младший сын Артур. Точного диагноза поставить тогда не удалось, врачи говорили, что у мальчика энцефалит или менингит и он вряд ли выживет. Мальчик скончался 10 августа 1925 года в семь лет.

Фрэнк Никсон решил, что смерть младшего сына, возможно, кара господня за то, что семья слишком увлеклась зарабатыванием денег. Он закрывал заправку и магазин по воскресеньям, стал чаще ходить в церковь, ездил слушать известных проповедников. Ричард играл на пианино во время церковных служб. Впоследствии он считал, что добился всего не в результате стечения обстоятельств, удачи. Он считал, что это триумф его воли, благословленной Всевышним.

В 1939 году Ричард Никсон хотел стать специальным агентом ФБР, но его кандидатура была отвергнута по причине «недостатка агрессивности». Возможно, кадровики ошиблись. Политик Никсон проявил себя на фронте борьбы с коммунистами. В тридцать девять лет, молодой и напористый, он был сочтен подходящим кандидатом, чтобы баллотироваться в вице-президенты вместе с Эйзенхауэром.

Но тут пресса сообщила, что Никсону кое-что перепало лично из предвыборного фонда, созданного одним богатым калифорнийцем. Заговорили о том, что кандидатуру Никсона придется снять. Но он сделал неожиданный шаг. Выступил по телевидению и подробно рассказал о состоянии своих финансов. Такого еще никто не делал. Он признался, что один поклонник из Техаса прислал его детям щенка.

— И вы знаете, — говорил Никсон, — наши дети, как все дети, привязались к щенку. И вот что я хочу вам сказать сейчас: что бы там об этом ни говорили, со щенком мы не расстанемся!

Эта фраза растрогала зрителей. Люди оценили его откровенность. Он неожиданно встал со стула и продолжал говорить без бумажки:

— Я не считаю, что должен снять свою кандидатуру. Я не капитулянт. И между прочим, моя жена Пэт тоже не капитулянтка. Ирландцы никогда не отступают. Я предлагаю, чтобы национальный комитет Республиканской партии решил вопрос, должен я оставаться кандидатом или нет. А вас я хочу попросить помочь найти правильное решение — пишите и телеграфируйте ваше мнение. И я ему подчинюсь.

Ричард Никсон победил. Он стал вице-президентом и оставался им восемь лет. Он рассчитывал завоевать Белый дом после Дуайэта Эйзенхауэра. Но в 1960 году проиграл Джону Кеннеди. После такой успешной карьеры проигрыш казался ударом.

— Труднее всего расставаться с машиной, — говорил один из бывших вице-президентов. — Еще сегодня меня поджидают автомобиль, шофер и агент секретной службы. А завтра я лишен всего этого. Требуется время, чтобы свыкнуться с новым положением.

В 1962 году он потерпел поражение на выборах губернатора Калифорнии.

— Я полагал, что, проиграв двое выборов кряду, политически я кончился, — вспоминал Никсон. — Все списали меня, и я сам себя списал.

Но в 1968 году он победил на президентских выборах. Ричард Никсон сделал карьеру на антикоммунизме. Он был классическим рыцарем холодной войны. На съезде Республиканской партии в 1960 году Никсон заявил:

— Если господин Хрущев уверяет, что наши внуки будут жить при коммунизме, давайте ответим ему, что его внуки будут жить в условиях свободы. Я верю в американскую мечту, потому что она реализовалась в моей собственной жизни…

В этом историческом споре Никсон выиграл. Сын Хрущева в перестроечные времена перебрался в Америку и даже получил гражданство Соединенных Штатов.

Но именно Никсон повел Америку к разрядке, которой желал и его советский партнер Леонид Ильич Брежнев. В начале 70-х открылась возможность для сближения двух супердержав. Соединенные Штаты завязли во Вьетнаме, Советский Союз столкнулся с открытой враждебностью Китая. Между СССР и США образовался необычный симбиоз, который выражался в том, что Советский Союз, не способный себя прокормить, покупал зерно у Америки. Иногда казалось, что у двух держав больше общего между собой, чем со своими союзниками, которых надо было удерживать в своем лагере. Стабильность и предупреждение ядерного конфликта стали важнее идеологических разногласий.

Администрация Никсона обрела необыкновенную свободу политического маневра из-за брожения умов в Конгрессе. В результате вьетнамской войны либералы на Капитолийском холме стали сторонниками компромиссов во внешней политике и разрядки напряженности, а правые хотели сокращения расходов на оборону.

Как ни странно это звучит, Никсон был очень стеснительным и предпочитал иметь дело с бумагами, а не с людьми. Один журналист писал о Никсоне, что он установил беспрецедентную одностороннюю связь с народом: «Он может связаться с нами, но мы с ним связаться не можем. Мы можем его видеть, но он не может нас слышать. Он всегда с нами, но диалог не получается».

Ричард Никсон не устраивал совещаний с коллегами, с которыми был не согласен и не хотел встречаться с друзьями, которые не одобряли его действий. Он любил тайную дипломатию.

20 апреля 1972 года в Москву с секретным визитом прилетел советник президента по национальной безопасности Генри Киссинджер. Он сумел установить деловые отношения с советским руководством. Андрей Громыко иногда называл Киссинджера «чертом», но очень серьезно относился к нему и доверял его обещаниям.

Еще в марте 1968 года Никсон предсказал, что Советский Союз станет более сговорчивым из-за плохих отношений с Китаем. В определенном смысле Никсон оказался прав. Киссиджер вспоминал, что советские партнеры даже интересовались, какой будет реакция Вашингтона в случае советского ядерного удара по Китаю.

В 1949 году свергнутый коммунистами президент Чан Кайши вместе с остатками своих войск бежал с материкового Китай на остров Тайвань. Соединенные Штаты признавали режим на Тайване, управлявший семнадцатью миллионами человек, в качестве подлинного правительства всего Китая. Миллиардный Китай в дипломатическом отношении просто не существовал для США и его союзников. На протяжении двадцати лет Вашингтон не позволял Китаю занять место в ООН и изолировал его практически от всего мира.

При Никсоне Соединенные Штаты признали, что Китай один и Тайвань является его частью. Поначалу американцы не думали, что примирение с Пекином, где полыхала культурная революция, возможно.

«Американский империализм находится при последнем издыхании, — писал центральный орган компартии Китая газета «Жэньминь жибао». — Хотя он дошел уже до своего конца, Никсон имеет наглость говорить о будущем. Человек, стоящий одной ногой в могиле, пытается утешиться мечтами о рае».

Первый сигнал о желательности сближения пришел в Вашингтон из Китая после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 года. Китайцы хотели избавиться от угрозы войны на два фронта — против Советского Союза и против Соединенных Штатов, выйти из международной изоляции и продемонстрировать всему миру свою значимость.

В 1969 году вражда между Москвой и Пекином приобрела зловещий военный аспект. Когда произошли столкновения советских и китайских войск на берегах реки, о которой раньше никто в Америке и не слышал, Вашингтон без колебаний повернулся лицом к Китаю. Некоторые американские дипломаты говорили, что сближение с Китаем подорвет отношения с Советским Союзом. Киссинджер, напротив, считал, что это заставит Москву искать взаимопонимания с американцами.

В 1971 году Никсон полетел в Китай. Перед поездкой французский писатель Андре Мальро сказал Никсону о Мао:

— Вам предстоит встреча с колоссом, но с колоссом, стоящим одной ногой в могиле. Знаете, о чем подумает Мао, когда увидит вас? Он подумает: «Вот человек намного моложе меня». Вы будете считать, что он говорит с вами, на самом же деле он будет беседовать со смертью… В Мао есть что-то колдовское. Его снедают видения, они поглощают его.

При всем своем обаянии китайские лидеры — самые несентиментальные проводники политики равновесия сил. С древних времен китайцам приходилось противостоять сильным соседям. Часто, будучи слабыми в военном отношении, они побеждали, так как понимали и использовали в своих целях психологию и предрассудки чужеземцев. Китай, когда ему грозит опасность, умело сталкивает своих противников друг с другом.

«На первом официальном обеде в Пекине в 1972 году, — вспоминал Никсон, — Чжоу Эньлай, чтобы продемонстрировать крепость «маотая», китайской водки, налил ее в блюдце и поднес спичку. Водка вспыхнула, как церковная свечка. Представляете, что случится, если этот напиток попадет в желудок».

В Москве приезд Никсона в Пекин в феврале 1972 года восприняли как поражение, как неудачу. В реальности Китай перестал быть непредсказуемым и опасным соседом. Он превращался в нормального игрока, который подчиняется определенным правилам.

Советские руководители спешили показать, что они — более серьезный партнер, чем китайцы. В мае 1972 года Никсон прилетел в Москву, и это было огромное событие для обеих стран.

Эпоха разрядки началась 26 мая 1972 года, когда в Москве подписали два советско-американских соглашения — бессрочный Договор об ограничении систем обороны против межконтинентальных ракет и Договор об ограничении ядерных стратегических вооружений (ОСВ-1), который предусматривал прекращение строительства новых шахтных установок для межконтинентальных баллистических ракет и замораживание числа пусковых установок на подводных лодках на момент подписания.

В разговоре с глазу на глаз Леонид Ильич сказал Никсону, что хотел бы установить с ним личные, доверительные отношения. Они подписали первые соглашения об ограничении ядерных вооружений. И Никсон пригласил Брежнева совершить ответный визит.

Брежнев, побывав в Америке, весьма впечатлился. Он хотел создать условия, которые сделали бы немыслимой войну между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Тем более что встречали его доброжелательно, подарили «линкольн». Американское правительство не располагало средствами для покупки такой дорогой машины, попросили нескольких бизнесменов скинуться во имя укрепления отношений с Россией. Брежневу понравилось в Америке, он вел себя уверенно и свободно. Поскольку жену он с собой не брал, то два дня с ним провела стюардесса его личного самолета. Брежнев даже представил ее президенту Никсону, тот и бровью не повел.

За ужином с Никсоном, во время которого была выпита заботливо припасенная американским президентом бутылка «Столичной», Брежнев жаловался на то, как трудно ему в вопросах разоружения и установления хороших отношений с Соединенными Штатами убеждать коллег по руководству — особенно Подгорного и Косыгина.

Это могло быть как проявление искренности, желание объяснить ситуацию в Кремле, так и своего рода игра: я-то обеими руками «за», но не я один решаю… «Брежнев, — вспоминал Никсон, — хлопал собеседника по коленке, толкал локтем в ребра или обнимал, чтобы придать особое значение моменту».

Советские лидеры испытывали в отношении американцев сложные чувства — уважение и презрение, зависть и пренебрежение. В Москве тяжело переживали президентские выборы в Соединенных Штатах, не зная, как наладятся отношения с новым хозяином Белого дома.

Брежнев же стал считать себя человеком, который сделал разрядку реальностью. Ему нравилось, когда в западной печати писали о нем как о миротворце. Другие члены политбюро либо совсем ничего не понимали в мировых делах, ибо находились в плену каких-то фантастических мифов. Они воспринимали разрядку как хитрый шаг в борьбе с империализмом, а Брежнев все-таки заставлял военных соглашаться на ограничение ядерных вооружений.

В Москве и не подозревали, что американские генералы тоже противились любым ограничениям и винили Генри Киссинджера и его дипломатов в том, что они подписали документ, выгодный Советам. Оппозиция возникла и в Конгрессе, потому что Никсон и Киссинджер действовали в одиночку и даже не старались обзавестись союзниками на Капитолийском холме.

Разрядка пошла под откос после вынужденного ухода Никсона из Белого дома. Все началось с того, что в Вашингтоне в жилом комплексе Уотергейт, где находилась штаб-квартира Демократической партии, произошла кража со взломом. Взломщики попались. Запирались они недолго. Выяснилось, что их наняли соперники из Республиканской партии — с одобрения президентского аппарата.

«Над Никсоном, — считает Генри Киссинджер, — довлели его отношения с семьей Кеннеди. Никсон все бы отдал за то поклонение, которое досталось Джону Кеннеди. Зачем Никсон и его люди пошли на подслушивание разговоров противника, когда победа на выборах была уже в их руках? Да разве мог Никсон считать победу полной, если она не превзошла успеха ненавистных, страшных и в то же время обожаемых Кеннеди? Это был акт возмездия за воображаемые травмы…»

— Я, разумеется, не знал о том, что готовится взлом в Уотергейте, — говорил Никсон по телевидению. — И я не имел никакого отношения к последующим попыткам спрятать концы в воду.

В реальности Никсон пытался помешать расследованию, чтобы след от взломщиков не привел к Белому дому. Нов Соединенных Штатах остановить следствие не по силу даже президенту. Хуже того, эта попытка погубила его. Никсон считал, что его правление станет выдающимся, поэтому каждое слово должно быть сохранено для истории. И он не хотел, чтобы помощники его надували, меняя свое мнение. В Белом доме установили автоматическую систему записи разговоров. Она включалась, едва кто-то начинал говорить. Никсону не надо было заботиться о том, чтобы запустить магнитофон. Но он не мог и отключить его. Он же первый и забыл, что запись идет, и в тиши Овального кабинета откровенно говорил, как надо спасать положение.

Когда по решению Верховного суда ему пришлось передать Конгрессу магнитофонные пленки с записью своих разговоров с ближайшими помощниками относительно Уотергейта, стало ясно, что президент врал. Его ждал импичмент, то есть отстранение от должности.

Даже соратник по партии сенатор Барри Голдуотер возмущенно говорил:

— Он самый бесчестный человек, которого я встречал в своей жизни. Президент Никсон лгал своей жене, своей семье, друзьям, коллегам в Конгрессе, товарищам по партии, американскому народу и всему миру.

Когда в Конгрессе началась процедура подготовки импичмента, у Никсона произошел нервный срыв. В полном отчаянии он сказал Киссинджеру:

— Они хотят меня убить. И у них это может получиться. Я могу просто умереть.

Чтобы избежать позора, Никсон отказался от президентского поста. 8 августа, выступая по телевидению, он отрицал какую-либо свою вину, но объяснил:

— Я никогда не был человеком, который уходит. Тому, что я покидаю Белый дом до того, как закончится мой срок, противится каждая клеточка моего тела. Но как президент я должен думать в первую очередь об интересах Америки. Поэтому я слагаю с себя полномочия президента завтра в полдень.

9 августа он покинул Белый дом. Прощаясь со своим аппаратом, гордо сказал:

— Мы уходим в прекрасном настроении.

Почетный караул в последний раз отсалютовал Ричарду Никсону. Поднимаясь по трапу, он обернулся и помахал своим коллегам. Этот жест, задуманный, очевидно, как ободряющий, на самом деле свидетельствовал о том, что его физические и духовные силы исчерпаны.

Никсон был умным и серьезным стратегом. Он изменил политическую карту мира, когда поехал в Китай, когда улучшил отношения с Советским Союзом и заключил первые соглашения о контроле над ядерными вооружениями. Но его погубила та привычка к интригам и запутанным ходам в большой политике, те же приемы в стиле Маккиавели, которые сделали возможными неожиданные поездки в Пекин и Москву.

Им руководило стремление расквитаться с противниками — надо заставить других бояться, иначе разорвут. Он подобрал помощников под стать своей личности, и они дали волю дурным сторонам его души. У него не было адвоката дьявола, только его собственные дьяволы, и они его поглотили.

Первые месяцы после отставки бывший президент страдал от депрессии. Потом постепенно вернулся в общественную жизнь. Он много ездил и выступал. Написал несколько книг. Казалось, страна простила ему Уотергейт.

Джеральд Форд неожиданно для самого себя занял кресло вице-президента, а потом столь же внезапно стал хозяином Белого дома, потому что его предшественникам одному за другим пришлось уйти из политики.

Вице-президентом у Ричарда Никсона был Спиро Эгню. Но вдруг выяснилось, что он недоплатил налоги. Эгню подал в отставку.

— Я не виновен, — утверждал Спиро Эгню, — но ухожу, потому что действую в национальных интересах.

После долгих размышлений Никсон предложил Конгрессу утвердить новым вице-президентом опытного законодателя Джеральда Форда. Приняв присягу, новый вице произнес фразу, которая стала знаменитой:

— Я Форд, а не Линкольн.

Он хотел подчеркнуть, что понимает свое место. Возможно, поскромничал. Вскоре и Никсону пришлось уйти из-за Уотергейтского скандала, и Джеральд Форд внезапно стал президентом Соединенных Штатов.

Внешне простоватый Форд был умелым администратором. Добросердечный и доброжелательный, он обладал еще и здравым смыслом. С ним можно было говорить откровенно. Он не терял спокойствия и не был эгоистом. Джеральд Форд вставал в половине шестого утра, приговаривая, что «есть и спать — пустая трата времени». Делал гимнастику и в восемь уже сидел в рабочем кабинете.

Форд профессионально играл в футбол, служил в армии во Вторую мировую, окончил юридический факультет Йельского университета. Он тринадцать раз избирался в палату представителей. Никто не решался назвать его большим интеллектуалом, но, видимо, это не главное качество для президента. По мнению его помощника Брента Скаукрофта, руководителю страны необходимо мужество принимать решения и не отступать от них; этими качествами Форд обладал.

— Если говорить о том, с кем лучше всего было работать, — вспоминал государственный секретарь Генри Киссинджер, — так это с Фордом. Можете мне поверить, я видел многих президентов.

Джеральд Форд в определенном смысле спас Америку, впавшую в отчаяние из-за Уотергейтского скандала. Но проблема самого Форда состояла в том, что на эту должность его не выбирали, а назначили. И он не считал себя облеченным доверием народа. Или, точнее, не верил, что способен быть полноценным президентом. Когда Форд поверил в себя, было поздно. Иногда президент должен быть безжалостным, хладнокровным и жестоким. Таких талантов у Форда не было.

Осенью 1975 года президента Форда дважды пытались убить. Оба раза — женщины.

Сэйра Мур стреляла в президента, когда он шел от дверей гостиницы к своему лимузину. Она ждала Форда три часа и уже собиралась уйти, чтобы забрать девятилетнего сына из школы, как вдруг президент появился. Секретная служба попросила его не подходить к толпе и не пожимать руки. Это его и спасло.

Сэйра Мур стреляла с близкого расстояния, но ее руку толкнул стоявший рядом ветеран вьетнамской войны, и пуля прошла мимо. Джеральда Форда запихнули в машину и увезли. Агенты практически лежали на президенте, прикрывая его своими телами. Он потом сказал:

— А вы, ребята, очень тяжелые.

Сэйра Мур была разведена и воспитывала в одиночку сына. Она была осведомительницей ФБР и при этом симпатизировала крайне левым. Ничего в жизни не получалось. Накануне покушения полиция задержала ее с пистолетом, но отпустила, конфисковав оружие. Она мечтала обратить на себя внимание, ее желание сбылось, но ей это дорого обошлось…

Линетт Фромм, которая тоже хотела убить Форда, входила в банду психопата Мэнсона, приговоренного к пожизненному заключению за зверское убийство беременной актирисы Шарон Тэйт и еще шестерых человек. Она любила Мэнсона и часто говорила: «Я за него готова умереть и убить кого угодно». Линетт Фромм собиралась уничтожать всех, кто загрязняет мир отходами.

Пистолет одолжила у друзей. Пока она вытаскивала пистолет, агенты секретной службы заметили оружие и окружили президента со всех сторон. Она нажимала на спусковой крючок, но даже не сумела выстрелить, потому что забыла загнать пулю в патронник.

Секретная служба арестовала еще пятерых человек, которые хотели убить Форда. Почему на него ополчилось столько людей? Форда в стране считали хорошим парнем — в отличие от Джонсона и Никсона. Объяснить это невозможно. Иногда в мире возникает настоящая эпидемия покушений.

В Советском Союзе Джеральда Форда воспринимали как продолжателя никсоновской политики разрядки и ему благоволили. В ноябре 1974 года президент Форд прилетел во Владивосток, чтобы встретиться с Леонидом Ильичом Брежневым. Переговоры велись на очень сложную тему — обсуждалось новое соглашение по ограничению стратегических наступательных вооружений.

Когда Брежнев уехал на Дальний Восток, старшим в Москве остался член политбюро Николай Подгорный. Он позвонил Брежневу во Владивосток и сказал, что, по мнению военных, предложения американцев неприемлемы. Подгорный предложил отложить встречу до следующего года, а за это время поднажать на Вашингтон.

Но Брежнев и Громыко считали, что надо идти на компромисс с американцами. Брежнев настоял на своем, но эти споры с членами политбюро ему дорого обошлись. Во время переговоров у него случился спазм сосудов головного мозга.

После Владивостока здоровье Брежнева резко ухудшилось. Политическое здоровье Джеральда Форда было еще хуже. Он не мог противостоять своему сопернику-демократу Джимми Картеру. Поражение Форда стало неизбежным, когда на дебатах разгоряченный президент выпалил:

— При администрации Форда Советский Союз не доминировал и не будет доминировать в Восточной Европе.

Эти слова ему дорого обошлись. Его соперник Джимми Картер только усмехнулся. Журналист, который вел дебаты, вцепился в Форда: неужели президент и в самом деле так думает?

«В ходе предвыборной кампании Картер критиковал разрядку, — вспоминает американский дипломат и историк Строуб Тэлбот. — Он назначил своим советником по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, одно лишь имя которого с типично славянскими шипящими звуками воплощало в себе особую озлобленность эмигранта из восточноевропейских стран. В глазах Москвы он был самой опасной разновидностью рыцаря холодной войны…»

Вместо Форда президентом выбрали Картера, самого неподходящего для установления хороших отношений с Советским Союзом.

— Настало время возрождения, — говорил Джимми Картер. — Мы должны вновь обрести веру, мы хотим снова гордиться, мы снова хотим правды. Настало время, когда правительство будет подчиняться людям, а не наоборот.

Будущий президент Соединенных Штатов Джимми Картер родился в деревянном доме на маленьком железнодорожном полустанке. Комната, в которой спал будущий президент, не отапливалась. Его отец был фермером, мать — медсестрой. Картеры разводили кур, цесарок, уток и гусей. В детстве Джимми Картера часто пороли и вообще держали в ежовых рукавицах.

Летом Картер ходил босиком и надевал рубаху, только когда шел в церковь. Будущий президент таскал воду для поливки поля, окучивал сладкий картофель, ухаживал за бахчой, где росли арбузы, таскал дрова для плиты, подметал двор, задавал корм свиньям, стриг овец, доил коров, ощипывал гусей. Картер помогал отцу торговать в лавке сахаром, солью, мукой, кофе, табаком, мылом, касторовым маслом и керосином. Лавка работала по субботам, а в другие дни ее открывали, когда появлялся покупатель.

Картер хотел учиться в военно-морской академии в Аннаполисе. Это была возможность получить прекрасное образование за казенный счет. Денег, чтобы учиться в колледже, у семьи не было. Джимми поступил в академию с помощью конгрессмена, которого отец Картера поддерживал на выборах.

В военно-морской академии царило то, что у нас называется дедовщиной. Старшие курсанты измывались над первокурсниками. Если кто-нибудь выказывал слабость, его вынуждали уйти из академии.

«Один из наиболее распространенных видов наказания, — вспоминал Картер, — заключался в том, что наказанный должен быть принять позу сидящего на стуле, не касаясь при этом стула. Лишение пищи было более суровым наказанием. За дурные манеры заставляли есть под столом. А кое-кто из старшеклассников приказывал нам нагнуться и бил по мягкому месту метлой, тяжелой алюминиевой миской и — что хуже всего — разливательным черпаком с длинной ручкой».

Каждое лето курсанты ходили в учебное плавание по Карибскому морю, чаще всего на старых линкорах. Спали на палубе. Сразу же после сигнала подъема палубу начинали поливать морской водой из шлангов. Чтобы сохранить одеяла и одежду сухими, курсанты должны были вставать очень быстро и мгновенно покидать палубу.

«Денег у нас было мало, — вспоминал Картер. — Моя лейтенантская зарплата составляла триста долларов в месяц. Из них за квартиру мы платили сто долларов, за мое питание на корабле — пятьдесят четыре доллара и за облигации военного займа — семьдесят пять долларов. На все остальные расходы на месяц оставался, таким образом, семьдесят один доллар. Но моя жена Розалин всегда хорошо справлялась со своими обязанностями по ведению хозяйства».

Молодой морской офицер Картер плавал на старых дизельных подлодках, а мечтал служить на новых, атомных. Он подал рапорт начальству. Отбором офицеров для атомного подводного флота занимался знаменитый адмирал Хайман Риковер, создатель американского атомного подводного флота, человек резкий и жесткий.

Он поинтересовался у Джимми Картера:

— На каком месте вы были по успеваемости на своем курсе в военно-морской академии?

Картер гордо ответил:

— Сэр, я был по успеваемости пятьдесят девятым из восьмисот двадцати человек на курсе!

Картер ожидал похвалы и ошибся. Адмирал хмуро спросил его:

— А почему вы не были первым?

Слова адмирала подействовали на будущего президента. А почему в самом деле, он позволяет кому-то обгонять себя, почему не он — первый?

Ему пришлось демобилизоваться после смерти отца, чтобы помочь семье. Он выращивал арахис на своей ферме, преуспел в бизнесе и решил заняться политикой. Его первым политическим жестом был отказ вступить в союз белых граждан, противников равенства черных и белых. Соседи устроили Картерам небольшой бойкот, отказывались от покупок в его лавке, но будущий президент был тверд: он не считал, что люди одной расы лучше других. Он ездил по городкам, подходил к людям и говорил:

— Меня зовут Джимми Картер, и я хочу, чтобы вы меня поддержали на выборах.

Картер был человеком упрямым и привык добиваться цели, которую считал справедливой. Когда он впервые баллотировался в сенат штата Джорджия, в одном из избирательных участков местный политический босс, поддерживавший соперника Картера, велел каждому избирателю голосовать за нужного человека и сам вытаскивал бюллетени из урны, чтобы проверить, исполнена ли его воля. В результате бюллетеней в урне оказалось больше, чем избирателей. Картер опротестовал результаты выборов, дело разбиралось в суде, борьба продолжалась долго, но в конце концов Картер получил место в сенате.

Потом он победил на губернаторских выборах. Политика его не испортила. Очень набожный, он поклялся никогда не врать людям. Готовясь к президентским выборам, Картер с утра работал у себя на ферме, а после обеда отправлялся куда-нибудь выступать. За четыре года он произнес тысячу восемьсот речей. Вместе с женой они за это время пожали руки шестистам тысячам избирателей.

«Мы с Розалин, — вспоминал Картер, — пожимали руки толпам, приходившим на распродажу скота и табака, на выставки лошадей, на родео, посмотреть футбольные матчи или другие спортивные состязания. Мы заходили в городе в каждую парикмахерскую, косметический кабинет, ресторан, магазин, на каждую заправочную станцию. Часами мы стояли у вращающихся дверей крупнейших торговых центров и общались с каждым покупателем.

Если было слишком рано, чтобы застать людей на работе, мы встречались с ними на остановках автобусов или отправлялись на пункты сбора местных полицейских, пожарных, ремонтников и мусорщиков.

В двенадцать лет будущий президент Картер, прочитав «Войну и мир» Толстого, увидел в романе подтверждение собственной убежденности в том, что историю делают не вожди, а простые люди. Джимми Картер также пришел к выводу, что принимающие решения политики и чиновники изолированы от тех граждан, которых эти решения больше всего затрагивают. Он свято верил в правоту того, что делает, и серьезно относился к своим обязанностям.

В 1976 году американцы решили, что губернатор Джорджии — самый подходящий человек для того, чтобы стать президентом страны: честный, простой, религиозный, не столичная штучка и не юрист. Картер легко одолел Форда.

Президент Гарри Трумэн говорил о Вашингтоне: «Если вы хотите иметь друга в этом городе, заведите себе собаку». У Картера было мало друзей. Он работал с утра до вечера. Один только министр обороны Гарольд Браун приносил ему толстенные пачки документов. Картер прочитывал сотни страниц и требовал еще. Инженер по профессии, он пребывал в уверенности, что в состоянии разобраться в любом самом сложном деле.

«Картер бывал крайне педантичным, — вспоминал его советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский. — Он возвращал адресованные ему записки, исправив в них грамматические ошибки».

Картер вел себя нарочито скромно, чтобы покончить с роскошью имперского президентства Никсона. Он сам носил свой портфель, отправил дочь в муниципальную школу, продал президентскую яхту, сократил количество автомобилей в гараже Белого дома и срезал своим сотрудникам зарплаты на десять процентов.

Во время энергетического кризиса Картер старался сократить потребление бензина, чтобы сохранить запасы нефти для будущих поколений. На Белом доме установили солнечные батареи. Он распорядился понизить температуру в Белом доме и, выступая по телевидению, призвал сограждан последовать его примеру и не растрачивать энергию понапрасну.

Как правило, в половине шестого утра Джимми Картер уже входил в рабочий кабинет и просиживал над бумагами до позднего вечера. Подчиненные считали, что Картер занимается мелочами, которые экономят казне сотни долларов, хотя его выбирали для того, чтобы он экономил миллионы и миллиарды. Пригласив на завтрак в Белый дом руководителей Конгресса, президент ограничил меню печеньем и кофе. Законодатели взбунтовались и требовали добавить в меню яйца. Эта история испортила отношения Картера с законодателями.

Джимми Картер, как человек очень совестливый и религиозный, считал, что все правительства в мире обязаны соблюдать права человека. Для него это был вопрос принципа. Картер попросил Конгресс прекратить помощь латиноамериканским диктаторам, прежде всего генералу Аугусто Пиночету. Потом выступил в поддержку академика Андрея Сахарова и принял в Белом доме высланного из Советского Союза известного диссидента Владимира Буковского.

— Если мы видим, что людей несправедливо сажают, мучают, лишают прав, — говорил Картер, — Соединенные Штаты не вправе молчать. Наша приверженность правам человека является фундаментом внешней политики Соединенных Штатов.

Эти речи вызывали в Москве нескрываемое раздражение. Советские руководители не верили в искренность американского президента. Считали, что Джимми Картер сознательно проводит антисоветскую политику. Начался упадок разрядки. Отношения Запада и Востока портились на глазах.

«Картер, — считают американские историки, — был уверен, что казавшиеся непреодолимыми препятствия исчезнут, как только он и Брежнев смогут взглянуть друг другу в глаза и по-мужски обсудить проблемы мира и войны. Но Брежнев и другие советские руководители с большим подозрением относились к Картеру, которого считали до нелепости наивным человеком».

Как отражение нарастающего противостояния возник так называемый «микроволновый скандал», детали которого остались неизвестными. Американские дипломаты в Москве жаловались на то, что советские спецслужбы облучают посольство. Вероятно, речь шла об усилиях контрразведывательной службы, которая то ли активировала оставленные в здании посольства радиопередающие устройства, то ли пыталась по вибрации оконных стекол определить, о чем говорят дипломаты…

«То, что советские власти, — вспоминала Ребекка Мэтлок, — бомбардировали микроволнами посольство США и занимались этим в течение нескольких лет, повергло американцев в смятение и страх. Начались переговоры о прекращении облучения микроволнами. Выясняли, сколько американцев, работавших в посольстве в Москве, умерли от рака. Государственный департамент провел полную диспансеризацию всех, кто работал или жил в Москве, и утверждал, что заболеваемость раком среди них не превышает среднего уровня».

Американские дипломаты считали, что облучение прекратилось после того, как случился пожар в здании через улицу, откуда шло облучение. Тогдашний посол Уолтер Дж. Стессел умер в 1987 году от лейкемии, — рака крови.

На взаимоотношения Советского Союза и Соединенных Штатов серьезное влияние оказывал третий крупный игрок — Китай.

В конце января 1979 года в Вашингтон по случаю восстановления дипломатических отношений приехал заместитель премьера Госсовета КНР Дэн Сяопин. На первые роли он выдвигал других людей, а сам руководил как бы со стороны. Но все знали, что это Дэн принимает в Пекине все ключевые решения.

Жизненный путь Дэн Сяопина — это мечта биографа, это фантастическая история, включающая в себя войну, революцию, взлеты и падения, поразительные успехи и личные трагедии. Он родился в семье отнюдь не бедной. Прекрасно учился в школе. В 1920 году отправился учиться во Францию. Некоторое время работал на автомобильном заводе «Рено». Во Франции он полюбил круассаны и пристрастился к игре в бридж. Здесь он вступил в компартию Франции. В 1925 из Франции Дэн перебрался в Москву, чтобы учиться в университете имени Сунь Ятсена. Это было время ленинского НЭПа.

Дэн Сяопину был двадцать один год. В Москве его и других иностранных учащихся-коммунистов хорошо кормили, каждый получил пальто, ботинки, плащ, зимнюю одежду. Каждому студенту в Москве давали русскую фамилию. Дэн значился под именем Дозорова. Был парторгом группы. Он пробыл в Советском Союзе шесть месяцев, в конце 1926 года его отозвали на родину.

В Китае Дэн сразу оказался в подполье. В 1943 году в зоне, которую контролировала китайская красная армия, Дэн впервые начал борьбу за повышение урожая. Он предложил платить премии тем, кто собирал больший урожай, и добился успеха.

В 1955 году Дэна избрали членом политбюро. Когда через два года Мао Цзэдун приехал в Москву, он показал Хрущеву Дэна:

— Посмотрите на этого маленького человека. Он очень умный, и у него большое будущее.

Когда речь шла о политике, о роли партии, Дэн оставался доктринером. Он поддерживал Мао во всем, кроме экономики. Он поддержал идею большого прыжка, что закончилось катастрофой для экономики страны. Но в начале шестидесятых Дэн уже задумался над тем, как привести экономику в порядок, и это оттолкнуло от него Мао.

В разгар «культурной революции» Дэну пришлось на митинге в Пекине каяться в проведении буржуазной линии:

— Мои ошибки — не случайность, а проявление определенного стиля в работе.

Самокритика не помогла. В 1967 году его убрали со всех постов. Дэна с женой отправили работать на тракторный завод. Его младший брат, не выдержав издевательств со стороны хунвейбинов, покончил с собой. Старшего сына хунвейбины превратили в инвалида. Потом Дэну разрешили забрать детей к себе. Он жил в небольшом доме, много читал. Целыми днями ходил по двору и думал. Видимо, тогда в нем и созрели идеи, которые потом помогли Китаю ожить.

В 1973 году Дэн вдруг появился в Пекине в роли вице-премьера. Он был реабилитирован, потому что кто-то должен был заниматься экономикой. Но через три года его вновь сняли со всех постов — старая гвардия не принимала его идей модернизации. На сей раз ему грозила серьезная опасность. Он уехал в Кантон, где укрылся у старого друга, командующего военным округом. Смерть Мао в сентябре 1976 года открыла ему путь наверх.

Дэн никогда не выражал сомнений в верности марксизма-ленинизма, но был прагматиком до мозга костей. Не так-то просто разобраться в его взглядах. Он жестко выступал против буржуазной либерализации, но позволил начаться послаблениям. Он поддерживал политиков, которые хотели либерализации, сам же их убирал и назначал новых, которые вели куда более консервативную линию.

Китайские реформы ведут отсчет от третьего пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва. Пленум был созван 18 декабря 1978 года для утверждения разработанного Дэном после кончины Мао плана реформ и открытости. Сохраняя полный контроль над страной, сохраняя идеологический аппарат, Дэн повернул экономику от плановой к рыночной. Вот тогда китайцам разрешили обогащаться. Тогда китайцы мечтали о трех колесах и о звуке — часах, велосипеде, швейной машинке и радио.

Мао был реакционным утопистом, который Китай тянул назад к мотыге, к ручному труду, питал ненависть к интеллигентам. Дэн, напротив, повернул к научно-технической революции, он требовал от Китая уважать науку. Мао пытался изолировать Китай от мира, от внешнего влияния. Дэн повернул Китай лицом к западному миру.

Но главное состоит в том, что Дэн повернул Китай лицом к самому себе. Он заставил китайцев понять, что они живут в отсталой, нищей стране, которая отнюдь не идет в авангарде человечества, в стране, которую можно преобразовать только упорным трудом. Он заставил китайцев повернуться от абстрактных идей к практическим делам. Он требовал, чтобы люди работали с полной отдачей и строили не утопическое царство, а реальный Китай. Мао обещал народу построить счастье за несколько лет. Дэн такие сроки не ставил. Он понимал, что сделать народ богатым в сжатые сроки невозможно. Для него минимальный срок — это сто лет.

Когда Дэн приехал в Соединенные Штаты, ему показали автомобильный завод и космический центр. Его усадили в кабину управления космическим кораблем, где моделировался реальный полет. Руководитель народного Китая увлекся игрой и не хотел уходить… Он и на родео побывал с интересом. Не отказал себе в удовольствии покрасоваться в ковбойской шляпе.

Дэн Сяопин обладал одним фантастически важным качеством. Он смотрел на мир незашоренным взглядом. Увидев, что рыночная экономика способна накормить людей, сделать страну процветающей, он безжалостно отбросил все догмы социалистического хозяйства.

— Если бы я мог родиться снова, — сказал Дэн в узком кругу после поездки в Америку, — в Китае уже сейчас существовала бы рыночная экономика.

Один венгерский философ заметил когда-то, что ленинизм есть приспособление марксизма к решениям очередного пленума ЦК. Дэн Сяопин приспособил маоизм к фактическому разрушению социализма в том виде, в котором он существовал при Моо Цзэдуне. В отличие от иных марксистских лидеров Дэн не считал себя теоретиком, открывателем вечных истин. Самого Дэна идеологические формулы не волновали. Он хотел, чтобы народ лучше жил, а государство было крепким, способным охранять свои границы от всякого рода посягательств извне.

Во время визита Дэн Сяопин всячески демонстрировал свое расположение к Соединенным Штатам.

— Мы приехали, — говорил Дэн, — чтобы выразить дружбу китайского народа к американскому народу, и здесь, на вашей земле, мы ощущаем ваше дружеское отношение к нашей стране.

Одновременно Дэн Сяопин не упускал случая пройтись насчет Советского Союза. На одном приеме Дэн прямо обвинил Москву в агрессивности и вероломстве. Да и в самом Китае, когда приезжали американцы, звучали зловещие тосты:

«Долой нашего общего врага — полярного медведя!»

Президент Картер записал в дневнике:

«Дэн сказал, что КНР не желает войны. Китайцам нужен длительный мир, чтобы осуществить модернизацию. Советский Союз в конце концов развяжет войну. Но мы можем оттянуть войну до конца столетия. Дэн не считает, что нужен формальный союз, но мы должны координировать свои усилия, чтобы сдерживать Советский Союз».

В конфиденциальном разговоре Дэн предупредил американцев, что Китай намерен «преподать урок» вьетнамцам. Отношения двух стран, между которыми всегда существовали сильные противоречия, приняли откровенно враждебный характер после того, как вьетнамские войска вошли в Камбоджу. Тогда она называлась Кампучией, и у власти находились красные кхмеры во главе с Пол Потом.

Его настоящее имя — Салот Сар. Он получил стипендию для поездки на учебу в Париже. Во Франции он должен был получить диплом инженера, а стал марксистом. Не сдал экзамены и вернулся домой, не закончив учебу. Он присоединился к подпольному движению против французов. В 1963 году стал секретарем компартии. В 1968-м красные кхмеры начали партизанскую борьбу против полиции и армии. В 1975 году они взяли власть в стране.

Окружение Пол Пота состояло в основном из его друзей по учебе в Париже — все как на подбор люди, лишенные элементарных человеческих добродетелей. Его неулыбчивые бойцы с холодными глазами приступили к чистке столицы от врагов. Врагов оказалось много. Уничтожали всех, кто служил свергнутому режиму: учителей, инженеров, врачей, вьетнамцев, буддийских монахов. Его идеи представляли собой горючую смесь национализма и коммунизма. Он создавал коллективную экономику без денег. Страна осталась без еды и погибала.

Пол Пота называли «брат номер один». Он был похож на привидение — мало, кто его видел, но все и всегда боялись. Те, кто разговаривал с ним, говорили, что был мягок в обращении и вежлив, всегда улыбался. Но за три года и восемь месяцев у власти он превратил страну в кладбище. Красные кхмеры убили около двух миллионов человек в стране с семимиллионным населением.

Красные кхмеры, как и нацисты, аккуратно вели записи об уничтожении. Рядом с палачами работали клерки. Сохранились следственные дела, в которых арестованные признают себя одновременно американскими, советскими и вьетнамскими шпионами. Сохранились папки с отчетами партсобраний аппарата тюрем и лагерей, где следователи и надзиратели подвергали себя самокритике такого, например, содержания:

«Мы должны правильно применять пытки, потому что иногда они говорят нам не правду, а то, что мы хотим от них услышать».

Сохранились автобиографии служащих спецслужб красных кхмеров:

«Мои братья служили в армии Лон Нола, американской марионетки. Они работали на врага. У меня нет к ним никаких добрых чувств». Такое признание означало уничтожение родственников.

Красные кхмеры отгородились от всего мира. Какие-то отношения они поддерживали только с Китаем и Северной Кореей. Инструкторы, отправленные в Пномпень Ким Ир Сеном, обучали камбоджийские спецслужбы.

В определенном смысле красные кхмеры — тоже порождение холодной войны. Это одна из самых позорных страниц истории. Советские руководители с раздражением следили за их деятельностью, считая, что Пол Пот компрометирует мировое коммунистическое движение. Но Москва блокировала все попытки мирового сообщества вмешаться и даже не хотела осуждать красных кхмеров, потому что они строили социализм. Китай же вообще безоговорочно поддерживал красных кхмеров, потому что Пекин, как и другие крупные державы в годы холодной войны, нуждался в сателлитах.

Соседний Вьетнам красные кхмеры ненавидели и устраивали настоящие вьетнамские погромы. Ненависть маленькой Камбоджи к большому Вьетнаму имеет глубокие исторические корни.

Упадок империи Ангкор после XIV столетия привела к тому, что соседние Сиам (Таиланд) и Вьетнам стали делить территорию Камбоджи. Французская интервенция в XIX столетии помогла вернуть земли, отрезанные Таиландом. Но дельту Меконга и деревню рыбаков, которая со временем превратилась в Сайгон, французы оставили Вьетнаму. В 1856 году камбоджийский король обратился к французскому императору с просьбой о понимании: «Я надеюсь, Ваше Величество посочувствует мне и моему народу, и закончатся наши потери, которые сжали нас в нашем тесном королевстве».

Страх быть зажатыми со всех сторон с тех пор не покидает камбоджийцев. Вьетнамцы переселялись в Камбоджу и занимались торговлей. К тому же французы назначали вьетнамцев на разные должности, в том числе и на каучуковых плантациях. К 1970 году число вьетнамцев в стране превысило полмиллиона. В апреле того же года в стране был устроен настоящий вьетнамский погром, порожденный нетерпимостью к чужакам и страхом перед ними.

Камбоджа подписала с существовавшим тогда Южным Вьетнамом соглашение о репатриации всех вьетнамцев. Красные кхмеры говорили, что «ни один вьетнамец не имеет права жить в Камбодже». Вьетнамцы бежали из страны. Оставшиеся жили в испуге.

Ханой 25 декабря 1978 года отправил в Камбоджу вьетнамские войска, которые выбили красных кхмеров и сформировали в Пномпене лояльное Вьетнаму правительство Хенг Самрина. 10 января 1979 года была провозглашена Народная Республика Кампучия. С одной стороны, вторжение в соседнее государство было империалистической акцией, с другой, вьетнамцы освободили страну от красных кхмеров.

Ханой ввел войска в Камбоджу, не предупредив Москву. Вьетнамцы исходили из того, что Москва в любом случае вынуждена будет им помогать. Но китайцы, которые поддерживали красных кхмеров, были уверены, что Вьетнам действует по указке Советского Союза, и решили наказать вьетнамцев. Кроме того, теперь уже в бедственном положении оказались не вьетнамцы в Камбодже, а жившие во Вьетнаме хуацяо — около двухсот тысяч этнических китайцев.

В середине февраля 1979 года, менее чем через две недели после поездки в Америку, Дэн Сяопин двинул китайские войска на Вьетнам.

Фронты холодной войны перевернулись. Одно социалистическое государство напало на другое. Идеология отошла на задний план. По всему миру проросли зерна ненависти, посеянные холодной войной. Она продолжалась так долго, что стала жесткой структурой, определявшей все события в мире. Американцы, русские, европейцы, да и все остальные стали заложниками этого противостояния.

Вместе с тем холодная война служила своеобразной гарантией от всеобщей катастрофы, не позволяла локальным конфликтам приобретать глобальный характер. Великие державы поставляли своим вассалам оружие, чтобы они могли воевать, но сами определяли масштабы конфликта.

17 февраля 1979 года одиннадцать армейских корпусов Народно-освободительной армии Китая вошли на территорию Вьетнама. Они захватили несколько приграничных уездов и провинциальных центров. Главный удар — пятью корпусами — китайцы нанесли в направлении города Ланг-шон, от которого сорок километров до Ханоя. 4 марта китайцы взяли город. Им противостояли всего две вьетнамские дивизии, основные силы находились в Камбодже.

19 февраля группа советских военных советников во главе с генералом армии Геннадием Ивановичем Обатуровым прилетела в Ханой. Обатуров командовал войсками Прикарпатского военного округа, с 1973 года был первым заместителем главного военного инспектора Министерства обороны. Ему было 64 года, но он занимался гимнастикой по системе йогов, стоял на голове, крутил «солнце» на турнике, играл в теннис. На курсах «Выстрел» сам водил танки и боевые машины пехоты, стрелял из стрелкового оружия. В Ханое его назначили главным военным советником при министре национальной обороны.

Преподать урок вьетнамцам Пекин не сумел. Это была крайне неудачная кампания для плохо обученной китайской армии. Вьетнамцы, имевшие большой боевой опыт, легко отразили нападение. Китайские войска заняли несколько городов, затем объявили себя победителями и ушли. Потери составили шестьдесят тысяч солдат и офицеров.

Советские войска на Дальнем Востоке были приведены в состояние полной боевой готовности, но в конфликт не вмешались.

— Мы не знаем, какого следующего шахматного хода ждать от китайской стороны, — внушал министр иностранных дел Громыко своим подчиненным. — Средняя норма терпения, умноженная на тысячу, — вот что нам нужно. Этот запас выдержки у нас есть. Не следует поддаваться наскокам, личным выпадам. Эта линия остается в силе.

Очевидная слабость Народно-освободительной армии Китая несколько успокоила советских генералов, встревоженных ростом военных расходов КНР. В Министерстве обороны предлагали развернуть на Дальнем Востоке мощную группировку сухопутных сил и построить там сеть укрепленных районов. Осуществление этого проекта потребовало бы от 10 до 20 миллиардов долларов — непосильные деньги для советского бюджета.

«Ученые Академии наук, — вспоминал профессор Георгий Геннадьевич Малинецкий, заместитель директора Института прикладной математики имени М.В. Келдыша (научный центр, много работавший на оборону), — проанализировав экономику, демографию, военно-стратегический потенциал страны, пришли к выводу, что до 2000 года развитие Китая не позволяет создать угрозу, устранение которой потребовало бы предложенных военными мер. Результаты математического моделирования исторических процессов в Кремле приняли во внимание, что позволило избежать неоправданно огромных затрат».

Война на Дальнем Востоке не помешала Картеру и Брежневу встретиться в 1979 году. По протоколу встреча должна была состояться на американской территории, потому что американские президенты уже дважды приезжали в Советский Союз, а в дипломатии действует принцип взаимности. Но советские дипломаты объяснили американцам: политбюро считает нецелесообразным, чтобы Леонид Ильич летел через океан. Американцы с пониманием отнеслись к состоянию здоровья Брежнева. Они видели, в каком состоянии он приезжал во Францию.

«Брежнев движется мне навстречу, — вспоминал президент Валери Жискар д'Эстен. — Он ступает нерешительно и нетвердо, словно на каждом шагу уточняет направление движения. Я вижу, с каким усилием он произносит слова. Когда его губы двигаются, мне кажется, я слышу постукивание размякших костей, словно его челюсти плавают в жидкости».

Для подписания Договора об ограничении стратегических вооружений Картер и Брежнев встретились в Вене. Процедура подписания проходила в Редутном зале дворца Хофбург. Советский министр иностранных дел вполголоса спросил маршала Устинова:

— Как думаешь, расцелуются они или нет?

— Нет, незачем целоваться, — твердо ответил Устинов.

— Не уверен, — заметил многоопытный Громыко.

Брежнев и Картер поцеловались. Потом Брежнев спросил своего переводчика Виктора Суходрева:

— Скажи, Витя, а ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…

Суходрев подтвердил, что все было совершенно нормально.

— Господин председатель, — говорил на пресс-конференции после подписания договора Джимми Картер, — у нас с вами есть дети и внуки, и мы хотим, чтобы они жили в мире. Мы с вами немало поработали для того, чтобы обесценить нашим собственным детям и детям наших стран эту безопасность.

Но 1979 год оказался для Картера крайне неудачным. В Иране вспыхнула исламская революция, которая будет иметь огромные последствия для всего мира. Шах Реза Пехлеви был важнейшим союзником и опорой Соединенных Штатов на Среднем Востоке, но американцы проморгали перемены, происходившие в стране. Они слепо верили во всемогущество шаха. Американские дипломаты и разведчики в Тегеране не интересовались настроениями оппозиции. Они не спасли шаха и не спасут себя…

Падение цен на нефть во второй половине семидесятых нанесло тяжелый удар по экономике Ирана. Рост цен правительство шаха пыталось подавить административным путем: торговцев сажали в тюрьму за спекуляцию. Это настроило иранское общество против шаха. Избрание президентом Соединенных Штатов Джимми Картера с его вниманием к правам человека стало ударом для шаха. Картер требовал от шаха демократизации, просил унять тайную полицию САВАК. Когда в Вашингтоне перестали безоговорочно поддерживать шаха, его враги почувствовали себя уверенно.

«Шах был возвращен на трон в 1953 году благодаря американской поддержке, — писал Киссинджер. — Он никогда этого не забывал. В этом, может быть, и заключалась причина его исключительной веры в американские намерения и добрую волю американцев, а также его психологического краха, когда он почувствовал, что эта дружба улетучивается…»

Во время визита в Тегеран президент Картер выдавил из себя ритуальный тост: «За великого лидера Ирана и иранский народ!», и произнес фразу, которую ему не забудут и не простят:

— Иран — островок стабильности в этом неспокойном регионе.

Шах был доволен словами дорогого гостя, но в Тегеране уже начались антишахские выступления. Священнослужители организовывали демонстрации, подставляя под огонь полиции молодежь. Потом устраивались пышные похороны, на базаре собирали деньги семьям погибших. Мечети, учебные исламские заведения превратились в центры подпольного антишахского движения.

10 и 11 декабря 1978 года по Ирану прокатились демонстрации с криками: «Аллах акбар!» Когда народ восстал, шах обнаружил, что сокрушил все политические партии и легальную оппозицию, ему не с кем договариваться о компромиссе. В отчаянии он назначил премьер-министром Шахпура Бахтияра, который был в правительстве свергнутого шахом Мосаддыка заместителем министра труда.

Наверное, шах почувствовал дыхание истории, когда сразу после назначения новый премьер отправился на могилу Мосаддыка и поклялся в верности его идеям.

Видя, что народ не успокаивается, Реза Пехлеви покинул Иран 16 января 1979 года. Никто еще не мог предположить, что в стране начинается революция.

— Надеюсь, мы успокоим волнения и восстановим отношения между шахом и народом, — говорил премьер-министр Шахпур Бахтияр.

Но через две недели, 2 февраля, в страну триумфально вернулся аятолла Рухолла Хомейни, ненавидевший шаха за его реформы.

В ноябре 1964 года Хомейни отправили в изгнание. Он обосновался в Ираке — в городе Эн-Наджафе. Это одно из священных для шиитов мест. В 1978 году в Ираке побывала жена иранского шаха. Она посетила святые для шиитов места и выразила неудовольствие тем, что иракские власти позволяют Хомейни произносить антишахские проповеди. В сентябре президент Саддам Хусейн распорядился выставить Хомейни из Ирака. В октябре аятоллу доставили на границу с Кувейтом и попросили не возвращаться в Ирак. Это была колоссальная ошибка шахского режима. Пока аятолла находился в Ираке, он был безопасен для Ирана.

Хомейни нашел убежище во Франции, откуда записи его проповедей повезли в Иран, и они скоро наводнили страну. А иностранные корреспонденты, окружавшие его во Франции, превратили аятоллу в фигуру мирового масштаба.

Когда Рухолла Хомейни вернулся на родину, его встречали пять миллионов восторженных иранцев, которые выстроились на улицах, чтобы своими глазами увидеть имама. На экранах телевизоров мир увидел беснующуюся толпу, женщин с безумными глазами.

Если премьер Бахтияр вспоминал Мосаддыка, Хомейни реагировал очень жестко:

— Почему он говорит о шахе, Мосаддыке, деньгах? Этого ничего больше нет. Есть только ислам.

Тем не менее в первом правительстве при Хомейни доминировали люди Мосаддыка. Премьер-министром стал Мехди Базарган, которого Мосаддык когда-то поставил руководить нефтяной промышленностью. Заместителем премьер-министра и министром иностранных дел стал Ибрахим Язди, лидер небольшой партии, которая клялась в верности идеям Мосаддыка.

Но Язди уже понял, что надо меньше говорить о Мосаддыке. У Ирана есть только один герой — Хомейни. Он восхищенно рассказывал об аятолле:

— Он летом читал лекции в Куме. Было очень жарко, ученики хотели поставить в его комнате вентилятор. Но он наотрез отказался: «Я смогу пользоваться вентилятором только тогда, когда вентиляторы будут у каждой семьи».

4 ноября 1979 года было воскресенье. В исламских странах отдыхают по пятницам, так что в американском посольстве в Тегеране начался обычный рабочий день. С раннего утра у посольства собралась толпа, выкрикивавшая антиамериканские лозунги. В этом не было ничего необычного. Такие митинги после исламской революции устраивались чуть не каждый день. 14 февраля тегеранская толпа даже на несколько часов захватила американское посольство, но ее быстро разогнали.

После этой истории посольские архивы эвакуировали в Западную Германию. Потом решили, что опасность миновала, и документы вернули в Тегеран, чтобы посольство могло полноценно работать. Более того, сотрудникам посольства разрешили вернуть в Тегеран жен и детей. Именно в тот день семьи дипломатов в аэропорту Франкфурта-на-Майне ждали вылета в Тегеран.

Но 4 ноября толпа численностью примерно в три тысячи человек неожиданно вломилась в ворота американского посольства. Исламская милиция не препятствовала. Толпа разоружила малочисленную охрану и ворвалась в главное здание.

Резидент ЦРУ первым делом приказал уничтожить документы. До прихода Хомейни резидентура состояла из ста двадцати пяти человек. Практически всех эвакуировали. Несколько молодых оперативников перевели на нелегальное положение руководить агентурой — в их распоряжении осталось большое хозяйство: восемьдесят автомобилей, двести пятьдесят конспиративных квартир и радиопередатчики.

Резидентура же теперь состояла из нескольких аналитиков и техников управления шифорсвязи, которые работали вахтовым методом, то есть приезжали на несколько месяцев и уезжали. Большая часть телеграмм уничтожалась сразу после прочтения, только самые важные документы хранились три месяца. По инструкции запрещалось хранить больше документов, чем можно уничтожить в течение получаса.

Но главный дезинтегратор бумаг сломался через несколько минут. Пустили в ход ручной измельчитель. Шифровки не уничтожались, а только разрезались на мелкие полоски. Разведчики покинули помещение резидентуры, оставив кучу нарезанной бумаги на полу. Хотели ее поджечь, но подумали, что надежная сейфовая дверь продержится до появления сил порядка. Вот почему многие секретные документы, найденные в посольстве, иранцы сумели восстановить и опубликовать.

Американского посла уже отозвали в Вашингтон. Работой посольства руководил временный поверенный в делах. Он с утра вместе с помощником и охранником отправился в иранское министерство иностранных дел. Туда ему и позвонили из посольства и сообщили, что происходит. Он заявил протест министру иностранных дел Ирана Ибрагиму Язди. Министр обещал урезонить толпу. Но не правительство руководило страной.

Сотрудники посольства укрылись на втором этаже, где за мощной стальной дверью должны были ждать помощи. Попытки толпы взломать дверь оказались безуспешными. У иранцев ушли бы многие дни на то, чтобы ее вскрыть. Но они пригрозили убить уже захваченных американцев, если дверь не откроют. Поверенный в делах приказал своим сотрудникам по телефону: сдавайтесь. В руки толпы попали шестьдесят шесть американцев — весь остававшийся в Тегеране дипломатический персонал, морские пехотинцы из охраны, а также люди, случайно оказавшиеся в посольстве.

Поначалу непонятно было, кого представляют захватившие посольство студенты, и чего они, собственно, хотят. Думали, что это произошло спонтанно, как уже было в феврале. Тогда через несколько часов поступил приказ отпустить дипломатов, и иранцы очистили посольство. На сей раз толпа явно действовала по приказу свыше, и аятолла Хомейни превратил захват посольства в символ борьбы за независимость страны.

По всему Ирану жгли американские флаги, чучела дяди Сэма, кричали: «Смерть Америке!» Когда захваченные сотрудники посольства спрашивали, когда их освободят, студенты отвечали: «Когда ваш президент Картер отдаст нам шаха».

Аятолла Рухолла Хомейни потребовал от Америки выдать бежавшего из страны шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, который находился в Нью-Йорке, вернуть Ирану все деньги шаха, принести народу Ирана извинения за вмешательство в его внутренние дела и обещать больше этого не делать.

Судьба захваченных дипломатов была в руках человека, на которого внешний мир взирал со смесью страха и отвращения. И с каждым днем положение заложников казалось все более безнадежным. Встретить с Хомейни удалось только знаменитой итальянской журналистке Ориане Фаллачи, женщине бесстрашной и откровенной.

«Предо мной предстал глубокий старик, — вспоминала Фаллачи. — Вблизи он не вызывает страха. Может, потому что у него столь усталый вид и мистическая печаль меняет черты его лица? Или мистический гнев?

Я почти с симпатией рассматриваю его белую льняную бороду, его влажные и чувственные губы, губы человека, с трудом подавляющего искушения тела, его большой волевой нос, смотрю в его ужасные глаза, в которых светится вся его вера, та вера, при которой нет места сомнению.

Я смотрю в глаза, в которых светится безжалостная сила того, кто посылает людей на смерть, не проронив ни слезинки».

Ориана Фаллачи спросила: куда идет Исламская республика Иран? Мир этого не понимает.

— Если вы, иностранцы, не понимаете нас, то тем хуже для вас, — ответил Хомейни. — Во всяком случае это вас не касается. Наш выбор вас не касается. Если же некоторые иранцы не понимают, то тем хуже для них. Значит, они не поняли ислама.

— Вы восстанавливаете законы и обычаи более чем тысячелетней давности. Не кажется ли вам, что мир с тех пор изменился? — спрашивала итальянская журналистка. — Вы откопали установление о запрете музыки. Но почему грех слушать музыку, имам Хомейни?

— Музыка мешает разумно мыслить, потому что она вызывает радость и экстаз, близкие к тем, которые вызывают наркотики, — ответил Хомейни. — Ваша, западная, музыка, разумеется. И она отвлекает, отравляет нашу молодежь, которая больше не интересуется судьбой своей страны.

— Даже музыка Баха, Бетховена, Верди? — с изумлением уточнила Ориана Фаллачи.

— Мне неизвестны эти имена, — сказал Хомейни. — Если они не приводят разум в замешательство, то они не будут запрещены. Есть у вас такая музыка, которая не будет запрещена: например, марши и гимны. Нам нужна музыка, которая воодушевляет, марши, которые побуждают молодых людей, даже парализованных, идти вперед.

— Правда ли, чтобы, имам, — поинтересовалась Ориана, — приказали убить шаха и сказали, что исполнивший приказ будет считаться героем, а если погибнет, исполняя приказ, то пойдет в рай?

— Нет, — ответил Хомейни. — Я? Нет. Я хочу, чтобы шах был возвращен в Иран и публично судим за совершавшиеся им в течение пятидесяти лет преступления против персидского народа. Если он будет убит за границей, то все украденные им деньги будут потеряны. Если мы будем судить его здесь, то сможем вернуть эти капиталы. Я хочу, чтобы он был здесь. И для этого я молюсь за его здоровье.

Бежавшего из страны шаха приютил в Каире Анвар Садат. Для радикальных исламистов это было уже второе преступление египетского президента, заключившего мир с Израилем. Это стоило ему жизни. Во время военного парада в Каире исламисты расстреляли Садата. Покинув Египет, шах нигде не мог найти убежища. Никто не хотел ссориться с аятоллой Хомейни. Обращаться за помощью к Соединенным Штатам шах не хотел, надеялся, что старые друзья сами о нем вспомнят.

28 сентября 1979 года заместителю государственного секретаря Дэвиду Ньюсому сообщили, что шах серьезно болен. Вероятно, у него малярия, и ему понадобится медицинская помощь, которую можно получить только в Соединенных Штатах. Государственный секретарь Сайрус Вэнс предупредил президента Картера, что, если состояние шаха действительно ухудшится, к нему могут обратиться с просьбой разрешить шаху въезд в страну.

В Мексику командировали доктора Бенджамина Кина, руководителя отделения тропических болезней нью-йоркской больницы. Он не нашел у шаха малярии, а предположил, что он болен раком. Доктор Кин сказал, что только в Соединенных Штатах можно и поставить правильный диагноз, и помочь пациенту.

Опытный доктор Кин был прав. За пять лет до этого, еще в 1974 году, врачи обнаружили у шаха лимфому — рак лимфоузлов, но никто об этом не знал. Французские врачи лечили его тайно.

Влиятельный американский банкир Дэвид Рокфеллер и бывший государственный секретарь Генри Киссинджер считали, что давний и надежный союзник имеет право на политическое убежище в Америке. Но президент Картер не хотел впускать шаха в Соединенные Штаты, опасаясь за судьбу американцев, все еще остававшихся в Иране.

Американское посольство в Иране предупредило Вашингтон, что приезд шаха в Соединенные Штаты крайне опасен: «В атмосфере ненависти к шаху и в условиях роста влияния исламского духовенства реакция Ирана будет даже острее, чем она могла быть еще несколько месяцев назад».

19 октября 1979 года президент Картер, как обычно по пятницам, устроил деловой завтрак со своей внешнеполитической командой. За приезд шаха высказались вице-президент Уолтер Мондейл, государственный секретарь Сайрус Вэнс и министр обороны Гарольд Браун. Сопротивлялся только сам Картер.

Руководитель президентской администрации Гамильтон Джордан сказал президенту:

— Если шах умрет в Мексике, представляете, что скажет Генри Киссинджер журналистам? Что сначала вы позволили свергнуть нашего верного союзника, а затем просто его убили.

— К черту Киссинджера! — вспылил Картер. — Я президент этой страны!

«Картер ходил по комнате, — вспоминал вице-президент Уолтер Мондейл, — а мы все уговаривали его впустить в страну шаха. И вдруг он произнес: «А если иранцы возьмут наших людей в посольстве в заложники, что вы мне тогда скажете?» В комнате повисла мертвая тишина».

Когда-то молодой политик Джимми Картер выступил в законодательном собрании штата Джорджия против положения о том, что человек обязан верить в Бога. Очень набожный, сам читающий проповеди, Картер считал, что свобода выбора важнее всего. Вот почему, став президентом, он все-таки разрешил бывшему иранскому шаху приехать в страну, хотя сознавал, что принимает крайне опасное решение. Он не мог отказать больному шаху в медицинской помощи.

«Ни в конституции Соединенных Штатов, — говорил Джимми Картер, — ни в Декларации независимости, ни в Билле о правах, ни в Новом и Ветхом Завете вы не найдете таких слов, как «экономность» или «эффективность». Но вы обнаружите другие слова, такие как честность, чистота, справедливость, свобода, законность, мужество, патриотизм, сострадание, любовь и многие другие, которые говорят о том, каким должен быть человек. Эти же слова относятся к тому, каким должно быть правительство».

20 октября 1979 года посольство Соединенных Штатов в Тегеране получило шифровку из Вашингтона: информируйте иранские власти, что шаху разрешено въехать в Соединенные Штаты. Но разрешение временное — для проведения диагностики и курса лечения. Дипломаты и разведчики были поражены. Они считали, что надо дистанцироваться от шаха, раз уж Вашингтон пытается наладить отношения с революционным режимом.

Временный поверенный в делах посетил премьер-министра Мехди Базаргана и министра иностранных дел Ибрагима Язди, которые считались умеренными политиками. Но и они ответили, что иранцы не верят в мнимую болезнь шаха и воспринимают решение Вашингтона как враждебный иранскому народу шаг.

22 октября на личном самолете Дэвида Рокфеллера шах был доставлен в Нью-Йорк. Через неделю, 1 ноября, в Алжире премьер-министр Мехди Базарган и министр иностранных дел Ибрагим Язди тайно встретились с советником американского президента по национальной безопасности Збигневым Бжезинским. Они хотели обсудить вопрос, как сохранить отношения в этой кризисной ситуации.

Но сохранить встречу в секрете не удалось. Хомейни и окружавшие его исламисты желали полного разрыва отношений с Соединенными Штатами, чтобы в стране не осталось ни одного американца. Они боялись, что американцы, как это произошло в 1953 году, сговорятся с прозападными (как они считали) политиками.

О встрече руководителей правительства с Бжезинским сообщило радио Тегерана. В истерической атмосфере, сложившейся в Иране, это было воспринято как сговор правительства с Соединенными Штатами с целью свергнуть революционное правительство и вернуть шаха к власти. В манифестации протеста по улицам столицы прошли более миллиона человек.

Для Хомейни Соединенные Штаты были главным врагом, и он готов был вести против американцев священную войну во имя ислама. Его враждебность впервые проявилась в октябре 1964 года, когда он произнес перед своим домом в Куме речь против особого статуса, который получали сотрудники американской военной миссии и их семьи. Такие же особые права и иммунитет получили американские военные во время Второй мировой войны в Англии. Но Хомейни ловко использовал эту тему для возбуждения ненависти к американцам. После этой речи, 4 ноября 1964 года, Хомейни выслали из страны. После возвращения в Иран 1 февраля 1979 года он стал называть Америку «большой сатаной». Президентов Египта Анвара Садата и Ирака Саддама Хусейна он именовал слугами американцев.

Почему же американцы сразу не эвакуировали дипломатов из Тегерана? В Вашингтоне и думать об этом не хотели: Иран — такое большое и важное государство, как же можно остаться без посольства в Тегеране?

Через две недели после захвата посольства Хомейни объявил, что негры (афроамериканцы, как их называют в Соединенных Штатах), женщины и не граждане США будут освобождены. В общей сложности иранцы отпустили тринадцать человек. Осталось пятьдесят три заложника. Через полгода отпустили еще одного человека с трагическим диагнозом: рассеянный склероз.

Остальные пятьдесят два человека (в том числе двое женщин и один афроамериканец) провели в неволе четыреста сорок четыре дня.

В руки толпы не попали поверенный в делах Брюс Лэйнген, его помощник и офицер безопасности, которые в момент захвата посольства находились в здании министерства иностранных дел. Там они и остались. Поверенный в делах мог покинуть Иран в любую минуту, но отказался бросить своих коллег.

И еще шестеро американцев в Тегеране избежали участи своих коллег. Сельскохозяйственный атташе Ли Шатц в тот день находился в другом здании. Боб Андерс, который руководил консульским отделом, и две супружеские пары, работавшие под его началом, выскользнули через заднюю дверь, когда в посольство ворвались студенты. Все шестеро нашли убежище в канадском посольстве в Тегеране, но было ясно, что долго они не могут там скрываться. Их надо было как можно быстрее вывезти из страны. Поручили это ЦРУ.

«Я пришел к выводу, — вспоминал сотрудник ЦРУ Антонио Мендес, — что в данном случае надо разработать настолько экзотическое прикрытие, чтобы никто из иранцев ничего не заподозрил… Я решил отправить в Тегеран канадскую киносъемочную группу. Появление киношников ни у кого не вызовет подозрений».

Сотрудники ЦРУ зарегистрировали в Канаде мнимую кинокомпанию, поместили в газетах рекламные объявления. Написали сценарий, съемки которого требуют поездки в Иран, — смесь средневековой мистики и научной фантастики. Обратились в иранское консульство в Сан-Франциско и попросили визы для шестерых канадцев, одного европейца и одного латиноамериканца, который представлял инвесторов.

Визы были получены.

Но вместо восьми человек в Тегеран прилетели только двое оперативных сотрудников ЦРУ. Шесть канадских паспортов с иранскими визами предназначались для американцев, которых предстояло спасти. Паспорта были подлинные. Парламент Канады разрешил использовать паспорта в гуманитарных целях. Сотрудникам ЦРУ оставалось только на месте проставить в паспортах фальшивые штампы о въезде в Иран.

Американских дипломатов переодели и несколько изменили им внешний облик. Сотрудники разведки вновь и вновь обговаривали с ними детали их легенды. Иностранные дипломаты, которые помогали американцам скрываться, устроили прощальную вечеринку — на столе появились уже запрещенные в Иране вино, шампанское и более крепкие напитки.

Вся группа вылетала ранним утром 28 января 1980 года. В пять утра они уже были в аэропорту. Сонные иранские чиновники отштамповали паспорта, не глядя. Когда самолет швейцарской авиакомпании поднялся в воздух, все наперебой заказывали у стюардесс коктейль «кровавая Мэри».

12 марта 1980 года директор ЦРУ адмирал Стэнсфилд Тернер, отправляясь к президенту, прихватил с собой руководившего операцией Антонио Мендеса. Занятый другими делами президент Картер забыл, зачем этого человека привели в Овальный кабинет, и Мендесу пришлось рассказывать, как именно он вывозил дипломатов из Тегерана. Ему было отведено две с половиной минуты, но разговор продолжался девять минут. На Картера эта история произвела сильное впечатление. В тот же день Антонио Мендес был назначен начальником управления технической разведки ЦРУ.

Но остальные дипломаты оставались в руках иранцев!

Над американцами глумились, им связывали руки и завязывали глаза. Держали в подвале. Кормили захваченными в посольстве запасами консервов, но их срок годности кончился, и еда стала опасной. Соединенные Штаты ощущали полнейшее бессилие перед лицом обезумевших фанатиков. Выступления Хомейни наводили страх на американцев, иранцы требовали казнить «шпионов» из захваченного посольства.

Президент Картер пытался договориться с Тегераном. Несколько месяцев государственный секретарь Сайрус Вэнс тщетно пытался договориться с иранскими властями об освобождении заложников. Руководитель президентской администрации Гамильтон Джордан провел тысячи часов в секретных переговорах. Но, поскольку администрация ничего не предприняла после нападения на посольство, иранцы решили, что Картер слаб и бояться нечего. Переговоры ни к чему не привели. Глава иранского правительства умеренный политик Мехди Базарган, который не в силах был выпустить заложников, подал в отставку.

В Тегеран с посреднической миссией отправился генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм.

— Моя цель, — объяснил журналистам Вальдхайм, — прежде всего урегулировать кризис.

С ним беседовал новый министр иностранных дел Ирана Садек Готбзаде, но и он ничего не решал в стране. Миссия Вальдхайма провалилась. Сказав, что «мы провели обмен мнениями», генсек ООН покинул Тегеран. Тогда президент Картер приказал министру обороны Гарольду Брауну силой освободить заложников.

В Вашингтоне готовились к спасению заложников всю зиму 1980 года. Отправить в Тегеран решили отряд войск специального назначения «Дельта» под командованием полковника Чарльза Беквита, воевавшего во Вьетнаме. Многие офицеры считали операцию невыполнимой, говорили, что успеха можно добиться только чудом. Тегеран находится в глубине страны, на значительном расстоянии от дружественных американцам стран. К тому же иранцы ожидали нападения, захваченное посольство охраняло множество вооруженных стражей революции.

Разработали такой план.

Транспортные вертолеты Си-130 «Геркулес» и вертолеты «Морской жеребец» с десантниками на борту входят в воздушное пространство Ирана и садятся в трехстах километрах от Тегерана. Точка — Пустыня-1.

После дозаправки вертолеты перебрасывают спецназ на площадку у заброшенных соляных шахт. Точка — Пустыня-2, в восьмидесяти километрах от Тегерана. Здесь спецназ пересаживается на машины и едет в сторону Тегерана. Ночью они атакуют посольство и освобождают заложников. Вертолетчики прикрывают спецназ с воздуха.

На всю операцию отводилось 36 часов. На штурм посольства и освобождение заложников — 45 минут. С территории посольства вертолеты должны были доставить спецназ и заложников к старому аэродрому, который мог принять большие транспортные самолеты. Аэродром должна была заранее захватить и удерживать вторая группа спецназа.

Подготовку не решились проводить на обычной базе спецназа в Форт-Брэгге, потому что за ней постоянно следили советские разведывательные спутники. Тренировались в пустыне в штате Юта, которая напоминает иранские пустыни. Слабым звеном оказались вертолетчики, которые плохо ориентировались в ночных условиях. Но времени на их дополнительную подготовку не оставалось.

7 апреля 1980 года президент Картер приказал разорвать дипломатические отношения с Ираном. 11 апреля на заседании Совета национальной безопасности президент Картер разрешил проведение военной операции «Коготь орла». Он принял двух полковников и благословил их на подвиг.

Изучая любую проблему, Картер требовал все больше и больше справок о проблемах, которые предстояло решить. Он был уверен, что справится, если разберется во всех деталях. Однажды президент Картер заметил, что рядом с Белым домом из крана бежит вода. Он остановил сантехника и стал его расспрашивать: почему вода выливается? сколько это стоит? почему деталь оказалась дефектной?

Его помощники считали, что Картер напрасно тратит энергию на пустяки. Ему бы сосредоточиться на главном…

Госсекретарь Сайрус Вэнс не согласился с планом освободить заложников в Иране и сказал, что уйдет в отставку вне зависимости оттого, будет ли спасательная операция успешной или провалится.

Джимми Картер связал с освобождением заложников свою политическую судьбу. «Мой недостаток: я не иду на компромисс в отношении принципа, который считаю верным, — говорил о себе Картер. — Один политик как-то сказал обо мне — «упрям, как черепаха из южной Джорджии». Бездумный отказ от компромиссов, конечно, глуп, но, может быть, пришло время отказаться от компромиссов по принципиальным вопросам».

За три недели до начала операции сотрудник американской военно-воздушной разведки проехал на мотоцикле через район приземления американского десанта. Он установил наземные огни для облегчения посадки.

В операции участвовали восемьдесят бойцов «Дельты» и тринадцать «зеленых беретов» из 10-й группы спецназа, расквартированной на базе в Бад-Тельце (Западная Германия). Всех одели в джинсы и куртки защитного цвета. На рукавах — нашивки с изображением американского государственного флага, заклеенные пластырем. Пластырь предстояло сорвать уже во время штурма, чтобы не задеть своих. Бойцам «Дельты» предстояло освободить заложников, которых держали в самом посольстве, а «зеленым беретам» — вытащить троих американцев, которые оставались в здании министерства иностранных дел Ирана.

Эскадрилью транспортных самолетов С-130 перебросили в Египет будто бы для совместных маневров. Из Египта летчики перелетели в Оман, где находился старый аэродром британских военно-воздушных сил и где они дозаправились перед дальнейшим полетом. Восемь «Морских жеребцов» поднялись вечером в воздух с палубы авианосца «Нимитц», находившегося в Оманском заливе. Эти вертолеты выбрали по той причине, что в каждый из них можно было посадить тридцать человек.

Вечером 24 апреля 1980 года три американских транспортных самолета, три самолета-заправщика и восемь вертолетов без предупреждения вошли в воздушное пространство Ирана. Система противовоздушной обороны страны после исламской революции находилась в плачевном состоянии, так что иранские военные появление американской авиации просто не заметили.

По плану, составленному в Пентагоне, американские десантники должны были ночью тайно войти в Тегеран. Им предстояло освободить взятых в заложники полсотни американских дипломатов — весь наличный состав посольства Соединенных Штатов в Иране. Первая фаза операции называлась «Горшок риса».

Одновременно американская агентура внутри иранской столицы получила задание устроить нечто вроде маленького восстания — и действительно, в Тегеране началась стрельба, вспыхнули пожары, нарушилась телефонная связь…

Но дальше все пошло из рук вон плохо.

Специалисты считают выбор вертолетов главной ошибкой — пилоты из морской пехоты не имели опыта длительных полетов и дозаправки. Пилотам приказали лететь на минимальной высоте — около шестидесяти метров. В результате вертолеты попали в пыльную бурю. У одного сразу начались технические проблемы. Пилоты еще двух машин потеряли ориентировку, то есть заблудились в условиях плохой видимости и совершили вынужденную посадку.

До места посадки — с часовым опозданием — добрались только шесть машин, из них одна при посадке повредила гидравлическую систему.

Дозаправка вертолетов проходила уже на иранской территории. Вдруг американцы заметили на шоссе машину. Это был рейсовый автобус. Автобус остановили, пассажиров вывели и уложили на песок. Тут на шоссе появилась автоцистерна с горючим. Водитель не подчинился приказу остановиться. Машину подорвали, она вспыхнула. В полной темноте пожар был виден издалека…

Дозаправка проходила в полной темноте. Один из вертолетов налетел на самолет-заправщик и пропорол ему брюхо. Обе машины вспыхнули. Сгорело все топливо, предназначенное для операции.

Восемь человек — пять пилотов самолета и трое вертолетчиков — погибли. Обломки взорвавшихся машин повредили еще четыре вертолета. В огне рвались боеприпасы. Бойцы спецназа, решив, что на них напали иранцы, открыли беспорядочную стрельбу.

С командного пункта, развернутого в Египте, требовали продолжать операцию. Но у полковника Чарльза Беквита, который находился в пустыне вместе со своими бойцами, оставалось всего пять вертолетов. Во время штурма и они могли быть повреждены, что делало операцию невозможной. На двух-трех вертолетах немыслимо эвакуировать больше ста семидесяти человек — то есть всех заложников и спецназ.

Полковник Беквит видя, что продолжение бессмысленно, приказал бросить технику, оружие, погрузил всех в транспортные самолеты и дал приказ взлетать. На следующий день иранские солдаты обнаружили четыре брошенных вертолета и остатки сгоревших машин. Американцы так торопились, что даже не уничтожили оставшиеся на земле вертолеты и находившиеся в них секретные документы, что позволило иранским спецслужбам выявить и арестовать американских агентов внутри страны.

Операция по спасению американских дипломатов в Тегеране, которых стражи исламской революции взяли в заложники, провалилась.

Президент Картер обреченно сказал: «Все пошло к черту!» Он нашел в себе мужество выступить по телевидению и рассказать о неудаче:

— Считая необходимым спасти заложников, я принял решение о спасательной операции. Когда во время дозаправки мы потеряли вертолеты, я принял решение прекратить операцию. Я один отвечаю за все, что произошло.

Иранцы торжествовали. Аятолла Али Хаменеи сказал:

— Мы не какие-нибудь либералы вроде Альенде или Мосаддыка, которых ЦРУ смогло прикончить.

6 мая 1980 года Картер объявил днем траура по погибшим военнослужащим. Полковника Беквита отправили в отставку. В историю эта неудачная операция вошла как самый скандальный провал американских спецслужб.

Иранское руководство приняло решение рассредоточить заложников, чтобы исключить возможность повторения спасательной операции. Заложников развезли по разным тюрьмам, часто меняли их местонахождение. Шанс на спасение появился, когда изменилась политическая ситуация.

Неизлечимо больной шах скончался. А Иран втянулся в кровавую войну с Ираком, которая будет продолжаться восемь лет. Напав на Иран, Саддам Хусейн говорил о желании освободить братьев-арабов, томящихся под властью персов. В реальности он хотел реализовать давнюю мечту — разгромить исторического противника и рассчитывал расширить свою империю за счет иранской нефти и иранской плодородной земли.

Информация о происходящем в Иране, казалось, сулила Саддаму быструю победу. Разведка сообщала ему о послереволюционном хаосе, о распаде армии. И поначалу войска Саддама Хусейна брали верх, иранская армия отступала.

Иранские политики с удивлением обнаружили, что решительно никто в мировом сообществе не намерен становиться на их сторону в войне с Саддамом Хусейном.

Аятолла Хомейни счел, что заложники ему больше не нужны. Накал антиамериканских эмоций и настроений в стране и так был высок. А введенные Соединенными Штатами санкции все-таки вредили иранской экономике. Говорят, тогда Хомейни произнес:

— Мы выжали их как лимон. Они нам больше не нужны. Отправьте их назад.

Иранцам пришлось вступить в переговоры. С американской стороны их вел заместитель госсекретаря Уоррен Кристофер. Переговоры шли через посредство Алжира. Иранские исламисты жаждали только денег. К удивлению алжирцев представители революционного Ирана отчаянно торговались за каждую копейку, как на базаре. Потребовали по четыре миллиарда долларов за каждого заложника. Согласились на восемь миллиардов за всех. Деньги взяли с иранских же счетов, замороженных в американских и европейских банках. Американцы вычли из этой суммы иранские долги и три миллиарда перевели в Иран.

Кризис с заложниками в Тегеране погубил Джимми Картера. Он воспринимался как плохой руководитель, который не в состоянии справиться с проблемой. Захват заложников президент воспринял как личную трагедию. Он превратил Овальный кабинет в штаб по спасению американских дипломатов. Но у него ничего не получалось. Американцы видели, что Картер измотан и истощен. Он не мог выиграть избирательную кампанию. Ее исход был написан на его лице.

Президентские выборы в Соединенных Штатах в ноябре 1980 года приходились на первую годовщину захвата американских дипломатов в Тегеране. Картер мечтал освободить их до дня выборов. Это бы прибавило ему симпатий в глазах избирателей. Но иранцы не торопились. Картер проиграл выборы.

Американцы хотели видеть во главе страны более твердого человека, чем Джимми Картер. Так что аятолла Хомейни тоже внес свой вклад в избрание президентом Рональда Рейгана. Иранцы считали, что поладят с Рейганом лучше, чем с Картером. Наверное, они сильно удивились, когда через несколько дней после избрания новый президент назвал иранцев «варварами», с которыми он вообще не желает иметь дело.

Картеру хотелось освободить заложников, пока он остается в Белом доме, то есть до 20 января 1981 года, дня вступления в должность нового президента. Последние два дня своего президентства Картер провел в бесконечных переговорах о процедуре вывоза заложников из Ирана. Четыре года Картер запрещал снимать себя в Овальном кабинете. Теперь он снял запрет.

Картеру сообщили, что самолет с заложниками готов к взлету в тегеранском аэропорту. Всю ночь уходящий президент и его команда ждали, что заложников освободят. Под утро стали одеваться — пора освобождать Белый дом. Одного человека оставили у телефона на тот случай, если что-то произойдет. Но в Тегеране отпустили дипломатов только через сорок минут после того, как Рональд Рейган принес присягу. Это была последняя месть аятоллы Джимми Картеру.

Заложников вывезли из Тегерана на алжирском самолете. Причем в воздух одновременно взлетели два самолета. Иранцы не знали, в каком находится бывшие заложники. Алжирцы не хотели, чтобы у иранцев в последний момент возник соблазн сбить самолет с американцами.

Рейган любезно предложил Картеру отправиться в ФРГ, куда доставили освобожденных американцев, в качестве личного представителя президента. 21 января 1981 года уже бывший президент вместе со своей командой посетил освобожденных заложников, которых поместили в американском военном госпитале. Руководитель его аппарата Гамильтон Джордан вспоминал:

— Картер выглядел таким старым и усталым, каким я его никогда не видел.

Глубоко верующий человек, Джимми Картер оказался не слишком удачливым президентом и продержался в Белом доме только один срок. Но жизнь в Вашингтоне его не испортила. Внутренне Картер остался тем, кем он был — фермером и учителем в воскресной баптистской школе.

Новый президент Рональд Рейган устроил в Белом доме прием в честь освобожденных американцев и предупредил, что международный терроризм становится главной опасностью современного мира. Впрочем, мало кто тогда отдавал себе отчет в том, какое влияние иранская революция окажет на весь мир.

Тогда в январе 1980 года все еще только начиналось.

Отнюдь не все иранское духовенство одобряло желание Хомейни создать теократическое государство, которым бы управляли сами священнослужители. Многим муллам достаточно было получить автономию и гарантии государственного невмешательства в религиозные дела. Они объединились вокруг аятоллы Шариатмадари. Они полагали, что священнослужителям не стоит брать власть — нужно в соответствии с шиитскими представлениями ждать возвращения последнего, двенадцатого имама Мухаммада ибн аль-Хасана, который шестилетним мальчиком в 874 году бесследно исчез в пещере возле столицы халифата города Самарры. Шииты верят, что он должен вернуться и избавить мир от зла.

Хомейни вел себя очень осторожно. Он не говорил в те месяцы о теократическом государстве. Вокруг него сплотились молодые иранские интеллектуалы вроде будущего президента страны Банисадра, которые увидели в Хомейни своего лидера. Он до поры до времени их не разочаровывал. Его поддержала и партия Туде. Хомейни говорил, что его цель — «Исламская республика, которая принесет Ирану независимость и демократию». Придя к власти, он назовет демократию «чуждой исламу».

Победа стала возможной благодаря умению аятоллы Хомейни объединить различные силы и движения, которых объединяла только ненависть к шаху и его правительству. Хомейни позволил каждой группе и каждому движению участвовать в революции со своими лозунгами и идеями. После того как власть оказалась в его руках, начались чистки.

Хомейни организовал временное правительство, которое возглавил Мехди Базарган, инженер по профессии, учившийся во Франции. Правительство составили священнослужители и профессионалы, которые могли справиться с управлением государством. Но реальная власть оказалась в руках Исламского революционного совета. А на местах всем руководили исламские комитеты, которые подчинялись местным священнослужителям.

Движущей силой революции был народ, простые иранцы освоили прежде закрытые для них районы Тегерана, где обитала привилегированная публика. Люди рассчитывали, что свержение шаха принесет им более высокие зарплаты, они получат новое жилье. Провели референдум, иранцы поддержали превращение страны в исламскую республику. Вслед за этим высшие исламские священнослужители приняли новую конституцию, которая наделяла высшей властью Хомейни.

Средний класс, образованная публика, либералы, студенчество оказались отстранены от процесса принятия решений. Аятолла Шариатмадари, который объединял священнослужителей — противников Хомейни, был помещен под домашний арест. Он так и оставался под арестом до своей смерти в 1986 году.

Многочисленное студенчество (сотни тысяч молодых иранцев учились за границей, в основном в Соединенных Штатах) было захвачено крайне левыми, марксистскими идеями, иранская молодежь восхищалась Мао Цзэдуном и Че Геварой. Некоторые марксисты попытались сформулировать принципы социалистического шиизма. Но эти идеи не находили отклика в массах, которые все равно оставались под влиянием исламского духовенства. Священнослужители с подозрением относились к любым попыткам модернизировать страну.

Шиитское духовенство всегда было независимо от государственного аппарата. В отличие от суннитского, которое получало деньги от государства и с ним ладило. Шиизм возник как форма протеста против трехвековой арабской оккупации Персии, против суннизма арабов-захватчиков. При шахе шиизм был орудием борьбы против власти, за социальную справедливость. Персы никогда не считались фанатично религиозными. Исламская революция была протестом древней культуры, силу которой никто толком не представлял, против модернизации. Еще одна традиция шиизма — традиция насилия и мученической смерти. Это готовность к войне и смерти в защиту угнетаемой веры.

— Ислам означает все, — учил Хомейни, — в том числе то, что на Западе называют свободой и демократией. Да, в исламе содержится все. Ислам включает в себя все.

Хомейни не желал усиления активной молодежи, которая находилась под влиянием социалистических идей. Хомейти устранил их так же, как и правительство Базаргана. Сначала дал им власть, позволил развернуться, а потом убрал с помощью Корпуса стражей исламской революции.

На первых президентских выборах в январе 1980 года Хомейни позволил победить Абольхасану Банисадру, еще одному поклоннику Мосаддыка и лидеру левых исламистов. Аужевапреле левые, обосновавшиеся встуденческих городках, были выброшены оттуда стражами исламской революции. Тегеранский университет вообще закрыли. В июне 1981 года Банисадр покинул страну. В 1982 году левых исламистов просто уничтожили. В 1983 году руководителей партии Туде заставили публично, перед телевизионными камерами, «сознаться» в том, что они советские шпионы.

Вся оппозиция была уничтожена.

По всей стране шли чистки — уничтожались сначала те, кто занимал видные посты при шахе, затем либералы. Молодые исламисты не только убивали «американских шпионов», но и грабили их имущество. Публикация документов, найденных в американском посольстве, оказалась роковой для многих видных иранцев. Любые контакты с американскими дипломатами приравнивались к предательству.

Врагов режима уничтожали и за границей. Сестра шаха принцесса Ашраф несколько лет была председателем Комиссии ООН по правам человека и отвергала все обвинения в адрес тайной полиции САВАК. Ее личная жизнь не сложилась, она трижды была замужем и все три раза неудачно. После исламской революции ее сына расстреляли в Париже — киллеры прибыли из Тегерана.

Когда 22 сентября 1980 года президент Ирака Саддам Хусейн вторгся в соседний Иран, он дал Хомейни возможность отправить на фронт левую молодежь, которая представляла опасность для теократического режима. Плохо обученную молодежь отправили умирать под иракскими танками советского производства. Восьмилетняя война с Ираком была прекрасным оправданием, ответом на вопрос, почему исламская революция ничего не принесла народу, ее совершившему.

В завещании имама Хомейни можно прочитать:

«О, борющийся народ, ты идешь под знамя, которое веет над всем материальным и нравственным миром. Путь, по которому ты идешь, единственный путь к абсолютному счастью. И это тот стимул, который побуждал всех имамов с радостью встречать мученическую гибель и считать ее слаще меда. Наша молодежь вкусила его на фронтах и пришла в восторг…»

Революция в Иране вызвала подъем в исламском мире. Иранская революционная пропаганда апеллировала к народным массам, призывала их восставать против лидеров, правящих не по законам шариата. 20 ноября 1979 года главную мечеть в Мекке захватили несколько сотен суннитских диссидентов. Их выбили из мечети только через две недели. Это были ваххабиты, нашедшие вдохновение в иранском примере. Восстание в Мекке было ударом для Саудовской Аравии, которая с конца шестидесятых установила свое лидерство в исламском мире как самая религиозная страна.

Пример Хомейни показал властителям исламского мира, что религия может стать мощным политическим оружием. Арабские властители стали демонстрировать свою религиозность — учли опыт шахского семейства, почти открыто демонстрировавшего пренебрежение священнослужителями. Саудиты стали вкладывать большие деньги в распространение ислама во всем мире, но вовсе не хотели стать жертвой революции у себя дома.

Они акцентировали внимание на шиитском характере иранской революции, рассчитывая, что она станет менее привлекательной для суннитов, составляющих восемьдесят процентов исламского мира. Заговорили о персидском гегемонизме. Во всяком случае этот аргумент использовал Саддам Хусейн, когда напал на Иран. За исключением Сирии, арабские страны поддержали Саддама против Ирана.

Последствием иранской революции стала исламизация Ливана и палестинского движения. Организация Освобождения Палестины прежде считала необходимым предоставлять равные права и христианам, и мусульманам. В начале восьмидесятых палестинские лидеры понесли тяжелые поражения, искали новые средства пробуждения энтузиазма и нашли их в политическом исламизме. Братья-мусульмане заговорили о том, что исламская революция в Иране показала путь, который ведет к победе. Не светская идеология, а ислам как знамя, джихад — вот, что поможет вернуть Палестину и создать всемирный халифат…

В Соединенных Штатах мало кто мог предвидеть последствия иранской революции. Тревожились только из-за нефти.

«Шах обеспечивал безопасность Персидского залива, где находится треть разведанных нефтяных ресурсов, — писал Александр Хейг, который при Рейгане стал государственным секретарем. — Теперь Иран — самое важное в стратегическом отношении государство Малой Азии, где на смену шаху пришел теократический режим, — провозгласил свое намерение создать исламское государство по образцу Арабского халифата VII века.

Поставки нефти оказались под угрозой. Широко распространились опасения, что нефтяные ресурсы Персидского залива будут потеряны. Правительства западных стран, опасаясь, что в мире вновь возникнет нехватка нефти, сознательно или подсознательно перестраивали свою политику таким образом, чтобы умиротворить тех, кто контролирует поставки нефти…»

Центральное разведывательное управление предсказывало, что из-за трудностей с добычей нефти Советский Союз может стать ее импортером. Боялись, что нехватка нефти приведет Москву к более агрессивной политике на Среднем Востоке и советская армия попытается захватить Иран. Этого не произошло. Но советское руководство допустило не менее тяжкие ошибки на Среднем Востоке.

Когда Брежнев тяжело заболел и выпустил вожжи правления из рук, внешнюю и военную политику стала определять тройка: председатель КГБ Юрий Андропов, министр обороны Дмитрий Устинов и министр иностранных дел Андрей Громыко.

Власть триумвирата была хуже, чем единоличное правление Брежнева. Уверенный в себе лидер способен пойти на уступки и компромиссы. А каждый из тройки стремился продемонстрировать свою непоколебимость и стойкость, загоняя страну в жесткую конфронтацию с внешним миром. Андропов, Устинов и примкнувший к ним Громыко затеяли афганскую авантюру.

27 апреля 1978 года в Кабуле просоветски настроенные офицеры совершили государственный переворот. Президента Дауда и его семью расстреляли. 30 апреля Советский Союз признал новую власть. Один из участников заговора заранее поставил в известность советских разведчиков. Если бы советская разведка предупредила президента Дауда, судьба Афганистана пошла бы иным путем. Остались бы живы сотни тысяч афганцев и пятнадцать тысяч советских солдат. При Дауде Афганистан был прекрасным соседом нашей стране…

Страна сопротивлялась социалистическим преобразованиям. Афганцы не спешили становиться марксистами. В марте 1979 года вспыхнул антиправительственный мятеж в крупном городе Герате. К мятежникам присоединились части воинского гарнизона, был убит один из наших военных советников. Кроме того, началась грызня в афганском руководстве. Вожди революции убивали друг друга.

«Советский Союз, — считает один из руководителей международного отдела ЦК КПСС Карен Брутенц, — поддержал новую власть — по идеологическим соображениям, следуя логике холодной войны. Но главное — подчинились соблазну иметь послушного союзника на южной границе, в стратегически важном районе. Но афганское правительство не могло существовать самостоятельно.

12 декабря 1979 года приняли решение ввести войска. Доводы все были фальшивые. Ссылка на приглашение афганского правительства — беспредельно цинична, ведь приглашал Хафизулла Амин, которого убили.

Пьянил, побуждая переоценивать свои возможности, достигнутый именно в 1979 году стратегический паритет с Соединенными Штатами. Это кульминация военного могущества, что заставляло верить в военную силу при решении проблем».

— Смотрите, товарищи, — говорил министр Громыко своим подчиненным, — как радикально переменилось соотношение сил в мире. Не так давно мы были вынуждены вновь и вновь прикидывать на политбюро, прежде чем предпринимать какой-либо внешнеполитический шаг, какова будет реакция США, что сделает Франция и так далее. Эти времена закончились. Если мы считаем, что что-либо надо обязательно сделать в интересах Советского Союза, мы это делаем. Что бы они там ни кричали, соотношение сил таково, что пошевелиться больше уже не смеют. Мы стали действительно великой державой…

Войска в Афганистан ввели, когда Брежнев был уже совсем болен. Если бы Брежнев был в порядке, он, скорее всего, не позволил втянуть страну в афганскую авантюру. Как выразился Валентин Фалин, близкий к Брежневу, «все дела обделывались за спиной генерального». Точнее сказать, генеральный секретарь лишился способности трезво оценивать ситуацию. Леонид Ильич «переживал упадок разрядки — своего любимого внешнеполитического детища, но ничего поделать уже не мог».

Советские руководители плохо понимали, во что ввязались. Последствия ввода войск были для Советского Союза очень тяжелыми. Это одна из крупнейших неудач советской внешней политики. В Вашингтоне опасались, что советские войска не удовлетворятся Афганистаном и их подлинная цель — нефть Ирана. На картах Персидский залив казался совсем рядом — несколько танковых бросков.

— Просто осуждения недостаточно, — говорил возмущенный президент Картер. — Советский Союз должен заплатить цену за то, что он сделал. Мы обязаны показать Советам, что они не имеют права вторгаться в соседние страны.

«С начала семидесятых годов, — вспоминал американской посол в Москве Джек Мэтлок, — Соединенные Штаты ежегодно продавали Советскому Союзу до двадцати миллионов тонн зерна, главным образом пшеницу и кукурузу. После советского вторжения в Афганистан Картер разрешил продавать только восемь миллионов тонн, на которые Советский Союз имел право по долгосрочному соглашению, однако продажа дополнительных партий была запрещена».

«Картер поразился, когда Советский Союз ввел войска в Афганистан, — вспоминал Фрэнк Карлуччи, заместитель директора ЦРУ. — Нас это не удивило — мы предупреждали его, что дело идет к этому. Но он просто не мог поверить, что русские на это решатся».

— Я уведомил Международный олимпийский комитет, — сообщил Картер Конгрессу, — что из-за советского вторжения в Афганистан я возражаю против участия американской команды в московской Олимпиаде.

Картер запретил продажу Советскому Союзу современных технологий и провел через Конгресс закон об увеличении военных расходов на пять процентов в год. Так началось большое американское перевооружение восьмидесятых. Картер и его министр обороны Браун с их интересом к новейшим военным технологиям помогли будущему оснащению армии высокоточным оружием. Картер вообще заложил многое из того, что станет потом политикой Рональда Рейгана.

В Москве опасались Китая, который дружил с Пакистаном, поэтому с удвоенной силой помогали оружием Индии. Кремль боялся, что афганские лидеры сблизятся с Пакистаном, и тогда образуется единый фронт против СССР. Страхи Москвы, казалось, подтверждались, когда через месяц после вторжения, в январе 1980 года, в Пекин прибыл американский министр обороны Гарольд Браун. Он предложил совместно организовать поставки оружия в Афганистан. Пекин отказался от переговоров с Москвой, на которые только что согласился, обещал поставлять оружие через Пакистан. Пекин радовался окончанию разрядки между СССР и США. Обе супердержавы нуждались в Китае, а у Пекина были свободные руки.

Роковые решения 1979 года привели к тому, что агрессивный фундаментализм пришел к власти в Иране и Афганистане. Фанатики, исповедующие эти взгляды, намерены создать халифат, который будет объединять все новые и новые страны и расширяться до момента создания всемирного исламского государства.

Но великие державы не сразу осознали, какая опасность им грозит. Они все еще вели между собой холодную войну не на жизнь, а на смерть.

Лидер консервативной партии Маргарет Тэтчер стала премьер-министром Великобритании в 1979 году. Тэтчер отказалась от привычки карьерных женщин носить костюмы мужского образца, что делало их похожими на лесбиянок тридцатых годов. Она же умудрялась выглядеть одновременно женственной и сильной.

Женщина на посту главы правительства — тогда это было в новинку. Британские газеты писали: «это маленький шаг для Маргарет, но огромный шаг для женщин всего мира». Сама она недолюбливала женщин и предпочитала мужское общество. Она желала быть единственной женщиной, которой восхищаются.

— Я хочу оправдать доверие, которое мне оказали, — сказала Маргарет Тэтчер, став премьер-министром, — и намерена делать то, что считаю правильным.

Появлению Тэтчер на Даунинг-стрит в Москве не порадовались. Она была сторонницей укрепления НАТО и противостояния Советскому Союзу. В отличие от своих предшественников она не верила в «мирное сосуществование». Тэтчер считала, что Запад должен вести с коммунистическим Советским Союзом войну не на жизнь, а на смерть. И не сомневалась в победе Запада.

— Русские называют меня железной леди, — торжествующе произнесла она в парламенте. Потом сделала паузу и добавила: — Они правы!

Маргарет Тэтчер исходила из того, что именно ядерное оружие позволяет сохранить мир в Европе, и резко увеличила ядерный потенциал страны. Четыре британские подводные лодки «Поларис» несли в общей сложности шестьдесят четыре ядерные боеголовки. После модернизации в семидесятых годах они могли нести уже сто девяносто две боеголовки. Тэтчер приняла решение о покупке более современной американской ракетной системы «Трайдент». Теперь британский подводный флот мог обрушить на противника девятьсот шестьдесят боеголовок.

Отвечая радиослушателю, который был недоволен тем, что она тратит деньги на ядерные ракеты, когда миллионы британцев сидят без работы, Тэтчер сказала:

— Я не могу с вами согласиться. Разве можно отказываться от наших ядерных сил, когда огромный арсенал ядерных ракет остается в руках наших заклятых врагов, которые, не колеблясь, сокрушили Венгрию, Чехословакию и Афганистан?

После сорок пятого европейцы стали первыми заложниками холодной войны, зато в шестидесятых годах они начали выигрывать от войны. Западные страны удачно сочетали свободное предпринимательство и государственные капиталовложения, поэтому денег хватало и на оборону, и на личное потребление.

Американский воинский контингент на территории ФРГ внес немалый вклад в подъем западногерманской экономики. Возвращающиеся на родину американские солдаты проложили путь фольсквагенам в Соединенные Штаты. Неплохо зарабатывала Япония на американских военно-морских и военно-воздушных базах. Вместе с американскими солдатами распространялись американская музыка, сигареты, автомобили, фильмы и кока-кола.

Во время португальской революции 1974 года, когда казалось, что натовская страна вот-вот станет социалистической, европейцев поражало полное отсутствие советской помощи португальским коммунистам, которые вышли из подполья. А ведь это было своеобразным следствием противостояния великих держав. Запад не вмешивался, когда восстали восточные немцы, венгры, чехи. И Москва воздержалась от активных действий, когда Испания и Португалия расставались со своим фашистским прошлым.

Вершиной европейской разрядки стало Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе. Общеевропейский акт был подписан в 1975 году в Хельсинки. Для Советского Союза главным было признание послевоенных границ. Для остального мира — защита прав и свобод человека.

Холодная война вновь вспыхнула в Европе, когда началось размещение новых советских ракет средней дальности. Эта история растянулась на десятилетие…

В 1976 году в Советском Союзе на вооружение приняли мобильный ракетный комплекс средней дальности РСД-10 «Пионер». Натовцы именовали новую советскую ракету СС-20. Она имела разделяющиеся головные части индивидуального наведения с тремя ядерными боезарядами. Дальность полета превышала пять тысяч километров.

В январе 1977 года Леонид Ильич Брежнев выступал в Туле и говорил, что абсурдно полагать, будто Советский Союз стремится к военному превосходству. А через несколько месяцев началась установка новых ракет. Они сменили устаревшие модели, подготовка которых к запуску занимала слишком много времени.

По мнению натовских военных, новые ракеты меняли баланс сил в Европе в пользу Советского Союза. Европейские державы не понимали логики советских руководителей: зачем Москве новые ракеты средней дальности? Считалось, что в сфере ядерных вооружений Советский Союз конкурирует с Соединенными Штатами. Но эти ракеты были нацелены на Западную Европу. Не намерен ли Советский Союз нанести превентивный удар по военным объектам НАТО, разрушить порты и аэродромы, чтобы не позволить американской армии прийти европейцам на помощь, и после этого захватить весь континент?

Ракеты СС-20 напугали и сплотили Западную Европу. Впервые с послевоенных времен против Советского Союза объединились лидеры Франции, Англии и Западной Германии.

Во время холодной войны Франция играла роль, которую пыталась играть Германия при канцлере Бисмарке: балансировала между Западом и Востоком. При Шарле де Голле Париж флиртовал с Москвой и держался твердо с Вашингтоном. Французы любили блеснуть антиамериканской фразой и позлить Соединенные Штаты, чтобы показать свою самостоятельность. Советские руководители старались перетащить французского президента на свою сторону, рассчитывая на его нелюбовь к американцам.

Обычно говорят, что Шарль де Голль был националистом. Точнее было бы сказать, что он был экономическим националистом. Он боялся не только вторжения советских танков во Францию, но и американской экономической экспансии. Опасался, что американцы за свои доллары скупят всю французскую экономику.

Шарль де Голль родился в Лилле в 1890 году. Он был высокого роста — сто девяносто два сантиметра. Учился в колледже иезуитов, но выбрал карьеру военного. Летом 1940 года, в разгар войны с немцами премьер-министр Поль Рейно отправил генерала де Голля в Лондон для переговоров с британскими союзниками.

Из Лондона после капитуляции Франции де Голль призвал соотечественников продолжить борьбу с нацистами. Он совершил поступок, который сделал его исторической фигурой.

«Будущее длится долго — говорил де Голль, — В один прекрасный день может случиться все; тот или иной поступок, продиктованный честью и честностью, может вдруг оказаться хорошо помещенным политическим капиталом».

Британское правительство поддерживало де Голля как союзника в антигитлеровской войне, признало генерала главой французского правительства в изгнании. Американцы же его не любили. Президент США Франклин Рузвельт презирал Францию из-за ее капитуляции в 1940 году, а де Голля называл «капризной примадонной».

Генерал платил американцам той же монетой, сознательно вел себя с ними высокомерно, жестко и даже грубо.

8 мая 1943 года Рузвельт жаловался Черчиллю:

— Де Голль, может быть, и честный человек, но он одержим манией мессианского комплекса. Я не знаю, что с ним делать.

Де Голль не остался в долгу. Он рассказывал о своей встрече с Рузвельтом:

— Президент, подобно кинозвездам, хмурился, видя, что другие тоже могут играть роль. Рузвельт не особенно благосклонно взирал на мою персону, хотя прятал свои чувства под галантным обхождением патриция.

В 1945 году Франклин Рузвельт, возвращаясь домой после встречи «Большой тройки» в Ялте, предложил де Голлю встретиться в Алжире. Обиженный генерал не захотел, потому что его самого в Ялту не пригласили. Американский президент резюмировал: де Голль — это «примадонна, которая из-за своего каприза кинозвезды пренебрегла полезной встречей».

Еще одна причина развела США и Францию после войны. Американцы считали, что с колониями должно быть покончено и все народы имеют право обрести самостоятельность. Де Голль не хотел оставлять империю без колоний:

«Разве сможет Франция восстановить свою роль в мире, если ее держат вне великих мировых решений, если она потеряет свои африканские и азиатские владения, если война будет завершена таким образом, что внушит ей психологию побежденных».

Если президент Рузвельт считал де Голля и его правительство в изгнании тайными фашистами, которые намерены проводить крайне правую политику, то после войны в Вашингтоне подозревали французов в том, что все они — тайные агенты коммунистов. Англичане и американцы считали французов нацией предателей, полагали, что ни Франции, ни Бельгии с Люксембургом доверять нельзя. В первых переговорах о создании НАТО в Вашингтоне участвовали только Соединенные Штаты, Англия и Канада.

Американцы даже не считали нужным скрывать своих подозрений. В августе 1948 года американский военный атташе в Париже генерал Тейт выступал перед офицерами французского генерального штаба:

— Франция получила миллиарды долларов в соответствии с планом Маршалла и по программам военного сотрудничества. Но результат разочаровывают. Мы не станем вас вооружать, раз вы не хотите сражаться. Вы уже никогда не станете великой военной державой. Мы лучше вооружим немцев.

Под давлением Соединенных Штатов и Великобритании во Франции осенью 1950 года поднялась антикоммунистическая волна. Французские спецслужбы были реорганизованы с тем, чтобы «иметь силы и средства для борьбы с коммунистической пятой колонной в случае чрезвычайных обстоятельств». 7–9 сентября французская полиция арестовала и выслала из страны почти три сотни иностранных коммунистов, большинство которых составляли костяк военного аппарата компартии. Из страны выставили такие левые организации, как Всемирная федерация профсоюзов, Международная демократическая федерация женщин и Всемирная федерация демократической молодежи.

Французским спецслужбам все равно не доверяли. Британская разведка сумела установить во французском посольстве в Лондоне подслушивающие устройства, что помогло взломать некоторые дипломатические коды. Операция продолжалась три года. Это позволило англичанам проникнуть в мысли французских дипломатов. Во время крупнейших дипломатических конференций американский государственный департамент больше всего интересовался расшифрованными телеграммами французов, потому что считал, что Париж за спиной американцев и англичан ведет двойную игру с Москвой.

В 1959 году президент Эйзенхауэр предложил протянуть горячую линию связи между Вашингтоном, Лондоном и Парижем. В трех столицах установили секретный телефон KY-9, защищающий абонентов от прослушивания. Пользоваться им было непросто: надо было не забывать нажимать правильные кнопки во время разговора. Во время обострения отношений между Соединенными Штатами и Францией американцы переставали им пользоваться, опасаясь, что с помощью этого аппарата французы могут подслушивать разговоры американцев и англичан.

Генерал Шарль де Голль возглавил временное правительство после освобождения Франции, а в январе 1946 года ушел в отставку. Двенадцать лет он был вне политики, жил в поместье далеко от Парижа. В мае 1958 года его убедили вернуться к власти, когда страна решала, что делать с Алжиром: позволить колонии обрести независимость или продолжать силой сохранять свою власть над алжирцами.

Из-за этой войны кабинет Ги Молле пал, двадцать два дня страна оставалась без правительства. Забастовки и демонстрации против войны прокатились по всей стране. Подожгли здание газеты «Монд». Марсельские докеры отказались разгружать гробы с убитыми солдатами, прибывающие из Северной Африки.

«Спасти положение мог только общенациональный авторитет. Он должен был взять власть в свои руки и восстановить государство. Ни у кого, кроме меня, такого авторитета не было», — скромно скажет о себе позднее сам генерал де Голль.

Общество надеялось, что де Голль утихомирит армию. Армия надеялась, что генерал разрешит им огнем и мечом подавить восстание алжирцев.

Приняли новую конституцию, и он стал президентом страны с неограниченными полномочиями. Можно сказать, что де Голль спас демократию, но при этом стал своего рода диктатором. Как минимум, ощущение собственного всевластия определило его внешнюю политику.

«У генерала де Голля, — говорил бывший премьер-министр Антуан Пинэ, — есть тенденция видеть вещи такими, какими они ему кажутся, и кроме того, генерал крайне высокомерен. Его преследует мания необходимости подчинить себе все».

Впрочем, есть и иные точки зрения. Де Голль, по мнению госсекретаря Соединенных Штатов Генри Киссинджера, хотел восстановить ощущение собственной значимости у страны, охваченной чувством проигрыша и уязвимости. Франция понесла страшные потери в Первую мировую, была разгромлена в сороковом, проиграла безнадежные колониальные войны в Индокитае и Алжире. Де Голль после стольких разбитых вдребезги надежд и мечтаний, рассеявшихся словно дым, счел необходимым компенсировать глубоко укоренившееся в обществе чувство непрочности и неуверенности высокомерно-властным поведением.

Заняв президентское кресло, он вызвал к себе американского генерала, командовавшего войсками на территории Франции, чтобы выяснить дислокацию его частей и соединений. Генерал доложил.

— А ядерное оружие? — спросил де Голль.

— Господин президент, мы можем обсуждать этот вопрос только один на один.

Все вышли. Генерал извиняющимся тоном сказал:

— Господин президент, этого я не могу сообщить даже вам.

Де Голль выпрямился во весь свой рост и произнес:

— Это последний раз, когда американский генерал позволяет себе так разговаривать с президентом Французской Республики.

Многих европейских руководителей — не только де Голля — мучило страшное видение: когда-нибудь Москва и Вашингтон договорятся, подпишут договор о ненападении, американские войска уйдут из Европы и заберут с собой атомный зонтик. Свой континент они надежно прикроют межконтинентальными ракетами. А Европе придется самой себя защищать.

Лондон и Вашингтон понимали, что им нужно перетащить де Голля на свою сторону. В мае 1961 года президент Джон Кеннеди поехал в Париж. Этой встрече предшествовал неудачный путч во Франции.

Крайне правые офицеры, которые решили не допустить ухода Франции из Алжира, создали секретную вооруженную организацию (ОАС) и подняли восстание. К ним присоединилось примерно пятнадцать полков. Руководители восстания пригрозили, что «лица, непосредственно принимавшие участие в отказе от Алжира и Сахары, предстанут перед военным трибуналом, специально созданным для рассмотрения преступлений против безопасности государства».

Первым мятежники собирались наказать де Голля. Франция растерялась и, возможно, была готова капитулировать перед мятежниками. Но де Голль действовал жестко и уверенно. Он ввел чрезвычайное положение, прекратил морское и воздушное сообщение с Алжиром. Приказал арестовать тех военных, которые могли бы поддержать мятежников. Генерал выступил по телевидению. Он надел военную форму и потребовал не подчиняться приказам мятежников. Речь была несколько патетической, но де Голлю она удалась. «Француженки и французы! Помогите мне!» — говорил он.

Генерала услышали. Его твердая позиция произвела впечатление на тех, кто присоединился к бунтовщикам. Мятеж быстро подавили. Мятежники, которым удалось ускользнуть от правосудия, попытались отомстить де Голлю.

9 сентября 1961 года ночью в Париже на дороге, которая ведет из Елисейского дворца в Коломбэ, мятежные офицеры из секретной вооруженной организации попытались взорвать машину де Голля. В автомобиле находились еще и жена де Голля, его адъютант и охранник. Машину охватил огонь — это воспламенилась детонирующая смесь, но десять килограммов пластической взрывчатки по счастливой случайности не взорвались.

Мятежные генералы придерживались проамериканских позиций и были сторонниками тесного сотрудничества с НАТО. Озабоченный развитием событий американский посол в Париже предложил французскому президенту военную помощь в борьбе с повстанцами. Шарль де Голль отверг предложение. Президент был возмущен попыткой посольства вмешаться в его дела. Но возмущение было не по адресу. Как раз американский посол потребовал от резидентуры ЦРУ не поддерживать противников де Голля. Но было поздно. Визит Джона Кеннеди в Париж прошел плохо потому, что французский президент был во власти своего раздражения.

13 февраля 1960 года на полигоне Регган в самом центре пустыни Сахара, в Алжире, была испытана первая французская ядерная бомба. Там, во французской Сахаре, проводились и дальнейшие испытания. В апреле 1961 года, когда французские военные подняли мятеж и потребовали от правительства не предоставлять независимость Алжиру, полным ходом шли приготовления к очередному испытанию на полигоне. Ученые предложили генералу, который руководил работами, провести испытание немедленно, чтобы мятежники не попытались захватить оружие. Через три дня пришел приказ президента провести испытания.

(Так же поступят и США в 1975 году, накануне падения Южного Вьетнама. Там находился исследовательский реактор: американцы вывезли на самолете все ядерные материалы, чтобы они не достались северным вьетнамцам.)

Шарль де Голль был невероятно доволен успешными испытаниями. Рассказывают, что президент кричал:

— Да здравствует Франция!

Напрасно США и Англия пытались его остановить, ООН пугала опасностью заражения атмосферы, а Нигерия даже разорвала дипломатические отношения с Францией. Де Голль отнесся к этому высокомерно-иронично:

— Забавно, что эти страны, которые так резко выступили против Франции, молчали, пока США и СССР осуществили больше двухсот ядерных испытаний. Франция сумела доказать, что способна самостоятельно совершить ряд научных, технических и промышленных подвигов, необходимых для создания атомного оружия. Теперь Франция обрела независимость.

Ради бомбы Шарль де Голль был готов ссориться с американцами.

Французов раздражала американская монополия в политических и стратегических органах НАТО. Шарль де Голль требовал, чтобы европейские страны на равных правах с американцами участвовали в принятии стратегических решений. Зная настроения де Голля, канцлер ФРГ Конрад Аденауэр внушал Джону Кеннеди, что НАТО являет собой жалкое зрелище, парализовано и медленно умирает. Члены Североатлантического блока не выполняют свои обязательства. Консультаций мало. В НАТО нет жизни. Для поднятия духа необходимо, чтобы Вашингтон консультировался с союзниками по важнейшим вопросам обороны и безопасности. Для начала Соединенные Штаты должны понять, какие значение НАТО имеет для них самих.

Кеннеди приехал в Париж и попытался уговорить де Голля отказаться от собственного ядерного оружия. Кеннеди предложил в порядке компенсации передать под командование НАТО подводные лодки, вооруженные ядерными ракетами «Поларис», что создаст европейские средства сдерживания. Кроме того, американский президент твердо обещал пустить в ход ядерное оружие, чтобы защитить Западную Европу от Советского Союза.

Но Джон Кеннеди не смог ответить на конкретный вопрос де Голля: в каком именно случае американцы нанесут ядерный удар по целям в Советском Союзе.

— Я не удивляюсь тому, что не могу получить конкретный ответ, — заметил де Голль, — хотя этот вопрос имеет для моей страны важнейшее значение. Что касается передачи подводных лодок с «Поларисами» в ведение Североатлантического блока, то это ничего не изменит. Военными силами НАТО тоже командуют американцы, так что решение о запуске ракет все равно будет приниматься в Вашингтоне.

НАТО, говорил французский президент, было создано в тот момент, когда все было просто. Считалось, что американской сдерживающей мощи достаточно для защиты Западной Европы, поэтому все согласились, чтобы Америка командовала Объединенными вооруженными силами и решала основные политические вопросы.

Теперь ситуация изменилась. Даже если у Советского Союза меньше ядерного оружия, чем у Соединенных Штатов, все равно советские ядерные арсеналы способны парализовать Америку. Американцы говорят, что не бросят Европу в беде, и, возможно, сами в это верят. Вдруг в Вашингтоне испугаются? А войну с применением обычного оружия Европа проиграет. Поэтому Франция создает собственное ядерное оружие — как средство сдерживания. Тогда СССР будет знать, что Европа в любом случае сможет ответить ударом на удар.

Де Голль еще раз повторил, что Франция должна стать ядерной державой:

— Для нашей страны — это единственное средство обеспечить такое положение, чтобы никто не мог попытаться уничтожить нас, не опасаясь погибнуть сам.

Кеннеди продолжал уговаривать французского президента, но де Голль к нему не прислушался. Во-первых, из соображений национальной гордости — де Голль хотел, чтобы Франция обрела атрибуты великой державы. Во-вторых, его не устраивало, что американское ядерное оружие могло быть применено лишь по приказу американского президента. Но каждые четыре года в США к власти приходит новый человек. Вдруг очередной президент не захочет рисковать своей страной ради Европы?

— Конечно, — вновь и вновь объяснял де Голль, — Франция не хочет и не может создать атомную мощь, которая могла бы в количественном отношении конкурировать с американской или советской. Но количество при сдерживании, пожалуй, не является существенным. Кто обладает ядерной мощью, тот может оказать влияние на моральное состояние противника, ибо атомные бомбы несут с собой разрушение и уничтожение, на которые не может пойти ни одно государство. Поэтому Франции нужна собственная сдерживающая мощь.

Французский президент не верил в партнерство и в союзы и считал, что каждое государство должно позаботиться о себе. Заполучив бомбу, Шарль де Голль исполнился уверенностью в собственных силах. Он давно искал повода выйти из Североатлантического блока. Еще 14 сентября 1958 года он отправил президенту США и британскому премьер-министру письма, в которых говорилось, что участие Франции в военной организации Североатлантического договора не соответствует интересам страны.

3 ноября 1959 года де Голль, выступая в высшей военной школе, заявил, что с военной интеграцией покончено. После этого ушел в отставку премьер-министр Антуан Пинэ, который сказал де Голлю, что французский народ чувствует себя в безопасности, лишь сознавая, что американцы рядом и нападение Советского Союза на Западную Европу означает агрессию против Соединенных Штатов. Таким образом, в случае нападения не придется, как во время Второй мировой, ждать три-четыре года, пока французов освободят, потому что американцы немедленно вмешаются…

В мае 1959 года французский флот в Средиземном море перестал подчиняться командованию НАТО. В июне де Голль запретил американцам ввозить на территорию Франции ядерное оружие и переподчинил себе систему противовоздушной обороны.

Зато он поладил с недавними заклятыми врагами и установил партнерские отношения с Западной Германией. Де Голль говорил об отношениях с немцами:

— Мы и немцы многое пережили вместе. Мы прошли сквозь чащобы, полные диких зверей. Мы прошагали обожженные солнцем пустыни. Мы взбирались на покрытые снегом горные пики в постоянных поисках скрытых сокровищ — обычно соперничая, а в последнее время сотрудничая друг с другом. И теперь мы узнали, что никаких скрытых сокровищ нет и что нам остается одна только дружба.

29 июля 1960 года президент де Голль сказал прибывшему в Париж канцлеру ФРГ Конраду Аденауэру:

— НАТО — это филиал Америки на нашем континенте. Никто не может предсказать действия американцев на случай возникновения опасности. Соединенным Штатам отданы все права по защите Европы, и при этом нет даже уверенности, захочет ли Америка сразу защищать Европу. Когда народы уверены, что ответственность за оборону лежит на американском генерале, они равнодушны к обороне, а это плохо.

Чтобы вновь стать великой державой, считал президент, Франция не должна питать сомнений в своей способности обеспечить собственную оборону.

В марте 1966 года правительство Франции отправило памятные записки всем странам — членам НАТО, в которых сообщало, что с 1 июля 1967 года восстанавливает национальное командование над своими вооруженными силами. Для Москвы эти слова звучали как сладкая музыка. Французского президента пригласили в Советский Союз.

Шарль де Голль старался балансировать между Америкой и Россией, которую неизменно включал в число европейских держав. 12 ноября 1953 года он впервые употребил выражение «Европа от Атлантики до Урала», прочно вошедшее в лексикон политиков и журналистов. Правда, в первый раз оно прозвучало как «Европа от Гибралтара до Урала». Ровно через шесть лет, в ноябре 1959 года, де Голль, крайне не одобрявший гегемонистские устремления США, заявил:

— Именно Европа — вся Европа, от Атлантики до Урала, — определяет судьбы мира!

А позже генерал употребил это выражение в контексте долгосрочного политического прогноза: «Когда-нибудь Европа будет единой — от Атлантики до Уральских гор».

Однажды эта формула попалась на глаза Хрущеву. Никита Сергеевич не оценил широты взглядов французского президента, а воспринял его слова как покушение на территориальную целостность Советского Союза: куда же делась вторая половина страны — от Уральских гор до Тихого океана? Он возмутился и позвонил первому заместителю министра иностранных дел Василию Васильевичу Кузнецову. Эту историю рассказал Юрий Владимирович Дубинин, бывший посол во Франции (см. журнал «Новая и новейшая история», № 2/2008).

Василий Кузнецов вызвал Дубинина:

— Хрущев возмущен высказываниями де Голля насчет создания какой-то «Европы от Атлантики до Урала». Дал указание срочно выяснить у французов, что имеет в виду их президент, выступая с такими идеями, и не помышляет ли он расчленить Советский Союз.

Французскому послу в Москве вручили памятную записку, в которой говорилось:

«Подобные рассуждения не могут не вызывать аналогии, не напоминать о печальном прошлом, когда в гитлеровской Германии тоже говорилось о планах организации Европы от Атлантического океана до Урала».

Впоследствии Дубинину объяснили, что де Голль не имел в виду отрезать от Советского Союза половину территории, он просто плохо знал географию и считал, что Уралом Россия и заканчивается.

Никита Хрущев, встретившись с французским президентом, пытался переманить его на свою сторону. Он убеждал де Голля: Россия и Франция дважды в этом столетии вместе воевали против Германии. Сейчас Западная Германию угрожает России, а потом будет угрожать так же Франции! Нельзя позволять Германии создавать собственную армию и возрождать свою мощь. Президент де Голль холодно ответил, что ФРГ не угрожает ни Франции, ни России…

— Де Голль — это наибольший противник, — раздраженно рассуждал Хрущев. — Это человек, который живет, так сказать, как промотавшийся барин, какой-нибудь граф или князь. Он привык так жить, чтобы лакеи его окружали, чтобы земли у него были, чтобы на охоту со сворой выезжать. А теперь и своры нет, и землю промотал, но живет воображением старого времени…

Шарль де Голль считал, что в общем и целом может ладить с Москвой. Не без иронии замечал, что «Франция не подвергается слишком резким нападкам со стороны России, и время от времени нам даже адресуются улыбки».

— Хрущев-натура не воинственная, — считал де Голль, — Во-первых, он вышел из того возраста, когда жаждут войны, во-вторых, он слишком тучен и в-третьих, ведение войны вообще не в его натуре. Но бывают обстоятельства, при которых одно желание ничего не значит, в том числе для Хрущева. Поэтому надо действовать с чрезвычайной осторожностью.

Диалог с Москвой диктовался нуждами внутренней политики. Политикам в Париже приходилось считаться с влиятельной коммунистической партией. Французские руководители принимали в расчет привязанность компартии к Москве и исходили из того, что активная политика в отношении Советского Союза принесет им голоса левых избирателей. Партнерские отношения с СССР одновременно способствовали тому, что компартия постепенно утратила свой радикальный характер и стала больше походить на обычную парламентскую партию.

Шла маленькая игра. Париж подавал сигнал Кремлю: «Можете на нас рассчитывать, мы не пристегнемся к американской колеснице и будем вести с вами диалог». Москва отвечала Елисейскому дворцу взаимностью: «С помощью наших друзей-коммунистов мы поможем вам контролировать положение в стране».

Правда, когда 19 марта 1962 года Советский Союз признал независимый Алжир, де Голль отозвал французского посла из Москвы. Но этот конфликт не испортил отношений между двумя державами. Шарль де Голль приехал в Советский Союз уже при Брежневе. Он путешествовал по нашей стране с 20 июня по 1 июля 1966 года. Побывал в Москве, Ленинграде, Новосибирске, Киеве, Волгограде. Ему показали космодром Байконур и даже пригласили на военные учения.

«Он интересно держится, — записывал в дневнике заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов, — просто и сложно, с достоинством и даже величаво, а вместе с тем доступно и располагающе. Как оратор очень оригинален — я еще не встречал такой манеры рассуждать во время речи, останавливая внимание на отдельных словах, рефреном подчеркивая основные положения…

Речь де Голля — выученная наизусть, с аффектацией на многих словах, с театральными жестами. А в конце по-русски: «Да здравствует Россия!» Довольно необычно. Потом он здоровался со всеми нами. Маленькие глаза, желтоватые и красноватые белки, привычные любезности каждому. И поход в толпу, где он жал многим руки.

На следующий день — переговоры. Иногда острые, иногда спокойные, но всякий раз с имитацией прямоты и откровенности. В отличие от других, быть может, кроме Кеннеди, де Голль как бы вглядывается в даль истории».

И Леонид Ильич Брежнев совершил свой первый визит на Запад именно во Францию. Москва поддерживала дружеские отношения с наследниками де Голля Жоржем Помпиду и Валери Жискар д’Эстеном. Но при Жискаре уже возникло ощутимое разочарование политикой разрядки. Жискар перестал говорить о «привилегированных отношениях» между Францией и Советским Союзом.

Лидер социалистов Франсуа Миттеран ждал своего часа двадцать три года. Он сам назвал себя «рекордсменом оппозиции». Его настойчивость была вознаграждена 10 мая 1981 года, когда он выиграл президентские выборы. В Москве торжествовали. Если дружили с президентами-голлистами, что же будет теперь, когда власть перешла к социалисту, который к тому же ввел в правительство несколько коммунистов?

Миттеран заявил, что не станет оглядываться на мнение Соединенных Штатов:

— Меня не интересует, соответствует ли мое решение пожеланиям этой страны. Я даже не задаюсь таким вопросом. Как будет реагировать Америка — это ее дело. А я принимаю решения, которые считаю правильными. Чем более независимо ведет себя Франция, тем больше ее уважают.

Но в Москве не успели порадоваться его антиамериканизму.

Миттерану, считал известный французский журналист Мишель Татю, не нужно было заигрывать с Москвой для того, чтобы казаться левым, поскольку он и был левым. Ему не нужна была советская помощь в налаживании отношений с компартией, потому что коммунисты и так вошли в его правительство. Если ему и надо было кого-то успокаивать, то не Брежнева, а Рональда Рейгана, встревоженного участием французских коммунистов в кабинете министров.

Политический инстинкт Миттерана подсказал ему, что время разрядки и привилегированных отношений с Москвой миновало. К тому же его социалистическая партия всегда интересовалась соблюдением прав человека, что побудило его сурово осуждать и ввод войск в Афганистан, и военное положение в Польше.

Новый министр внешних сношений Клод Шессон объявил:

— Отношения французского правительства с Москвой не могут быть нормальными, пока советские войска находятся в Афганистане. Пока продолжается оккупация Афганистана, мы не сможем регулярно встречаться с советскими руководителями.

Президент Миттеран отказался от политики де Голля и решил вернуть Францию в военную организацию Североатлантического договора. Миттеран приказал своим генералам и адмиралам приготовиться к тому, чтобы в случае возникновения военной угрозы французская армия перешла под командование НАТО. Он занял жесткую позицию в отношении Советского Союза и встал в один строй с Маргарет Тэтчер и канцлером Западной Германии Гельмутом Шмидтом.

Правительство Федеративной Республики Гельмут Шмидт возглавил только потому, что этот пост вынужден был покинуть его предшественник Вилли Брандт, который подписал договоры с Польшей и Советским Союзом, что стало важнейшим элементом разрядки на Европейском континенте.

Брандт совершил еще один переворот в политике-признал существование Германской Демократической Республики. 19 марта 1970 года в Эрфурте Вилли Брандт встретился с председателем Совета министров ГДР Вилли Штофом. Брандта ждал большой успех. Его с энтузиазмом приветствовали толпы восточных немцев, которые скандировали: «Вилли, Вилли»! Сообразив, что у обоих участников одинаковые имена, стали выкрикивать: «Вилли Брандт»! Вилли Штоф с огорчением убедился, что среди собственных сограждан он не так популярен, как канцлер Западной Германии.

После взаимного признания обе Германии были приняты в ООН. Занимая свои места в зале заседаний, восточногерманский министр Отто Винцер и западногерманский Вальтер Шеель пожали друг другу руки. А у Советского Союза возникла новая головная боль. Столько лет Москва добивалась международного признания ГДР, а теперь советские руководители стали опасаться сближения двух Германий.

Советские теоретики доказывали, что в ГДР складывается новая социалистическая немецкая нация, поэтому вопрос об объединении Германии снимается с повестки дня. Но в Восточной Германии так не считали. В Москве забеспокоились: а ну как национальные чувства восточных немцев возьмут верх над блоковыми интересами и Бонн с Берлином объединятся? Тем более что в Восточном Берлине происходили большие перемены. Молодые члены ЦК пожелали убрать Вальтера Ульбрихта, который управлял Восточной Германией с 1945 года.

Вся власть принадлежала партийному аппарату, который перешел под контроль второго секретаря ЦК Эриха Хонеккера. Он решил, что Ульбрихт ему больше не нужен.

«Старик Ульбрихт, — вспоминает дипломат Юлий Квицинский, — который совсем недавно вывел Хонеккера из бравого руководителя Союза свободной немецкой молодежи в синей блузе и кожаных штанах в политические деятели, явно проглядел бурный рост амбиций своего питомца. Вокруг Хонеккера сложилась многочисленная группа членов политбюро и секретарей ЦК, которая все более настойчиво подвергала Ульбрихта критике и требовала его ухода в отставку».

Эрих Хонеккер в ту пору был прост в отношениях с людьми, дружил с товарищами по Союзу свободной немецкой молодежи. Любил петь старые песни немецкого рабочего движения, сыграть вечером в скат, поохотиться.

«Хонеккер, — записывал в дневнике свои впечатления Владимир Семенов, — произвел впечатление зрелого и что-то про себя обдумывающего паренька. Держался откровенно и прямо. Рукаст. Вечером в посольстве мы сильно подвыпили. Я старался высказать ему мысль, что мы имеем на него надежду. Силен ли он? Вилли Штоф не то более ограничен, не то менее влиятелен».

Примерно год ушел на сложные интриги с деятельным участием Леонида Брежнева и председателя КГБ Юрия Андропова. Ключевую роль сыграл советский посол в ГДР Петр Андреевич Абрасимов, профессиональный партийный работник, недавний секретарь ЦК компартии Белоруссии.

«Абрасимову, — вспоминал работавший в Берлине Юлий Квицинский, — было пятьдесят лет, он был в расцвете сил и энергии и был человеком, который быстро шел в гору. Вопросы решал сразу и напористо… Активность в работе он всячески поощрял, хотя был очень строг и требователен, а иногда и непредсказуем в своих решениях и поступках. Со временем я начал понимать, что, имея за плечами огромный опыт партийно-аппаратной работы, он «вычисляет» зачастую такие возможные коварные замыслы и ходы у других, до каких мне сразу было бы и не додуматься».

Петра Абрасимова называли смесью интеллигента и бульдозера. В Берлине его персона вызвала отторжение едва ли не с момента приезда. Его обвиняли в высокомерии, пренебрежительном отношении к руководителям Восточной Германии, злоупотреблении служебным положением. Посол звонил по правительственному телефону главе правительства ГДР, даже если речь касалась покраски забора.

Посол был активным сторонником смены руководства в Восточном Берлине. Возможно, полагал, что новый человек, обязанный ему своим возвышением, будет в большей степени поддаваться влиянию, чем старый догматик Ульбрихт. После приема в советском посольстве задержались несколько членов политбюро, включая Штофа и Хонеккера. Абрасимов пригласил всех в курительный салон. Пошел откровенный разговор о том, что по состоянию здоровья Ульбрихту пора уходить. Абрасимов неожиданно спросил Штофа:

— А кто, по вашему мнению, мог бы занять этот пост?

Отступать было некуда, вспоминал сам Абрасимов, Вилли Штоф не мог назвать себя. Сделав над собой усилие, глава правительства произнес:

— Я думаю… товарищ Хонеккер.

Но в Москве не все хотели перемен. Излишняя активность посла тоже смущала.

«Над головой Абрасимова сгущались тучи, — вспоминает Юлий Квицинский. — Дела его были очень плохи. К такому заключению я пришел после того, как однажды очень осторожный в кадровых делах Громыко вдруг в моем присутствии сказал, что он, видимо, ошибся в Абрасимове как в человеке и коммунисте. Вместо осуществления линии ЦК КПСС в ГДР он занялся совершенно неуместными интригами, и за это ему придется отвечать».

Андропов вызвал для доклада руководителя представительства КГБ в ГДР генерал-лейтенанта Ивана Анисимовича Фадейкина. Эрих Хонеккер приложил немало сил, чтобы завоевать поддержку советского политбюро. Когда Хонеккер занимался устранением Ульбрихта, его доверенные лица вылетали в Москву на военных самолетах Группы советских войск в Германии. В конце концов он добился своего.

«Решающая схватка между Ульбрихтом и Хонеккером, — рассказывал генерал Маркус Вольф, — произошла во время беседы с глазу на глаз в летней резиденции генерального секретаря. Хонеккер приказал охране сопровождать его. Сотрудников главного управления охраны удивил необычный приказ — на встречу друзей взять с собой не только обычное оружие, но и автоматы.

Прибыв к резиденции Ульбрихта, Хонеккер в разговоре с начальником охраны сослался на свои полномочия секретаря ЦК, отвечающего за вопросы безопасности. Он приказал занять все входы и выходы и прервать связь. Выходит, Хонеккер казался исполненным решимости арестовать своего «приемного отца», если тот отказался бы выполнить его требования.

Так далеко дело не зашло. После жесткой полуторачасовой дискуссии Ульбрихт, покинутый Москвой и большинством членов политбюро, сдался. Он написал заявление в адрес ЦК с просьбой об отставке, чего от него требовал Хонеккер…»

3 мая 1971 года на XIV пленуме ЦК Вальтер Ульбрихт покорно попросил освободить его от обязанностей первого секретаря:

— Мой возраст и моя ответственность перед Центральным Комитетом, перед партией и народом не позволяют мне далее заниматься столь напряженной деятельностью. Пришло время передать эти функции в более молодые руки.

Хонеккера избрали генеральным секретарем. Вальтер Ульбрихт, отметив свое восьмидесятилетие, через два года умер. Похороны ему устроили пышные.

Хонеккер сильно изменился. От былой демократичности не осталось и следа. К Брежневу и его соратникам Хонеккер относился без всякого пиетета. Он стал улучшать жизненный уровень ГДР за счет денег, получаемых от Западной Германии. Причем советские представители заметили, что о контактах с Западом их ставят в известность постфактум.

Глава правительства Вилли Штоф предупреждал Москву, что Хонеккер — националист и думает только о том, как укрепить связи с Западной Германией. Доверенные люди Штофа часто беседовали на сей счет с советским послом и главой представительства КГБ в ГДР. Фактически они просили помочь сменить генерального секретаря. Помощники Штофа передавали в посольство и представительство КГБ секретные материалы — для того чтобы показать гибельность линии Хонеккера.

Эрих Хонеккер об этом знал. Он, в свою очередь, несколько раз пытался отправить Вилли Штофа в отставку. Но Москва не хотела нарушать баланс сил в Восточном Берлине и не позволяла Хонеккеру избавиться от Штофа. Советских руководителей устраивала такая ситуация в руководстве ГДР, при которой члены политбюро вынуждены были за помощью и советом обращаться к Москве…

В Советском Союзе очень дорожили Восточной Германией, которая находилась на передовой холодной войны. Группа советских войск в Германии в шестидесятые годы состояла из десяти танковых и десяти стрелковых дивизий — триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров, семь с половиной тысяч танков, девятьсот самолетов.

Министр обороны маршал Родион Малиновский, выступая на партийной конференции Группы советских войск, сравнил ее со стрелой туго натянутого лука:

— Если возникновение угрозы войны заставит метнуть стрелу, то остановить ее сможет только пролив Ла-Манш, и то на время…

Национальная народная армия ГДР считалась в Организации Варшавского договора самой боеспособной после советской и занимала первую линию обороны против Запада.

За надежность армии отвечало первое главное управление министерства госбезопасности ГДР. Военные контрразведчики сопровождали заботливым вниманием каждого немца в военной форме — от первого медосмотра до демобилизации. Еще во время призыва решался вопрос, где будет служить новобранец. Если призывник казался «ненадежным», его отправляли вглубь страны. Надежным доверяли службу на границе с капиталистической ФРГ, на передовой холодной войны.

Некоторое время советский посол сохранял влияние на генерального секретаря. В выходные дни Петр Абрасимов приезжал к Хонеккеру на его двухэтажную дачу в поселке Вандлиц. Хонеккер сам открывал гостю калитку, его жена Марго угощала чаем.

Хонеккер научился выступать и вести переговоры без шпаргалки, непринужденно, казался открытым, компетентным и убежденным в своих идеях. За ним была репутация отважного борца с нацизмом, человека, сидевшего в концлагере. С годами Хонеккер становился все более самоуверенным. Ему докладывали о потрясающих успехах экономики ГДР, и он верил.

Советские дипломаты и разведчики знали, что руководитель братского государства Вальтер Ульбрихт вел себя очень уверенно и безжалостно. Если советский дипломат делал или говорил нечто, что ему не нравилось, он добивался отправки советского товарища домой. Эрих Хонеккер был еще жестче. Тогдашний советский посол в ФРГ Валентин Фалин пишет, как после его несколько критических замечаний в адрес линии Хонеккера, за ним установили слежку спецслужбы ГДР. Генерал Фадейкин предупреждал Фалина: будь поаккуратнее, помни, что находишься под прицелом.

«Существование в изоляции, — считает Валентин Фалин, — обострило у властей ГДР комплекс неполноценности. И невольно влечет к жестким выражениям».

Министерство госбезопасности ГДР возглавлял Эрих Мильке, его считали преданным Ульбрихту. В реальности он был служакой, который верно служит хозяину — пока он не меняется. Когда Ульбрихт был руководителем партии, Мильке второму секретарю ЦК Хонеккеру ничего не докладывал. Министр госбезопасности вообще долгое время скептически относился к Хонеккеру, себя считал более значительным деятелем рабочего движения. А жену Хонеккера Марго просто ненавидел.

Министр госбезопасности на всех собирал материалы. В частности, Мильке пытался выяснить, при каких обстоятельствах в нацистские времена Хонеккер бежал из Бранденбургской тюрьмы — не означает ли это, что он был завербован гестапо? Когда надо было произнести тост в честь генерального секретаря, Мильке первоначально имя Хонеккера опускал, потом привык и верно служил новому хозяину.

Спецслужбы ГДР сломали карьеру канцлера ФРГ Вилли Брандта, которому Восточная Германия была столь многим обязана. Брандт вынужден был уйти в отставку, когда выяснилось, что его личный референт Гюнтер Гийом вместе со своей женой много лет работали на разведку ГДР. Вот так в результате успешной работы восточногерманской разведки новым канцлером стал Гельмут Шмидт, занявший более жесткую позицию в отношении Советского Союза и ГДР. В годы Второй мировой обер-лейтенант вермахта Шмидт воевал на Восточном фронте. Его танковая дивизия пыталась взять Ленинград. Ему повезло, он остался жив.

Гельмут Шмидт в августе 1945 года был отпущен из британского лагеря для военнопленных. Ему было двадцать шесть лет, из них восемь он прослужил в вермахте:

— Я ничего не знал о мире, — вспоминал он много позже, — я не слышал слова «демократия». В конце войны я сказал своему командиру: «Мы делаем глупость. Нам надо сдерживать Советы и позволить американцам продвинуться как можно дальше». Командир ответил: «Шмидт, я сделаю вид, что ничего не слышал». Я никогда не воспринимал американцев и англичан как врагов, хотя я из Гамбурга, где за неделю англичане убили тридцать тысяч человек. Но гамбуржцы — англофилы со времени Наполеоновских войн и возмущались не только англичанами, сколько Герингом, который не сумел их защитить.

В Социал-демократической партии Гельмут Шмидт считался экспертом по военным вопросам и три года был министром обороны. Он и стал бить тревогу по поводу новых советских ракет средней дальности, нацеленных на Западную Европу.

Советские военные хотели разместить «Пионеры» еще и на Чукотке, чтобы под ударом оказалась территория Соединенных Штатов. Но там вечная мерзлота, необжитая территория. На такие непосильные для страны расходы все же не пошли. А вот установка «Пионеров» вдоль западных границ шла стремительными темпами. Американцы фиксировали, что каждую неделю появляются две новые ракеты. Всего было поставлено на вооружение шестьсот пятьдесят ракет. У каждой три боеголовки.

Начальник Генштаба маршал Ахромеев показал дипломату Юлию Квицинскому карту объектов НАТО в Европе, по которым должен быть нанесен ядерный удар; на ней значилось девятьсот с лишним целей. На каждую цель для верности было наведено несколько ядерных боезарядов.

Канцлер Шмидт просил Москву прекратить развертывание СС-20. Он пытался объяснить советскому руководству, что они играют в опасную игру:

— Целью ваших новых ракет может быть только ФРГ, и я обязан предпринять какие-то меры. Эти ракеты нарушают баланс сил в Европе. Если вы будете продолжать установку ракет, я потребую от американцев принять меры.

Советские руководители пропустили слова канцлера мимо ушей. Шмидт вспоминал:

— Я спрашивал потом Михаила Горбачева: «Разве вы не были членом политбюро, когда размещали ракеты СС-20? Каждая несла три боеголовки индивидуального наведения. Одной ракетой вы могли стереть с лица земли три немецких города — Гамбург, Бремен Ганновер. Зачем вам нужно было нам угрожать?» Горбачев ответил — и у меня нет оснований сомневаться в его словах: «Политбюро этого не решало. Старик сделал это сам вместе с армией». Старик — это Брежнев. Новые советские ракеты средней дальности меняли баланс сил, большинство из них были нацелены на ФРГ.

— Вы боялись, что русские пустят их в ход? — спрашивали журналисты Шмидта.

— При Брежневе, скорее всего, это бы не произошло. Я знал, что он действительно боялся войны. Но я понимал, что при другом советском руководителе события могут пойти иначе. Особенно если учесть крайне нервное состояние немецкого населения, которое может не выдержать давления и выбросить лозунг: «Лучше был красным, чем мертвым».

Гельмут Шмидт проявил настойчивость, и в декабре 1979 года НАТО сделало ответный ход: приняло решение разместить в Западной Европе четыреста шестьдесят четыре новые крылатые ракеты наземного базирования «Томагавк» и заменить сто восемь устаревших ракет «Першинг» модернизированными ракетами «Першинг-2».

В Москве очень рассчитывали на антивоенное движение, надеялись настроить общественное мнение Западной Европы против Соединенных Штатов. Предупреждали, что в случае войны Советскому Союзу придется нанести удар по густонаселенной Европе, которая неразумно разрешает американцам размещать у себя новые ракеты. Но это только породило всплеск антисоветских чувств. И страх.

Вновь, как и в пятидесятые годы, заговорили о том, можно ли спастись от ядерной бомбы, каковы возможности гражданской обороны. Военные всегда исходят из того, что способны выиграть любую войну, в том числе ядерную. Развитая система гражданской обороны спасет население и сохранит промышленный потенциал, надо лишь научить людей вести себя правильно.

Впрочем, более трезвые голоса звучали пессимистично:

— Какая гражданская оборона может защитить от взрыва шести тысяч ядерных боеголовок? Выбор здесь только один — погибнуть на открытом месте или в норе, быть зажаренным или сваренным заживо. Невозможно защититься против того количества боеголовок, которое СССР и США развернули друг против друга.

В Москве надеялись расколоть Запад, поладить с Европой и оставить Соединенные Штаты в изоляции. Но в трех ключевых столицах — Бонне, Париже и Лондоне — на первых ролях оказались сторонники жесткой линии.

Премьер-министр Маргарет Тэтчер решила разместить на территории своей страны сто сорок четыре крылатые ракеты и тем самым доказала, что Англия — самый надежный американский союзник в Европе. Антиядерные и антиракетные настроения ее не смутили. Она считала, что одностороннее разоружение опасно и делает ядерную войну более вероятной.

— Нам нужно иметь в нашем распоряжении столько же ядерного оружия, сколько есть у Советского Союза, — говорила она в палате общин, — столько же ядерных ракет средней дальности, сколько имеет Советский Союз.

Президент Франции социалист Франсуа Миттеран точно так же сразу поддержал размещение американских ракет в Европе — как ответ на новые советские ракеты:

— Советы с их ракетами СС-20 разрушают баланс сил в Европе. Я не могу этого принять. Мы обязаны вооружаться, чтобы восстановить баланс. Тот, кто пытается оторвать Европу от Америки, мешает сохранению мира.

В 1983 году началось размещение американских ракет. Оно поставило Советский Союз в весьма невыгодное положение. Советские военные забили тревогу.

«Першинг-2» — высокоточные ракеты, способные уничтожать подземные пункты управления страной и вооруженными силами. Крылатые ракеты «Томагавк» летят сравнительно медленно, но на сверхмалых высотах, применяются к складкам местности и легко уходят от огня системы противовоздушной обороны.

Новое американское ядерное оружие в Европе усилило в нашей стране ощущение уязвимости. Министр обороны Дмитрий Федорович Устинов мрачно объяснял на политбюро: подлетное время ракеты «Першинг» — меньше шести минут. Советское руководство даже не успеет укрыться в бункере. А наши баллистические ракеты будут лететь до территории Соединенных Штатов через Северный полюс значительно дольше. Если вообще будет кому отдать приказ и их успеют запустить…

Получилось, что установка огромного количества ракет «Пионер» не только не укрепила безопасность нашей страны, как уверяли военные, а, напротив, подорвала ее.

Уже тяжелобольной Юрий Андропов говорил в своем кругу:

— Американцы хотят сломать стратегический паритет, чтобы иметь возможность нанести первый обезоруживающий удар. А наша экономика в плачевном состоянии, ей нужно придать ускорение, но наши руки связаны Афганской войной. Нам не удалось помешать размещению их ракет в Европе. Тут нужно честно сказать — мы проиграли.

Руководство Советской армии не сомневалось: американцы готовят войну. Все экономические возможности государства были мобилизованы для ответных военных усилий. Дополнительные ракеты предполагалось установить на территории Чехословакии и ГДР. Советский военный флот — надводный и подводный с ядерными ракетами на борту — готовили выдвинуть поближе к американским берегам.

На совместных учениях стран Варшавского договора «Союз-83» отрабатывались планы войны с Западом. После массовой обработки ядерным оружием районов дислокации войск НАТО ударные группы пяти фронтов должны были взломать западногерманскую оборону. За две недели предполагалось сокрушить ФРГ и дойти до французской границы. Если НАТО не капитулирует, начнется второй этап операции — разгром Франции. Один фронт продолжит наступление к Ла-Маншу, второй повернет на юг и выйдет к границе Испании. Продолжительность второго этапа — месяц.

24 ноября 1983 года от имени Андропова было сообщено, что на территории ГДР и Чехословакии будут развернуты пусковые установки оперативно-тактических ракет «Темп-С», а советские подводные лодки и корабли с ядерным оружием будут продвинуты к берегам Америки.

Одно из соединений ракетных подводных крейсеров стратегического назначения Северного флота получило особое задание. Подлодки проекта 667А с баллистическими ракетами несли боевое дежурство поближе к территории Соединенных Штатов, в районе Бермудского треугольника. Запущенные с этих лодок ракеты должны были долететь до США так же быстро, как «Першинги» и «Томагавки» до советских городов.

Началось создание нового мобильного ракетного комплекса «Скорость», который собирались установить поближе к границам западных держав. Задача — уничтожить стартовые позиции американских ракет в Европе раньше, чем они взлетят.

Начальник ракетных войск и артиллерии Сухопутных войск генерал-лейтенант Владимир Михайлович Михалкин получил приказ развернуть две ракетные бригады на территории ГДР и одну в Чехословакии. В ноль часов по московскому времени 25 июня 1984 года он доложил с заглубленного командного пункта одной из стартовых батарей начальнику Генштаба маршалу Николаю Васильевичу Огаркову, что «ракетчики Сухопутных войск к боевому дежурству по охране границ Союза Советских Социалистических Республик и стран социалистического содружества приступили».

Разработали зенитно-ракетный комплекс с ядерной боеголовкой, который гарантированно уничтожал американские «Першинги». Правда, получалось, что для этого надо устроить ядерный взрыв над Москвой… Этому ужаснулись только потом, при Горбачеве, а пока военная промышленность осваивала выделяемые ей миллиарды.

Но на самом деле главная опасность для социалистического лагеря исходила не извне, а изнутри. Восточный блок только казался несокрушимым монолитом.

В холодной войне открылся новый фронт — внутри самой социалистической системы. Когда инакомыслящих перестали расстреливать, а стали всего лишь сажать, высылать за границу или помещать в психиатрические клиники, нашлось немало мужественных людей, открыто выступивших против системы.

В силовом поле холодной войны проблема инакомыслящих приобрела особую остроту. С одной стороны, пристальное внимание к ним со стороны мирового общественного мнения, попытки западных стран помочь им иногда спасали диссидентов от расправы. С другой, они воспринимались не как критики системы, а как агенты Запада, и их нужно заставить замолчать.

7 января 1974 года на заседании Политбюро ЦК КПСС обсуждалась судьба писателя Александра Исаевича Солженицына. Публикация документального исследования «Архипелаг ГУЛАГ» — о системе террора в Советском Союзе — переполнила чащу терпения членов политбюро. Рассматривались два варианта — посадить или выслать из страны. Члены политбюро склонялись к первому варианту, но Брежнев с Андроповым пришли к выводу, что избавиться от лауреата Нобелевской премии проще, чем его сажать. Солженицына выслали.

Долго не знали, что делать с академиком Сахаровым, который возмущался нарушениями прав человека в стране. Трижды Герой Социалистического Труда создатель водородной бомбы Сахаров сделал для страны больше, чем вся армия чекистов и цекистов, которые преследовали его многие годы и укоротили ему жизнь. Андрея Дмитриевича Сахарова отправили в ссылку в закрытый для иностранцев Горький, где над ним просто измывались. А на Запад, чтобы показать, что академик жив и о нем заботятся, чекисты переправили кадры оперативной съемки медосмотра Сахарова в Горьком.

Диссиденты появились и в других социалистических странах. В январе 1977 года в Праге либеральная интеллигенция основала Движение в защиту прав человека «Хартия-77», чтобы помочь несправедливо преследуемым людям. Одним из руководителей движения был драматург Вацлав Гавел, будущий президент республики.

Свою жизнь Гавел провел в театре, литературных кафе, пражских пивных, в страстных литературных спорах и дружеском застолье. Олицетворением чешского национального характера кажется герой известного романа — бравый солдат Швейк. Вацлав Гавел при всем своем изощренном интеллектуализме и есть подлинно народный тип. Он очень органичный и естественный. Прекрасно вписывается не только в богемную жизнь Праги, но и в чешскую провинцию. Его жизнь никак не назовешь простой, веселой и легкой, но аресты, тюрьма его не ожесточили. Он умеет наслаждаться жизнью.

В 1948 году семья Гавелов как буржуазный элемент была лишена всей собственности и превращена в объект классовой борьбы. Гавелов должны были выселить в пограничную деревеньку, но потом все-таки оставили в Праге. Вацлав пошел работать — с его происхождением не брали в гимназию, он служил в армии. Демобилизовавшегося солдата опять не приняли учиться, он поступил в театр рабочим сцены и сделал изрядную карьеру, став осветителем.

Он был опьянен воздухом свободы в 1968 году, когда началась Пражская весна. Исчез страх, люди могли свободно собираться, говорить, спорить. После 1969 года Гавел был отовсюду изгнан, объявлен врагом. Он писал пьесы и нашел себе место рабочего на пивоваренном заводе. В течение двадцати лет на родине не вышло ни одно его произведение. Его книги распространялись в самиздате, пьесы ставились за границей.

Единственное, что не менялось в его жизни, это была его жена Ольга — при поразительной разности их характеров. Он — выходец из буржуазной семьи, вечно стесняющийся интеллектуал. Она — пролетарская девушка, несентиментальная, трезвомыслящая, языкастая, из тех, кого на мякине не проведешь. Гавел признавался, что как застенчивый интеллектуал нуждался в том, чтобы рядом была энергичная женщина, с которой можно советоваться и которую одновременно слегка побаиваешься…

Для властей создание общественного комитета «Хартия-77» грянуло как гром среди ясного неба. Гавела арестовали. Власти были уверены, что арест напугает драматурга, который не был похож на политического бойца. Но Гавел оказался упрямым человеком. В тюрьме он работал на сварке вместе с будущим министром иностранных дел Чехословакии Иржи Динстбиром. Начальник лагеря, видя их, обыкновенно говорил:

— Гитлер это решал иначе. Он такую сволочь сразу отправил бы в газовую камеру.

«Я кажусь веселым парнем, — Гавел предпочитает отзываться о себе иронически, — кутилой, который любит радости и грехи жизни. Но при этом вся моя жизнь — это постоянное бегство в одиночество и тихую сосредоточенность. Я робкий и застенчивый и при этом имею репутацию бунтаря.

Для многих являюсь постоянным источником надежды, хотя я сам постоянно впадаю в состояние депрессии, неуверенный и сомневающийся в себе человек.

Я слыву твердым, мужественным, почти жестоким, который, не задумываясь, выбрал тюрьму, хотя мне предлагались более заманчивые альтернативы.

А ведь я постоянно чего-то боюсь. И даже мои воображаемые отвага и выдержка порождены страхом — страхом перед собственной совестью, которая так любит мучить меня за измену действительную и мнимую. Но при всем этом и вопреки всему этому я знаю, что, если бы было нужно, я бы снова пошел в тюрьму и вновь выдержал все испытания…»

Судьба некоторых диссидентов складывалась трагически.

Болгарский писатель Георгий Марков бежал из Софии в Англию. Он работал на Би-би-си, женился на англичанке. 7 сентября 1978 года, когда Марков шел домой, незнакомец уколол его зонтиком. Жена Маркова вспоминала: Георгий вернулся домой здоровым, а наследующий день уже был в критическом состоянии. Через несколько дней Марков скончался в страшных муках.

Пытались убить и другого болгарского диссидента Владимира Костова, но он выжил. Покушение на его жизнь помогло британской полиции понять, как отравили Маркова. Считается, что убийство организовала болгарская госбезопасность при технической поддержке советского КГБ.

В Лондоне знаменитый Сева Новгородцев, обозреватель русской службы Би-би-си, рассказывал мне:

— Марков сидел рядом с нами. Он был очень успешный болгарский журналист, встречался с генеральным секретарем ЦК коммунистической партии Тодором Живковым, но то, что он про Живкова знал, для Би-би-си оказалось слишком соленым и перченым. Руководство нашей радиостанции сказало: извини, мы этого передавать не будем. Тогда он отнес материалы на радио «Свобода». Он выпустил 14 программ… Теперь задним числом мы знаем, что Живков обратился за помощью в Москву. В Москве ответили, что приводить в исполнение этот приговор мы не будем, это ваши дела, но поможем техникой. И помогли. Появился зонтик в виде пневматического ружья, который выстрелил в Маркова невидимым глазу шариком с рицином. Все это было настолько технологически совершенно, что никому и в голову не могло прийти, что его убили. И только подобное же покушение в Париже навело полицию на след. Еще одна проверка, и нашли тот же самый яд… Сами понимаете, чтобы такую операцию провести, надо было точно знать, когда он выйдет на улицу. Теоретически у них должен быть человек внутри Би-би-си. Детективное агентство прислало сюда к нам на полгода здорового мужика. Ну и что? Он ходил по коридорам, разговаривал со всеми, играл в шахматы, завел шашни с ведущей музыкальной программы, по-моему, так ничего и не нашел и через полгода растворился. Но для нас это было предупреждением…

Советское руководство крайне болезненно реагировало на перебежчиков. А на Западе поначалу не понимали их ценности в холодной войне.

После войны два офицера Красной армии перебежали к американцам в Вене. Им оказали прием по высшему разряду. Потом офицеры передумали и сказали, что хотят вернуться. Их отвезли в Вену и столь же торжественно передали советским властям.

Еще один перебежчик, когда его доставили в Лондон, вдруг сказал, что просит отправить его домой. Директору британской разведки МИ-6 Стюарту Мензису возившиеся с перебежчиком разведчики в сердцах посоветовали дать перебежчику наркотик и утопить в Северном море. Но его вернули, сообразив, что это была подстава.

Офицер венгерской разведки бежал в Австрию и просил связать его с резидентурой ЦРУ. Австрийцы опасались, что советские чекисты его найдут, и поместили под охрану. Но за два дня до отправки в Соединенные Штаты венгра нашли лежащим на полу. Он был в агонии. Его отравили. Поскольку о нем знали немногие, расследование оказалось успешным: помогавший американцам офицер австрийской полиции безопасности был агентом чехословацкой разведки.

В 1948 году директор МИ-6 Стюарт Мензис сформировал комитет по перебежчикам из трех разведчиков, потребовав, чтобы они каждые три месяца составляли справку — что сделано для вербовки. На амерканской стороне за души перебежчиков сражались разведки трех родов войск и ЦРУ. В конце концов создали межведомственный комитет по перебежчикам в Вашингтоне.

Перебежчиков в Германии и Австрии скопилось немало. Но любой из них мог оказаться советским агентом. К тому же содержание перебежчиков — это серьезные расходы, особенно обременительные для британской разведки с ее сравнительно небольшим бюджетом. Англичане пытались сократить расходы. Перебежчикам обещали солнечную Австралию, но там их помещали в малопривлекательные лагеря для перемещенных лиц. Но советской стороне скоро стало известно, что на Западе можно угодить не только в лагерь, но и просто за решетку…

В определенном смысле все, кто тогда бежал на Запад, жили в страхе, потому что считались злейшими врагами советской власти. Некоторые из них исчезали или умирали при странных обстоятельствах.

— Я сам был свидетелем того, как вылавливали людей в Париже — невозвращенцев, — рассказывал мне Никита Струве, сын известного эмигранта из России. — Похитили молодого человека, невозвращенца, который жил в нашем доме на первом этаже — кстати, в квартире внука Льва Толстого, который его пригрел. Мы жили на втором. Мне было четырнадцать лет, я слышу крики: «помогите, спасите». Кинулся к окну и увидел: черная машина уезжает. Тут же спустились, взломали дверь — кровь и так далее. Человек исчез. Интересно, где он покоится — в Париже или его вывезли в Россию? Мы поместили эту историю в газеты, было расследование, установили, что его похитили советские военные. Этим советская военная миссия занималась в разных городах Франции. Люди пропадали бесследно… Некоторые так спасались — вербовались во французскую армию и отправлялись воевать во Вьетнам. Но они военную миссию послали во Вьетнам вылавливать людей, записавшихся в иностранный легион. Даже там находили. Это одно из самых страшных воспоминаний, как выкрали человека из нашего дома.

В начале 1954 года советская разведка отправила боевую группу, чтобы уничтожить руководителя исполнительного бюро Народно-трудового союза в Западной Германии Георгия Сергеевича Околовича, эмигранта, родившегося в Елгаве. Он руководил оперативным сектором по подготовке и заброске агентуры в Советский Союз.

Но руководитель боевой группы капитан Николай Евгеньевич Хохлов из 13-го отдела Первого главного управления КГБ передумал убивать Околовича. 18 февраля 1954 года капитан пришел к Околовичу домой (он жил во Франкфурте-на-Майне) и представился:

— Георгий Сергеевич, я — Хохлов Николай Евгеньевич, сотрудник органов госбезопасности. ЦК КПСС приказал вас ликвидировать. Убийство поручено моей группе.

Околович позвонил своему куратору в британской разведке и сказал, что у него только что побывал советский чекист, который сообщил, что приехал из Москвы, чтобы его убить. Вместо того чтобы выполнить задание, он пил с Околовичем чай. Оперативная группа британской разведки перехватила двух помощников Хохлова.

— Мы познакомились с их оружием, — рассказывали британские разведчики, — Патроны с цианистым калием выстреливались из электрического пистолета, замаскированного под пачку сигарет. Выстрел был практически бесшумным. На расстоянии трех метров пуля входила в дерево на десять сантиметров. С тех пор, когда мне предлагали сигарету, я инстинктивно отшатывался.

Британская разведка не располагала тогда такими изощренными средствами убийства. В распоряжении агентов МИ-6 был массивный пистолет, которым можно было стрелять из рукава пальто, но выстрел звучал настолько громко, что для тайных операций он мало подходил. Лаборатории советской разведки опередили британцев.

История с Хохловым поставила Лондон в трудное положение накануне совещания в верхах в Женеве. 1 мая капитана Хохлова переправили в Англию. Некоторые британские чиновники хотели бы устроить ему пресс-конференцию, которая, несомненно, вызвала бы всплеск эмоций. За пять месяцев это было пятое бегство сотрудника советских спецслужб. Руководители МИ-6 объяснили премьер-министру Уинстону Черчиллю, что хороший прием, оказанный перебежчикам, соблазнит и других чекистов. Это среди прочего позволит выяснить имена предателей, которые могут работать в британской разведке и министерстве иностранных дел.

Но Черчиллю не хотелось губить встречу в Женеве. Он запретил пресс-конференцию Хохлова. Единственное, на что согласился Черчилль, — выслать из Англии двух сотрудников советской разведки, которые слишком грубо вели вербовочную работу.

Советские граждане, просившие политического убежища, создавали массу неприятностей западным правительствам. В апреле 1944 года Виктор Андреевич Кравченко, работавший в Вашингтоне, решил остаться в Соединенных Штатах.

Он родился в Днепропетровске; инженер по профессии, сделал неплохую карьеру в Главметалле и был отправлен в Вашингтон для работы в советской закупочной комиссии, которая заказывала все необходимое для Красной армии в рамках программы ленд-лиза. Через эмигрантов он стал зондировать американские власти — нельзя ли остаться? Заняться его делом поручили директору ФБР Эдгару Гуверу, для него это было в новинку. Он потребовал санкции президента.

Для американских дипломатов история с Кравченко представляла крайне неприятный инцидент, угрожавший испортить отношения с Советским Союзом. Они не могли скрыть своего раздражения. Чарльз Болден, занимавшийся советскими делами в государственном департаменте, надеялся, что Виктора Кравченко удастся уговорить вернуться в Советский Союз. Дипломаты искренне сожалели, что его нельзя выслать и что он имеет законное право попросить убежища.

— Впрочем, — говорили они в своем кругу, — вполне возможно, что НКВД избавит иммиграционные власти от проблем и заберет его само.

Виктору Кравченко удалось остаться, и в конце сороковых его книга «Я выбрал свободу» стала желанным аргументом в войне идей. Книга разошлась по всему миру миллиоными тиражами. Это он познакомил мир с аббревиатурой ГУЛАГ. Он не походил на других перебежчиков — не разведчик и не представитель творческой интеллигенции.

Книга Кравченко стала ударом для многих коммунистов. Во Франции коммунистическая газета «Леттр франсез» подала в суд на Кравченко, заявив, что написанное в книге — клевета. Кравченко приехал во Францию и предстал перед судом.

Кто-то тогда верил, что Кравченко — американский агент и книжка написана по заказу ЦРУ. Но его адвокаты пригласили в качестве свидетеля Маргарет Бубер-Нойман, вдову Хайнца Ноймана, второго человека в ЦК компартии Германии. Его расстреляли в Москве в 1937 году. Маргарет сама просидела в Советском Союзе несколько лет. В 1940 году вдову второго человека в компартии, как и некоторых других немецких коммунистов, НКВД выдало гестапо. Может быть, это ее спасло. Она приехала в Париж, чтобы рассказать о ГУЛАГе то, что видела и пережила сама…

31 июля 1948 года из Нью-Йорка уходил советский пароход «Победа». Среди пассажиров не оказалось возвращавшихся на родину двух преподавателей школы для детей советских сотрудников — Оксаны Степановны Касьенкиной, учительницы химии, и Михаила Ивановича Самарина, учителя математики. Они сдали багаж, но к отходу судна не явились. Не оказалось их и дома. Причем Самарин исчез с женой Клавдией Михайловной и детьми Татьяной, Еленой и Владимиром.

Все они попросили политического убежища. Приняла их младшая дочь Льва Толстого Александра Львовна, которая помогала беженцам из Советской России. Самарины жили на «толстовской ферме» в штате Нью-Йорк и ждали, когда американские власти решат их участь. Самарин заявил американским журналистам, что просит разрешить ему остаться в США. А вот Оксана Касьенкина, судя по всему, испугалась неопределенности — не так-то просто порвать со всей прежней жизнью и остаться в другой стране, где нет ни родственников, ни друзей.

Неожиданно она дала о себе знать советскому консульству, за ней ней приехали и вернули в консульство. Она рассказывала, что стала жертвой похищения. Прямо на улице, когда она шла за билетом на пароход, ее схватили какие-то подозрительные люди, сделали ей укол и насильно запихнули в машину. Ее увезли на ферму Толстой, где уговаривали не возвращаться на родину. Но ей удалось тайком отправить записку в консульство…

Нота советского посольства государственному департаменту США от 9 августа 1948 года:

«6 августа с.г. Генеральный Консул СССР в Нью-Йорке Я.М. Ломакин получил от О.С. Касьенкиной письмо, в котором она умоляет вырвать ее из рук организации так называемого «Толстовского фонда», на ферму которого она была насильственно увезена.

На следующий день Генеральный Консул СССР в Нью-Йорке выехал по указанному О.С. Касьенкиной адресу, и О.С. Касьенкина при его содействии покинула ферму… Как сообщила О.С. Касьенкина, члены организации преследовали ее задолго до дня отъезда в Советский Союз, пытаясь запугиванием и угрозами склонить ее к невозвращению на Родину. При этом они не остановились даже перед применением наркотического подкожного вспрыскивания с очевидной целью ослабить ее сознание и волю…

Посольство СССР в США по поручению Советского Правительства заявляет решительный протест против насильственного захвата членами организации «Толстовского фонда» советских граждан О.С. Касьенкиной и М.И. Самарина с семьей, а также против допущения со стороны правительственных органов США преступной деятельности этой организации, явно направленной против СССР…»

Оксану Касьенкину поселили в здании консульства и ждали оказии, чтобы отправить ее на родину. Вот тут она, вероятно, поняла, какой прием ждет ее дома. Это в дипломатических нотах говорилось о «похищении», а советские товарищи понимали, что она хотела остаться…

12 августа от отчаяния она выпрыгнула из окна своей комнаты на третьем этаже генконсульства. Упав во внутренний двор консульства, она осталась жива, но сильно разбилась. Консульским работникам не оставалось ничего иного, кроме как вызвать карету «скорой помощи» и объяснить полиции, что советская гражданка Касьенкина пыталась покончить с собой.

Посольство СССР в США отправило ноту государственному департаменту США:

«12 августа 1948 года в 16 час. 20 мин. два полицейских города Нью-Йорка, воспользовавшись тем, что сотрудники Генконсульства открыли дверь во двор здания, занимаемого Генконсульством, куда выпрыгнула из окна О.С. Касьенкина, самочинно ворвались в здание Генконсульства. В 16 ч. 30 мин. в Генконсульство прибыли четыре инспектора Нью-йоркской полиции во главе с заместителем главного инспектора полиции Конрадом Ротингастом для выяснения у Генерального Консула Я.М. Ломакина обстоятельств покушения на самоубийство Касьенкиной.

Однако вместо переговоров с Генконсулом инспекторы полиции, несмотря на протест последнего, силой захватили с собой личное письмо Касьенкиной, находившееся в ее личном чемодане. Эти же лица пытались учинить обыск в комнате Касьенкиной и произвести допрос сотрудников Генконсульства…»

В больнице к Оксане Касьенкиной приставили охрану. Полиция ее допросила. Она заявила, что в генконсульстве ее удерживали силой.

Нота посольства СССР в США государственному департаменту США от 24 августа 1948 года:

«Поскольку в настоящее время Касьенкина содержится в больнице фактически в условиях тюремного режима и свободное общение с ней советских представителей не допускается, приписываемые ей заявления не могут быть призваны заслуживающими какого-либо доверия, особенно принимая во внимание тяжелое состояние ее здоровья…

Что касается обвинений, выдвигаемых Госдепартаментом против Генерального Консула СССР в Нью-Йорке Я. Ломакина в том, что его действия будто бы представляли собой «злоупотребление прерогативами его положения и грубое нарушение повсеместно принятых правил», то Советское Правительство отвергает эти обвинения как совершенно необоснованные и не соответствующие фактам…»

На следующий день, 25 августа, Оксана Касьенкина подписала заявление, в котором говорила, что хотела бы остаться в Соединенных Штатах, потому что не согласна с советской политикой.

Эта история имела серьезные политические последствия. Ухудшились отношения между двумя странами, сократились и без того немногочисленные каналы общения Советского Союза и Соединенных Штатов.

«Советское Правительство констатирует, — говорилось в новой ноте, — что за последнее время в Соединенных Штатах Америки создана обстановка, при которой нормальное выполнение советскими консульствами в США их функций становится невозможным…

Ввиду указанных обстоятельств Советское Правительство приняло решение:

а) немедленно закрыть оба Советских Консульства в США — в Нью-Йорке и в Сан-Франциско;

б) в соответствии с принципом взаимности считать подлежащим немедленному закрытию Консульство США во Владивостоке.

По тем же основаниям считать утратившей силу достигнутую ранее между Правительством СССР и Правительством США договоренность об открытии Консульства США в Ленинграде».

В те годы ездить за границу мог узкий круг советских людей. Решили еще больше ужесточить порядок оформления загранкомандировок. 26 мая 1949 года решением политбюро образовали комиссию по выездам за границу при ЦК ВКП/б/ под председательством Михаила Андреевича Суслова.

Круг задач:

«Комиссия проверяет политическую надежность лиц, командируемых министерствами, ведомствами и организациями, их подготовленность к командировке, а также целесообразность самих командировок.

В отношении лиц, ходатайствующих о выездах за границу и въездах в СССР по частным делам, Комиссия, кроме политической проверки их, определяет также обоснованность и практическую целесообразность удовлетворения таких ходатайств.

Комиссия разъясняет каждому выезжаещему за границу советскому гражданину правила его поведения за рубежом и подлинную роспись берету него соответствующее письменное обязательство. Для этой работы комиссия привлекает работников Министерства государственной безопасности и Комитета информации.

Комиссия ведет учет всех советских граждан, выехавших за границу как по служебным, так и по частным делам, изучает поведение советских людей за границей по материалам МГБ СССР и Комитета информации, обобщает эти материалы и свои выводы и предложения докладывает ЦК ВКП/б/».

В каждой социалистической стране сами решали, как им поступать с перебежчиками.

Министерство госбезопасности ГДР в некоторых случаях уничтожало врагов системы и за границей. План каждой ликвидации писался от руки в одном экземпляре, его подписывал сам министр Эрих Мильке.

— Тот, кто выступит против нас, — говорил он на совещании, — не может рассчитывать на снисхождение. Такие элементы должны почувствовать всю твердость нашей власти. И под этим я понимаю не только наши правовые возможности.

Если Мильке не был в отпуске или на охоте, только одно событие могло отвлечь его от важных дел — футбольный матч с участием команды «Динамо», которую опекало министерство. Однажды на ежегодном балу спортивного общества «Динамо-Берлин» он взял микрофон из рук самого известного телеконферансье ГДР и сам вел вечер. Министр был фанатичным болельщиком. Когда судья назначал пенальти в ворота динамовцев, Мильке, случалось, в гневе топтал собственную шляпу. Его сын не любил сидеть рядом с отцом на матче, ему было неудобно — так громко он кричал. Подчиненные Мильке не всегда видели его, но всегда слышали:

— Ага, шеф тоже здесь.

Известнейший в ГДР футболист Лутц Айгендорф, член национальной сборной от общества «Динамо», в 1979 году остался на Западе после товарищеской встречи в ФРГ и стал играть за команду «Айнтрахт Брауншвейг». Через четыре года он погиб в результате дорожно-транспортного происшествия. На опасном повороте он на своей «альфа-ромео» врезался в дерево. Он умер через два дня в больнице. Выяснилось, что в тот день из-за травмы он не играл, сидел на скамейке запасных, а потом пропустил пару кружек пива.

Дело казалось ясным и было закрыто. Но поползли слухи, что по правому колесу машины стреляли, поэтому Айгендорф не справился с управлением. В футбольную команду пришло письмо без подписи, в котором говорилось: «Неужели вы не понимаете, что за этим делом стоит МГБ ГДР? Проведите тщательную экспертизу автомашины вашего погибшего товарища, обратите внимание на тормозную систему».

Эксперты Федерального ведомства уголовной полиции не обнаружили следов выстрела и сознательных повреждений тормозной системы.

Один из перебежчиков рассказал, что на дверную ручку машины Лутца Айгендорфа был нанесен контактный яд, от которого футболист должен был минимум на десять минут потерять сознание и лишиться способности управлять машиной. Полицейские-токсикологи, специалисты по змеиным ядам и прочей экзотике, сказали, что ни из практики, ни из литературы не известно ни одного случая, когда яд, попавший на неповрежденную кожу, за столь короткое время привел бы человека к смерти или обмороку. Яд, добываемый из коры растения кураре, или дистиллируемый из голубого аконита, должен быть введен под кожу жертвы. То, что Айгендорф потерял сознание от простого прикосновения голой рукой, невероятно.

Проверить эту версию не удалось. Футболист был давно похоронен, и эксгумация трупа, по словам экспертов института судебной медицины, ничего бы не дала — доказывать присутствие яда слишком поздно. Так и осталось неясным, то ли Мильке действительно сумел наказать своего бывшего любимца, то служба активных мероприятий (дезинформация) министерства госбезопасности просто воспользовалась случаем и путем распространения слухов лишний раз доказала свою вездесущность…

В 1959 году Конгресс Соединенных Штатов принял резолюцию, в соответствии с которой одна неделя в году выделялась для «молитв о благе народов, находящихся под коммунистическим господством». Исполняя этот закон, президент Дуайт Эйзенхауэр объявил каждую третью неделю июля «неделей порабощенных народов». Государственный секретарь Джон Фостер Даллес обещал «порабощенным народам» Восточной Европы помочь избавиться от «советского гнета».

Освобождение народов из-под советского контроля только провозглашалось главной целью американского крестового похода против Москвы. Соединенные Штаты пальцем не пошевелили, чтобы помочь восточным немцам в пятьдесят третьем, венграм в пятьдесят шестом, чехам и словакам в шестьдесят восьмом. Все, что возможно было предпринять, это выражать солидарность с порабощенными нациями и поддерживать моральный дух тех, кто не согласен с политикой Москвы. Поэтому поддерживали не только югославского президента Йосипа Броз Тито, занявшего особую позицию между Западом и Востоком, но и румынского самодержца Николае Чаушеску, который ловко получал свои дивиденды от холодной войны.

Высокомерный и самовлюбленный, Николае Чаушеску вставлял палки во все начинания Варшавского договора, чтобы его все уговаривали и упрашивали. А на Западе полагали, что Чаушеску — демократ и принимали его с почетом. Британская королева даже наградила его орденом. И только после его свержения стало известно, что с санкции Чаушеску спецслужбы нанимали террористов для уничтожения политических противников. В 1978 году глава румынской разведки Михай Пачепа бежал в США. Это был шок для Чаушеску. Секуритате пыталась взорвать станцию «Свободная Европа» в Мюнхене. Чаушеску боялся разглашения документов, которые Пачепа мог передать этой радиостанции. Через несколько месяцев редактор румынской редакции «Свободной Европы» был найден мертвым в своем гараже.

Американцы с тревогой следили за попытками масштабной пропаганды Восточного блока. Летом 1951 года в Восточном Берлине устроили фестиваль молодежи, организованный Союзом свободной немецкой молодежи. Участвовали два миллиона молодых людей со всего мира. Британская разведка получила копию документального фильма о фестивале. Его просмотрели видные политики. По оценкам англичан, это стоило Советскому Союзу 20 миллионов фунтов стерлингов. В Лондоне и Вашингтоне пришли к выводу, что нужны ответные меры. В ближайшие пять лет были организованы две тысячи различных мероприятий только для молодежи и студентов на американские деньги. Деньги поступали от ЦРУ и частных жертвователей.

Американские политики, испуганные ростом левых настроений, считали полезным способствовать сплочению Европы. Объединение Европы решало и вопрос перевооружения Германии: ее нужно было включить в какой-то прочный союз, чтобы она больше не представляла опасности для мира.

В начале пятидесятых годов через каналы ЦРУ финансировалось Европейское движение. Это была общественная организация, которая добивалась, в частности, создания Совета Европы. В 1948 году организация была на грани банкротства. Через каналы ЦРУ было перечислено примерно четыре миллиона долларов. На эти деньги пропагандировались идеи европейского единства.

В октябре 1948 года Британия, Франция и страны Бенилюкса объявили о создании Совета Европы. Он выработал Хартию прав человека, которая, в частности, высветила самые непривлекательные стороны советского режима. Сторонники единой Европы и не подозревали, что получают помочь по каналам разведки. В большинстве своем это были люди весьма либеральных убеждений. Им бы сильно не понравилось, узнай они, откуда идут деньги.

Точно так же получали американские субсидии некоммунистические партии Западной Европы. Самой дорогостоящей операцией ЦРУ в послевоенной Европе были вложения в итальянскую политическую жизнь, чтобы не допустить на выборах 1948 года успеха компартии. Помогли правым профсоюзам подорвать влияние Всемирной федерации профсоюзов, чья штаб-квартира располагалась в Париже. Тайно финансировали интеллектуальную элиту, художественную интеллигенцию путем создания печатных органов и различных фондов.

К информационной войне были привлечены бывшие сотрудники спецслужб, которые перешли в журналистику. Они работали за деньги. Другие — за идею, такие как британский писатель Джордж Оруэлл, автор знаменитых антиутопий «1984» и «Скотный двор». Во время войны эти авторы в силу своих взглядов занимались антинацистской пропагандой, теперь — антисоветской. Оруэлл к тому же по собственной инициативе представил британским спецслужбам список из тридцати пяти видных коммунистов и их сторонников.

Уинстон Черчилль говорил в Нью-Йорке 29 марта 1949 года:

— Мира не будет, пока десять стран Восточной Европы остаются в руках советского коммунистического правительства. Мы поддерживаем отношения с народами за железным занавесом. Они присылают свои делегации на наши встречи, и мы знаем, что они чувствуют. Мы знаем, что они хотели бы войти в новую единую Европу. Вот почему наша цель и наш идеал — это объединение всей Европы.

Различные эмигрантские организации в годы холодной войны финансировалисьамериканской разведкой. ЦРУ через различные фонды поддерживало эмигрантов, выпуск журналов и книг, начиная с Библии и различной религиозной литературы. Интерес американской разведки состоял в том, чтобы эти издания каким-нибудь путем попадали за железный занавес. Можно заключить, что не без помощи ЦРУ сохранилась русская литература в изгнании.

Западные разведки поддерживали беженцев из-за железного занавеса. В Гуверовском институте в Стэнфорде, где хранятся крупнейшие коллекции документов русской эмиграции, я обнаружил бумаги послевоенных перебежчиков, пребывавших в бедственном положении. Единственная их надежда состояла в том, что они понадобятся как бойцы в холодной войне.

Обосновавшиеся в западной части Германии недавние советские граждане обращались к более удачливым и, как они полагали, более обеспеченным соотечественникам в Соединенных Штатах с просьбой о помощи:

«Председателю общества послевоенных беженцев

Наше объединение создано на конференции послевоенных беженцев из Советского Союза. Необходимость создания такой организации была продиктована главным образом тем тяжелым положением, в котором оказывались наши люди по приходе «оттуда». Они были в буквальном смысле слова предоставлены сами себе. Не зная языка и условий Западной Германии, они часто доходили до степени отчаяния. Мы имеем случаи самоубийств и вынужденных возвращений назад на верную гибель. Некоторые вынуждены были воровать, чтобы не умереть с голоду, и попадали в тюрьму иногда совершенно безвинно.

Основной поток новейших шел, как ни странно, в английскую зону. Это объяснялось главным образом тем, что английские власти меньше выдавали людей, чем американские. Поэтому беглецы больше надеялись на англичан, чем на американцев. После в поисках работы они рассеивались и просачивались в американскую зону…

С большим трудом мы нашли небольшие средства и пригласили выбранных делегатов со всей британской зоны на конференцию с участием прессы и гостей. Было создано «Объединение послевоенных беженцев в Западной Германии» и избран исполнительный комитет для британской зоны.

Наше объединение — это политическая организация, но надпартийная. Конференция решила поддерживать всю демократическую эмиграцию, кроме реставраторов монархии. Наряду с политическими задачами у нас имеется очень острая проблема — это материальная поддержка наших коллег, больных туберкулезом и других остро нуждающихся.

Мы прилагаем при сем пока маленький список с адресами наших коллег и особенно убедительно просим оказать им посильную помощь в возможно короткий срок… Все остальные детали Вы узнаете от бывшего председателя нашего объединения подполковника Мирошникова И.С., который находится на пути в США… Сейчас для нас особенно важно издание маленького печатного органа, хотя бы ротаторным способом. По меньшей мере раз в месяц мы должны информировать наших людей о положении в объединении и других насущных вопросах. Делать это путем простой переписки невозможно. Печатать на машинке сотни писем мы не можем по чисто материальным соображениям. Заместитель председателя исполнительного комитета П. Павловский

Секретарь

В. Григорьев 8 ноября 1951 года».

Составили смету расходов на содержание Общества послевоенных беженцев из СССР: зарплата одного сотрудника — 225 долларов в месяц, оплата помещения — 100 долларов, почтовые расходы, канцелярские принадлежности и телефон — 100 долларов, приобретение пишущей машинки (русской и английской) — 60 долларов, покупка литературы — 50 долларов, выпуск ежемесячного бюллетеня — 750 долларов…

Перебежчики-военные тоже старались объединиться и создать Общество бывших военнослужащих Советской армии. Подготовили устав общества:

«Крушение надежд российских народов и Советской армии на изменение рабских условий жизни на Родине после дорого стоившей Победы привело к массовому бегству советских солдат и офицеров.

Демократический мир не понял причин, заставивших вчерашних героических защитников Родины покидать ее после победы над общим врагом. Поэтому тысячи перебежчиков были встречены на Западе с недоверием, подозрительно и даже враждебно. Мир стал свидетелем величайшей несправедливости — политических беглецов демократические правительства выдавали как преступников, на смерть…

Большинство наших товарищей до сих пор находятся в Западной Германии и Австрии, где продолжают жить в положении политического бесправия, нужды, бесперспективности.

Общее протрезвление в мире в настоящее время от иллюзий о природе и целях коммунистов привело к росту понимания нашего положения и значения как антикоммунистов, недавно бежавших от общего врага.

Конечной целью нашего общества является содействие освобождению народов России от коммунизма.

Мы сознаем, что лидирующим государством мира свободы в настоящее время являются демократические США, которые оказывают помощь мировым силам сопротивления империалистическому коммунизму. Поэтому общество считало необходимым заручиться поддержкой правительства США.

Фактом своего существования общество неизбежно будет содействовать решению солдат, офицеров и генералов Советской армии рвать с тираническим советским режимом и переходить на сторону демократии.

Общество будет связываться с новобегущими и помогать им уже в Германии и других странах.

Послевоенный беженец — живой свидетель того, что творится сейчас на нашей Родине. Он в большинстве своем ровесник советской власти, но он и активный противник ее — фактом своего побега с риском для жизни он это доказал.

Членом общества может быть каждый бывший военнослужащий Советской армии, бежавший на Запад после войны (после 4 мая 1945 года) по мотивам политического характера. Член общества не имеет удостоверения и не платит членских взносов…»

Общество послевоенных беженцев из Советского Союза искало поддержки у властей, у общественных организаций, у спецслужб. Большинство эмигрантов не могли нейти никакой работы:

«Все члены нашего общества бежали из-за железного занавеса после войны. Все они приняли решение пойти на этот шаг, связанный с риском и требующий не только физического мужества, но гораздо больше художественного мужества…

Поэтому главная духовная цель нашей организации — это овладение свободой Запада, выращивание из каждого из нас демократа, верящего в свободу. Только это можно противопоставить жестокому коммунизму в нынешней России, только под этим знаменем мы можем бороться с настоящим режимом на нашей Родине.

На общем фоне русской эмигрантской жизни появился после войны новый значительный фактор — это послевоенный беглец. Каждый из нас довоевал до последнего дня с нацистской армией, а это значит и до конца переносил разочарование в конце войны, когда нам стало ясно, на что кремлевские политики употребили победу настрадавшегося народа…

Общее число послевоенных беглецов, считая только бывших военнослужащих и служащих советской военной администрации, по нашему мнению, превосходит цифру в 1200–1400 человек. Мы считаемся с возможностью, что это число сильно занижено, ибо многие беглецы и по сей день продолжают скрываться в западных зонах, не давая никому о себе знать. В США находится около пятидесяти человек, часть из которых и по сей день не установила с нами контакта. Причиной такой осторожности, как ни странно, является боязнь — даже в этой стране — преследования и актов террора со стороны агентов Советского Союза…

Список людей, привлеченных к работе над организацией съезда:

1. Бывший подполковник Лев Волков — США.

2. Бывший майор Василий Денисов — Гамбург, Германия.

3. Бывший майор Григорий Климов — Мюнхен, Германия.

4. Бывший подполковник Иван Григорьев — Сантьяго, Чили».

Подполковник Советской армии Лев Волков в 1946 году попросил политического убежища в Соединенных Штатах. Он свободно писал по-английски, поэтому у него не было проблем с работой. Он обосновался в Нью-Йорке и как эксперт по советским вооруженным силам много лет сотрудничал с журналом «Ньюсуик», выступал в американских учебных заведениях.

Бывший подполковник Волков создал специальное исследовательское бюро и работал по контрактам с министерством обороны США.

14 ноября 1951 года Волков писал в Пентагон капитан-лейтенанту Джеймсу Моузелю:

«Дорогой Джим!

Посылаю Вам список тем, о которых я говорил Вам во время последнего приезда в Вашингтон. Мы готовы приступить к работе в феврале.

Тем временем нам удалось найти несколько бывших офицеров советского Военно-морского флота: бывшего капитана разведки, бывшего лейтенанта Черноморского флота, бывшего капитана из главного штаба флота.

Мы продолжаем искать остальных — в Америке и Европе, полагаем, что найдем еще десятерых бывших советских моряков».

Лев Волков создал из знакомых ему эмигрантов группу аналитиков, которые составляли портреты членов политбюро, высшего руководства советских вооруженных сил, анализировали советские радиопередачи. Среди бумаг Волкова хранится погашенный чек на пятьсот долларов, который 12 сентября 1952 года ему прислал подполковник Эдвард Реймонд, руководитель отдела в управлении психологической войны штаба сухопутных войск США.

Холодная война перешла в сферу культурного и информационного обмена. Американским ракетам Москва могла противопоставить свои ракеты, а откровенной информации советским пропагандистам противопоставить было нечего. На этом фронте социалистический лагерь терпел поражения с первого дня противостояния.

С началом холодной войны в Кремле вновь и вновь принимались меры для того, чтобы перекрыть информационные каналы, связывающие страну с внешним миром. Как правило, это делалось под предлогом экономии валюты.

Еще 14 сентября 1946 года политбюро приняло решение «О выписке и использовании иностранной литературы»:

«ЦК ВКП/б/ устанавливает, что в закупке и использовании иностранной литературы сложилась порочная антигосударственная практика. Как показала проверка, иностранную литературу выписывает много организаций, которые не имеют надобности в ней по характеру своей работы. В результате неправильной организации дела по выписке иностранной литературы различные ведомства и учреждения расходуют крайне много валюты на приобретение ненужных для них и не имеющих ценности зарубежных книг, журналов и газет.

Неправильная практика… наносит ущерб интересам государства, ведет к растранжированию валюты и распространению среди части населения антисоветской пропаганды, содержащейся в зарубежных газетах, журналах и книгах».

Западные политики быстро установили уязвимые места советской системы — прежде всего страх перед свободным словом, перед реальной информацией.

В годы существования антигитлеровской коалиции договорились, что в Англии и Соединенных Штатах будет выходить журнал о советской жизни на английском языке, а в Москве появятся журналы «Америка» и «Британский союзник» на русском.

11 апреля 1946 года заместитель министра иностранных дел Соломон Абрамович Лозовский составил отчет о разговоре с американским послом Уолтером Беделлом Смитом:

«Смит сказал, что ему хотелось бы поговорить со мной об увеличении тиража журнала «Америка»… Смит предложил отделу информации Госдепартамента сделать журнал «Америка» менее роскошным, выпускать его на менее дорогой бумаге, с меньшим количеством красочных фото, но увеличить его тираж с 20 до 50 тысяч экземпляров. Если тираж будет увеличен таким образом, а стоимость его будет уменьшена, то можно будет издавать журнал без дотации правительства.

Смит просил меня учесть, что журнал этот представляет собой настолько безопасную пропаганду, что Советскому Союзу нечего его бояться.

Я сказал, что мы не боимся никакой пропаганды и советуем американцам так же не бояться ее. Мы так же, как и американцы, заинтересованы в том, чтобы наши народы лучше знали друг друга, так как каждый лишний грамм осведомленности и взаимопонимания послужит улучшению отношений между нашими народами. Я пообещал заняться этим вопросом и дать в ближайшее время послу ответ».

23 апреля 1946 года заместитель министра Лозовский отправил письмо послу Смиту:

«Центральное управление распространения и экспедирования печати (Союзпечать) сообщило мне, что может взять на себя распространение с первого июня 1946 года 50 тысяч экземпляров журнала «Америка».

Издания союзников носили нарочито неполитический характер, но статьи о жизни в Соединенных Штатах и Англии в любом случае подрывали советскую пропаганду. Купить журналы было очень сложно, но кому-то это удавалось. Чекисты и идеологические чиновники забили тревогу.

2 ноября 1946 года министр госбезопасности Виктор Семенович Абакумов оправил Сталину и Жданову докладную записку:

«В Министерство Государственной Безопасности СССР поступают данные об отрицательном влиянии издающегося в Советском Союзе журнала «Британский союзник» на некоторые контингенты советских читателей.

На страницах этого журнала систематически публикуются статьи, прямо или косвенно преследующие цель — создать у советского читателя впечатление о преимуществах быта, культуры и «демократии» в «британском содружестве наций» по сравнению с советским…

В журнале систематически публикуются подробные отчеты о выступлениях руководителей английского правительства и некоторых реакционных членов парламента, содержащих искаженное освещение внешней политики Советского Союза… Содержание статей, публикуемых в журнале, зачастую получает неправильную оценку со стороны отдельных читателей, и в ряде случаев некоторые из них, оперируя сведениями, почерпнутыми из этого журнала, фактически способствуют распространению среди своего окружения пробританской пропаганды…

Может быть, было бы целесообразным поручить Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП/б/ рассмотреть вопрос о журнале «Британский союзник» и наметить практические мероприятия по пресечению вредного влияния этого журнала на советских читателей и ограничению распространения его в розничной продаже».

Задача состояла в том, чтобы отрезать советских людей от остального мира.

Работа в этих журналах стала смертельно опасной. 26 июля 1947 года министр госбезопасности Абакумов представил Сталину сводку о первых допросах арестованного советского журналиста, официально сотрудничавшего с союзниками.

Вождю докладывали:

«Арестованный показал, что в 1943 году он установил шпионскую связь с бывшим начальником информационного отдела редакции «Британский союзник» — англичанином Болсовером и до последнего времени снабжал его разведывательными сведениями о внутреннем положении Советского Союза. В большинстве случаев он извращал положение в СССР и преподносил все это в клеветническом, враждебном советской власти духе.

Так, зимой 1944–1945 годов передал подробную информацию о мероприятиях Советского правительства по переселению калмыков и ингушей. Он мотивировал переселение боязнью Советского правительства возможных восстаний внутри страны в связи с освобождением этих территорий от немецких захватчиков…

Желая выслужиться перед своими иностранными хозяевами и нанести вред Советскому правительству, он извратил действительное положение вещей и сообщил, что Советы депутатов трудящихся являются лишь формальными органами, поскольку вся власть как в центре, так и на местах принадлежит партийным руководителям, которые в последние годы превратились, по существу, в диктаторов. Касаясь свободы выборов в Советском Союзе, сообщил Болсоверу, что никакой демократии в СССР нет и весь руководящий состав партии и советского аппарата снизу доверху назначается…»

Распространение английского и американского журналов настолько затруднили, что прочитать их стало совершенно невозможно. Теперь западные страны рассчитывали только на радио.

«Даже клоуны в Московском цирке отпускают как минимум одну антиамериканскую репризу во время любого представления, — докладывал в Вашингтон посол Смит. — Потребность в передачах «Голоса Америки» на русском языке давно ощущалась и государственным департаментом, и посольством.

Первая передача на русском языке вышла в эфир 17 февраля 1947 года. За несколько дней до этого я оповестил советское Министерство иностранных дел, направил письма в «Правду» и «Известия» с просьбой поместить расписание передач. Письма были проигнорированы…

Вещание на русском языке позволило нам ознакомить советских граждан с речью президента Трумэна о готовности помочь Греции и Турции. В мае 1947 года я инфор-мировая членов комитета палаты представителей по иностранным делам, что в Советском Союзе есть примерно полмиллиона радиоприемников, которые могут принимать передачи «Голоса Америки»… К моему удивлению, Кремль ждал до весны 1949 года, чтобы начать интенсивную программу глушения «Голоса Америки»…»

В 1949 году «Голос Америки» вещал только на русском и украинском. В пятидесятом решили приступить к вещанию на армянском, азербайджанском, грузинском, татарском и узбекском языках. Работа радиостанций считалась настолько важной и полезной, что денег на строительство ретрансляторов вдоль границ советского блока не жалели.

В социалистическом лагере передачи иностранного радио — американского, британского, западногерманского — воспринимались как враждебные акции. Даже обычные новости о том, что происходит в мире, уже считались опасными — настолько они расходились с советской пропагандой. Передачи глушились — по мере возможности. Но это не значит, что о их содержании не знали в Москве. Все программы записывали и рассылали крупным идеологическим чиновникам по списку, утвержденному ЦК. Чиновники читали расшифровку радиопрограмм и пугались: неужели советские люди все это узнают?

Постоянно возникал вопрос: нельзя ли полностью заглушить иностранное радиовещание? Особенно тревожились руководители Гостелерадио — именно они должны были решать, что именно позволить советским людям услышать, а что глушить. Они хотели избавиться от этой ответственности.

26 сентября 1962 года руководители отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС доложили своему начальству:

«Государственный комитет Совета министров СССР по радиовещанию и телевидению вносит предложение о переходе от выборочного к сплошному глушению радиопрограмм «Немецкой волны», передающихся с 1 августа с.г. радиостанциями ФРГ из гор. Кельна на русском языке. Необходимость этого мотивируется тем, что передачи «Немецкой волны» носят ярко выраженный антисоветский и антикоммунистический характер.

В соответствии с указанием ЦК КПСС от 7 августа с.г. Госкомитету поручено применять по отношению к передачам из Кельна на русском языке порядок выборочного глушения клеветнических материалов, действующий в настоящее время в отношении передач «Голоса Америки» и Би-би-си. Переход к сплошному глушению потребовал бы значительных дополнительных технических средств.

Полагаем, что нет необходимости изменять установленный порядок по отношению к радиопередачам «Немецкой волны».

В то же время считаем нужным обратить внимание Госкомитета на необходимость строгого контроля за этими передачами с тем, чтобы заглушить все клеветнические антисоветские материалы.

Просим согласия».

Секретарь ЦК по идеологии Михаил Андреевич Суслов написал на записке: «Согласиться».

25 апреля 1963 года президиум ЦК одобрил предложения секретаря ЦК Леонида Федоровича Ильичева, изложенные в записке, которую он представил 30 марта:

«Глушение зарубежных передач как средство защиты от враждебной радиопропаганды было введено с 1949 года. Тогда вещание на Советский Союз из капиталистических стран составляло всего около трех часов в сутки. В настоящее время пропаганду на Советский Союз ведет 131 радиостанция на 21 языке народов СССР…

На создание помех враждебным передачам в настоящее время используется почти половина мощностей всех радиостанций Советского Союза… Как показала жизнь, глушение передач из-за рубежа полностью не достигает цели и носит скорее символический характер. Практически заглушаемые радиопередачи из капиталистических стран слышны по всей стране (за исключением крупных административных центров)…

Возможно ли заглушить все иностранные передачи? Практически нет…»

Леонид Ильичев считал необходимым прекратить выпуск радиоприемников с коротковолновым диапазоном, «оставив временно выпуск таких приемников только для экспорта, служебных целей, а также для продажи населению Севера страны и районов с отгонными пастбищами в Казахстане и республиках Средней Азии».

Ильичев предложил не глушить официальные радиостанции — «Голос Америки», Би-би-си, «Немецкую волну», но глушить музыкальными программами неофициальные — радио «Свобода», радиостанцию НТС и другие. Разница состояла в том, что государственные радиокомпании в основном переводили на русский обычные программы своих новостей, где о Советском Союзе говорилось не так часто. А такие радиостанции, как «Свобода» и «Свободная Европа», специализировались на освещении жизни по ту сторону железного занавеса, изо дня в день рассказывали о нарушениях прав человека, о диссидентах и советском руководстве.

Некоторые западные радиостанции, вещавшие на социалистические страны, даже пытались взорвать.

Сева Новгородцев:

— У нас до этого не дошло, может, потому, что Би-би-си проводит более сглаженную политику. Мне приходили одно время угрожающие письма из Москвы. А я в тот момент на велосипеде ездил на работу, так что из предосторожности всякий раз выбирал разные маршруты. Но дальше этого дело не пошло.

Бодо Кирш, по професссии преподаватель русского языка, приехал в Москву в апреле 1960 года корреспондентом двух крупных западногерманских газет. Когда он вернулся домой, ему предложили возглавить русскую редакцию «Немецкой волны».

— Однажды моя секретарь, — вспоминал Кирш, — обратила внимание на присланный в редакцию пакет, в котором что-то тикало. Обратились за помощью в бундесвер. Приехали военные на джипе, забрали пакет. Обнаружили в нем ржавый будильник с надписью — «Будильники — для того, чтобы будить». Надо понимать, это была попытка запугать.

Леонид Владимиров — в ту пору главный редактор русской службы радио «Свобода» — сам был перебежчиком. Советский журналист, он поехал за границу в туристическую поездку и остался.

— Я не боялся, — уверяет Владимиров, — даже не потому, что такой смелый. Просто факты. Советский Союз давно прекратил террористическую деятельность за границей. Последним киллером был Богдан Старшинский, который уничтожил Степана Бандеру и Льва Ребета. Кстати, у нас в библиотеке работала вдова Ребета. После этого ничего было не слышно. Правда, внезапно умер Кравченко, который написал книгу «Я выбираю свободу». Он умер как-то неожиданно. Трудно сказать. Были какие-то сомнения. И по поводу Саши Галича были разговоры, что его убили. Это дело вел лично прокурор Франции. Галич получил удар током от своего аудиокомбайна. Он не знал, как его включить, а у него уже было два инфаркта. И он умер от удара тока. Я знал, что опасались всяких неожиданностей только бывшие сотрудники КГБ. Вот они боялись обоснованно. А я понимал, что я им не нужен, я им ни к чему. Я не боялся. Жил открыто. Меня, когда я приехал, британцы стали учить, как себя вести: в метро не стоять на краю платформы, когда входишь в комнату, надо резко открыть дверь и посмотреть, что там творится. Я поблагодарил, но урока не усвоил…

Благосостояние на Западе росло очень быстро. Особенно в Соединенных Штатах. В 1947 году в стране было тридцать миллионов автомобилей. В 1960-м — шестьдесят миллионов, в 1970-м — девяносто два. А экономическое положение социалистического лагеря с конца семидесятых быстро ухудшалось. С годами идеологический багаж Москвы до абсурдности устарел. Советский вариант социализма казался смешным — и уж точно непривлекательным.

Некоторые восточноевропейские страны достигли такого уровня жизни, который для советских людей был недостижим. Венгрия при Яноше Кадаре добилась некоторой независимости во внутренних делах. В Будапеште говорили о приверженности идеалам социализма, но позволяли либерализм в экономической и культурной областях. Румыния, как тогда говорили, тоже получила лицензию на определенную свободу рук, потому что ересь Чаушеску ограничивалась внешней политикой.

Николае Чаушеску строил свою политику на том, что демонстрировал определенные разногласия с Москвой. За свою самостоятельность Чаушеску требовал наличных.

Государственный секретарь Соединенных Штатов Александр Хейг, прилетев в Бухарест, увидел плохо освещенный город, кишевший вооруженными солдатами и милицией. Его жена, побывав на рынке, не обнаружила там мяса и никаких овощей — кроме вялой капусты и лука.

Чаушеску заявил, что Румыния нуждается в срочной американской помощи в миллиард долларов. Хейг пустился в объяснения о том, что средства для помощи иностранным государствам выделяет Конгресс. Чаушеску, погрозив ему пальцем, грубоватым тоном сказал:

— У вас есть другие альтернативы?

Бывший генерал Хейг не выдержал:

— Будьте реалистом, господин президент. Посмотрите в окно и вы увидите, что это за альтернатива.

Реализм не был сильной стороной румынского президента, возможно, поэтому из всех восточноевропейских руководителей именно Николае Чаушеску был казнен — вместе с женой — после того, как социалистический режим был буквально смятен восставшим народом.

Москва позволяла какие-то реформы, только если они осуществлялись диктаторскими методами, если партия полностью сохраняла контроль над положением. Ткань восточноевропейской политики была очень чувствительной. Москва по тактическим соображениям могла зайти довольно далеко в своей снисходительности к Восточной Европе. Советские руководители не терпели стихийные реформы, инициативу снизу, действовали жестоко, когда возникала угроза самой системе. Сформировалась самодовольная советская элита, каста, преисполненная имперского высокомерия и стремления поучать весь мир.

Но восточноевропейские братья становились самостоятельными. Некоторые из них по части высокомерия кому угодно могли дать сто очков вперед.

Германская Демократическая Республика считалась самой успешной в соцлагере, но восточные немцы сравнивали свою страну с Западной Германией. ГДР оказалась первой страной, которая в 1971 году не смогла обеспечить воспроизводство собственного населения. Пугала высокая смертность среди младенцев, сокращение средней продолжительности жизни. Восточные немцы шептались о том, что страна вымирает. По количеству чистого алкоголя, потребляемого на душу населения, ГДР занимала второе место в Европе.

Закрытые опросы общественного мнения, проводившиеся Академией общественных наук при ЦК СЕПГ, показывали, что подавляющими чувствами в социалистической Германии были скептицизм и пессимизм. Три четверти опрошенных жаловались на трудности со снабжением. Две трети говорили, что жизнь становится только хуже.

Страх перед тем, что мелочно опекаемый народ ГДР может подняться против власти, становился все более заметным. На городских праздниках, церковных церемониях, на всех массовых мероприятиях присутствовали сотни неприметных мужчин, сотрудники местного аппарата госбезопасности. Если приезжали футбольные сборные с Запада или чемпионат проходил у соседей, скажем, в Чехословакии, то в обозе болельщиков из ГДР приезжали десятки сотрудников госбезопасности. Они брали на карандаш каждого, кто размахивал западногерманским флагом или пил за здоровье западных соотечественников.

Приходилось быть осторожными даже перед телевизором. Включать программы западного телевидения, которые принимались на территории ГДР, было строжайше запрещено. Не верили даже самим сотрудникам госбезопасности. Главное управление кадров постоянно расширяло масштаб проверок на благонадежность среди товарищей по министерству госбезопасности. За вызывающими сомнения следили. Управление кадров, по словам одного из бывших офицеров, «вело себя так, как мы себе представляли нацистское гестапо».

После крушения ГДР в архиве МГБ обнаружили шесть миллионов досье. Люди подозревали, что агенты и осведомители рядом: в учебной аудитории, на рабочем месте, в автобусе или поезде. Это действовало парализующе, как взгляд змеи. Люди боялись говорить откровенно. Угроза террора ничуть не менее эффективна, чем сам террор. Но, разумеется, немногие сознавали истинные масштабы доносительства. И лишь единицы понимали, что осведомителем может оказаться любимый человек.

Интенсивность осведомительской сети превосходила гитлеровскую: один осведомитель приходился на сто граждан Германской Демократической Республики. Стукачами были соседи, друзья и родственники. Они доносили из чувства страха или по собственной воле, потому что были запуганы или потому что делали карьеру. Система МГБ разрушила нормальные взаимоотношения между врачом и пациентом, студентом и профессором, священнослужителем и верующим, между друзьями, соседями, иногда даже любовниками.

Министерство госбезопасности прослушивало все международные телефонные разговоры. Внутренние разговоры слушали по мере желания. Не хватало сил. Например, в Лейпциге одновременно можно было прослушивать не более тысячи номеров.

С 1963 по 1989 год правительство Федеративной Республики Германии выкупило у социалистической ГДР тридцать три тысячи человек — это были политические заключенные, диссиденты и члены их семей. Западная Германия спасала невинно осужденных. За каждого заключенного Восточный Берлин получил в среднем около ста тысяч западных марок. На продаже политзаключенных социалистический режим заработал три с половиной миллиарда полновесных западногерманских марок.

Торговать людьми — это был верх цинизма. Торговые операции такого рода свидетельствовали о полной моральной деградации социалистических вождей. Основные деньги — три миллиарда марок осели на специальном счете генерального секретаря ЦК СЕПГ Эриха Хонеккера. Это была своего рода заначка, запас на трудные времена. Эрих Хонеккер использовал этот фонд в особых случаях. Скажем, помпезные празднества по случаю тридцатилетия ГДР обошлись ему в дополнительную тысячу заключенных, которые обрели свободу и отправились на Запад.

Руководство ГДР само сделало предложение продавать политических заключенных через молодого западноберлинского адвоката Юргена Штанге, который согласился обсудить конфиденциально этот щекотливый вопрос с властями ФРГ. Не без колебаний в Бонне согласились. Восточный Берлин предложил представить список людей, которых Бонн желал извлечь из ГДР с помощью свободно конвертируемой валюты.

Занимался этим статс-секретарь правительства ФРГ по внутригерманским отношениям. В его канцелярии собралась картотека на двенадцать тысяч восточных немцев, считавшихся политическими заключенными. Начался мучительный отбор: кого выручить первым, учитывая тяжесть наказания, состояние здоровья, семейное положение.

В Восточном Берлине больше всего боялись, что Бонн раскроет перед всем миром карты и ГДР будет опозорена. Партнером со стороны Восточной Германии выступал не государственный чиновник, а адвокат Вольфганг Фогель.

Первый список ограничивался восемью узниками. Всех внезапно переодели в обычную одежду и привели к начальнику тюрьмы, который объявил, что их освобождают. До станции метро на Фридрихштрассе недавних узников доставили на машине с частными номерами. Один из них был приговорен еще советским военным трибуналом к пожизненному заключению и просидел десять лет. Он был потрясен:

— Я никогда не думал, что обо мне кто-то вспомнит.

Возник вопрос: как будет происходить расплата? Перевести деньги на банковский счет? В Восточной Германии жаждали наличных. Решили, что деньги передаст тот же адвокат Юрген Штанге. В ноябре 1963 года они вместе со статс-секретарем приехали на вокзал Перт в Западном Берлине — без багажа, чтобы таможенники не обратили на них внимание. Перед самым отходом поезда высокий государственный чиновник сунул адвокату сверток с деньгами — триста сорок тысяч марок из федеральной казны.

Несколько минут езды, и Юрген Штанге уже в Восточном Берлине. На станции Фридрихштрассе его встретили сотрудники госбезопасности и провели в небольшую комнату. Там находились адвокат из ГДР Вольфганг Фогель и восемь взволнованных заключенных. Юрген Штанге положил чемодан с деньгами на стол. Пересчитывать не стали. Через несколько минут адвокат и восемь заключенных уже ехали в метро на Запад. Всего одна станция — и они на свободе.

Следующий список составлял восемьсот человек. На сей раз вместо наличных ГДР запросила нужные ей товары и материалы: масло, растворимый кофе, тропические фрукты, удобрения.

Власти ГДР вычеркивали из списка тех, кого не хотели отпускать. Западной Германии приходилось со всем соглашаться. Действовать по принципу: «все или ничего» было нельзя. В Восточном Берлине долго не соглашались выпустить на свободу бывшего студента графа Бенедикта фон Хенсбреха, который переоборудовал мебельный фургон и вывозил на нем желающих бежать на Запад. В ГДР это считалось тяжким преступлением. Ходатайства влиятельных родственников, в частности королевы Бельгии, не помогли. Потом с отца потребовали два миллиона марок. Родителям это было не под силу, сторговались на четырехстах пятидесяти тысячах марок.

Но как переправить на Запад такую большую группу?

В 1964 году прямого авиасообщения между двумя Германиями еще не существовало. Поезд? Много нежелательных свидетелей. Остановились на автобусе. Первый транспорт с людьми должен был отправиться 14 августа 1964 года. В последний момент позвонил адвокат Юрген Штанге и потребовал дополнительный транспорт. Выяснилось, что заключенные заработали какие-то деньги, которые нельзя было ни забрать с собой, ни обменять на западногерманские марки. Сотрудникам министерства госбезопасности пришлось в универмагах купить им какие-то вещи.

Покинуть ГДР можно было еще одним путем: оставив социалистическому государству хорошее имущество. Такова была инструкция — перед выездом граждане должны были продать или — лучше — подарить свою собственность государству. Одна супружеская пара из Лейпцига, захотев уехать, обратилась к адвокату Вольфгангу Фогелю.

— У вас есть хороший земельный участок, — мгновенно сообразил он. — Я думаю, все будет в порядке.

Скоро к ним пришел покупатель, назвавшийся сотрудником народного предприятия «Роботрон», и предложил за участок балансовую стоимость — десять тысяч триста марок. Это были копейки, но супружеская пара все правильно поняла и согласилась. Через полгода семья перебралась в ФРГ. Человек из «Роботрона» был на самом деле сотрудником МГБ. Он зарегистрировался в качестве владельца участка и домика, который использовался госбезопасностью в оперативных целях.

Для адвоката Фогеля, чья канцелярия оформила двести тысяч выездов из ГДР, сделка «недвижимость в обмен на загранпаспорт» была обычной. Уезжавших заставляли продавать дома и имущество за бесценок. Когда Вольфганг Фогель появлялся во втором главном управлении министерства внутренних дел, которое оформляло выезд, и упоминал о наличии большого земельного участка, он понимал, что это дело пойдет значительно быстрее.

Помимо торговли заключенными между двумя Германиям возникла разветвленная сеть отношений — экономических, политических, личных, межпартийных, о чем они советским товарищам не говорят. Это был высший секрет ГДР — особенно от советских товарищей.

Началось с незаконных операций для получения вожделенной твердой валюты.

Занимался этим похожий на быка и весящий около центнера (в молодости он занимался спортивной борьбой) статс-секретарь министерства внешней торговли ГДР и по совместительству полковник госбезопасности Александр Шальк-Голодковский. Оно обеспечивал иностранной валютой партийное руководство СЕПГ и занимался миллионными сделками с ФРГ.

В 1962 году Александр Шальк-Голодковский решением ЦК СЕПГ был утвержден освобожденным секретарем парторганизации министерства торговли. Он был человеком с большими амбициями, и на него обратили внимание офицеры главного разведывательного управления министерства госбезопасности. Они вместе разработали идею, которая страшно понравилась начальству.

«Я считаю вполне реальным, — докладывал Шальк, — получение трех-четырех миллионов западных марок уже в следующем году, если будут получены соответствующие полномочия от министерства внешней торговли и министерства государственной безопасности. Эта помощь и поддержка необходимы, потому что ряд операций, таких как нелегальные перевозки товаров и страховые манипуляции, должны проводиться узким кругом людей».

Шальк предложил ввести в состав таможенной службы замаскированных сотрудников госбезопасности — «офицеров по особым поручениям», которые обеспечивали бы секретность подобных операций, а также выискивать среди западных внешнеторговых партнеров людей, согласных пойти на незаконные операции.

Идея понравилась. Для него в министерстве внешней торговли создали специальную структуру — отдел коммерческой координации. В начале 1967 года Шальк был утвержден на эту должность решением секретариата ЦК и распоряжением президиума Совета министров. Фактически он был возведен в ранг заместителя министра. Одновременно он был аттестован как «офицер по особым поручениям» МГБ, и ему присвоили звание подполковника.

Во время Лейпцигской ярмарки, служившей важнейшей площадкой для установления разнообразных контактов с Западом, к Шальку обратился Хорст Крумке, западноберлинский оптовый торговец мясом. Он спросил, нет ли желания познакомиться с сенатором Западного Берлина по экономике Карлом Кенигом.

Впервые они встретились в последних числах мая 1967 года. Социал-демократ Карл Кениг сидел при нацистах в тюрьме, участвовал в Сопротивлении. В Восточном Берлине решили, что это удачная кандидатура для тайных контактов. «Мы оба берлинцы, — докладывал Шальк, — и, разумеется, довольно скоро нашли общий язык».

Обо всех переговорах Шальк писал отчеты для политбюро. Сенатор Кениг сказал Шальку, что о переговорах поставил в известность только видного деятеля Социал-демократической партии Герберта Венера и просил держать все в секрете.

Герберт Венер — бывший коммунист, перешел в ряды социал-демократов, поэтому публично его называли предателем. Но именно с ним Восточный Берлин вел тайные игры. В 1930-е годы он, как и другие немецкие коммунисты-эмигранты, жил в Москве. По требованию НКВД, опять же как и другие, писал на товарищей по компартии доносы. В 1967 году председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный передал их коллегам из МГБ ГДР. Отношениями с Венером, видной фигурой в правлении Социал-демократической партии, ведала разведка ГДР.

В 1966 году в правительстве Федеративной Республики Герберт Венер занял ключевую позицию — стал министром по общегерманским вопросам. Отныне посланцы ГДР встречались с ним при соблюдении всех правил конспирации.

«Министр госбезопасности Мильке сам редактировал сообщения о беседах с Венером для Хонеккера, — не без раздражения вспоминал начальник восточногерманской разведки Маркус Вольф. — Вряд ли что-либо другое было окружено в ГДР большей тайной, чем эти сообщения. Кроме трех экземпляров, предназначавшихся для Хонеккера, Мильке и меня, имелась еще одна специально отредактированная и подвергнутая цензуре версия протоколов, которая шла советским партнерам».

В советской колонии в Восточном Берлине отчаянно завидовали черному «мерседесу» Шальк-Голодковского, который свободно пересекал границу с ФРГ, закрытую для других. Шальк занимал совершенно особое место в восточноберлинской иерархии. В столице ГДР было немало людей выше его по положению, но только он один мог беспрепятственно наслаждаться всеми благами капитализма. Шальк зарабатывал для ГДР валюту — любыми путями.

В штаб-квартире Шальк-Голодковского на Вальд-штрассе, дом 9, хранились миллионы западногерманских марок и американских долларов. Миллионные суммы выплачивались и принимались без квитанций и без подписи. Сам Шальк за один год получил полтора миллиона марок и истратил их, не представив никаких оправдательных документов. Курьеры Шалька циркулировали между Западным и Восточным Берлином, привозя все, что требовалось самому Шальку и обитателям поселка членов политбюро Вандлитц под Берлином. Поселок восточные немцы называли «Домом престарелых» (из-за преклонного возраста членов политбюро) и «Вольвоградом», поскольку руководство ГДР предпочитали лимузины этой марки.

Свободно конвертируемая валюта большей частью шла на удовлетворение заказов «Дома престарелых в Вандлитце». Виллы и дачи для начальства оснащались с помощью конторы Шалька импортной техникой. Сами дачи строились на деньги, которые выделялись министерству строительства на экспериментальные работы и научные разработки. Другим представителям элиты тоже кое-что доставалось: машины, цветные телевизоры, видеоаппаратура, вещи, ювелирные изделия.

Шальк закупал импортные автомобили, распределением которых ведал его заместитель Манфред Зайдель. Деньги брались из фонда, образуемого за счет поступлений от продажи политических заключенных. Обычные граждане ГДР стояли в очереди за отечественной машиной «трабант» десять с лишним лет.

Покровитель Шалька — секретарь ЦК СЕПГ по экономике Гюнтер Миттаг попросил генсека Хонеккера «в знак признания чрезвычайных заслуг в деле всемерного укрепления Германской Демократической Республики передать в качестве подарка товарищу Александру Шальк-Голодковскому дачный дом из готовых строительных блоков импортного производства».

Александр Шальк-Голодковский занимался по поручению политбюро всеми незаконными операциями, приносившими выгоду. Он создал внешнеторговую фирму «Имес импорт-экспорт ГмбХ», занявшуюся торговлей оружием. В 1984 году задерживалась поставка автоматического оружия одному африканскому торговцу. Шальк отправил в Африку все автоматы Калашникова, которые были на вооружении охранного полка МГБ имени Дзержинского. На несколько недель полк остался без оружя.

Шальк перепродавал западноевропейское оружие арабским государствам и террористическим группам. Контроль за этими операциями осуществляли сотрудники 18-го (обеспечение народного хозяйства) и 22-го (борьба с терроризмом) управлений министерства госбезопасности ГДР.

Шальк благодаря своим связям с западногерманским финансово-промышленным миром помог президенту Ирака Саддаму Хусейну, когда тот решил вооружить свою армию ракетным оружием — нашел компании, готовые продать Ираку необходимые чертежи и комплектующие. ГДР действовала отнюдь не только в силу антиимпериалистической солидарности. Хусейн выделил на эту сделку восемнадцать с половиной миллионов западногерманских марок. Шальк-Голодковский сразу решил, что из этих денег западногерманские фирмы получат только три миллиона. Остальные пошли немецким чекистам.

Шальк когда-то писал в своей диссертации:

«Наш классовый долг состоит в том, чтобы с помощью всех имеющихся в нашем распоряжении средств легальной и нелегальной борьбы использовать имеющиеся у противника финансовые и материальные средства для развития ключевых отраслей промышленности ГДР».

Он получал деньги за переданных в ФРГ политических заключенных, торговал оружием и пускал получаемые в Бонне кредиты в оборот. Он делал это с тайного согласия западногерманских властей. Голодковский опасался не следователей прокуратуры ФРГ, а советских разведчиков, которые тщетно пытались разузнать подробнее о его деятельности.

Если восточным немцам казалось, что кто-то из советских товарищей подошел слишком близко к секретам ГДР, устраивался скандал. «Бюро Шалька», как называли его ведомство сотрудники представительства КГБ, было закрыто для советских людей. Если кто-то приближался к бюро, следовал раздраженный окрик.

Во всех странах, кроме социалистических, советская разведка располагала легальной и нелегальной резидентурами. В соцстранах находились официальные представительства КГБ, в их штат включались разведывательные отделы, но они должны были вести работу не против братского государства, а совместно с ним — против Запада. О положении внутри страны работников КГБ должны были информировать местные чекисты. В семидесятые годы этого стало недостаточно.

Министр госбезопасности Эрих Мильке и его аппарат покровительственно разговаривали с сотрудниками представительства КГБ, которые постоянно что-то выпрашивали у восточных немцев — от орденов для московского начальства до приглашений на бесплатный отдых.

Восточные немцы свели к минимуму сообщения о своих секретных операциях и стали заниматься деятельностью, которую они хотели бы утаить прежде всего от советских друзей. А Москва желала знать то, что от нее пытались скрыть. Поэтому в социалистических странах создали разведывательные подразделения, о которых друзьям ничего не рассказывали. Андропов распорядился перевести на это направление лучших работников Первого главного управления КГБ. Им приходилось действовать в крайне трудных условиях.

В западной стране разоблачение разведчика, в конце концов, опасно только для него самого — его могут посадить в тюрьму. В социалистическом государстве разведчику ничего особенного не угрожало, но скандал достигал уровня политбюро.

Восточные немцы реагировали довольно жестко. Известны случаи, когда Восточный Берлин заставлял возвращать в Москву наиболее активных сотрудников разведки. Однажды немецкая полиция задержала офицера из представительства КГБ. Руководитель представительства генерал Анатолий Иванович Лазарев пожаловался на Хонеккера в Москву, но проиграл, потому что Хонеккер сам пожаловался на него, и генерала отозвали.

Советская разведка чувствовала, что за сделками Шальк-Голодковского прослеживается опасная для Москвы политическая линия. Видные западные немцы из числа самых последовательных антикоммунистов, например, премьер-министр Баварии Франц Йозеф Штраус, охотно содействовали Шальку — просто потому, что немцы должны помогать немцам.

До 1968 года в Западной Германии в научных и правительственных изданиях вместо ГДР писали «советская оккупационная зона». В конце шестидесятых западные немцы решили, что ГДР будет существовать долго, если не всегда. Некоторые западные немцы считали, что у восточных братьев есть чему поучиться: Восточная Германия лучше хранит немецкие традиции, чем американизировавшаяся ФРГ, и вообще ГДР — бедная, но счастливая страна, где отношения между людьми более теплые, сердечные. Тан что надо давать восточным немцам деньги уже сейчас, не дожидаясь объединения, рассуждали они. Чем лучше будут жить восточные немцы, тем с большим презрением станут относиться к социалистическому блоку.

Тщательно скрываемое ощущение общегерманской общности, которое стало проявляться в высших эшелонах ГДР, более всего и тревожило Москву.

«В 1983 году, — рассказывал Шальк, — я познакомился с Францем-Йозефом Штраусом. Его курьер передавал мне списки политических заключенных, которые должны быть выпущены на свободу, или фамилии граждан ГДР, которые хотели воссоединиться со своими семьями в ФРГ. Письма были в запечатанных конвертах.

Диаконическая служба Штутгарта была уполномочена заключать товарные соглашения. После освобождения людей я или мой заместитель получали сообщение от Диаконической службы, что к ним поступил кредит от федерального правительства на такую-то сумму и в этих пределах может быть заключено соглашение о приобретении нужных ГДР товаров».

Александр Шальк-Голодковский получил повышение — его сделали статс-секретарем министерства внешней торговли, произвели в полковники. Они с женой Зигрид всегда были желанными гостями в ФРГ. Шалька встречали на границе и везли к Францу-Йозефу Штраусу. Влиятельнейший политик из Баварии последовательно заботился о соотечественниках по ту сторону железного занавеса. Он добился выделения в 1983 году миллиардного кредита для ГДР.

Зрих Хонеккер был лучшим учеником в марксистском классе. Нигде реальный социализм не был таким успешным, как в ГДР, — но за счет советской помощи и денег ФРГ. Прежде всего это видела партийно-государственная элита. 24 февраля 1984 года в посольство ФРГ в Чехословакии обратились близкие родственники члена политбюро ЦК СЕПГ Вилли Штофа. Его племянница Ингрид Брег вместе с мужем, двумя детьми и свекровью хотели бежать на Запад. После долгих переговоров договорились, что они вернутся в ГДР и там получат разрешение на выезд. 1 марта семья вернулась домой, а 20 марта уже прибыла в лагерь для беженцев в Западной Германии.

На прогулке министр госбезопасности ГДР Эрих Мильке иногда пускался в откровенность с сыном. Он говорил о своем разочаровании, о том, что граждане социалистического государства бегут на Запад, о тяжком положении в экономике, о разочаровании:

— Посмотри на руководителей производств на Западе. Как они держат в руках свои концерны! И какую прибыль приносят! Разве наши так не могут? Что они, глупее? Нет, все дело в том, что мы не даем им возможности добиться той же производительности труда. Но я ничего не могу изменить!

Однажды он сказал членам политбюро:

— Если вы не примете всерьез то, что я вам сейчас сказал, не знаю, долго ли еще просуществует ГДР.

Никто не понял, шутит Мильке или нет.

Один из лучших знатоков немецкого языка Александр Яковлевич Богомолов, который попеременно работал то в аппарате ЦК КПСС, то в посольстве в Восточном Берлине, считал, что Эрих Хонеккер никогда не был другом Советского Союза:

— Никто на Западе не знает, как живут советские люди, — говорил Хонеккер своим помощникам. — И всем наплевать, как они живут, а мы на виду, на стыке социализма и капитализма. Поэтому СССР обязан нам помогать.

Летом руководителей социалистических стран собирали в Крыму. Многие первые секретари жаждали пообщаться с советскими вождями для поднятия авторитета.

Но не хозяин Восточной Германии, считавший себя политиком более крупного уровня. В своем кругу тщеславный Хонеккер презрительно замечал:

— Зачем мне ездить в Крым, где я должен выслушивать какие-то лекции?

В Москве изо всех сил пытались помешать прямым и неконтролируемым контактам двух Германий. Летом 1984 года генеральный секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии Эрих Хонеккер собрался в ФРГ. Советские руководители возражали: не время. Это была настоящая ссора между вождями двух соцстран.

Делегация во главе с Хонеккером тайно прилетела в Москву. Вразумлять немцев взялись генеральный секретарь Константин Устинович Черненко, второй человек в партии Михаил Сергеевич Горбачев, министр обороны Дмитрий Федорович Устинов и секретарь ЦК по соцстра-нам Константин Викторович Русаков.

22 августа 1984 года заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС Анатолий Сергеевич Черняев, прочитав стенограмму беседы, записал в дневнике:

«Выламывание рук: рановато немцы решили, что они уже не вассалы, а партнеры. И обещания не ехать в Бонн не дали…»

После отъезда немцев заседало политбюро: «Обсуждалась информация для партактива о «германогерманском казусе», — записал в дневнике Черняев. — Секретарь ЦК Зимянин попытался смягчить формулировки. Но на него насели, особенно министр обороны Устинов. Логика такая: не только Хонеккер, но и Кадар, и Живков, и даже чехи «паршиво» себя ведут. Мы, мол, твердим, что ситуация все ухудшается из-за «Першингов» в Европе, а они как ни в чем не бывало обнимаются и с ФРГ, и с Италией, и с Англией. Мы же интеллигентничаем, боимся им прямо сказать… а мы имеем право им сказать, что так не пойдет.

Устинова поддержал председатель КГБ Чебриков, на пятьдесят процентов — Горбачев, и все, за исключением: одной фразы, было оставлено, как предложено. Смысл: мы, мол, еще в июне, в беседе Черненко с Хонеккером, сказали, что в Бонн ехать не надо, а нас не слушают и продолжают готовить визит…»

Зависимость от СССР ослабла. Советского Союза по-прежнему боялись, но видели, что он мало что может дать. Соревнование с Западом было проиграно.

Советский Союз щедро снабжал нефтью Восточную Европу. Западные экономисты фиксировали: советская экономика не характеризуется эффективностью и, вероятно, теряет впустую большое количество энергоносителей. Из-за роста внутреннего спроса Советский Союз вынужден был уменьшить поставки, что усугубило серьезные экономические проблемы социалистических стран.

В ходе холодной войны выиграли страны, минимально тратившиеся на военные нужды. Советский Союз, который ориентировал экономику на оборону, пострадал больше всех. В стране нарастало глухое раздражение. Некоторые продукты исчезли вовсе. В городах вводили талоны на мясо и масло. Все становилось дефицитом. Экономика возвращалась к средневековому прямому обмену товарами и услугами.

В начале XX века ожидаемая продолжительность жизни в России была на пятнадцать лет меньше, чем в Соединенных Штатах. При Хрущеве произошел столь быстрый подъем продолжительности жизни, что разрыв с Соединенными Штатами был почти полностью ликвидирован. Однако при Брежневе началось снижение продолжительности жизни у мужчин, и разрыв быстро нарастал. Модернизация экономики не происходила. Политическое руководство — клуб пенсионеров — не соответствовало потребностям страны.

Очевидно было и разочарование советским опытом среди братских социалистических стран, которые не хотели жить так же плохо, как и старший советский брат. Советский опыт перестал быть привлекательным для мирового коммунистического движения. Генеральный секретарь ЦК компартии Италии Энрико Берлингуэр выразился так:

— Импульс Октябрьской революции иссяк.

Руководство Итальянской компартии сформулировало это так:

«Фаза социализма, которая началась с Октябрьской революции, исчерпала свою движущую силу».

Социалистический лагерь во главе с Советским Союзом шел к упадку.

В холодную войну великие державы защищали свои империи любыми средствами, отвергая обвинения в лицемерии. Но когда началась эра телевидения, великие державы оказались под пристальным и пристрастным наблюдением мирового общественного мнения, от которого и США, и СССР зависели. Обе державы прикладывали большие усилия, чтобы перетянуть общественное мнение на свою сторону.

Диссидентское движение в социалистическом лагере изменило моральный климат в мире. Поражение, которое Соединенные Штаты потерпели во Вьетнаме, уступило место возмущению тем, что происходило внутри Советского Союза. В мировом общественном мнении СССР превратился в архипелаг ГУЛАГ, в страну лагерей, которую новый американский президент Рональд Рейган назвал «империей зла».

Настроения менялись довольно быстро. В феврале 1977 года президент Франции Валери Жискар д’Эстен отказался принять в Елисейском дворце советского диссидента Андрея Амальрика и публично осудить преследования по политическим мотивам в Советском Союзе. А уже через год, в мае 1978 года, министерство иностранных дел Франции выразило официальный протест против судебного приговора, вынесенного в Советском Союзе физику-диссиденту Юрию Орлову. Через месяц последовало еще одно заявление Парижа о нарушении прав человека, которые «не могут не вызывать глубокого беспокойства».

Холодная война была не только столкновением супердержав, повторением того, что происходило и прежде. Это была война идей. Социалистический лагерь не смог сохранить власть над умами. Ядерное оружие в советских арсеналах лишь создавало магию власти и успеха. Лес ракет и танковые армады затмевали все и мешали видеть истинное положение дел.

В начале 1980-х Польша превратилась в еще одно поле битвы холодной войны. Американский философ польского происхождения профессор Анджей Балицкий отмечает, что период господства подлинного тоталитаризма в Польше был недолгим. Польская Народная Республика была создана для строительства коммунизма, однако «она плохо справилась с этой задачей». Поляки чаще других восточноевропейских народов восставали против социалистической власти.

В декабре 1956 года тысячи людей собрались перед зданием городского милицейского управления в Познани и потребовали отпустить двух лидеров рабочего совета, арестованных накануне. Рабочие советы по всей стране поднимали восстания против коммунистов, что было особенно обидно для партии, называвшей себя рабочей. Во время демонстрации в Познани кто-то выстрелил и бросил учебную гранату в сторону советских солдат, которые стояли рядом. Через минуту на площади начался настоящий ад. Официально были убиты 46 человек. По словам свидетелей, большинство погибло от осколков гранат, которыми забросали площадь советские солдаты.

17 декабря 1970 года польская милиция и солдаты открыли огонь при подавлении забастовки рабочих Гданьской судоверфи имени В.И. Ленина. Сорок четыре человека погибли, больше тысячи получили ранения. В тот день стреляли в демонстрантов сразу в нескольких городах — поляки протестовали против тридцатипроцентного повышения цен на продовольствие, строительные материалы и мебель. Повышение цен накануне Рождества вызвало особое возмущение поляков.

После этой трагедии, 20 декабря 1970 года, Владиславу Гомулке пришлось уйти с поста первого секретаря ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП). Его сменил Здвард Терек, который пытался сделать жизнь в стране лучше. Но социалистическая экономика для этого плохо приспособлена. Он набрал кредитов на Западе. Наступил момент, когда их надо было отдавать.

Генерал Виталий Григорьевич Павлов в решающие для Польши годы — с 1973 по 1984-й — возглавлял представительство КГБ СССР в Варшаве. Павлов перед войной окончил в Омске автодорожный институт и Школу особого назначения НКВД в Москве. В 1943 году отправился в первую загранкомандировку — в Канаду. Он был резидентом политической разведки, когда бежал шифровальщик Игорь Гузенко. Виталию Павлову эта история не повредила, поскольку это был провал военной разведки.

Когда генерал-лейтенант Павлов вышел на пенсию, он довольно много рассказывал мне о польских событиях.

«Уверенность советского руководства в том, что в Польше и в партии все в порядке, была абсолютной, — вспоминал генерал Павлов. — Из посольства в ЦК КПСС шла успокаивающая информация. Тревожным прогнозам представительства КГБ не желали верить. Докладывая председателю КГБ о назревавших неприятностях в Польше из-за позиций Терека, я получил от Андропова резкую отповедь:

— Терека не трогайте. Мы знаем его как хорошего коммуниста и не смейте его критиковать!

Когда я прибыл в Варшаву, мне открылось то, о чем до этого имел весьма смутное представление по скудным материалам, имевшимся в Центре: внутренние интриги, борьба за первое место. Многие из известных мне деятелей социалистической Польши поражали своей ограниченностью, убожеством, узостью кругозора, отсутствием способностей, избытком амбиции и притязаний.

Посол СССР в Польше принципиально общался только с Эдвардом Тереком и его сторонниками. Целый спектр политической жизни, люди, критически относившиеся к отдельным сторонам политики первого секретаря, выпадали из поля зрения посольства.

Самым удачливым участником соревнования за первое место в жизни страны был генерал Войцех Ярузельский. На примере политической карьеры Ярузельского я увидел все сложности пребывания человека на высших постах, его постоянную уязвимость и, как следствие, необходимость бдительности, маневров с тем, чтобы нейтрализовать появляющиеся опасности и претендентов на свое место, а также завоевывать новых друзей, партнеров и сторонников.

Советские военные полагали, что ему не хватает решительности. Для Ярузельского были характерны исключительная осмотрительность, взвешенность, скупость реакций, осторожность, порой создававшие впечатление о его нерешительности и колебаниях. Как говорят в народе, на рожон он никогда не лез».

14 августа 1980 года на Гданьской судостроительной верфи началась забастовка из-за того, что уволили раздражавших начальство Анну Валентинович и Леха Валенсу. 15 августа забастовка распространилась на другие предприятия. В ночь на 17 августа образовался межзаводской забастовочный комитет, председателем избрали электрика Леха Валенсу. Бастующие бригады потребовали создания независимых профсоюзов.

Забастовка оказалась важнейшим событием для города. У ворот собирались толпы, забастовщикам приносили еду, одеяла, лекарства. Приходили врачи, священники служили мессу. Вспыхнула забастовка и в Щецине.

Властям пришлось вступить в переговоры с забастовавшими рабочими на судоверфях Щецина и Гданьска. Правительственные комиссии возглавили заместители председателя совета министров Польши. После подписания 31 августа соглашения с рабочими в [даньске возник первый в социалистическом лагере свободный профсоюз «Солидарность». Его право на существование подтвердил в ноябре суд.

«Солидарность» — это был не просто профсоюз. Он сразу превратился в широкое социальное движение. Руководитель партии Здвард Терек не сумел это предотвратить. Ему этого не простили ни в Варшаве, ни в Москве. 6 сентября Терек вынужден был уйти с поста первого секретаря.

Перед уходом Терек пытался убедить члена политбюро и секретаря ЦК Станислава Каню в необходимости обратиться к Москве с просьбой ввести войска для «наведения порядка». Терек же рекомендовал на свое место Стефана Ольшовского, считавшегося сторонником твердой линии.

«Член политбюро Ольшовский, — рассказывал генерал Павлов, — сам активно за себя лоббировал, не стесняясь утверждать, будто его «поддерживают советские и другие союзники». Он ссылался на телефонный разговор с послом СССР в ГДР Петром Абрасимовым, а также с самим Эрихом Хонеккером. Хонеккер якобы заявил, что он и «другие союзники» считают Ольшовского самой подходящей кандидатурой, и уже пожелал ему успеха.

На самом деле Ольшовский вызывал большие сомнения в Москве. Андропов через министра внутренних дел Польши Чеслава Кищака передал Ярузельскому: никакой поддержки Ольшовскому не оказывалось и оказываться не будет. Что касается звонка посла Абрасимова, то ему уже объяснили, что не надо вмешиваться в чужие дела.

Ольшовский вовсе не был нашим другом. Я знал, что на одном из заседаний польского руководства кто-то заметил:

— Если мы не решимся пресечь действия распоясавшихся экстремистов, то кончится это тем, что нас всех эти экстремисты повесят на телеграфных столбах.

И тут Олыиовский бросил реплику:

— Или в Польшу придут советские войска, и мы опять-таки окажемся на тех же столбах».

Кресло первого секретаря ЦК в Варшаве занял Станислав Каня, несмотря на очевидную скромность его талантов. Именно тогда распространилась сомнительная шутка: «Лучше Каня, чем Ваня». Лучше сделать приятное Москве и терпеть слабую фигуру, чем вызвать недовольство советского старшего брата.

На события в католической Польше, где костел играет такую важную роль, сильно повлияло избрание папой римским поляка Кароля Войтылы.

Предшественник Иоанна Павла II — Иоанн Павел I, он же венецианский кардинал Альбино Лучани, провел на ватиканском троне всего тридцать три дня. Казавшийся крепким, здоровым человеком, папа скоропостижно скончался во сне. По официальной версии — от инфаркта миокарда. В Ватикане поговаривали, что он был отравлен.

Когда 16 октября 1978 года в Ватикане кардинал Феличи объявил: «Мы обрели папу!» — за пределами Польши имя кардинала Войтылы, который стал главой католической церкви, мало было известно.

В контексте холодной войны появление папы-поляка было большой неприятностью для социалистического лагеря. Он был наделен талантом влиять на аудиторию, притягивать к себе людей. Ни одному из его предшественников не удавалось столь эффектно использовать телевидение. В Москве и других восточноевропейских столицах с тревогой наблюдали за тем, как восторженно встречали поляки Иоанна Павла II.

15 января 1981 года папа принял в Ватикане вождя «Солидарности» Леха Валенсу.

13 мая, в день явления Богородицы, турок Мехмет Али Агджа дважды стрелял в папу Иоанна Павла II, который вышел к верующим, собравшимся на площади Святого Петра. Папа был ранен, но пуля прошла рядом с аортой, и он выжил.

Так и не удалось выяснить, почему Агджа стрелял в Иоанна Павла II, был ли убийца одиночкой или ему кто-то помогал. Американцы утверждали, что покушение устроили советская и болгарская спецслужбы: хотели избавиться от папы-поляка, поддержавшего польский профсоюз «Солидарность».

Без избрания кардинала Войтылы на Святой престол «Солидарность» едва ли была бы невозможна. Это был вызов системе. Рабочие отстаивали не только право на забастовки, но и требовали транслировать по воскресеньям католическую проповедь по радио. Стало ясно, что социалистической Польша остается только внешне.

К рабочим присоединились представители интеллигенции, которые видели, что «Солидарность» возвращает то, чего они были лишены: свободу выражения и действия.

Среди них был будущий премьер-министр Польши Тадеуш Мазовецкий, юрист по образованию, один из основателей клуба католической интеллигенции. Долгие годы Мазовецкий редактировал католический журнал «Вензь». Мазовецкий не был сторонником резких высказываний, но упорно отстаивал свои статьи, сражался с цензурой, несмотря на постоянные угрозы закрыть журнал. Он пришел к Валенсе, когда в Гданьске рабочие заняли судостроительную верфь и остался с ним.

Специалист по средневековой истории Франции и Польши, выпускник Сорбонны Бронислав Геремек был советником Валенсы с первых дней «Солидарности». Геремек стал работать среди польских рабочих, хотя еще долгое время пытался совмещать научную деятельность с политикой.

— Когда мы познакомились с Валенсой в 1979 году, я был в восхищении, — рассказывал мне еще один советник «Солидарности» журналист Адам Михник. — Это был сон большевика, прекрасный сон: настоящий рабочий поднимает восстание против этого режима! Я из коммунистической семьи. Мой отец был членом ЦК распущенной Сталиным компартии Западной Украины, моя мать вступила в Польскую объединенную рабочую партию. В юности я был идеалистом, думал, что общество можно реформировать. Меня всегда спрашивают: почему ты был такой храбрый, почемуты не боялся, когда все боялись? Если бы в юности я мог предположить, что система будет 25 лет меня травить, давить, сажать в тюрьму, еще не известно, решился ли бы я на борьбу… Конец моему идеализму пришел в августе 1968 года, когда советские войска были введены в Чехословакию. Я понял, что в государстве, где у власти бандиты, реформировать тут нечего. Мы испытали вкус победы в августе 1980 году, когда создали «Солидарность» и заставили власти считаться с нами. Мы вышли из тьмы, избавились от чувства униженности и почувствовали себя нормальными людьми. Раньше власти с нами не разговаривали. Они называли нас агентами ЦРУ, и я тогда думал: они идиоты, да с ними просто невозможно иметь дело…

Власти пришлось подписать соглашение с руководством профсоюза, предоставив «Солидарности» официальный статус. Соглашение подписывалось на глазах всей страны, под объективами телевизионных камер. Когда настала очередь Леха Валенсы ставить подпись, он достал яркую сувенирную ручку, оставшуюся от визита в Польшу папы Иоанна Павла II, величиной с морковку. Взъерошенный слесарь являл контраст с надутой важностью партийных чиновников, которым пришлось сесть с ним за один стол.

Ясно было, что, если реформы в Польше будут продолжаться, бациллы демократии распространятся на другие социалистические страны.

— Для Москвы и советского блока, — говорил коллегам западногерманский министр иностранных дел Ганс Дитрих Геншер, — это самая драматическая ситуация, с которой когда-либо им приходилось сталкиваться, в большей мере драматическая, нежели отход Югославии и даже раскол с Китаем.

Западные политики не сомневались, что Москва сокрушит «Солидарность». Вопрос состоял в том, когда это произойдет и с какой степенью жестокости? В марте 1981 года сотрудники госбезопасности стали расправляться с активистами профсоюза. Первой жертвой стали трое представителей крестьянской «Солидарности».

Власть пугало то, что в профсоюз вступало все больше членов партии, которые тоже требовали демократизации. Забастовки приобретали политический характер — рабочие требовали свободы печати и честных выборов.

«При каждой встрече с министром Громыко и послом Добрыниным, — вспоминал государственный секретарь Соединенных Штатов Александр Хейг, — я постоянно подчеркивал, что всякая надежда на прогресс в решении любого вопроса, затрагивающего наши две страны, зависит от поведения Советов в отношении Польши».

— Мы не будем вмешиваться, — обещал Хейг Добрынину в начале весны 1981 года, — и хотим, чтобы вы поступали таким же образом.

Помощь «Солидарности» шла через частные каналы. В основном этим занимались религиозные организации и профсоюзы, в первую очередь американские.

23 сентября 1981 года в Нью-Йорке Хейг беседовал с Громыко и повторил:

— Любое вмешательство извне во внутренние дела польского народа будет иметь серьезные последствия применительно ко всему, о чем мы говорили и чего мы надеемся достичь.

Громыко не ответил.

Польша в 1981 году была близка к банкротству. Варшаве, которая набрала иностранных займов, предстояло вернуть двенадцать миллиардов долларов. Министерство финансов Польши не могло заплатить и половины. Импорт упал, и в стране ощущалась нехватка продовольствия. Забастовки привели к сокращению промышленного производства. Без финансовой помощи Запада полякам было не обойтись.

«Что делать и делать ли что-то вообще? — записывал в дневнике новый президент Соединенных Штатов Рональд Рейган. — Это первый прорыв в красном королевстве — Польша отходит от советского коммунизма. При этом ее экономика в беде. Можем ли мы позволить, чтобы Польша потерпела катастрофу? Я не могу представить себе, что мы станем помогать правительству деньгами, но я за то, чтобы отправить продовольствие польскому народу».

В Москве тоже готовились оказать помощь Польше-другого рода. Комиссия политбюро попросила у генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева разрешения «на случай оказания военной помощи Польской Народной Республике» привести в полную боевую готовность три танковые дивизии и одну мотострелковую. Из запаса предлагалось призвать сто тысяч военнообязанных.

«При дальнейшем обострении обстановки в Польше, — говорилось в записке, — потребуется доукомплектовать также дивизии постоянной готовности Прибалтийского, Белорусского, Прикарпатского военных округов до штатов военного времени, а при выступлении на стороне контрреволюционных сил основных сил Войска Польского увеличить группировку наших войск еще на пять-семь дивизий».

Леонид Ильич Брежнев не подписал бумагу, сказал: повременим. Он хотел, чтобы поляки сами навели порядок у себя дома. В феврале 1981 года Войцех Ярузельский согласился возглавить правительство. Образовался тандем Каня — Ярузельский. 27 марта первый секретарь ЦК Каня и глава правительства Ярузельский подписали «Основные соображения по введению военного положения».

3 апреля 1981 года американская разведка зафиксировала, что вокруг территории Польши происходит передвижение советских войск. Двенадцать советских дивизий, постоянно дислоцировавшихся на территории страны, приведены в состояние повышенной боевой готовности, а советские самолеты уходят от наблюдения польских радаров, залетая в воздушное пространство Польши на малой высоте.

В оперативном центре государственного департамента американские дипломаты задавались вопросом: что это — советские войска уже входят в Польшу или это меры запугивания? Однако в конце этого казавшегося очень длинным дня, вспоминал госсекретарь Хейг, создалось впечатление, что активность советских войск пошла на убыль. Какими бы ни были намерения Москвы, в эту пятницу вторжение в Польшу не намечалось.

14 августа 1981 года Брежнев принял в Крыму Каню и Ярузельского, сказав им:

— Надежда защитить социализм путем переговоров без использования всех возможностей власти, вплоть до арестов, — иллюзия… Не требует ли нынешняя обстановка введения военного положения?

Но Станислав Каня ничего не смог или не захотел сделать, и ему пришлось уйти. 18 октября на внеочередном IV пленуме ЦК ПОРП Ярузельский был избран первым секретарем ЦК ПОРП. Он сохранил посты премьера и министра обороны. Вся власть концентрировалась в руках одного человека.

«Главное в характере Ярузельского, — считал генерал Павлов, — состояло в нетипичной для эмоциональных поляков внутренней сдержанности, скупости эмоций. Выражение его лица было всегда одинаково бесстрастным. Когда мы впервые встретились, ему было пятьдесят лет, но он выглядел значительно моложе. Гладкие, розовые, слегка припухшие, почти детские щеки. И в шестьдесят лет он почти не изменился, разве что залысины превратились в настоящую лысину. Но при прежней сдержанности в выражении лица, в скупых жестах стали ощущаться солидность, значительность».

Теперь Ярузельскому предстояло решать, что делать. 19 октября его поздравил Брежнев и обещал помощь и поддержку. А экономическая ситуация в стране ухудшалась.

Западные немцы снизили оплату наличными поставок продовольствия в Польшу с пятнадцати процентов до пяти. Но поляки не могли выплачивать и таких сумм. Французы снизили оплату наличными до нуля и направляли Польше мясо, зерно, сахар, растительное масло. В конце августа Соединенные Штаты и Европа предоставили Польше кредиты, чтобы она могла расплатиться по долгам. В Вашингтоне рассчитывали, что полтора миллиарда добавит Советский Союз, но Москва денег не дала. Тогда Польше вообще позволили на четыре года отложить выплату долгов.

Став хозяином страны, Ярузельский медлил, не спешил давить «Солидарность».

Польское руководство раскололось. Одни требовали уничтожить «Солидарность», а несколько генералов предложили Москве организовать смещение Ярузельского. Другие не хотели выступать против собственного народа и предупреждали, что в случае вмешательства Советской армии выступят против нее с оружием в руках.

Ярузельского подозревали в том, что он ведет двойную игру. Он сделал своим заместителем в правительстве редактора либерального еженедельника «Политика» Мечислава Раковского, который вел переговоры с «Солидарностью» и был противником жестких мер. В советском посольстве в Варшаве он был в черном списке, как и секретарь ЦК ПОРП Казимеж Барчиковский, который жаловался друзьям, что за ним следят офицеры госбезопасности.

В начале ноября Ярузельский два часа беседовал с главой польской католической церкви архиепископом Юзефом Глемпом и Лехом Валенсой, обсуждая идею фронта национального согласия. Ни о чем не договорились.

5 декабря 1981 года Ярузельский сказал на политбюро, что деваться некуда: после тридцати шести лет народной власти в Польше не остается ничего иного, кроме как применить полицейские меры против рабочего класса. Он опасался церкви, говорил: если архиепископ Юзеф Глемп выступит против введения военного положения, он превратится во второго Хомейни и власть не удержать.

Нерешительность Ярузельского беспокоила Москву. 10 декабря ситуация в Польше обсуждалась на заседании политбюро ЦК КПСС:

«Из того, что говорит Ярузельский, ясно следует, что он нас водит за нос… Из переговоров с Ярузельским следует, что они не имеют твердого решения о введении военного положения… Ярузельский заявляет: «Мы примем решение об операции «X» тогда, когда ее нам навяжет «Солидарность». Это очень опасный симптом… Похоже, что Ярузельский либо скрывает от своих товарищей план конкретных действий, либо попросту уклоняется от проведения этого мероприятия».

Руководитель Польши понял, что больше оттягивать решение невозможно.

12 декабря Ярузельский соединился с Москвой, сообщил о своих планах и получил полную поддержку. Он не до конца верил в успех. Сказал мелодраматически:

— Если план провалится, мне останется только пустить себе пулю в лоб.

Министр внутренних дел Чеслав Кищак познакомил представительство КГБ с детальным планом действий.

13 декабря, в воскресенье, в шесть утра телевидение передало обращение Ярузельского к стране. Он сообщил о введении военного положения и создании совета национального спасения. Его обращение повторяли весь день, перемежая произведениями Шопена и патриотической музыкой. В половине двенадцатого отключили всю телефонную связь и закрыли границы.

Подчиненные министра Кищака к тому времени задержали многих руководителей «Солидарности». Некоторые, правда, ускользнули — самые популярные: Збигнев Буяк из Варшавы, Владислав Франсынюк из Вроцлава и Богдан Лис из Гданьска. Из подполья они бросили вызов власти: «Зима — ваша, весна будет нашей». Они даже пытались организовать подпольное радиовещание.

Леха Валенсу военные увезли из дома. С ним разговаривали вполне уважительно, называли «пан председатель». Он был в шоке. Никто из руководителей «Солидарности» не верил, что власти на это решатся.

Архиепископа Глемпа в половине шестого утра посетил Казимеж Барчиковский. Вернувшись, доложил Ярузельскому, что Глемп не намерен объявлять священную войну и становиться вторым Хомейни. В тот день, в воскресенье, Глемп выступал с проповедью и призвал подчиняться властям, чтобы избежать кровопролития:

— Нет ничего важнее человеческой жизни. Вот почему я призываю к здравомыслию. Даже если мне придется стать для этого на колени, я буду просить вас — не беритесь за оружие.

Многие были разочарованы его готовностью соглашаться с властью. Сравнение с его предшественником покойным кардиналом Вышинским было не в пользу Глемпа.

Впоследствии Войцех Ярузельский объяснял, что его решение было вынужденным: если бы он этого не сделал, Польша повторила бы судьбу Чехословакии.

Многие поляки не согласны с Ярузельским, считают, что советское руководство не собиралось вводить войска в Польшу. Не хотело — это точно. Но если бы власть в Варшаве перешла к профсоюзу «Солидарность», позиция Москвы бы наверняка изменилась. Потеря коммунистами власти над Польшей воспринималась бы как тяжелое поражение в холодной войне. В Чехословакию Брежнев поначалу тоже не хотел вводить войска…

Войцех Ярузельский, которого в новой Польше привлекли к суду за введение военного положения, считая его виновным в гибели многих людей, довольно подробно объяснил свои мотивы (см. журнал «Новая и новейшая история», № 4/2008):

«Ситуация в Польше вызывала у Советского Союза и стран Варшавского договора огромное беспокойство. Существовала возможность военного вторжения, а также экономических санкций, чего не следует забывать. Нас резко критиковали, предупреждали, на нас оказывалось политическое и психологическое давление. В СССР проводилась генеральная репетиция перед вторжением — беспрецедентные по своим масштабам сентябрьские учения «Запад-81«…

Как на дрожжах разрасталась от пополнений Северная группа советских войск, расположенная в нашей стране. Наши радиолокационные службы регистрировали до двухсот пятидесяти перелетов в сутки с советских аэродромов на аэродромы в Польше; дополнительно были созданы штабы в Легнице и Рембертове; разворачивалась сеть радиорелейной и тропосферной связи. В конце ноября — начале декабря на пограничных с СССР железнодорожных узлах образовались многодневные заторы.

Как с этой точки зрения оценивать адресованное мне послание Л.И. Брежнева, утвержденное на политбюро ЦК КПСС 21 ноября 1981 года? В нем были такие слова:

«Теперь уже абсолютно ясно, что без решительной борьбы с классовым противником спасение социализма в Польше невозможно»…

В этой ситуации последней каплей явилось постановление Общепольской комиссии «Солидарности» о проведении 17 декабря многотысячных уличных демонстраций протеста в Варшаве и других городах Польши…

Руководители «Солидарности» теряли контроль над действиями профсоюза. В разных регионах Польши начинало закипать. В заявлении польского епископата 26 ноября говорилось: «Наша страна стоит перед лицом многих опасностей, нависают над ней черные тучи, несущие угрозу братоубийственной войны». Другими словами — гражданской войны…

В воззвании 13 декабря я сказал:

— Нельзя, мы не имеем права допустить, чтобы намечаемые демонстрации стали искрой, от которой может заполыхать вся страна.

Во что мог вылиться выход на улицы сотен тысяч людей в условиях политически напряженной, нервной атмосферы того времени? В наших польских генах сохранилась глубоко романтическая и трагическая мифология народных восстаний. Познань — 1956 год, Побережье — 1970 год, а главное — Будапешт — 1956 год…

Говорят, это была другая историческая эпоха, «Солидарность» не разбила ни одного окна. Это правда, но часто «Солидарность» не была в состоянии овладеть народной стихией, что подтверждают многочисленные «дикие» забастовки и эксцессы… 17 декабря на улицах городов должны были появиться огромные толпы — «легковоспламеняющийся материал». Неужели не было понятно, что готовится рискованное, крайне опасное мероприятие?..

Один из руководителей «Солидарности» говорил:

— Если бы даже дошло до советской интервенции, то это, очевидно, было бы злом. Но народы и не такое переживали… Если в случае интервенции все общество, весь народ смогут продемонстрировать солидарность, единство, то в перспективе через несколько десятилетий со стратегической точки зрения все может быть оценено положительно…

Мое, наше понимание было совершенно иным. Судьбой народа, страны нельзя играть в рулетку. Нельзя допустить создания экстремальной ситуации. Даже ценой меньшего зла, непопулярных решений нужно предотвратить наихудшее. Поэтому 12 декабря 1981 года и было принято решение о введении военного положения».

Войцех Ярузельский всегда объяснял свои действия тем, что у него не было выбора: или он вводит военное положение, или страну оккупируют советские войска. Некоторые польские историки считают, что у генерала был третий путь: спокойное и разумное сотрудничество с «Солидарностью», церковью, собственным народом не дало бы повода для советского вмешательства. А страна бы медленно шла к демократии.

Американские политики уверяли, что введение военного положения оказалось для них сюрпризом. В декабрьские дни 1981 года территория Польши была накрыта густой облачностью и не просматривалась разведывательными спутниками. Но у многих историков возникают сомнения: разве правительство США не располагало точными сведениями о том, как и когда будет введено военное положение?

Летом 1986 года представитель польского правительства по печати Ежи Урбан рассказал американскому журналисту Майклу Доббсу, заведовавшему корреспондентским пунктом «Вашингтон пост» в Варшаве, о том, что ЦРУ располагало агентом внутри польского генштаба, который раскрыл все планы введения военного положения. За месяц до этих драматических событий, 8 ноября, агента — полковника генерального штаба Рышарда Куклинского — вместе с семьей вывезли в Соединенные Штаты.

На следующий день после разговора с Урбаном в «Вашингтон пост» появилась сенсационная статья. Теперь уже Ежи Урбан с нескрываемым удовольствием прокомментировал ее на пресс-конференции в Варшаве. Он сказал, что польское правительство было уверено: получив такую информацию, Соединенные Штаты предупредят своих друзей и союзников из «Солидарности».

— Но Вашингтон, — саркастически заметил Урбан, — промолчал и не поставил в известность своих друзей. Администрация Рейгана лгала своему народу и своим польским друзьям, когда заявляла, что не знала о готовящемся введении военного положения. Куклинский — живое тому доказательство. Президент Рейган мог предупредить аресты и интернирование, но он хотел, чтобы в Польше произошло кровопролитие. Для него «Солидарность» была пешкой в геополитическом соперничестве с Советским Союзом.

В ЦРУ полковника Куклинского называли «вторым Пеньковским», чтобы подчеркнуть важность получаемой от него информации. Куклинский работал дольше Олега Пеньковского и передал много больше информации — тридцать пять тысяч страниц различных документов. Это прежде всего оперативные планы Варшавского договора и тактико-технические данные двухсот видов оружия, принятых на вооружение армиями социалистических стран.

Полковник Куклинский выдал точное расположение трех подземных командно-штабных бункеров (а также их внутреннее устройство и системы связи) — на территории Советского Союза, Польши и Болгарии, откуда намеревались вести войну с НАТО. Эта информация позволила бы в случае начала конфликта одним ударом нарушить управление войсками Варшавского договора.

Генерал Чеслав Кищик, министр внутренних дел, признавался:

— Когда мы стали анализировать документы, к которым он имел доступ, стало ясно, что даже нет смысла что-то менять в наших военных планах — их надо менять целиком.

Рышард Куклинский рассказал, что подготовка военного положения началась еще в 1980 году, когда руководители государства заявляли о желании сотрудничать с профсоюзом «Солидарность» и епископатом и при этом сформировали небольшую группу доверенных офицеров, которым поручили разработать все необходимые планы. Последнее донесение он передал ЦРУ 14 сентября 1981 года — это был план введения военного положения в Польше.

По свидетельству тогдашнего заместителя директора ЦРУ Бобби Рэя Инмэна, два десятка высших чиновников администрации, начиная с президента Рейгана, ставились в известность об информации, получаемой от полковника Куклинского. Но его информация не могла изменить политику страны.

Бывший государственный секретарь Александр Хейг объяснил позицию Вашингтона: даже если бы в Белом доме знали точную дату введения военного положения и стопроцентно верили своему агенту, «Солидарность» не поставили бы в известность, чтобы не подтолкнуть активистов профсоюза к самоубийственному вооруженному сопротивлению и не вселять в них необоснованных надежд — потому что американцы не станут проливать кровь за Польшу.

В ноябре 1999 года в мемориальной библиотеке бывшего президента Джорджа Буша-старшего в Техасе была устроена церемония в честь разведчиков, погибших в годы холодной войны. Присутствовали четыре человека, которые возглавляли ЦРУ в разные годы: Ричард Хелмс, Уильям Уэбстер, Роберт Гейтс и Джордж Тенет. В конце церемонии появился бывший полковник польской армии Куклинский. Он сказал:

— Мне важно сознать, что наша долгая и тяжелая борьба принесла мир, свободу и демократию не только нашей стране, но и другим.

Тогдашний руководитель американской политической разведки Тенет назвал Рышарда Куклинского «настоящим героем холодной войны».

История полковника Куклинского породила множество споров и дискуссий. В каком-то смысле в его деле все ясно. В отличие от многих других агентов секретных служб он сам рассказал, что больше десяти лет работал на американскую разведку. Так что спор шел о его мотивах: он предатель или патриот — и последствиях его действий — он помог Польше или повредил ей?

Еще в 1984 году Куклинского заочно приговорили к смертной казни с конфискацией имущества. Лидер «Солидарности» и первый президент постсоциалистической Польши Лех Валенса отказался его помиловать:

— В армии надо подчиняться приказам. Невозможно, чтобы каждый полковник сам решал, кого считать союзником, и служил этому союзнику.

Только в 1995 году военная коллегия верховного суда отменила приговор, в 1996 году Куклинский был исключен из списка разыскиваемых преступников. В 1997 году против него сняли все обвинения. В апреле 1998 года бывший полковник приехал в Польшу. Мнения поляков разделились: тридцать четыре процента сочли его предателем, двадцать девять процентов — героем.

Но мы забежали вперед.

Военное положение — это бронетранспортеры на улицах, повсюду солдаты, телефонную связь отключили, школы и институты закрыли, ввели комендантский час, разослали военных комиссаров на предприятия и запретили ездить по страны без необходимости. 12 декабря 1981 года интернировали двадцать три тысячи человек, в столкновениях с полицией погибли девяносто человек.

В воскресенье, 13 декабря, государственный секретарь Александр Хейг находился в Брюсселе. В его номере в гостинице «Хаятт реджинси» установили аппарат защищенной от прослушивания линии связи. Рональд Рейган отдыхал в Кэмп-Дэвиде. Его советник по национальной безопасности Билл Кларк сказал, что намеревается немедленно созвать Совет национальной безопасности. Хейг был против: если президента срочно доставят в Вашингтон на вертолете, это вызовет напряженность, а сейчас важнее всего сохранять спокойствие. Хейг позвонил вице-президенту Джорджу Бушу-старшему. В Вашингтоне было около двух часов ночи.

— Ничего не будет, — успокоил госсекретаря Буш. — Все еще спят.

Польша была отрезана от внешнего мира, и никакой информации не поступало. Связаться с американским посольством в Варшаве по спутниковой линии связи не удавалось. Ничего не знали и в Ватикане. Все были застигнуты врасплох.

Гостиничные апартаменты Хейга были набиты его помощниками, повсюду пустые чашки с остатками кофе, густой табачный дым. Хейг надел пальто и вышел прогуляться в парк. Утро было солнечное и холодное. Прогулка освежила государственного секретаря:

«Я знал, как мало может сделать Запад, чтобы помочь польскому народу. Больше всего мы должны были избегать любых действий, которые позволили бы обвинить нас в том, что мы подтолкнули события к кровопролитию».

15 декабря Брежнев позвонил Ярузельскому, чтобы подбодрить его:

— Вы приняли хотя и трудное, но, безусловно, правильное решение. Иного способа спасти социализм в Польше, как твердой рукой подавить контрреволюцию, не существует.

На шахте «Вуек» неподалеку от Катовице две тысячи шахтеров начали забастовку в знак протеста против военного положения и отказались покинуть шахту. После неудачных переговоров 16 декабря с вертолетов пустили слезоточивый газ, и войска министерства внутренних дел при поддержке танков разогнали рабочих. Погибло несколько шахтеров.

Ярузельский приехал в министерство внутренних дел, чтобы поблагодарить ведомство госбезопасности:

— Вы защитили социализм в Польше. Вооруженные силы тоже внесли свой вклад, но вы сделали главную работу.

В Вашингтоне заседал Совет национальной безопасности, рассказывал тогдашний сотрудник президентского аппарата Ричард Пайпс. Рейган негодовал: военное положение уничтожило надежду на развитие коммунизма в сторону демократии. Он вспоминал тридцатые годы, когда западные демократии не сумели остановить германскую и японскую агрессию. Президент говорил своей внешнеполитической команде: мы должны «выступить против этой проклятой силы». Требовал изолировать Советский Союз, сведя отношения с Москвой к абсолютному минимуму…

Госсекретарь Хейг возражал против экономических санкций. Если Запад откажет Восточной Европе в кредитах, соцстраны вынуждены будут обратиться за помощью к Советскому Союзу. Тогда поляки станут еще более зависимыми от Москвы.

Рейган же исходил из того, что дополнительное бремя только истощает советскую экономику. И когда-нибудь советская система надорвется.

Как раз тогда обсуждался вопрос о строительстве газопровода от полуострова Ямал до Западной Европы. Соединенные Штаты считали, что опасно зависеть от советских энергоносителей. Но европейские страны высказались за ускоренное строительство газопровода и обеспечили выделение Советскому Союзу дешевых кредитов.

На Рождество, 25 декабря 1981 года, удивленный Рейган записал в дневнике:

«Пришло письмо от Брежнева. Можно подумать, будто это мы вмешиваемся в польские дела, а он огорчается по этому поводу. Я попросил в ответном письме напомнить ему, что хотим только одного — чтобы польский народ имел право голоса».

29 декабря Рейган объявил перечень санкций против Советского Союза: прекращается обслуживание самолетов «Аэрофлота» в американских аэропортах; перестает действовать советская закупочная комиссия; прекращаются переговоры о новом долгосрочном соглашении относительно продажи зерна и морского судоходства; не будут возобновлены соглашения о научном и культурном обмене; в СССР не будут экспортироваться электроника, компьютеры, газовое и нефтяное оборудование.

В середине января 1982 года Хейг и Громыко встретились в Женеве.

— Польша, — предупредил заранее американский госсекретарь, — единственный вопрос повестки дня.

— У нас, — заочно ответил ему советский министр, — нет намерения обсуждать вопросы, связанные с Польшей.

В конце концов Громыко сам заговорил о Польше. Утверждения о концентрации советских войск и советском вмешательстве — ложные. Введение военного положения — мера сугубо конституционная. Соединенные Штаты пытаются скрыть собственное вмешательство в польские дела, например, ведя провокационные радиопередачи, которые он, Громыко, к сожалению, в силу служебной необходимости вынужден иногда слушать. Советскому Союзу нечего извиняться… Министр повторял это вновь и вновь.

Хейг сказал Громыко, что даже не станет вступать с ним в спор. Положение в Польше стало опасным для всего мира и для советско-американских отношений в будущем. Громыко, хотя он, конечно, понимал каждое слово, подождал, пока переводчик закончит перевод, после чего сказал госсекретарю, что он абсолютно заблуждается — положение в Польше улучшается и улучшается…

2 марта 1982 года «Правда» поместила заявление Брежнева:

«Если бы коммунисты отступили перед контрреволюцией, дрогнули перед бешеными атаками врагов социализма, стабильность в Европе, а также во всем мире оказалась бы под угрозой».

В реальности советские руководители были не очень довольны линией Ярузельского, считали, что, совершив первый правильный шаг, надо идти дальше. Им не нравились попытки Ярузельского смягчить режим военного положения.

7 мая 1982 года Брежнев отправил ему новое послание:

«В какой степени оправданы принятые недавно меры: освободить значительные массы интернированных, полностью отменить комендантский час, снять ограничения на выезд и перемещения по стране иностранных журналистов и дипломатов?

Ведь за видимыми плюсами здесь таятся непредвиденные минусы, способные свести на нет все, чего Вы уже добились. Тем более если сделанные уступки придется брать назад».

Советским руководителям не нравилось, что Ярузельский отказался посадить Леха Валенсу на скамью подсудимых и устроить показательный процесс, что он оставил в руководстве Раковского и Барчиковского.

Давление на Варшаву не прекращалось.

9 июля 1982 года Ярузельскому передали послание Брежнева:

«Как представляется, условия военного положения были использованы в борьбе с противниками социализма далеко не полностью. Различные послабления позволили им, оправившись от первого шока, возобновить свою подрывную работу и организовать довольно крупные выступления против власти…

Обещание отменить военное положение может расхолодить и другую вашу главную опору — силы МВД, дезориентировать кадры… Самое важное заключается в том, как такая мера, как преждевременная отмена военного положения, могла бы отозваться на решении задач стратегического порядка».

В августе прошли сразу несколько демонстраций, которые разгонялись. 31 августа силы безопасности задержали в разных городах в общей сложности четыре тысячи человек. Такого масштаба протестов не было ни в одной иной социалистической стране. В ноябре отпустили Леха Валенсу. Польское руководство считало, что он больше не опасен. В Москве этого не понимали.

Сменивший Брежнева в Кремле Юрий Владимирович Андропов 29 ноября 1982 пытался подтолкнуть Ярузельского к ужесточению режима:

«Среди мер, которые Вы принимаете, важнейшее место должно занимать поддержание готовности армии и органов безопасности в любой момент нанести удар по контрреволюции… Важно довести до конца судебные процессы над главарями контрреволюции…»

В Варшаве не хотели усугублять положение. У польских руководителей были иная история и иной менталитет. 16 июня 1983 года в страну приехал папа римский. Спустившись по трапу, он поцеловал родную землю.

Иоанна Павла II принял Ярузельский. Он вспоминал, как от волнения у него тряслись ноги и подгибались колени. Через месяц, 22 июля, он отменил военное положение. А в октябре Лех Валенса получил Нобелевскую премию мира. Но цензура сохранялась, «Солидарность» была запрещена, политических заключенных не выпустили, скрывавшихся лидеров профсоюза искали, чтобы посадить.

Заместитель главы правительства Мечислав Раковский в сопровождении телевидения приехал на судоверфь в Гданьске, где вновь приступил к работе электрик Лех Валенса, и публично сказал ему:

— Настанет время, когда западная пресса потеряет к вам интерес и тогда вы останетесь в полном одиночестве.

Глава польской католической церкви кардинал Глемп публично ответил Раковскому: образованный человек, позволяющий себе оскорблять простого рабочего, сам останется в одиночестве, а рабочий ощутит поддержку тысяч таких же, как он, людей, которые воспримут это оскорбление столь же болезненно.

Режим продолжал давить тех, кого считал врагами. Одна из трагедий произошла осенью 1984 года. Во время военного положения право говорить свободно осталось только у священнослужителей. Вот тогда вся страна и услышала имя ксендза Ежи Попелюшко. В тяжкие часы военного положения его проповеди вселяли надежду.

Попелюшко создал центр помощи нуждающимся, собирал пожертвования, из-за границы ему присылали гуманитарную помощь. В отличие от некоторых отцов церкви Попелюшко, худой, почти истощенный, но равнодушный к мирским благам, сам иностранной помощью не пользовался. Он называл себя отцом Ежи и с милой улыбкой спрашивал, чем он может быть полезен.

Ежи Попелюшко родился 14 сентября 1947 года в очень простой семье, где было пятеро детей. Родители назвали его Альфонсом, но это имя ему не нравилось, и он захотел стать Ежи. Его родители вспоминают, что он с детства очень тянулся к религии. Когда вырос, захотел поступить в семинарию. Его не хотели брать по причине слабого здоровья. В июне 1965 года 17-летний Попелюшко поехал в Варшаву и опустился на колени перед ректором семинарии, который не смог ему отказать.

Будущему священнику пришлось послужить в армии. Семинаристов отправляли в казарму в надежде на перевоспитание в социалистическом духе. Он и без того был слабым от рождения, армейская служба еще больше подорвала его здоровье. В институте гематологии ему поставили диагноз — анемия. Он вынужден был постоянно принимать лекарства и находиться под медицинским контролем.

28 мая 1972 года Ежи Попеляшко был посвящен в сан, ему не было и двадцати пяти.

Молодого священника приметил сам глава Польской католической церкви кардинал Вышинский. Ксендз Ежи служил столь ревностно, что епископы опасались за его здоровье. От него требовали, чтобы он побольше отдыхал и даже перевели в менее посещаемый костел. Но для Попелюшко не было иной жизни, кроме служения Богу.

31 августа 1980 года рабочие металлургического комбината в Варшаве объявили забастовку, чтобы поддержать товарищей в Гданьске, пришли к кардиналу Вышинскому и попросили прислать им священника. Отслужить мессу попросили Попелюшко. Он внезапно ощутил, как нужен этим людям. Так он стал капелланом на огромном металлургическом заводе в Варшаве, где быстро завоевал сердца рабочих.

Для него большой потерей была смерть кардинала Вышинского 28 мая 1981 года.

— Долг христианина — следовать правде, даже если правда нам дорого обходится, — говорил Попелюшко своим прихожанам. — Попросим Бога помочь нам сохранять достоинство каждый день нашей жизни.

После введения военного положения его проповеди в костеле имени Святого Станислава Костки привлекали огромное количество верующих. Попелюшко поддерживал живой дух «Солидарности». Его поведение раздражало и руководство церкви, которое считало введение военного положения меньшим злом. Большим злом было вторжение частей Советской армии. Но Попелюшко не желал быть сдержанным и не прислушивался к предупреждению епископов.

Имя Ежи Попелюшко значилось в списке шестидесяти девяти священников, которых социалистическое правительство обвинило в том, что они пересекли опасную линию, отделяющую политику от религии.

«Я сознаю, — записывал Ежи в дневнике, — что они могут интернировать меня или арестовать, но не могу отказаться от того, что делаю, потому что так я служу церкви и отчизне. Я очень, очень устал. У меня не бывает и дня отдыха. Но я никуда не могу уехать, потому что не прощу себе, если не окажусь на месте, когда кому-то понадобится моя помощь.

Он стал известен всей Польше. После одной из проповедей познакомиться к нему пришли Тадеуш Мазовецкий, Бронислав Геремек и Януш Онышкевич. Кто же мог тогда предположить, что священника навестили будущий глава правительства Польши и будущие министры иностранных дел и обороны.

Ежи Урбан, представитель правительства по печати, написал очень резкую статью, в которой называл молодого ксендза «современным Распутиным», «Саванаролой», «фанатиком». Урбан был известен своим едким умом, острым языком и изощренным сквернословием.

Сотрудники службы безопасности следовали за Попелюшко буквально по пятам. Если он куда-то уезжал, его останавливали, обыскивали и допрашивали. Это была стратегия устрашения. После богослужений он обращался к сотрудникам госбезопасности, которые неизменно присутствовали среди верующих:

— И если вы, братья, которые находятся здесь по приказу других, хотите служить правде и сохранить достоинство, позвольте вернуться всем домой в мире.

В министерстве внутренних дел собирали материалы для того, чтобы посадить ксендза на скамью подсудимых. Этим занимался следственный отдел МВД, которым руководил подполковник Адам Адамский. Прокуратура возбудила дело.

В декабре 1983 года полиция заявила, что нашла в комнате Попелюшко взрывчатку и запрещенную антикоммунистическую литературу. Сам он утверждал, что эти бумаги ему подбросили. Его задержали и отвезли в полицию. Вмешался глава Польской католической церкви кардинал Глемп. Намечалась встреча Глемпа с Ярузельским.

Епископат обратился к министру внутренних дел Кищаку: встреча станет невозможной, если Попелюшко останется за решеткой.

На следующее утро Ежи Попелюшко отпустили. Его не посадили, но вся Польша знала, что враг укрылся в костеле. Ксендза пригласил к себе кардинал Глемп и сделал ему выговор. Глава католической церкви избегал неприятностей с властью. Попелюшко записал в дневнике:

«Его обвинения совершенно выбили меня из колеи. Даже на допросах в службе безопасности ко мне относились с большим уважением…»

На Рождество он вновь обратился с проповедью к своим прихожанам. Послушать его собралось двадцать тысяч человек.

— Не может быть подлинной свободы, — говорил Попелюшко, — если власть в руках одного класса, одной группы, одной партии, которая считает, что представляет все государство.

Ответ последовал. В январе 1984 года его стали вызывать на допросы. Он отказывался отвечать. Ему угрожали, что рано или поздно его посадят. Зато когда он выходил после допроса, его встречали с цветами. Его постоянно сопровождали люди, которые вновь и вновь обнаруживали в его квартире подброшенные госбезопасностью листовки.

Между церковью и государственным аппаратом существовали сложные отношения. В церковь ходило все больше членов партии. Власть вынуждена была считаться с тем, что в Польше было 20 тысяч священнослужителей, и 7 тысяч молодых людей учились в семинариях, готовясь к посвящению в сан, существовало 15 тысяч действующих костелов и еще 600 строились. И это не считая папы-поляка…

Готовился большой процесс над советниками Валенсы, которых собирались обвинить в попытке государственного переворота, и вдруг 21 июля 1984 года сейм принял указ об амнистии. Свободу получили шестьсот пятьдесят политических заключенных. Толпы собирались у ворот тюрем, ожидая родных и друзей. 24 августа Попелюшко получил извещение, что дело в отношении его прекращено по амнистии.

Но в четвертом департаменте службы безопасности министерства внутренних дел были недовольны тем, что Ежи Попелюшко ускользнул. Департамент занимался разработкой католической церкви. Его сотрудники заводили дело на каждого молодого человека, поступившего в семинарию. Для начала с ним пытались установить доверительные отношения. Молодой лейтенант госбезопасности когда-то приглашал и Попелюшко побеседовать один на один. Попелюшко отказался.

20 сентября 1984 года отгулявший отпуск подполковник Лешек Вольский, начальник четвертого отдела варшавской службы безопасности, был вызван в министерство. Его ждал капитан Гжегож Пиотровский. Ему было тридцать три года, и он делал успешную карьеру. Сын и зять офицеров госбезопасности, он отслужил шесть лет в Лодзи до перевода в центральный аппарат. Они отправились в кабинет заместителя начальника четвертого департамента полковника Адама Петрушки.

Полковник заговорил о том, что пора прекратить игры с ксендзом Попелюшко, что католическая церковь вредит государству и настало время что-нибудь предпринять.

— Настало время принять решительные меры, — распорядился полковник Петрушка. — Надо его так напугать, чтобы у него случился сердечный приступ.

Первым хотели убрать другого священника — Станислава Малковского, который тоже доставлял властям массу неприятностей. Но капитан Пиотровский убедил начальство в том, что Попелюшко политически значительно опаснее, потому что он всегда находит защиту и приходится его отпускать. К тому же если с Малковским что-то случится, Попелюшко станут охранять особенно тщательно.

Полковник Петрушка обещал, что с начальством он сам договорится. Потом отдельно сказал капитану Пиотровскому:

— Я не думаю, что должен объяснять — решение принято на самом верху.

Подполковник Лешек Вольский получил указание следить за Попелюшко день и ночь. Пиотровский выделил ему машину с аппаратурой связи.

25 сентября устроили второе совещание. На сей раз присутствовал начальник четвертого департамента генерал Зенон Платек. Он получил это кресло в декабре 1981 года, когда ввели военное положение. Полковник Петрушка был раздражен отсутствием результатов, кричал на подчиненных:

— Хватит разрабатывать планы! Сделайте что-нибудь!

Подполковник Вольский ссылался на сложные отношения с руководством городского управления полиции. Петрушка отмахнулся:

— Им вообще ничего не надо знать.

После совещания Пиотровский отвел Вольского в свой кабинет и сказал:

— Сделаем все сами.

Офицеры обсуждали различные варианты устранения ксендза. Капитан Пиотровский и его офицеры были уверены, что сумеют все сделать тихо и аккуратно. О последствиях они не беспокоились. Естественно, никто их наказывать не станет, раз это приказ генерала Платека и полковника Петрушки. Они рассчитывали на награду.

Гжегож Пиотровский выбрал себе в помощь двух лейтенантов — Вальдемара Хмелевского и Лешека Пекалу. Хмелевский, как и его начальник, был потомственным чекистом и тоже женился на дочери сотрудника службы безопасности. В четвертый департамент его взял Петрушка, друг его отца. У Лешека Пеналы не было таких знакомств, зато он знал ксендза Ежи Попелюшко — лейтенант участвовал в обыске его квартиры.

Пиотровский придумал такой план: они похитят Попелюшко и увезут в безлюдное место. Там допросят, чтобы выведать все секреты. Они собирались привязать священника к дереву в лесу или закопать по горло в песок. Через два-три дня его напоят допьяна и оставят в каком-нибудь людном месте, что его навсегда скомпрометирует.

И еще Пиотровский сразу сказал: если Попелюшко ничего не скажет и запугать его не удастся, придется сбросить ксендза в реку. Это не была его инициатива. Пиотровский поинтересовался у полковника Петрушки: что делать, если болезненный Попелюшко умрет от сердечного приступа?

— Если у него слабое сердце, — ответил Петрушка, — значит, ему не повезло.

На этот самый случай припасли мешок и камни, чтобы утопить тело. Капитан Пиотровский обещал лейтенантам повышение, велел им подыскать подходящее место для допроса и купить все необходимое. Он взяли служебный автомобиль и фальшивые номера, предназначенные для оперативных целей. Полковник Петрушка отдал им свой спецталон, который запрещал дорожной полиции осматривать машину, и пожелал удачи.

Ежи Попелюшко охраняли друзья, понимая, ему грозила опасность. Дежурили у его дома по ночам. Когда он куда-то ездил, его сопровождали рабочие с металлургического комбината, которые его очень любили.

В первый раз офицеры из четвертого департамента пытались захватить Попелюшко 13 октября 1984 года, когда тот ездил в Гданьск. Вечером на дороге лейтенант Пекала бросил камень в машину Попелюшко. Он надеялся попасть в стекло, чтоб заставить автомобиль остановиться. Но лейтенант промахнулся, а сидевший за рулем друг священника Вальдек Хростовский умело его объехал и умчался.

На следующий день Пиотровский доложил полковнику Петрушке, что первая попытка не удалась: им пришлось отказаться от своего плана, потому что в машине было слишком много людей.

19 октября Попелюшко повезли на другой машине. За рулем сидел Марек Вилк, Вальдек Хростовский тоже поехал со своим другом. Марек обратил внимание на машину, которая явно следила за ними. Он не ошибся. В ней сидели лейтенанты госбезопасности Хмелевский и Пекала.

В этот день Попелюшко очень плохо себя чувствовал. Ему даже пришлось прилечь перед мессой, когда он в последний раз обратился к пастве.

— Чтобы победить зло, — говорил Попелюшко, — необходимо сохранять человеческое достоинство, избегать насилия. «Солидарность» потрясла мир именно тем, что она не прибегала к насилию. Давайте помолимся за освобождение от страха и угроз, но еще больше — от стремления к мести и насилию.

На обратном пути за руль сел профессиональный водитель Вальдек Хростовский. Он шел на большой скорости, пока не увидел, что их догоняет машина с полицейскими. Он не хотел тормозить, но Попелюшко настоял:

— Иначе будут неприятности.

Они остановились на безлюдной дороге возле небольшого городка. В полицейскую форму переоделись офицеры госбезопасности. Один из них забрал у водителя ключи и документы и велел пройти в другую машину, чтобы проверить его на алкоголь. Надел на него наручники и держал под дулом пистолета. Двое других вытащили из машины Попелюшко. Он не хотел идти. И тогда капитан Пиотровский сразу стал избивать священника, выплескивая запас ненависти и злобы к этому беззащитному человеку.

На суде капитан давал показания спокойно и почти откровенно:

— Я ударил Попелюшко несколько раз. Наверное, впервые в своей взрослой жизни я бил человека. Не помню, сколько раз я его ударил. Может быть, три раза или четыре. Кажется, по голове. Потом он упал. Потом я что-то засунул ему в рот.

Священнику связали руки, засунули в багажник и поехали. Хростовский на полном ходу выскочил из машины. Офицеры не стали останавливаться, потому что на дороге были люди. Хростовский добежал до рабочего общежития, оттуда позвонили в местную полицию и сообщили, что похищен ксендз Ежи Попелюшко.

Обстоятельства смерти Ежи Попелюшко известны только со слов его убийц. Они уверяли, что когда они открыли багажник, священник пытался бежать. Тогда они его вновь избили, засунули в мешок и поехали дальше. Затем они связали священника, набили камнями мешок и бросили в воду. Это произошло в полночь 19 октября 1984 года. В этот день их начальник министр внутренних дел Чеслав Кищак отмечал день рождения.

На обратном пути трое офицеров напились. Они понимали, что находятся в опасности — их может опознать водитель Попелюшко, но верили, что начальство не даст их в обиду — они же выполняли приказ.

О похищении сообщили по телевидению. Представитель правительства Ежи Урбан назвал похищение провокацией против власти. Надежда, что Ежи Попелюшко скоро вернется, исчезла. Вскоре его труп выловили из Вислы, в ста с лишним километрах от Варшавы. Почти сразу же поползли слухи, что с Попелюшко разделалась служба госбезопасности. Сразу после того как было сообщено о смерти Попелюшко, тысячи поляков собрались возле церкви Святого Станислава, где последние четыре года служил ксендз Ежи.

— Он умер не потому, что думал о себе, а потому, что думал о других, — сказал тогда ксендз Феликс Полевски. — Он умер во имя любви и правды.

Опасаясь, что весть о смерти Попелюшко приведет к массовым демонстрациям и столкновениям с полицией, священники и лидеры «Солидарности» призвали к спокойствию.

Убийство Попелюшко произвело такое гнетущее впечатление на страну, что Ярузельский распорядился провести расследование. Распоряжение было выполнено; расследованием руководил начальник четвертого департамента генерал Зенон Платек…

Но начальник следственного управления полковник Збигнев Яблонский быстро выяснил, что машина похитителей числится за четвертым департаментом министерства внутренних дел и брал ее капитан Пиотровский. Чтобы откреститься от этого преступления, власти сразу же сдали исполнителей. Офицеров госбезопасности арестовали и судили. Власть даже не попыталась спасти их от наказания.

Полковник Петрушка на суде клялся, что капитан Пиотровский неправильно его понял. Полковник разразился обвинительной речью против Польской католической церкви. Он обвинил ее в разжигании ненависти к марксизму и социалистическому государству. Он сказал, что сотрудники секретной полиции вынуждены были много работать, не знали, что такое воскресенье, дети не видели отцов.

Поговаривали, что вся эта история была затеяна для того, чтобы скомпрометировать генерала Ярузельского и его министра внутренних дел генерала Кищака, заставить их действовать более жестко против «Солидарности». Но доказательств этому не нашли. Польская госбезопасность действовала в духе указаний партии и правительства.

На похороны Попелюшко собралось четыреста тысяч человек, они заполнили все прилегающие к костелу улицы. В первый раз после введения военного положения выступил Лех Валенса. И когда люди услышали его имя, они подняли вверх два пальца — знак «мы победим».

— Если у Польши есть такие священники, — сказал Лех Валенса, — Польша не погибнет.

Они хотели убить не только человека, поляка и священника. Они хотели убить надежду на то, что в Польше можно обойтись без насилия в политической жизни.

Облачка дыма от горящего воска поднимались над варшавским кладбищем в тот ноябрьский день. Это был день всех святых, и тысячи поляков собрались на кладбище, чтобы зажечь свечи в память умершего. Большая фотография молодого человека в белом воротничке католического священника высилась над толпой. Под фотографией крупными буквами было написано: «Убитслужбой госбезопасности». Собравшиеся поминали всех, кто умер после введения военного положения в декабре 1981 года. В основном это были активисты «Солидарности».

После похорон тысячи поляков прошли по улицам Варшавы с транспарантами «Солидарности». Запрещенный и, казалось, уничтоженный властями профсоюз показал, что он жив и что народ верит «Солидарности». Полиция не вмешивалась. Это было начало конца социалистического режима.

Собор Святого Станислава, в котором служил когда-то ксендз Ежи Попелюшко, стоит на площади имени американского президента Вудро Вильсона. Еще недавно площадь носила имя Парижской Коммуны. Возле костела памятник самому Попелюшко, сбоку — трогательная скульптура, изображающая детей, участвовавших в 1944 году в Варшавском восстании. Вдоль всей стены костела установлены мемориальные плиты с названиями тех мест, где полвека назад убивали поляков — от концлагеря Майданек до Катынского леса. Убитый ксендз Ежи Попелюшко остается символом борьбы с коммунистическим режимом. У памятника Попелюшко лежат живые цветы и горят свечи.

Это политическое убийство привело к тому, чего его организаторы больше всего хотели избежать, — к крушению социализма. Так оно чаще всего и бывает, когда спецслужбы берутся не за свое дело. И эта история особенно поучительна для потенциальных исполнителей мокрых дел. Опасно подчиняться таким приказам. Исполнителей потом сажают, а их начальники делают вид, будто они ничего не знали.

16 августа 2001 года, отсидев пятнадцать лет, вышел на свободу бывший капитан службы безопасности Гжегож Петровский, убийца Попелюшко. На процессе в Торуне Петровский и обвиненный в подстрекательстве и содействии убийству Адам Петрушка были приговорены к 25 годам тюремного заключения. Двое других обвиняемых получили пятнадцать и четырнадцать лет тюрьмы. Срок заключения Петровскому сократила амнистия. Когда все они вышли на свободу, им изменили внешность и выдали новые документы.

За несколько лет до освобождения капитана Пиотровского католическая церковь занялась канонизацией отца Ежи Попелюшко. Процедура это долгая. Но Ватикан действовал очень быстро. Папа Иоанн Павел II помнил о Ежи и чтил самого знаменитого мученика наших дней. Друзья Попелюшко много лет опрашивали его прихожан, выискивая подтверждение его святости.

Что касается его поведения во время военного положения, то это все та же давняя дилемма, выбор между необходимостью подчиняться власти и стремлением восстать против диктатуры, между компромиссом и принципиальностью, твердостью, прагматизмом и политической ангажированностью. Как же должен был поступить Ежи Попелюшко? Осудить военное положение или молчать и делать свое дело?

Поляки уже дали ответ на этот вопрос.

После похорон Ежи Попелюшко, когда вся Польша была взбудоражена этой трагедией, 13 декабря 1984 года Войцеху Ярузельскому передали устное послание от имени Генерального секретаря ЦК КПСС Константина Устиновича Черненко:

«Откровенно говоря, складывается впечатление, что процесс стабилизации стал давать сбои… Вы предпринимаете усилия, чтобы исправить положение, но ощущение такое, что пока решительного перелома не происходит.

В чем же причина этого?..»

Через несколько месяцев в Москве пришел к власти Михаил Сергеевич Горбачев, и давление на Варшаву ослабло.

Но споры о том, как оценивать политику Ярузельского, не прекращаются.

У генерала есть очень авторитетные защитники.

«Всю жизнь ему приходилось скрывать рефлексию, наступать на гордость, прятать интеллектуальное и нравственное превосходство — и чем дальше, тем больше, — пишет в защиту Ярузельского известный журналист Александр Пумпянский. — В последние, критические, годы этот разрыв был абсолютно невыносим. Быть вассалом — несладкая участь. Но иметь таких сюзеренов!

Его визави на советской стороне были зомби — нам ли этого не помнить? При этом абсолютно безапелляционные зомби. Несогласие исключалось. А согласие было смерти подобно. И он искал и находил каждый раз эту тонкую, готовую порваться в любой момент нить согласия-несогласия… Объявление военного положения было именно такой мерой. Компромисс между невозможным и необходимым».

Я спрашивал Адама Михника, главного редактора самой популярной в Польше «Газеты выборчей», как он теперь относится к генералу Войцеху Ярузельскому, который во время военного положения отправил его в тюрьму?

— Теперь мы друзья. Иногда ходим вместе в ресторан. Скандал! Наши радикалы-антикоммунисты злобствуют: «Михник — предатель!» Они не понимают, что если бы Ярузельский не ввел военное положение, порядок в Польше наводил бы командующий войсками Варшавского договора маршал Куликов. И это был бы совсем другой порядок. Я ошибался насчет Ярузельского. И он тоже был неправ. Сейчас издали секретные протоколы заседаний секретариата ЦК ПОРП в 1979–1980 годах. Тогда Ярузельский говорил: у нас не может быть ничего общего с такими людьми, как Михник, они контрреволюционеры, работают против Польши на американские деньги. Но, когда Ярузельский созвал круглый стол в 1989 году, на котором коммунисты и мы были на равных, я сказал: «Если Ярузельский сдержит свое слово, я буду защищать его всю оставшуюся жизнь». Ярузельский бескровно вывел Польшу из социализма. Никто не думал, что это возможно.

В семидесятые годы у американских политиков было ощущение тотального проигрыша. Журналы печатали карты мира, на которых союзники СССР закрашивались в красный свет, и американцам становилось страшно. В Азии — Вьетнам и Камбоджа, на Ближнем Востоке — Сирия и Ирак, в Африке — Ангола и Мозамбик. Казалось, в холодной войне Соединенные Штаты повсюду терпят поражение — даже у себя под боком. В марте 1979 года марксистский епископ Морис Бишоп взял власть на Карибском островке Гренада. В Никарагуа свергли режим Сомосы.

Задача, поставленная Хрущевым: догнать и перегнать Соединенные Штаты, осуществилась. В 1984 году Советский Союз выплавлял стали на восемьдесят процентов больше, чем США, цемента выпускал на семьдесят восемь процентов больше, нефти добывал на сорок два процента больше и в пять раз больше выпускал тракторов. В 1961 году это были показатели индустриальной державы. Если бы мир не развивался, Советский Союз считался бы экономическим гигантом. Но в восьмидесятые годы Запад жил в совершенно иной экономической системе, в постиндустриальном мире, где микрочипы важнее выплавки чугуна, а сохранение минеральных ресурсов — более важная задача, чем их добыча.

В 1982 году в сфере стратегических технологий Соединенные Штаты опережали Советский Союз по десяти позициям. СССР отставал в компьютерах, системах наведения ракет, обнаружении подводных лодок, технологии создания невидимых для радаров самолетов «Стеле»… По пяти позициям СССР и США были равны. В создании обычных боеголовок и силовых установок СССР опережал США.

«Энергия» конструктора Валентина Глушко была самой мощной ракетой в мире, межконтинентальная баллистическая ракета четвертого поколения РС-20 (по натовской классификации СС-18 «Сатана) — самой тяжелой. Это были ракеты такой разрушительной силы и точности, что позволяли уничтожать подземные шахтные стартовые позиции ракет противника.

Договор ОСВ-2 разрешал Советскому Союзу иметь триста восемь таких ракет. Каждая могла нести четырнадцать боеголовок. Этого количества было достаточно для гарантированного уничтожения всех американских ракет прямо в шахтах. Создатель ракеты академик Владимир Уткин говорил:

— Нам удалось создать самое мощное оружие в истории.

Но в создании систем наведения, быстродействующих компьютеров, высокоточного оружия Советский Союз уступал западным странам. Не хватало обширного потребительского рынка, который на Западе стимулировал технологические разработки и инновации. В 1985 году, когда генеральным секретарем стал Горбачев, Советский Союз уже ни в чем не опережал Соединенные Штаты.

«Все 70-е годы и начало 80-х, — писал Александр Солженицын, — я бессомненно ожидал новых побед коммунизма. В те, дорейгановские, годы Америка только проигрывала и отступала везде, и брежневская клика имела все силы успешно кинуться на Европу, и Форд, и Картер сплошали бы. Но наши постаревшие вожди еще хотели пососать жизнь в свое удовольствие, а тем временем Рейган укрепил Америку, — и перед новой гонкой вооружений советская экономика спасовала».

«Понимание непосильности соревнования с Вашингтоном приобретало иной раз неожиданное и страшноватое выражение, — вспоминает один из работников ЦК КПСС Карен Брутенц. — На лекциях в военной аудитории нередко звучал такой вопрос-реплика:

— Хорошо, что мы вышли на паритет с Соединенными Штатами. Но наше производство — только пятьдесят процентов американского, а еще есть Европа, есть Япония. Сколько лет мы удержим этот паритет; может быть, стоит начинать сейчас, пока не поздно?»

Но только военные чувствовали в себе такую уверенность. Политическое руководство, напротив, боялось первого удара со стороны главного противника.

Когда в Москву прилетели министр госбезопасности ГДР Эрих Мильке и его заместитель по разведке Маркус Вольф, Юрий Владимирович Андропов лежал в больнице. Но он принял дорогих гостей. «Никогда еще я не видел Андропова столь серьезным и подавленным, — вспоминал генерал Вольф. — Он обрисовал очень мрачный сценарий развития событий, считая, что атомная война становится реальностью».

В конце мая 1981 года председатель КГБ Андропов поставил перед разведкой задачу — на ранней стадии распознать подготовку противника к ядерному нападению. В КГБ разработали систему предупреждения о ракетно-ядерном нападении, которая включала контроль не только за активностью натовских штабов. Следили даже за закупками медикаментов и запасов крови для больниц и госпиталей. Это была самая крупномасштабная разведывательная операция послевоенного времени.

Ощущение приближающейся войны возникло в Москве после того, как в январе 1981 года вступил в должность новый американский президент Рональд Рейган. Хозяин Белого дома занял во внешней политике жесткую позицию, от которой в Москве отвыкли. Тогда писали: американский президент Рональд Рейган и британский премьер-министр Маргарет Тэтчер пришли к власти, чтобы укрепить Запад и остановить наступление Советского Союза.

Отец Рональда Рейгана, католик-ирландец, был гордым человеком, вынужденным вести тоскливое существование на грани нищеты. Он придерживался либеральных взглядов, не выносил ку-клукс-клан, расистов и антисемитов и так же воспитывал детей. Он запретил сыну смотреть фильм «Рождение нации», потому что там восхвалялся ку-клукс-клан. А это классика американского кинематографа. Сюжет таков: после изнасилования двух белых женщин неграми ку-клукс-клан сплачивает ослабленную войной за независимость страну, американцы объединяются перед лицом общей угрозы…

Рональд Рейган вспоминал, как однажды служащий гостиницы, где хотел остановиться его отец, сказал, что гостям здесь наверняка понравится, потому что нет евреев. Отец Рейгана возмутился:

— А в следующий раз вы католиков не пустите?

Он предложил переночевать в машине, но не снимать комнату в таком отеле.

Мать будущего президента, протестантка из Шотландии, была добропорядочной женщиной, заботилась о заключенных и пациентах местной туберкулезной больницы. Она хотела, чтобы ее дети выросли благочестивыми людьми и привыкли упорно трудиться. Она учила сына, что десятая часть заработанного — божья доля. Когда Рейган стал зарабатывать, то ежемесячно посылал деньги брату, учившемуся в колледже. И каждое утро подавал милостыню первому, кто к нему обращался.

«Мы были очень бедны», — вспоминал детство Рональд Рейган. Он донашивал одежду, которая переходила к нему от старшего брата. Понимал, что только высшее образование поможет выбраться из полунищенской жизни. Брался за любую работу, чтобы оплатить учебу. Начинал спортивным комментатором на радио. За четверть века сыграл в полусотне фильмов. Уйдя из кино, занялся политикой.

Рональд Рейган с послевоенных времен вел борьбу против коммунизма. Причем выступал не просто за сдерживание коммунизма, а за победу в холодной войне.

— Никита Хрущев, — возмущался Рейган, — позволяет себе так разговаривать с нами, потому что он слышит голоса: «мир любой ценой», «лучше быть красным, чем мертвым». Но так думают не все американцы. Мир не настолько сладок, чтобы ради него становиться рабами.

В октябре 1964 года, накануне президентских выборов, Рейган произнес по телевидению пламенную речь в поддержку кандидата республиканцев Барри Голдуотера. Это историческое выступление не помогло Голдуотеру, но принесло Рейгану известность как самому многообещающему политику-консерватору, ненавидящему коммунизм.

— Перед нами, — восклицал Рейган, — злейший враг, с каким когда-либо приходилось сталкиваться человечеству на пути его тяжкого подъема из тьмы к звездам… Нам внушают: если мы будем уклоняться от прямой конфронтации с врагом, он научится нас любить. На всех, кто придерживается иной точки зрения, вешают ярлык поджигателей войны. В ход идет дешевая демагогия насчет того, что кто-то желает посылать на войну чужих сыновей… Но если кто-то желает стопроцентно избежать войны, то надежный путь только один — сдаться врагу…

Привлекательная внешность Рейгана, его доброжелательный тон произвели впечатление на зрителей, которым надоели безликие политики. Его голос звучал уверенно и авторитетно и при этом излучал теплоту. Его богатый по тембру голос был даром небес, бесценным достоянием для политика.

В октябре 1965 года Рейган поддержал решение президента Линдона Джонсона вести войну во Вьетнаме:

— Соединенные Штаты были обязаны объявить войну Северному Вьетнаму. Мы заасфальтируем всю эту страну, устроим там достаточное количество автомобильных стоянок и успеем вернуться домой к Рождеству.

Его спрашивали, поддержит ли он применение ядерного оружия во Вьетнаме.

— Никто не решится с легким сердцем прибегнуть к ядерному оружию, — ответил он. — Но наименее уверенным в том, что мы не применим его, должен быть враг. Он должен каждую ночь засыпать в страхе, что мы это сделаем.

Президент Джеральд Форд дважды предлагал ему министерские посты, но Рейган отказывался. Он сам хотел стать хозяином Белого дома.

Рональд Рейган был умен, но без интеллектуального блеска. Остроумен, но не любознателен. Он казался простоватым и неискушенным, но за его голливудской внешностью скрывалась сложная натура. Глупцы его раздражали. Рейган был очень уверенным в себе человеком, он не боялся, что его недооценивают. У него были твердые убеждения. Актер по профессии, он часто был совершенно искренен.

Его волосы и в преклонные годы сохранили природный каштановый цвет и густоту. Никаких признаков двойного подбородка или брюшка. Высокий и стройный, он всегда безукоризненно одевался. Рейган был очень популярен у женщин. Один из его помощников называл это «голосом гормонов». Это выражение родилось во время одной из предвыборных поездок, когда высокая блондинка с жаром обняла Рейгана.

— Мы заручились ее голосом, — рассказывал его помощник, — хотя, возможно, потеряли голос ее мужа.

В 1980 году он довольно легко одолел на выборах Джимми Картера, растерявшего свою популярность.

— Я вам скажу так, — снисходительно говорил Рейган о Картере, — человек, который уверяет нас, что он получает удовольствие, когда утром принимает холодный душ, врет во всем.

В нашей стране выбору американцев поражались: как они могли избрать актера главой государства? Но Рейган восемь лет — два срока — был губернатором крупнейшего промышленного штата Калифорния. Если бы Калифорния обрела государственную самостоятельность, то стала бы седьмой по значению экономической державой мира. За годы губернаторства он превратился в закаленного и умелого руководителя.

Рейган был человеком осторожным. Он продумывал и планировал каждый шаг. И понимал, что принимает страну в состоянии экономического кризиса. Новый президент считал, что его предшественник Картер показал, как не надо руководить страной: пытался все сделать сразу и слишком многое брал на себя. А надо устанавливать приоритеты. Каждый день определять главную задачу и добиваться ее решения. Рейган полагался на умелых управленцев и помощников. Привык к коротким справкам, которые заканчивались четким предложением, как решить проблему. Говорил помощникам:

— Если вы не в состоянии уложить все в одну страницу, значит, вы не разобрались в проблеме.

«Как все выдающиеся политические деятели, — писал один из его помощников, — он инстинктивно понимал, что имеет значение, а что нет, что хорошо, а что плохо для его страны. Этому качеству невозможно научить. Как и абсолютный слух — это врожденный дар. Если речь шла о деталях исполнения, к ним он был равнодушен, если же затрагивались принципиальные вопросы, он был непоколебим…»

Белый дом при Рональде Рейгане походил на Колизей, где сражались гладиаторы. Рейган подбирал в команду сильных и жестких людей и хладнокровно наблюдал за тем, как они пытаются перерезать друг другу горло. Но в этой системе было преимущество: президент слышал разные мнения. Он не наказывал за откровенность, поэтому получал полную информацию. Он редко критиковал подчиненных, никогда не распекал и вообще не терял контроля над собой. Ненавидел увольнять людей.

— Рейган, — вспоминал руководитель его аппарата, — не мог заставить себя посмотреть человеку в глаза и сказать: «Ты, сукин сын, этого хотел — ты это получил, ты уволен».

В каком-то смысле Рональд Рейган так и остался мальчиком со Среднего Запада. Он полагал, что простые решения времен его юности применимы к любым ситуациям взрослой жизни. Твердо верил в то, что любой человек, проявив упорство и настойчивость, способен достичь успеха без помощи правительства, чьи полномочия должны быть ограничены. И он добился успеха. При нем экономика вышла из кризиса, и началась эпоха процветания.

«Его избрание, — считал бывший президент Соединенных Штатов Барак Обама, — отвечало стремлению американцев к порядку, нашему желанию верить, что мы не игрушка в руках высших сил, а способны сами определять свою и общую судьбу, нашей вере в наши традиционные ценности, такие как упорный труд, патриотизм, личную ответственность, оптимизм…»

Рейган обещал:

— Мы будем все ужимать, урезать и упорядочивать до тех пор, пока не добьемся сокращения расходов на государственный аппарат.

Рейган говорил, что предпочел бы вообще отказаться от кабинета министров. Для страны достаточно иметь государственного секретаря, министра обороны, министра юстиции и министра финансов. Таким был первый кабинет министров США, только в его состав входил еще начальник почтовой службы.

Президент Рейган резко сократил налоги. Он был убежден, что прогрессивный подоходный налог придумали марксисты. С его точки зрения, это глупость — почему больше зарабатывающие, то есть более работящие и умелые люди должны платить больше, а бездельники и неумехи — меньше?

— Прогрессивная шкала налогообложения досталась нам от Карла Маркса, — убеждал избирателей Рейган. — С помощью этой системы налогообложения он хотел уничтожить средний класс, потому что средний класс мешает строить социализм.

Рейган тщательно оберегал себя и свою личную жизнь от внешнего мира. Он был замкнут и холоден в разговорах с незнакомыми. Держал их на дистанции. Внешняя благожелательность, замечал его сотрудник, служила щитом, защищавшим его от более дружественных отношений с людьми. Он прибегал к своему неистощимому запасу шуток и анекдотов, чтобы избежать серьезного разговора. Лошади, ковбойские сапоги, шляпа — в этом весь Рейган. Он обожал бывать на природе. Ранчо было самым его любимым местом на земле. При первой же возможности сбегал из Вашингтона вместе с женой.

Его первый брак оказался неудачным — жена от него ушла, хотя у них была любовь с первого взгляда. Джейн Уайман, звезда Голливуда, подала на развод, обвинив Рейгана «в исключительной душевной жестокости». Она рассказала, что интерес мужа к политике поглощает все его время, что он заставлял ее ходить с ним на митинги, в то время как у нее есть свои интересы:

— Мои мысли он никогда не считал важными. В конечном счете у нас не осталось ничего общего, ничего, что могло бы сохранить брак.

Один из журналов процитировал ее слова, сказанные мужу:

— Уходи, мне с тобой скучно. Ступай и занимайся наведением порядка в мире; может быть, когда-нибудь мы возобновим наш разговор.

Зато ему повело во второй раз. Нэнси Дэвис, хорошенькая и миниатюрная бывшая актриса, всегда стояла рядом и смотрела на него влюбленными глазами. И для него не существовало другой женщины. Его брак с Нэнси был более чем удачным. Это была сердцевина его жизни. Ничего не было для него важнее отношений с женой.

«Сегодня день рождения Нэнси! — записывал он в дневнике. — Жизнь была тоскливой, если бы она не родилась. Что бы произошло со мной, если бы она не родилась? Я даже не хочу думать об этом».

Рональд Рейган пришел в Белый дом с твердым пониманием того, что он намерен делать. Осуществления этой миссии он ждал двадцать лет. Ни у кого из президентов не было такого исторического оптимизма. Во-первых, он хотел восстановить военное могущество Америки, во-вторых, возродить экономическую мощь. Все остальное имело второстепенное значение. Его обаяние, улыбка, отличный загар, большие окна и много света создавали ощущение, что при Рейгане в Овальном кабинете всегда сияет солнце.

— Я не помню случая, — вспоминал его помощник Майкл Дивер, — когда бы американский солдат погиб при исполнении своего долга и Рейган не встретился с его вдовой, мужем, родителями или, как минимум, не позвонил им домой. Когда случались катастрофы, он сидел и часами обзванивал родственников погибших.

Рейган не был ни циником, ни безразличным к чужим страданиям. Это видно, когда читаешь его дневник, который он вел все восемь лет президентства и который не предназначался для публикации. Вот записи разных лет:

«Вручал сегодня медали молодежи за достойную службу и героизм. Горло перехватило, когда отмечали подвиг восемнадцатилетнего юноши, который пополз по трубе, чтобы вытащить из цистерны двух медиков, которым угрожала смерть от отравления газом. Я вручил его медаль родителям — он погиб…

После обеда позвонил миссис Нельсон — ее сын — «зеленый берет» погиб во время учебного задания в Панаме.

Ему было двадцать пять лет. Он сказал матери, что хочет служить в армии, чтобы помочь мне. Передо мной лежит газетная вырезка с его фотографией. Красивый парень. Хотел бы я найти слова, которые могли хоть как-то утешить его мать. Когда она передала мне его слова, я смутился. Как бы я желал заслуживать такого доверия…

В 18:15 отправились на авиабазу Эндрюс — на церемонию встречи тел шестнадцати погибших в Бейруте. Нэнси и я поговорили со всеми семьями погибших. Мы оба были в слезах. Все, что я мог, — это пожимать руки. Говорить не мог — горло сжималось».

Рональд Рейган хранил материнские заветы и старался помогать людям. Причем занимался этим не за казенный счет. Это была его личная благотворительность. Вот выдержки из президентского дневника за разные годы:

«В утренней «Нью-Йорк таймс» прочитал историю 29-летнего человека (уже год без работы, жена и восемь детей). Он ездил договариваться о работе. На обратном пути увидел, как слепой и пожилой (ему семьдесят пять лет) человек упал в метро между вагонами. Мистер Эндрюс без колебаний прыгнул и спас его. Я позвонил ему. Спросил, получил ли он работу. Он сказал, что пока не знает результата собеседования. Я позвонил в эту компанию. Оператор сказал, что на линии и менеджер, и его мать. Я спросил их, читали ли они статью в газете. Они читали. Мистер Эндрюс получил работу…

Днем позвонил Карлу Россоу и его жене в Коннектикут. Они взяли на воспитание двенадцать детей-инвалидов, тех, кто обычно не выживает. Я поговорил с ними и со всеми детьми. Я почувствовал любовь и радость, царящие в этом доме. Если кто-то хочет удостовериться в том, что у Бога есть замысел в отношении каждого из нас, надо встретиться с этой парой…

Отправил чек (пятьсот долларов) Шейле Петерсен, которая создала программу помощи семьям, в которых детям требуется куда более серьезная медицинская помощь, чем они в состоянии оплатить…

Вечером телевидение рассказало о молодом темнокожем мужчине, который спас 10-летнего ребенка от преступника с ножом. Томас Локс — так его зовут, ему двадцать пять лет, он безработный. Он получит работу, когда выйдет из больницы. Я позвонил ему самому и человеку, который даст ему работу…

Получил письмо от миссис Гарднер из Индианы. Она мне уже писала. Ей сорок два года, она лишилась ног, ездит в коляске. Она не жалуется. Ее 17-летний сын Кевин, похоже, отличный парень. Он работает, чтобы помогать, и учится одновременно. После прошлого письма я отправил ему чек на сто долларов. Но кто-то ему сказал, что на самом деле я не хотел, чтобы он получил деньги. Я позвонил ей и попросил, чтобы ее сын обязательно получил деньги по чеку, а погашенный чек вернул мне на память. Пока говорил, у меня комок стоял в горле. Разговор был чудесный. Какой хороший день».

Еще будучи губернатором, он очень жестко отзывался о Советском Союзе:

— Каждый год мы отмечаем День порабощенных народов. Было время, когда у нас, в Соединенных Штатах, по этому случаю выражалась надежда на будущую свободу тех, кто ныне порабощен. Но мы все больше выхолащиваем эту тему и теперь дошли до того, что используем эту дату, чтобы говорить о мире, не упоминая свободы. Можно ли жалеть взятых в плен и в то же время не обижать захватчиков?

Все, что происходило за железным занавесом, вызывало у Рейгана ужас и омерзение:

— Нам надо прекратить все дела с русскими. Пусть их система рухнет сама, а тем временем надо скупать пшеницу у наших фермеров и держать ее под рукой, чтобы накормить русских, когда они наконец обретут свободу.

Во время предвыборной кампании 1980 года Рейган объяснил своим помощникам, что у него будет простая политика в отношении Советского Союза:

— Мы победим, а они проиграют.

За две недели до избрания президентом Рейган заявил:

— Я думаю, фермеры были бы в первых рядах, если бы в интересах национальной безопасности мы бы в один прекрасный день сказали Советскому Союзу: «Хватит! Изоляция, и никакой торговли! Мы больше не станем торговать с вами, пока вы не сделаете то-то и то-то». За каждой провокацией должно следовать эмбарго. И это могло бы стать ответной мерой на любую агрессию, ставящую под угрозу нашу национальную безопасность.

На первой же пресс-конференции в Белом доме Рейган, отвечая на вопрос корреспондента, сказал:

— Советские лидеры присвоили себе право совершать любые преступления, лгать и обманывать. У нас другие моральные принципы.

Все были поражены — так откровенно президенты не высказываются. Рональд Рейган от души пожелал:

— Марксизм-ленинизм должен превратиться в пыль истории, как и все другие тирании, которые лишали людей свободы.

Выступая перед национальной ассоциацией евангелистов, Рейган назвал Советский Союз «средоточием зла в современном мире». Он обратился к антивоенному движению:

— Избегайте соблазна стать над схваткой и уравнять обе стороны, забывая недавнюю историю и агрессивные устремления империи зла. Называя гонку вооружений просто недоразумением, вы отказываетесь участвовать в борьбе между правотой и ложью, между добром и злом.

Автором знаменитого выражения «империя зла» был сотрудник президентского аппарата Тони Дилан, который писал речи Рейгану. Президенту это выражение понравилось. При этом он не путал выступления на митингах с повседневной практической политикой.

В начале 1960-х Рейган возмущался:

— Нас уверяют, что мы можем сесть за стол переговоров с нашим противником, что обе стороны в чем-то немного правы и в чем-то немного не правы. Но как примирить добро со злом? Как можно примирить нашу веру в Бога с диалектическим материализмом нашего противника? Как прийти к соглашению с людьми, которые утверждают, что у нас нет души, что не существует загробного мира, что нет Бога?

Став президентом, Рейган пытался наладить диалог с советскими руководителями. За фасадом любителя образной антикоммунистической риторики скрывался гибкий и прагматичный переговорщик, уверенный в своей способности договориться об окончании гонки вооружений. В частности, он рассчитывал на тихую дипломатию, с помощью которой старался вытащить из советских тюрем и лагерей политических заключенных.

Он сам писал письма в Москву. После того как едва не погиб в результате покушения на его жизнь, он набросал послание, адресованное Леониду Ильичу Брежневу:

«Дорогой г-н президент!

Я прошу извинить меня за то, что промедлил с ответом на Ваше письмо. Единственное объяснение — не так просто вернуться к нормальному ритму жизни после больницы…

Есть одна проблема, на которую я считаю своим долгом обратить Ваше внимание…

Я изучил всю информацию, связанную с человеком по фамилии Щаранский, который сидит в одной из Ваших тюрем. Я могу заверить Вас, что он никогда не был связан ни с одним правительственным учреждением Соединенных Штатов. Я видел сообщения в советской прессе, что он занимался шпионажем в пользу нашей страны. Я могу Вас заверить, что это ложь.

Недавно меня посетила его жена. Они поженились и провели вместе один день перед тем, как она эмигрировала в Израиль, полагая, что он вскоре последует за ней. Я верю, что будет справедливым освободить его и позволить ему присоединиться к его жене.

Если Ваше сердце велит Вам сделать это, то эта история останется только между нами, поэтому я пишу это письмо от руки.

Продолжая эту тему, могу ли я замолвить слово за две семьи, которые три года живут в самых некомфортабельных условиях в нашем посольстве в Москве? Это семьи пятидесятников, которые опасаются преследований из-за их религиозной принадлежности. Представители этой церкви в Америке, как мне известно, позаботятся о них, если им разрешат уехать в США.

И это точно так же останется между нами, я не буду говорить, что обращался к Вам с такой просьбой. При этом я уверен, что Вы понимаете, как такие шаги уменьшили бы мои проблемы на будущих переговорах между нашими странами».

Две семьи пятидесятников прорвались через охрану и укрылись в американском посольстве. Пять лет они жили в подвальной квартире, пока советские власти не разрешили им выехать за границу.

Анатолий Щаранский — физик, пытавшийся уехать в Израиль. Вместо того чтобы его отпустить, КГБ устроил процесс, на котором его обвинили в шпионаже и посадили. Обвинения были очевидно фальсифицированы, и резонанс оказался более широким, чем рассчитывали на Лубянке.

«Супруга Щаранского, — записал в дневнике Рейган, — посетила меня вместе с молодым беженцем из ГУЛАГа (отсидел десять лет). Госпожа Щаранская получила разрешение на выезд в Израиль на следующий день после свадьбы. Она уехала — власти сказали, что вскоре и он уедет. Теперь он в ГУЛАГе, его назвали американским шпионом, каким он не был. Проклятые бесчеловечные монстры! Он сильно похудел в заключении и очень болен. Я обещал, что сделаю все, что в моих силах, чтобы его освободить. И я это сделаю».

Ответ из Москвы был отпечатан на машинке, и Рейган решил, что Брежнев, возможно, вообще не видел его письмо. После смерти Леонида Ильича президент с тем же энтузиазмом попытался наладить диалог с новым советским руководителем Юрием Владимировичем Андроповым.

Западные газеты с надеждой писали об увлечении Андроповым американским джазом, шотландским виски и британскими шпионскими романами. Первые месяцы Андропова у власти знаменовались своего рода мирным наступлением — от его имени появлялись разнообразные предложения относительно сокращения вооружений. Но все идеи были упакованы в обычную советскую пропагандистскую риторику, поэтому не воспринимались всерьез на Западе.

Иностранные разведки мало что знали о недавнем председателе КГБ. В ЦРУ и не догадывались о бедственном состоянии его здоровья. Юрий Владимирович Андропов был, по существу, инвалидом, который с трудом ходил, а в Вашингтоне готовились к его приезду в Соединенные Штаты.

«13 мая 1983 года, пятница, Совет национальной безопасности, — пометил Рейган в дневнике, — обсуждал вопрос о встрече в верхах. Андропов, возможно, приедет в ООН. Если так, мы должны пригласить его в Вашингтон».

Между двумя лидерами началась переписка.

Рональд Рейган:

«7 августа, воскресенье, день на солнышке. Вечером вернулся в Белый дом. Билл Кларк пришел с ответным письмом от Андропова на мое письмо, написанное от руки.

Он выражает желание продолжить общение на личном уровне и обсуждать важные вопросы».

Но диалог не состоялся. В 1983 году советско-американские отношения оказались в низшей точке со времен Карибского кризиса. В ночь с 31 августа на 1 сентября южнокорейский пассажирский самолет, который вылетел из Анкориджа (на Аляске), вошел в советское воздушное пространство. Советский самолет-перехватчик Су-15 двумя ракетами сбил южнокорейский гражданский самолет «Боинг-747», экипаж и все пассажиры — двести шестьдесят девять человек — погибли.

Сначала советское руководство вообще отрицало, что южнокорейский самолет был сбит. Потом в Москве сообщили, что по самолету стреляли, но не попали. И только с третьего раза, через неделю, признали, что самолет был сбит и выразили сожаление «по поводу гибели ни в чем не повинных людей». Но уже было поздно. Мир возмущался не только тем, что погибли невинные люди, но и беспардонным враньем.

Рейган обвинил советское руководство в массовом убийстве: это «преступление против человечности, которое никогда не должно быть забыто».

Советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин отдыхал в Крыму. Его вызвал Юрий Андропов, который уже стал главой партии и государства. Распорядился:

— Поезжай обратно в Вашингтон и постарайся сделать все возможное, чтобы приглушить этот совершенно ненужный нам конфликт. Наши военные допустили колоссальную глупость. Теперь нам долго придется расхлебывать эту оплошность.

Андропов, по словам посла Добрынина, был зол на «тупоголовых генералов, поставивших наши отношения с Соединенными Штатами на грань полного разрыва». Андропов считал, что полет боинга — провокация американских спецслужб, но самолет надо было не сбивать, а заставить сесть на один из советских аэродромов. Сбитый южнокорейский боинг стал жертвой запаниковавшего командования Советской армии.

При Рейгане шла полным ходом разработка новых систем оружия, создавались: тяжелая ракета «МХ» с десятью разделяющимися боеголовками самонаведения — она воспринималась советскими военными как оружие первого удара; ракета «Миджитмен» с одной маневрирующей боеголовкой; стратегический бомбардировщик «В-1», ядерная подводная лодка стратегического назначения «Трайдент».

Больше всего Москву тревожила рейгановская Стратегическая оборонная инициатива. Рейган был искренним сторонником ядерного разоружения. Консерваторы высмеивали его за наивность. Либералы не верили в его искренность. А Рейган был уверен, что избавление от ядерного оружия вполне осуществимо.

14 сентября 1982 года он записал в дневнике:

«Приходил доктор Теллер. Он излагает поразительную идею — использовать ядерное оружие вместе с лазерами для перехвата и уничтожения вражеских ракет высоко над землей».

Эдвард Теллер — отец американской водородной бомбы. Он считал, что в Советском Союзе давно разрабатывается оружие нового типа, которое позволит сбивать межконтинентальные баллистические ракеты и военные спутники. Поэтому русских нужно опередить. Вот эту идею изложил в обращении к американцам президент Рейган 23 марта 1983 года. Он выдвинул Стратегическую оборонную инициативу, рассчитанную на то, чтобы наводящую ужас советскую ракетную угрозу отразить мерами оборонительного характера, прикрыть страну противоракетным щитом.

— Наша безопасность, — объяснял Рейган, — должна быть основана не на возможности нанести ответный удар, а на способности перехватить и уничтожить советские баллистические ракеты раньше, чем они обрушатся на нас и наших союзников.

Рейган призвал ученых «сделать территорию Соединенных Штатов неуязвимой для любого нападения противника», создать лазеры, которые будут размещены на спутниках и в случае ядерной войны собьют советские ракеты на стадии подъема, когда скорость еще невелика. Он верил, что это сделает ядерное оружие ненужным и мир избавится от страшной угрозы.

Рейгановская военно-космическая программа стала неприятным сюпризом для советских военных. Если бы его идея реализовалась, ядерное оружие стало бы бессмысленным. Столько лет создавали арсеналы баллистических ракет с ядерными боеголовками, способными уничтожить Соединенные Штаты! Неужели американцы смогут запросто сбивать их в космосе и многолетние усилия пойдут прахом?

От военных и ученых потребовали найти «ассиметричный ответ» на развертывание американской противоракетной обороны. Советские стратегические силы должны сохранить способность нанести противнику «неприемлемый ущерб». Ставка делалась на то, чтобы повысить боевую устойчивость пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет и ракетных подводных крейсеров стратегического назначения и способность боеголовок с разделяющимися головными частями преодолевать противоракетную оборону.

«На Совете национальной безопасности, — записал в дневнике Рейган, — обсуждали успехи Советского Союза в создании оборонительного оружия против ядерных ракет. Они устроили дьявольский шум вокруг наших исследовательских работ, а сами занимаются этим уже двадцать лет. А мы только начали».

Рейган говорил об оборонительном оружии. Он не собирался нападать. Он хотел гарантировать своей стране безопасносгь от ядерного удара. Рейган пытался установить личный контакт с Андроповым, чтобы обсудить пути улучшения двухсторонних отношений. Но генеральный секретарь видел в американском президенте человека, готового поднять градус конфликта до прямой конфронтации, и по существу, готовился к войне. Юрий Владимирович даже допустить не мог, что Рейган искренне пытается сделать шаг ему навстречу. Это была характерная для Андропова подозрительность, воспитанная в нем долгим жизненным опытом.

Осенью 1983 года проходили учения НАТО. Отрабатывалась координация действий штабов в случае ядерной войны. Учения предусматривали радиомолчание, затем изменение радиочастот и смену кодов. Все это всегда вызывает озабоченность у другой стороны. А еще предполагалось участие в маневрах президента Рейгана, вице-президента Буша и комитета начальников штабов. Советник президента по национальной безопасности Роберт Макфарлейн пришел к выводу, что нельзя провоцировать Москву, и вычеркнул этот пункт из плана.

Макфарлейн оказался прав. Советская разведка решила, что маневры могут быть маскировкой и использованы для нанесения ядерного удара по СССР. Когда учения начались, вооруженные силы получили приказ повысить степень боеготовности. А разведка должна была выяснить, не объявлена на тревога на американских базах в Западной Европе. Советские руководители верили, что Рейган готов нанести первый удар.

В начале восьмидесятых половина радиотехнических подразделений Советской армии несла боевое дежурство с включенными радиолокационными станциями. Личный состав постоянно поднимали по тревоге — появление самолетов США и стран НАТО у границ считалось поводом для объявления готовности № 1.

— Наши станции, — рассказывал начальник радиотехнических войск генерал-лейтенант Александр Шрамченко, — располагались на арктических островах — на Земле Франца-Иосифа (остров Греэм-Белл), на северной оконечности Новой Земли (мыс Желания), на острове Визе в Карском море, на островах Северная Земля, Вайгач, Врангеля, Диксон. Это была тяжелейшая жизнь. Некоторые роты получали запас продовольствия и горючесмазочных материалов раз в год. А рота — это тридцать человек, шесть-семь офицеров, пять-шесть прапорщиков, восемнадцать-двадцать сержантов и солдат. Жены офицеров тоже военнослужащие. Это обходилось недешево, но там пролегал самый удобный маршрут для американских бомбардировщиков. Советские перехватчики должны были перехватить до того, как они успеют пустить крылатые ракеты. Для этого их надо было обнаружить как можно быстрее.

ЦРУ докладывало президенту, что в Москве царит страх перед внезапным американским ядерным ударом. Рейган сказал Роберту Макфарлейну:

— Я не понимаю, как они могут в это верить, но надо задуматься над тем, что это означает.

«Русские параноидально боятся, что мы на них нападем, — записал Рейган в дневнике. — Мы должны как-то довести до них мысль, что не собираемся этого делать. Я обедал с канцлером ФРГ Гельмутом Колем. Он подтвердил мою убежденность в том, что Советами — как минимум частично — движет чувство незащищенности. Они все еще сохраняют противотанковые надолбы и колючую проволоку, чтобы помнить, как близко немцы подошли к Москве».

Президент пытался понять, что происходит за железным занавесом. ЦРУ еженедельно доставляло ему толстые пачки разведывательных донесений о ситуации внутри СССР. Его поражали сообщения об очередях за продуктами, об отсутствии самых необходимых товаров, о том, что советские заводы стоят из-за нехватки запчастей. ЦРУ доложило Рейгану, что советская экономика в беде, ее рост замедлился, и она не сможет удовлетворять запросы военных и повышать уровень жизни. Если Запад помешает Москве получать кредиты и крайне важные для советской экономики технологии, советскому режиму придется приступить к реформам.

Правительство ФРГ, напротив, стимулировало экспорт советских энергоносителей. Как раз тогда обсуждался вопрос о строительстве газопровода от полуострова Ямал до Западной Европы. Администрация Рейгана предупреждала, как опасно впадать в такую зависимость от Москвы, но европейские страны в сентябре 1981 года высказались за ускоренное строительство и обеспечили выделение Советскому Союзу дешевых кредитов. В декабре в Вашингтоне хотели наказать СССР за военное положение в Польше запретом на продажу Москве нефтегазового оборудования. Европейцы возражали.

Рейган был уверен, что Соединенные Штаты в состоянии позволить себе гонку вооружений, а Советский Союз — нет. Он считал, что у Москвы есть только два варианта: или выйти из гонки, или потерпеть полное банкротство.

«Беседовал с нашим послом в России, — пометил в дневнике Рейган. — Он подтвердил многое из того, что я думал о Советах: экономика в стагнации, коррупция, циничное отношение к коммунизму и власти. Надо заново осмыслить нашу стратегию. Их социализм — это экономическая неудача. Не поможем ли мы советским людям, если просто позволим их экономической системе провалиться? Советская экономика в очень плохом состоянии. Если мы лишим их кредитов, они запросят о помощи, чтобы не умереть от голода».

Советская экономика выглядела лучше благодаря росту цен на нефть после октябрьской войны 1973 года на Ближнем Востоке. Нефтедоллары позволили Советскому Союзу импортировать почти все, что было нужно: от зерна до новых технологий. Добыча нефти в Западной Сибири за десять лет, с 1970 по 1980 год, увеличилась в десять раз, добыча газа — в пятнадцать. Советский Союз превратился в огромный рынок сбыта для Запада. За семь лет СССР закупил оборудования и технологий на пятьдесят миллиардов долларов. Потребность в реформировании экономики исчезла, когда в страну потоком потекли нефтедоллары.

Деньги так же быстро и уходили — в виде прямой денежной помощи или поставок нефти странам Варшавского договора, Афганистану, Кубе, Монголии, Южному Йемену, Алжиру, Эфиопии… Точные цифры установить не удается, но в восьмидесятые годы общий объем помощи союзникам в Восточной Европе и третьем мире составлял от 15 до 20 миллиардов долларов в год. Это съедало больше половины доходов от экспорта.

Сердцевиной рейгановской стратегии был сложный замысел — использовать слабости советской системы, особенно неэффективность экономики.

Вот основные пункты этой программы:

1) тайная финансовая поддержка «Солидарности» в Польше;

2) финансовая и военная поддержка афганскому сопротивлению;

3) сотрудничество с Саудовской Аравией в надежде снизить цену на нефть и ограничить экспорт советского газа на Запад, чтобы снизить советские запасы твердой валюты;

4) ограничение доступа СССР к высоким технологиям путем эмбарго на поставки за железный занавес современных разработок, которые можно использовать в военной сфере;

6) финансовая и военная помощь антикоммунистическим силам в третьем мире;

7) милитаризация США, чтобы усилить давление на советскую экономику.

Рональд Рейган получил от избирателей в 1980 году мандат на восстановление военной неуязвимости. С 1974 года опросы общественного мнения фиксировали непрерывный ежемесячный рост поддержки американцев увеличения расходов на оборону. Американцы хотели, чтобы президент наращивал военную мощь для защиты от растущей советской угрозы. Одновременно усиливалась враждебность в отношении Советского Союза. Происходил именно рост антисоветизма, а не антикоммунизма вообще. Отношение к Китаю и Польше, где возникла «Солидарность», улучшилось.

В Америке активизировались крайне правые. Создалась «Организация по борьбе с левыми идеями в средствах массовой информации». Бюджет составлял почти два миллиона долларов. Изучали телепрограммы и газеты, выискивая журналистов, которых считали «коммунистическими пропагандистами». Группа «Аккуратность в образовании» заявила, что намерена выставить из системы образования «десять тысяч известных марксистов», распространяющих в студенческих аудиториях «политическую ложь, основанную на неправильной информации». Правда, вызывало удивление количество предполагаемых марксистов в университетах.

Студентов просили, не привлекая к себе внимания, ходить на лекции и сообщать все, что покажется подозрительным, выявлять среди преподавателей либералов, радикалов и коммунистов-преподавателей. В офисе повесили большую карту Соединенных Штатов и завели список сомнительных профессоров. Деньги на эту работу находились, потому что полным-полно было консервативных фондов, готовых финансировать борьбу с мировым коммунизмом…

Когда в феврале 1983 года американская делегация прилетела на похороны Юрия Андропова, эксперты по Советскому Союзу даже не знали, был ли он женат, — настолько мало было о нем известно. На похоронах они впервые увидели его вдову.

Нового генерального секретаря Черненко в Вашингтоне знали еще хуже. И опять же не подозревали о том, как сильно он болен. Рейган строил планы в отношении Константина Устиновича:

«22 февраля 1984 года, среда. Мы с госсекретарем Шульцем обсуждали дела с Советами: как мы должны реагировать на мягкий тон Черненко в беседе с Шульцем. У меня есть хорошее ощущение, что я должен обсудить с ним наши проблемы один на один и попытаться убедить его в том, что Советы много приобретут, если присоединятся к семье народов».

Через десять дней, 2 марта, записал в дневнике:

«Секретное совещание с участием посла в Москве Хартмана. Обсуждали план установления контактов с Советами. Я убежден, что настало время мне встретиться с Черненко в июле. Мы собираемся начать с контактов на министерском уровне — обсуждать темы, которые были заморожены после того, как сбили корейский самолет».

Рональд Рейган писал письма трем руководителем Советского Союза — Брежневу, Черненко и Андропову. С каждым хотел встретиться и поговорить. Не удалось, все трое были слишком больны, чтобы найти в себе силы для поездки в Соединенные Штаты на переговоры. Как он выразился, «они умирают, не дождавшись встречи со мной».

«Меня разбудили в четыре часа утра и сообщили, что умер Черненко, — пометил в дневнике Рейган 11 марта. — Я задумался над тем, надо ли мне ехать на похороны. Инстинкт говорит: нет. Джордж Шульц пытался меня переубедить, но не сумел. Не думаю, что он на самом деле хочет, чтобы я ехал…

Есть сообщения, что Горбачев возглавит Советский Союз».

1 апреля 1985 года Рейган принимал Джеймса Бакли, президента радиостанции «Свободная Европа». Бакли принес Рейгану письмо от женщин, которых держали в советских лагерях за правозащитную деятельность. Они сумели передать на свободу послание, написанное на крохотных листочках бумаги, которые можно было прочитать только под микроскопом.

— Черт побери, Советский Союз — это империя зла! — взорвался Рейган. — Надо сказать об этом вновь.

— Я могу вас процитировать? — уточнил Джеймс Бакли.

— Конечно! Я уверен, что русский народ — дружелюбный, симпатичный, теплый. Но система — варварская!

Особенно в Москве возмутились, когда Рональд Рейган позволил себе «шутку» сомнительного свойства.

«Во время подготовки моего обычного субботнего радиообращения, — вспоминал президент, — когда проверяли уровень звука, я, полагая, что никто меня не услышит, пошутил насчет Советов. Но радиостанция уже включила запись, вывела ее в эфир, и возник международный скандал».

Президентская «шутка» звучала так:

— Я только что подписал распоряжение, объявляющее Советский Союз вне закона…

Появление в Кремле Михаила Сергеевича Горбачева, исполненного желания улучшить жизнь страны, все изменило.

Горбачев поставил перед собой задачу покончить с холодной войной, помириться с вчерашними врагами, сократить ядерные вооружения и не тратить на армию столько денег. Ему нужны были добрые отношения с теми, кто раньше считался главным врагом, и создать условия для прогресса внутри страны, вывести Советский Союз из враждебного окружения, уменьшить давление на него, дать возможность заняться внутренними делами.

Вот поэтому Рейган и Горбачев, хотя и не сразу, поняли друг друга.

Во время первой встречи в ноябре 1985 года в Женеве элегантный Рональд Рейган в одном костюме вышел навстречу немного провинциальному Михаилу Горбачеву, который появился в шапке, шарфе, теплом пальто и даже выглядел старше Рейгана.

Разговор в Женеве был пристрелочным. Встреча в октябре 1986 года в исландском городе Рейкьявике обрела исторический характер.

Рейган считал аморальным держать мир на крючке ядерного противостояния и был готов к радикальному сокращению ядерных арсеналов. Ко времени встречи Горбачева и Рейгана ядерное оружие существовало уже сорок лет. Обе страны привыкли к нему, строили на ядерном основании свою военную и внешнюю политику. Рейган отправил Горбачеву написанное от руки письмо на семи страницах с предложением вообще избавиться от ядерного оружия.

В Рейкьявике руководители Советского Союза и Соединенных Штатов фактически договорились идти к миру без ядерного оружия с серьезным сокращением обычных вооружений.

«За полтора дня, — вспоминал Рейган, — мы с Горбачевым добились такого прогресса в сокращении вооружений, от какого и сейчас дух захватывает. Мы с Джорджем Шульцем просто не верили тому, что происходит. Мы приходили к потрясающим договоренностям. Я ощущал, что происходит нечто значительное».

Помощники не были готовы к такому повороту событий и сомневались в правоте своих лидеров. Всю ночь они пытались перевести эти исторические договоренности на дипломатический язык. Впервые царила атмосфера сотрудничества. Секретарь ЦК Александр Николаевич Яковлев вспоминал, как он был на стажировке в Колумбийском университете. Начальник Генерального штаба маршал Сергей Федорович Ахромеев рассказал советнику президента по национальной безопасности Джону Пойндекстеру, как во время Второй мировой ел американские консервы и ездил на американских грузовиках «студебеккер», поставленных по ленд-лизу.

Государственный секретарь Джордж Шульц считал, что Рейган не прав, но не посмел ему возразить:

«Он — президент. Он дважды побеждал на выборах. Он никогда не скрывал своего взгляда на ядерное оружие. Как я могу останавливать его, если он высказывает те мысли, в которые верит и которые помогли ему победить на выборах?»

Окончательного соглашения не достигли из-за стратегической оборонной инициативы. Горбачев требовал запретить разработку противоракетного оружия. Рейган столь же упрямо отстаивал право вести разработку и проводить испытания. Выступая по телевидению, он говорил:

— Господин генеральный секретарь хотел убить стратегическую оборонную инициативу. Но я обещал нашему народу, что никогда на это не пойду и никогда не лишу нашу страну противоракетного щита.

Но беспокоиться Горбачеву было не о чем. За три недели до приезда Горбачева в Америку в декабре 1987 года Конгресс США, принимая военный бюджет, на треть сократил расходы на противоракетную оборону и запретил испытания в космосе.

Забеспокоилась премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, когда узнала, что в Рейкьявике Рейган почти отказался от ядерного оружия. Она, как и другие европейские лидеры, испугалась, что в результате этих договоренностей Соединенные Штаты оставят Западную Европу один на один с огромной сухопутной армией Советского Союза. Простые цифры показывали, что СССР с населением почти в триста миллионов человек всегда выставит больше призывников, чем Англия, Франция и Западная Германия, вместе взятые, — население каждой из трех стран не превышало шестидесяти миллионов.

— По правде сказать, твердой гарантии недопущения обмена ядерными ударами никогда не существовало, — вспоминала Маргарет Тэтчер. — Мы знали, что не начнем войну против стран Варшавского договора. И у нас было основание рассчитывать на то, что Советы тоже будут остерегаться развязывания ядерной войны против Запада. Однако мы не могли до конца исключить возможность ошибки или технического сбоя, способных инициировать обмен ударами.

Практического результата достичь в Рейкьявике не удалось. Попытка одним махом решить все военно-стратегические вопросы едва ли была возможна. Но эта встреча заложила основу для решения важнейших проблем, разделявших две страны.

Михаил Горбачев был полон решимости закончить холодную войну, прекратить военное соперничество с Соединенными Штатами и освободить страну от гонки вооружений. Весь мир завалили оружием, а своим гражданам не смогли обеспечить сносную жизнь. Продажа нефти принесла стране миллиарды долларов, а в магазинах полки пустовали, в городах вводили талоны, и очереди стояли за самым необходимым.

Внешняя политика, которую проводил Горбачев, перевернула всю птолемееву картину мира. Если США и НАТО не собираются нападать, если Запад не враг, а друг, то зачем содержать такую армию и самоедскую военную экономику? Зачем пугать страну неминуемой войной и призывать людей затягивать пояса?

«Холодная война не могла быть закончена без фундаментального изменения советской политики, — пишет недавний государственный секретарь США Кондолиза Райс в книге «Звездный час дипломатии». — Еще долго будут спорить о том, почему Советский Союз начал новый курс и какую роль играли в этом Соединенные Штаты и другие страны. Но никто не может отрицать, что Михаилу Горбачеву и его команде принадлежит выдающееся место в истории окончания холодной войны».

19 сентября 2008 года американский Национальный центр конституции наградил Горбачева медалью Свободы за то, что «он дал надежду и свободу миллионам людей, которые жили за железным занавесом». Награду Горбачеву вручил бывший президент Джордж Буш-старший. На родине Михаилу Сергеевичу достались в основном проклятия, хотя избавление от холодной войны выгодно было прежде всего нашему народу.

Но сближение Запада и Востока шло медленно и трудно. Прежде всего мешало презрительное отношение советского руководства к правам человека, на что болезненно реагировала западная общественность.

Весной 1987 года в Москву приехал государственный секретарь Джордж Шульц. В Спасо-хаусе устроили прием по случаю еврейской Пасхи и пригласили евреев, которым советские власти не разрешали эмигрировать. Кошерную еду привезли из Америки. Шульц появился перед гостями в ермолке и каждому сказал:

— Никогда не отчаивайтесь!

Договорились, вспоминала Ребекка Мэтлок, что пианист Владимир Фельцман (сын известного композитора) даст концерт на фортепьяно в Спасо-хаусе для посла и дипломатического корпуса. Младшему Фельцману к тому времени запретили концертировать, потому что он добивался выезда из страны. Вечером накануне концерта выяснилось, что перерезаны струны на рояле «Стейнвей», но их починили, и концерт состоялся.

Концерт Фельцмана в американском посольстве был предметом большого беспокойства органов госбезопасности. Именно в эти дни в здании Союза писателей РСФСР на Комсомольском проспекте устроили встречу узкого круга московских писателей с одним из руководителей пятого (идеологического) управления КГБ. Рассказывал он об идеологических диверсиях империализма так, словно никакой перестройки и не было. С нескрываемым раздражением говорил о концерте Владимира Фельдмана в резиденции американского посла. В его речи игра на «Стейнвее» приравнивалась к предательству Родины. Похоже, компетентные органы и в самом деле пытались помешать концерту, но он состоялся потому, что в Москве все-таки наступали новые времена.

6 августа 1987 года президент Рональд Рейган записал в дневнике:

«Еще до того как мы встали, раздался телефонный звонок. Джордж Шульц позвонил, чтобы сказать: российский пианист Фельдман вылетел из Москвы и прибыл в Вену с женой и ребенком. Мы занимались этим два года».

Горбачев и Рейган подписали договор об уничтожении целого класса вооружений — ракет средней дальности с ядерными боеголовками. Закончилась длительная история с ракетами, которая столько лет отравляла отношения Советского Союза с Европой.

Рональд Рейган, обожавший пословицы и поговорки, не упустил случая блеснуть своими лингвистическими познаниями.

— Я хочу напомнить одну русскую мудрость, — сказал американский президент на торжественной церемонии подписания. — Господин генеральный секретарь, вас, конечно, смутит мое произношение…

И Рейган, заглядывая в бумажку, не без труда выговорил по-русски:

— Доверяй, но проверяй.

Горбачев не без раздражения заметил:

— Вы всякий раз это повторяете.

— Мне нравится эта поговорка, — рассмеялся Рейган.

Лето 1988 года было пиком горбачевской эры. Отметили тысячелетие Крещения Руси. В мае прилетел Рейган. По случаю его приезда весь район вокруг резиденции американского посла в Спасо-хаусе заасфальтировали. Он выступил перед студентами Московского университета, гулял вместе с Горбачевым по Красной площади. Американского президента спросили: «Вы все еще считаете Советский Союз империей зла?»

— Нет, — ответил Рейган.

«Поразительно, — записал он в дневнике, — как быстро улица заполнилась людьми — сердечными, дружественными, искренними. Помимо нашей секретной службы были люди из КГБ — я никогда не видал такого жесткого обращения с собственным народом…»

Событием стала первая речь Горбачева в ООН 7 декабря 1988 года.

Михаил Сергеевич объявил, что в течение двух лет в одностороннем порядке сократит армию на полмиллиона человек, выведет из Восточной Европы пятьдесят тысяч солдат (в том числе десантно-штурмовые и десантно-переправочные соединения) и пять тысяч танков, причем шесть танковых дивизий будут расформированы. Он обещал существенно уменьшить группировку вооруженных сил в азиатской части страны и вернуть домой значительную часть советских войск, расквартированных в Монголии.

Горбачев с надеждой говорил о продолжении переговоров с Соединенными Штатами:

— Мы признаем и ценим вклад президента Рональда Рейгана и членов его администрации, прежде всего господина Джорджа Шульца… Будущая администрация США во главе с вновь избранным президентом Джорджем Бушем найдет в нас партнера, готового — без долгих пауз и попятных движений — продолжить диалог…

«Шульц и другие рассказали о выступлении Горби в ООН, — записал в дневнике Рейган. — Мы с Джорджем Бушем встретились с Горби втроем. Затем обед — присутствовало человек двадцать, включая переводчиков и стенографов. Обед и переговоры закончились в три часа. Считаю эту встречу большим успехом. Отношение лучше, чем во время прежних встреч. Горби говорил так, словно считает нас партнерами в создании лучшего мира. Потом втроем поехали к заливу, осмотрели статую Свободы и нью-йоркские небоскребы. Я улетел в Вашингтон. Рад был тому, что Нэнси была дома».

Михаил Сергеевич отказался от применения силы, это было расставание с «доктриной Брежнева», обещание не вмешиваться в дела Восточной Европы. Его речь в ООН стала предвестием фантастических перемен в Восточной Европе в 1989 году.

В Венгрии в январе 1989 года парламент разрешил свободу собраний и союзов. В феврале власти согласились на многопартийность. В марте сто тысяч будапештцев прошли по городу, требуя вывода советских войск. 2 мая венгерские войска начали сматывать колючую проволоку на границе с Австрией. В железном занавесе образовалась дыра. Через нее устремились на Запад восточные немцы, которые приехали в братскую социалистическую Венгрию. Несмотря на требования властей ГДР, венгры отказались их задерживать.

Американская администрация не поспевала за происходящим в Восточной Европе. Рональда Рейгана в Белом доме сменил Джордж Буш-старший. Он не привык делать крупные ставки или оспаривать традиционные истины, и это наложило отпечаток посредственности на его президентство. Буш, как и Рейган, тоже не любил читать длинные бумаги. Ведомства шли на разные ухищрения, печатали бумаги мелким шрифтом, чтобы больше поместилось. Он предпочитал выслушивать людей. Буш верил в личную дипломатию. Часто говорил по телефону с лидерами других государств. Не любил эмоциональных и непредсказуемых политиков. Предпочитал солидных, надежных, с кем можно договариваться.

Администрации Буша было не по силам оценить масштабы революционных преобразований, происходивших на Востоке. Лидер «Солидарности» Лех Валенса внушал Джорджу Бушу, что Польше нужна серьезная экономическая помощь. Президент ничего не ответил. 4 июня представители «Солидарности» победили на первых после войны выборах в сейм, и компартия добровольно отдала власть. Талантливый польский публицист Адам Михник назвал американских руководителей сомнамбулами.

Впрочем, и западноевропейцы полагали, что Европа кончается на Эльбе, и желали держаться подальше от Востока. Раскол Европы, произведенный холодной войной, был вполне приемлем для большинства европейцев.

Во время встречи на Мальте в декабре 1989 года Буш и Горбачев договорились, что конфронтация между Западом и Востоком осталась в прошлом. 1989-й вообще казался годом чудес — особенно когда рухнула Берлинская стена.

Еще в январе 1987 года Рейган из Западного Берлина обратился к Горбачеву:

— Если вы хотите мира и стабильности, если вы желаете мира и процветания вашей стране, господин Горбачев, снесите эту стену!

Берлинскую стену в ноябре 1989 года снесли сами берлинцы, когда увидели, что ни Горбачев, ни руководство ГДР не решатся остановить их силой.

Престарелый Эрих Хонеккер утратил представление о том, что происходит. И группа членов политбюро сговорилась убрать генсека, как в свое время сам Хонеккер избавился от своего предшественника Вальтера Ульбрихта. Казалось, история повторяется. Против Хонеккера ополчился его любимый воспитанник — второй секретарь ЦК Эгон Кренц, тоже в прошлом руководитель Союза свободной немецкой молодежи. Разница была только в том, что попытка либерализации режима осенью 1989 года привела к исчезновению социалистического государства с политической карты мира. ГДР держалась только жесткостью режима.

18 октября 1989 года Эрих Хонеккер, которому сделали операцию на желчном пузыре, открыл заседание политбюро. И тут его старый соперник Вилли Штоф поставил вопрос о смене генсека и еще двух секретарей ЦК, отвечавших за экономику и пропаганду. Никто не вступился за Хонеккера. Проголосовали единогласно, и его эпоха закончилась. Единственным надежным союзником Хонеккера был секретарь ЦК Гюнтер Миттаг, отвечавший за экономику, но его накануне крушения ГДР положили в больницу и ампутировали ногу.

Граждане ГДР требовали права свободно ездить в Западную Германию. Новое руководство подготовило и опубликовало робкий проект закона, который никого не устроил. Тогда решили явочным порядком открыть границу. Когда вечером 9 ноября первый секретарь столичного горкома партии Гюнтер Шабовски объявил об этом на пресс-конференции, социалистическая система рухнула.

«Конечно, были отдельные руководители, которые в последний момент хотели прибегнуть к китайскому варианту (подавление студентов на площади Тяньаньмэнь), — вспоминал Клаус Гизи, бывший министр культуры ГДР. — Члена политбюро Миттага, который был правой рукой Хонеккера, я считал способным на это, но в общем, по моим впечатлениям, никто не был готов пойти на это. Режим пал сам, как подточенный термитами дом. Он стоит перед вами в полном великолепии, но стоит к нему прикоснуться, как сыплется штукатурка, все рушится, и вы, онемев, стоите перед кучей мусора».

Никто не ждал этого! Недавний канцлер ФРГ Гельмут Шмидт еще 22 сентября 1989 года, выступая от имени социал-демократической партии, говорил:

— Беспорядки в Восточной Германии могут поставить под угрозу весь процесс реформ в Восточной Европе. Немецкий вопрос решится только в следующем столетии.

Диктатуры всегда кажутся сильнее, чем они есть на самом деле.

В глазах Запада, прежде всего для людей того поколения, ГДР немногим отличалась от Федеративной Республики. Более того, социалистическое государство было свободно от общества потребления, считалось высокоморальным обществом. Вместе с тем западные немцы высокомерно посмеивались над серой тупостью и авторитарной устарелостью социалистической системы. На этом фоне они лучше смотрелись.

9 ноября 1989 года было первым днем, когда весь мир впервые в послевоенные времена испытал симпатию к немцам. Мир даже удивился, что и немцы способны испытывать какие-то искренние человеческие чувства. Для большинства берлинцев это была бессонная ночь счастья. Никогда еще — ни до этого дня, ни после — восточные и западные берлинцы не были так рады друг другу. Эйфория — так можно было сказать о настроениях берлинцев.

Днем 10 ноября берлинцы собрались на площади перед сенатом Западного Берлина, где когда-то Джон Кеннеди произнес свою знаменитую речь. Теперь выступали канцлер Гельмут Коль, министр иностранных дел Ганс Дитрих Геншер, правящий бургомистр Вальтер Момпер. Самым знаменитым оратором был Вилли Брандт, который был бургомистром Западного Берлина во время возведения Берлинской стены.

В городе творилось нечто невообразимое. Никто не работал. Народ ликовал. Улицы были забиты машинами. Все ехали в сторону Западного Берлина. Каждый гражданин ГДР получал в Западной Германии сто марок (тогда это было пятьдесят пять долларов) — в подарок. Оттуда возвращались поздно вечером с подарками и грошовыми покупками. Дети сладостно жевали бананы — то был символ западной роскошной жизни. Все урны были забиты банановой кожурой.

Западный Берлин был благодушен и спокоен. В кондитерских пили кофе с пирожными пожилые дамы, демонстрирующие завидную осанку. Восточные немцы зачарованно разглядывали жизнь другого Берлина. Они столько лет жили словно за глухим забором и не знали, что там, у соседа, за стеной. Они приникали к витринам, прикидывая, что купят в первую очередь, когда у них появятся настоящие западные марки.

Несколько служащих пограничной полиции, которых оставили у Бранденбургских ворот, индифферентно наблюдали за полчищами туристов, которые фотографировались для семейных альбомов. Стену больше никто не охранял. Наблюдательные вышки опустели. Злобных служебных собак заперли в вольерах.

Когда Бог создал немцев, он дал им в компаньоны немецкую овчарку. И каждый критический поворот в немецкой истории как-то отражался на судьбе немецких овчарок. Когда Гитлер, недовольный немецким народом, застрелился в бункере, он не только оставил народ без фюрера, но и немецкую овчарку без хозяина. Это обстоятельство вдохновило Гюнтера Грасса на роман «Собачьи времена».

Когда рухнула ГДР и бывший генеральный секретарь ЦК уже не существующей партии Эрих Хонеккер, спасаясь от суда, уехал в Советский Союз, он оставил не только семнадцать миллионов немцев, но и тысячи немецких овчарок. Они охраняли и дачный поселок политбюро в Вандлице, и все государство. Овчарки лишились всего из-за объединения Германии. На службе социалистическому государству находилось около пяти тысяч собак, правда, наряду с овчарками были и ротвейлеры, и шнауцеры. Что делать с этими собаками? Западные немцы решили, что они опасны для человека, поскольку воспитывались без социального контакта с человеком.

В начале ноября 1989 года, когда в Восточной Германии начались первые демонстрации против режима Хонеккера, я разговаривал со знаменитой писательницей из ГДР Кристой Вольф. Ее много переводили в нашей стране. Она приехала в Москву и заехала домой к моим родителям. Ее дочь сама участвовала в такой демонстрации, даже попала в полицию. Уже было ясно, что ГДР на пороге больших потрясений. Я спросил у Кристы Вольф:

— Что теперь будет? Вы объединитесь с Западной Германией?

Она искренне возмутилась:

— Это вы в Москве только об этом и думаете. ГДР — это наше государство. Мы его сами создали и не откажемся от него.

Она вступила в Социалистическую единую партию Германии в 1949 году, но не была коммунисткой. Она была патриоткой ГДР. Криста Вольф, или глава Союза писателей ГДР бывший солдат вермахта Герман Кант, взятый в плен на Восточном фронте, или некоторые другие интеллектуалы, видя все недостатки социалистической ГДР, верили в возможность ее развития и превращения в действительно гуманное общество. Они считали, что сумели освободить Восточную Германию от фашизма, от нетерпимости, от яда национального социализма.

Заместитель министра культуры ГДР Клаус Хепке, который в нацистские времена был членом юнгфолька — детской нацистской организации, с изумлением рассказывал мне, что в Москве крупные советские чиновники его часто спрашивали:

— А правда, что у вас в политбюро есть евреи?

Клаус Хепке отвечал:

— Гитлер отучил нас задавать такие вопросы.

До падения ГДР некоторые восточногерманские прозаики и поэты причислялись, возможно, слишком поспешно, к числу оппозиционеров и диссидентов. После открытия архивов МГБ от них в ужасе отшатнулись, увидев, что их имена фигурируют в материалах госбезопасности. Ценители восточногерманской литературы чувствовали себя обманутыми и мстили недавним кумирам.

В социалистической Германии такие писатели, как Криста Вольф или Хайнер Мюллер, балансировали между истеблишментом и диссидентством. Читатели угадывали в их книгах скрытую критику режима, а начальство радовалось внешним проявлениям лояльности. В Восточном Берлине хотели иметь литературу мирового класса — еще одно доказательство своей правоты, еще один прорыв в мир. Успешные писатели удостаивались высших привилегий: квартир, дач, поездок за границу.

Восточногерманские либералы не ставили под сомнение право партии управлять страной, они только хотели подправить партию и ограничить ее всевластие. Они были не против абсолютизма, они хотели просвещенного абсолютизма.

Самым выдающимся драматургом и режиссером нынешнего поколения многие немцы считали Хайнера Мюллера, который жил в ГДР, а ставился в ФРГ. Даже те, кто не ходил на его пьесы, знали этого человека, потому что он щедро раздавал оскорбления: «Национальная идентичность немцев — это марка», «пять немцев глупее одного». Молодежь, родившаяся после Гитлера, ему аплодировала.

Хайнер Мюллер родился 9 января 1929 года в саксонском городке Эппендорф. На ночь отец напевал ему «Интернационал». Ему было четыре года, когда Гитлер пришел к власти. Штурмовики ворвались в их дом, избили его отца, социал-демократа, и отправили в концлагерь. Потом выпустили, посоветовав держать свои демократические взгляды при себе. Но работу он долго не мог найти.

Хайнер состоял в гитлерюгенде. В сорок пятом, когда ему было шестнадцать лет, его послали на рытье окопов.

В 1951 году его родители переехали в Западную Германию. Хайнер Мюллер остался в ГДР. Молодого драматурга приметил живой классик Бертольт Брехт, но он слишком рано умер, чтобы успеть ему помочь. Одна из первых же пьес Мюллера «Переселенка» была запрещена. Режиссера, который ее поставил, отправили на полгода на исправительные работы.

— Я хотел написать пьесу, которая послужит делу социализма, — каялся Мюллер. — После долгих сомнений, внутренней борьбы и размышлений я теперь вижу, что результат получился обратный, и я искренне согласен с приговором партии.

Он не стыдился своих слов: иначе бы ему не позволили работать. Он продолжал писать пьесы, которые могли увидеть только западные зрители, и переводил Шекспира на немецкий. Хайнер Мюллер ввел шекспировские монологи в современную драму.

Он мог переехать на Запад. Но остался на Востоке:

— Я ненавидел Запад. Я однозначно был на стороне русских.

Он отличался способностью создавать себе врагов. Не смог найти доброго слова и для Западной Германии, хотя здесь ставили все его пьесы, что сделало его миллионером. Капитализм, говорил Мюллер, это варварство. Он был моралистом, но не в личной жизни. У него было множество любовниц, три жены. Его второй женой была детская писательница Инге Швенкнер, которую во время авианалета засыпало обломками дома. После бомбардировки она обнаружила рядом с собой трупы родителей. Инге несколько раз пыталась покончить с собой, 1 июня 1966 года ей это удалось.

В 1970-е годы Мюллер обратился к Хонеккеру с просьбой разрешить его болгарской подруге переехать в ГДР.

Хонеккер разрешил. Возможно, поэтому Мюллер стал сотрудничать с МГБ ГДР. После крушения ГДР выяснилось, что и знаменитый драматург был осведомителем министерства госбезопасности, но офицеры, которые с ним работали, ничего не могли понять, настолько мудреным языком он писал.

Мюллеру разрешили бывать в Западном Берлине, где он покупал свои любимые гаванские сигары. Гостей не отпускал домой без подарка — сигар и миниатюрных бутылочек виски из своей коллекции. Он до конца не верил, что ГДР исчезнет:

— Смыслом жизни в ГДР были, главным образом, надежды на будущее и воспоминания о прошлом, а настоящего не существовало.

Писатель из Восточной Германии Вольфганг Хильбиг написал роман «Я» на тему: госбезопасность и литература. Он описывает, как начинающего писателя приветили офицеры госбезопасности. Они восхищались его талантом, помогли перебраться в столицу, купить квартиру. Он знал, что всегда может обратиться к ним за помощью. В ответ он должен был всего лишь сообщать, кто о чем говорит в литературно-издательском мире. Внезапно, он узнает, что писатель, за которым ему поручено следить, тоже агент МГБ… Госбезопасность манипулирует всеми.

В архивах МГБ ГДР нашли документы, на основании которых и знаменитую писательницу Кристу Вольф обвинили в том, что она сотрудничала с госбезопасностью с 1960 года. В документах министерства госбезопасности она значилась под псевдонимом «Маргарет». В записях бесед с Кристой Вольф содержатся оценки политического лица ее коллег по писательскому цеху.

Поклонники Кристы обрушились на нее с бранью. Книготорговцы стали убирать ее томики с витрин: «Хватит с нас этих людей, мы слишком долго их слушали».

— Криста Вольф и другие были монументальными фигурами, — меланхолически заметил один литературовед. — Рано или поздно монументы свергают.

«Зачем вы это делали?» — вот о чем ее спрашивали.

Криста Вольф ответила своим обвинителям: сотрудники министерства госбезопасности действительно вели с ней беседы, это было обычной практикой при социализме, но она не рассказывала им ничего такого, чего они не могли бы услышать на дискуссиях в Союзе писателей. Кроме того, министерство госбезопасности в значительно большей степени следило за ней, чем спрашивало ее мнение о других. Она сама была жертвой.

Гражданское мужество не кажется подходящим критерием в оценке литературы. Был ли Франц Кафка как гражданин храбрым человеком? А Гете, а Готфрид Бенн, а Брехт? Криста Вольф, вероятно, как писатель более достойна уважения, чем как гражданин. Как писатель она была радикальнее. Как человек до последнего верила в возможность реформирования социализма. Эти мечты она разделяла вместе с лучшими умами своего поколения.

После объединения Германии Криста Вольф уехала в Калифорнию, где написала новую книгу — своего рода расчет с прошлым. В этой книге, состоящей из речей, писем и эссе, произнесенных и написанных после падения Берлинской стены в 1989 году, Криста Вольф пытается вернуть себе самоуважение и достоинство, утерянные многими восточными немцами в тот момент, когда выяснилось, что их государство было всего лишь порождением холодной войны…

21 ноября 1990 года двадцать две страны Европы, а также Соединенные Штаты и Канада подписали Парижскую хартию:

«Эра конфронтации и раскола в Европе закончилась. Мы объявляем, что наши отношения в будущем будут основываться на уважении и сотрудничестве. Европа освобождается от прошлого. Наступает новая эра демократии, мира и единства. Настало время, когда веками лелеемые надежды и ожидания наших народов становятся явью».

Общеевропейский форум в Париже в ноябре 1990 года формально завершил холодную войну. Но чудеса закончились, и начался спад. Великие империи редко умирают благополучно. Злая ирония состояла в том, что грандиозные перемены в Восточной Европе происходили в неудачный момент для западной экономики.

1980-е были временем экономического подъема. Но к 1990 году США и Англия соскользнули в рецессию. Рухнул японский рынок. В Западной Европе число безработных достигло десяти процентов. Все силы ФРГ ушли на помощь Восточной Германии. Западный экономический вклад в перестройку, на который так рассчитывали, просто не состоялся.

Все помнили, с какой скоростью разгромленные и едва не уничтоженные в войну Германия и Япония расцвели и превратились в экономических гигантов. Полагали, что Советский Союз и Восточная Европа столь же быстро совершат прыжок в новую жизнь. Но ставка на экспорт нефти оказалась гибельной для СССР.

Часто пишут о том, что, выполняя указание президента Рейгана, директор ЦРУ Уильям Кэйси заставил Саудовскую Аравию увеличить производство нефти. В результате цена на черное золото рухнула, и экономика СССР погибла. На Саудовскую Аравию действительно американцы постоянно давили — в первую очередь низкие цены на нефть выгодны экономике Соединенных Штатов. И в Вашингтоне считали важным лишить советский блок притока валюты. Но в семидесятые годы такое давление ни к чему не приводило, цены только росли. А вот в 1982–1983 годах в мире происходило сокращение потребления нефти — сравнимое с тем, что произошло на наших глазах в 2008 году.

В 1981 году нефть стоила тридцать пять долларов за баррель, это был пик, потом началось неуклонное снижение цены. В 1983-м — тридцать долларов, в 1985-м — двадцать шесть долларов, в январе 1986-го — всего пятнадцать долларов за баррель. Надежды на нефтедоллары рухнули. Экономические трудности при социализме смягчались надеждой в перестроечные годы. Когда социализм развалился, остались только трудности, умноженные хаосом распада Советского Союза, ломкой прежней системы. Но это уже тема другой книги…

Утром 20 января 1989 года, в последние минуты своего президентства, в Овальном кабинете Рональд Рейган вытащил из кармана карточку с кодами и спросил советника по национальной безопасности генерала Колина Пауэлла, кому ее отдать. Восемь лет он носил с собой белую ламинированную карточку с кодами запуска ракет с ядерным оружием. В случае необходимости президент должен был вставить эту карточку в чемоданчик, который носили, сменяясь, его адъютанты. Они всегда были рядом.

Генерал Пауэлл ответил, что военный адъютант заберет карточку после того, как новый президент примет присягу, но благодаря политике Рейгана она стала практически ненужной.

Во время последнего интервью в Белом доме Рональда Рейгана попросили описать свое президентство одной фразой.

— Мы выиграли холодную войну, — мгновенно ответил он.

Даже если Рейган и считал, что выиграл в холодной войне, из этого вовсе не следует, что Советский Союз проиграл холодную войну. На самом деле выиграли все. Проиграли те, кто процветал благодаря холодной войне. Проиграла сама холодная война — политика конфронтации, милитаризма, ненависти к другим…

И я хочу именно здесь поставить точку в своем повествовании. Я хочу запомнить этот момент в нашей истории: внезапное избавление от страха, в котором мы жили.

Пройдет совсем немного времени, и между Россией и Западом вновь возникнут противоречия и конфликты. Заговорят о возможности новой холодной войны. Но это будет уже совсем другая глава истории. И она не должна перечеркнуть то, что произошло в годы перестройки.

Многие считали холодную войну неминуемой: дело не в столкновении тоталитарного Востока и демократического Запада, а в извечном геополитическом противостоянии России и ее западных соседей… Но история четырех десятилетий холодной войны этого не подтверждает. Налицо трагедия убийства прекрасной теории бандой жестоких фактов.

Холодная война прекратилась, и все исчезло, как наваждение, — страх войны, ядерная опасность, враг у ворот. Впервые за многие десятилетия пришло ощущение безопасности. Столько лет вооружались до зубов, а страх войны и ощущение незащищенности только росли. А тут выяснилось, что безопасность зависит не от военных арсеналов, что холодная война не является неизбежностью, что это не порождение вечных геополитических конфликтов. Холодная война возникает в наших головах, и потому может прекратиться так же легко, как и началась.

Думаю, что правы те, кто перестройку и окончание холодной войны называют самым счастливым мгновением в нашей истории, — не считая, конечно, Дня Победы.