Шла последняя предновогодняя неделя… Люди хлопотали, суетились, спешили закончить незавершенные дела, закупали шампанское и елки. Хотел закончить начатый труд и, получив деньги, купить шампанского и художник Терехин. То есть сама творческая часть процесса была завершена, портрет незнакомого мужчины красовался на самой середине комнаты в совершенно готовом для демонстрации виде. Но по странной прихоти, о которой заказчик объявил лишь во время последнего своего визита, получить портрет он соглашался лишь в массивной бронзовой раме. Месяц ежедневных сеансов и тяжкого ночного прописывания деталей летел псу под хвост. Обидно, однако, было стопорить ситуацию из-за чисто технической накладки. Чертыхаясь и плюясь с досады, Терехин отправился по комиссионным.

Как и следовало ожидать, нигде подходящего обрамления в отрыве от картин не продавали. Но в одном из художественных салонов девушка-продавщица шепнула Терехину: неподалеку, за углом, открыл антикварную лавку старик старьевщик. Туда художник и поворотил оглобли — так он шутя называл свои огромные сапоги, которые носил из уважения к традициям реалистического искусства.

Чего только не было у старика в его подвале! Керосиновые лампы, бронзовые чернильницы, гусиные перья, всякая и разная мебельная рухлядь и фарфоровая дребедень… А на стене висела пустая, без картины, рама именно того вида и точно такого размера, который искал наш герой. Терехин справился о цене, старик в ответ забормотал о каком-то условии, без которого никак не соглашался уступить бронзового прямоугольника с затейливыми виньетками. Со всевозраставшей неприязнью и подозрительностью смотрел Терехин на горбатый, с капелькой на конце нос торговца.

Для дальнейших переговоров тот пригласил художника в заднюю комнатушку, где над колченогим письменным столом красного дерева висел японский календарь с девушкой-красоткой, которая, когда Терехин вошел, будто подмигнула ему. Это, бесспорно, была игра света на глянце, но при виде столь откровенной пошлости Терехин не мог скрыть гримасы отвращения. От старика это не укрылось, и все же он объявил: в придачу к раме Терехин должен непременно забрать глянцевый календарь. Художник пожал плечами, однако посчитал условие выполнимым. Довольный старик тут же принялся сворачивать японский рекламный ширпотреб в трубочку и при этом картаво мурлыкал себе под нос легкомысленный мотив, а Терехин, не желая задерживаться в лавке ни одной лишней минуты, как умел, упаковал раму в грубую бумагу и, сунув обусловленную календарную нагрузку под мышку, поехал домой, где зашвырнул календарь в угол, а портрет мужчины вставил в раму и скорей принялся названивать изображенному на нем оригиналу, чтобы тот с максимальной быстротой приехал и забрал свой запечатленный образ, а взамен оставил обещанные деньги.

Его ждал удар. По телефону сообщили: абонент убыл в неизвестном направлении и на неопределенный срок. Происшествие живо напомнило Терехину историю с моцартовским «Реквиемом». Убийцы! Его окружали убийцы его дарования! Сделать заказ — и исчезнуть. Как это характерно для глухих в эстетическом плане и нечутких к нуждам художника негодяев! Застонав, творец повалился на кровать и накрыл голову подушкой. Звонил телефон, видимо, друзья-приятели хотели справиться о планах на новогоднюю ночь. Терехин трубки не снимал.

Он и сам не заметил, как уснул. А пробудившись, различил в утреннем призрачном свете рассыпанные по полу странные, в трубочку завитые бумажки. Поднял одну… И обомлел. Это была купюра, причем крупного достоинства. Взгляд Терехина переместился на полуразвернувшийся рулончик навязанного стариком презента. Видно, скручивая календарь, подслеповатый торгаш не заметил, что несколько дензнаков попали внутрь… Подсчитав общую сумму находки, художник повеселел. У него и мысли не было не возвращать денег рассеянному антиквару, но ведь вполне допустимо было сделать это несколько позже… На радостях он сам обзвонил друзей и помчался в магазин. А перед уходом развернул и повесил подаривший ему несколько счастливых мгновений календарь на стену.

Праздники прошли роскошно. Гости накатывали и откатывали шумными волнами штормового прибоя, пели хором под гармонь и гитару, водили хороводы вокруг портрета исчезнувшего мужчины — Терехин просил каждого плюнуть на изображение подлеца. Не плевали, напротив, восхищались тонкостью письма и глубиной проникновения в тайну образа. В конце концов Терехин и сам уверовал, что работа ему удалась. Портрет в раме занял место рядом с японским календарем.

Когда праздничное веселье схлынуло, обнаружилось: толки о портрете выплеснулись за пределы мастерской. К Терехину потянулись ценители, почитатели и просто влюбленные в живопись случайные прохожие. Двое, а затем еще пятеро из числа состоятельных визитеров сделали заказ на запечатление своих личностей. Терехин впрягся в работу. Писал до изнеможения. Устав держать кисть, садился в кресло передохнуть и видел устремленный на него взгляд девушки с календаря. Ее пристальное внимание неясно смущало. Но мало-помалу художник привык к молчаливому присутствию и одобрительной улыбке своей доброй феи. Случалось даже, черпал вдохновение в неправдоподобно правильных, симметричных ее чертах.

Терехин и сам не заметил, как переменилась его жизнь. Теперь он носил легкие итальянские туфли, шотландские шарфы, лихо перекинутые через плечо, даже напитки потреблял исключительно заграничные. Несмотря на молодой возраст, Терехин получил почетное звание, ему позировали жены и дочери крупных руководителей, да и сами начальники порой, если выдавался свободный денек, ехали не на охоту, а в мастерскую, где в назидание потомкам облачались в бархатные плащи и хитоны, нацепляли шпаги или брали в руки томик Спинозы… Вероятно, не без их благоволения и содействия замаячил восходящей звезде холста творческий вояж по Европе… К тому же многие из вышеупомянутых дочек откровенно на Терехина заглядывались. Случалось подобное и с их мамашами. Собственно, одна из многочисленных пассий, отношения с которой зашли так далеко, что, кажется, другой дороги, как под венец, не оставалось, и приревновала его к календарной красавице, заявив, что стесняется целоваться под взглядом посторонней… К этому времени Терехин и сам начал тяготиться присутствием иноземной наблюдательницы; да и приходившие в мастерскую стали задерживаться перед календарем куда дольше, чем перед его работами, без зазрения совести восхищаясь уровнем японской полиграфии. Художник опять зашвырнул календарь за шкаф.

Потом было турне по Европе. Когда Терехин вернулся — а вернулся он, надо сказать, не в самом лучшем расположении, ибо вояж прошел кисло, — обнаружилось, что и на родине дела его отнюдь не блестящи: невеста, ознакомившись с отзывами зарубежной прессы, вышла замуж за другого, осмеянные в той же прессе за претенциозные позы, шпаги и плащи, начальники стали притчей во языцех для тех, кто еще только собирался заказать Терехину свои романтизированные изображения, сомнения мужей и отцов, как это нередко бывает, передались женам и дочерям…

Новый год Терехин встречал в одиночестве. Влиятельные знакомые избегали теперь его общества, старых друзей он растерял. Первого января в дверь позвонил лишь один человек, да и то с таким лицом после бурно проведенного праздника, что впустивший его Терехин сразу же решил»: запечатлевать не будет. Но мужчина и не собирался позировать, он оказался исчезнувшим год назад клиентом, который явился за портретом. Взяв его, не промолвив ни слова, не заплатив ни копейки, человек удалился.

Терехин остался в пустой мастерской. Шаря взглядом по голым стенам, вспоминал промелькнувшие как сон счастливые дни канувшего в историю года. Вспомнил и о глянцевой красотке, чертами которой вдохновлялся… Задыхаясь и спеша, Терехин полез за шкаф, желая скорее извлечь на свет махровый образчик массовой культуры… Календарь исчез. То ли обладал способностью саморастворяться в воздухе, то ли его свистнул кто-то из клиентов, а может быть, похитил из зависти свой брат-художник?

С тех пор, если где-либо, в частном доме или представительстве зарубежной фирмы Терехину на глаза попадается подмигивающая с календаря глянцевая красотка, он только крепче стискивает зубы. И дает себе слово, что не повторит больше печальной ошибки. А о своей участи, участи человека, пошедшего на поводу у собственной нетребовательности, рассказывает всем и каждому, предостерегает. Но его, увы, почему-то никто не слушает.

В шубе нараспашку, раскрасневшийся и веселый, возвращался Потапнев от директора типографии, который на диво сердечно отнесся к его просьбе: тиснул с виньетками и вензелями пригласительные билеты на званый ужин по случаю надвигавшегося юбилея Потапнева. Такую работу нельзя было не поощрить. Потапнев повел друга-директора в ресторан, где они просидели до полуночи. Вкусно поели, крепко выпили, полиграфист все подшучивал над писателем, допытываясь, отчего тот заказал лишь пятьсот билетов, а не тысячу или две — уж не жмется ли мастер слова, ведь круг его общения, как известно, необъятно широк, об этом можно судить хотя бы по количеству персонажей созданных им книг, а все они, герои романов, повестей, очерков, о чем недавно заявил в интервью газете сам писатель, шагнули на книжные страницы прямо из гущи жизни.

— А коли эти люди сыграли такую немаловажную роль в твоей судьбе, всем им ты обязан налить по рюмке, — заключил директор.

В ответ на его заявление Потапнев громко рассмеялся-:

— Если на юбилей придут не только мои друзья, то есть прототипы, но и сами герои моих книг, думаю, что я сумею угостить всех на славу и не обижу никого. Да, приглашаю всех! — выкрикнул Потапнев, и звук его голоса долго витал гулким эхом в опустевшем пространстве огромного ресторанного зала.

Выходя из такси, доставившего его домой, Потапнев заметил, что, несмотря на поздний час, в подъезд, к которому он направлялся, то и дело заходят странно одетые люди. Возле лифта он столкнулся с мужчиной небольшого роста в шинели с капитанскими погонами и полковничьей папахе и женщиной средних лет в легкомысленном сарафанчике. Но даже не одежда, столь мало пригодная для зимней промозглости, поразила писателя, а то, что один глаз женщины был ярко-зеленый, а другой — жгуче-карий. Потапнев поежился, а женщина, словно прочитав его мысли, пустилась в объяснения:

— А что поделать! Это ведь вы сами погнали меня на свидание к возлюбленному прямо от плиты. Даже блины не успела допечь.

Произнесенная ею абракадабра показалась Потапневу странно знакомой. Он, правда, не успел вспомнить, где и когда слышал эту историю, — пришел лифт, двери его раздвинулись, и мужчина в папахе вежливо пропустил писателя вперед. Когда кабина начала нанизывать этажи, мужчина проговорил:

— Мы, собственно, посчитали неудобным являться на праздник в ресторан и смущать вас своим видом. Но приглашением вашим решили воспользоваться.

Тут только Потапнев начал понимать, что происходит.

Вся лестничная площадка перед дверью квартиры была заполнена будто из воздуха сотканными людьми. Радостным, неостанавливающимся хороводом мелькали они вокруг, так, в кольце, ввели мастера слова в прихожую, освободили от шубы, проследовали за ним мимо спальни жены до кабинета, где усадили в рабочее кресло, которое заботливо передвинули в центр комнаты.

Потапнев наблюдал происходящее, пребывая в оцепенении, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Тем временем от все еще кружившейся каруселью группы отделился сухощавый, аскетического вида человек и направился к скованному неподвижностью литератору.

— Ты, конечно, уже не помнишь меня, — заговорил мужчина. — Я из самой первой твоей юношеской повести. Она была напечатана, только уже без меня, без главного ее героя. А ведь пока трудился над ней, ты, можно сказать, гордился Мной. Поверял мне самые задушевные свои мысли, самые заветные слова… И когда редактор велел тебе меня исправить, ты долго не соглашался. Но… Потом… Даже не знаю, что случилось. То ли тебе понадобились деньги. То ли стало обидно, что повесть написана и валяется в столе. Ты потихоньку начал меня видоизменять. Заставлял поступать так, как я никогда бы не смог. Я сопротивлялся. Ты настаивал. В конце концов ты предпочел выбросить меня из произведения совсем.

Мужчина хотел добавить еще что-то, но его отшвырнул лощеный тип в отутюженном костюме.

— Да, я занял его место, — улыбаясь, подтвердил он.! — И принес тебе славу, деньги, успех. Моими устами ты говорил то, что хотело услышать и прочитать в твоих книгах начальство. Я многое сделал для тебя. Поэтому вправе просить. Женщина, с которой раньше состоял в браке мой, выкинутый из повести предшественник и с которой впоследствии соединил меня ты, не любит и презирает меня, ей нерадостно, когда я прихожу с работы домой, она мается и скучает, тоскует по прежнему супругу. Внешне, на людях, у нас все в порядке, как ты и написал. Но когда остаемся одни… Сделай так, чтобы она меня полюбила!

За хрупкую руку он вытащил на общее обозрение упиравшуюся, не желавшую следовать за ним женщину. Когда Потапнев увидел ее, в глазах у него потемнело. Это была она, та, которую он сам любил когда-то. Что с нею стало теперь! Потапнев вглядывался в ее лицо и не мог поверить. Да еще гвалт, вакханалия голосов оглушали его.

— Ты, ты создал нас такими!

Сквозь пелену ужаса писатель различил: мужчина в полковничьей папахе рвется вперед.

— Вы же готовите собрание сочинений. Уж будьте добреньки, исправьте хотя бы ошибки! Иначе в трибунал попаду. У вас сказано, что я капитан, а капитанам никак не положено щеголять в папахах. Мы с вами ехали в поезде дальнего следования. Вы на меня толком даже не посмотрели, так, одним глазком, и легли спать. Утром задали мне два вопроса, а после мою личность в рассказ вставили. С тех пор из взысканий и выговоров не вылажу.

— И меня, меня исправьте, — вторя ему, раздирала на груди сарафанчик разноглазая женщина. — Я из вашей повести «Не целуйтесь без любви». А меня такую и с любовью никто целовать не хочет. По вашей воле — страшилище. У вас в третьем абзаце первой главы сказано, что у меня глаза зеленые и зазывные, а в середине пятой главы герой видит устремленный на себя взгляд моих хищных карих глаз.

Потапнев в ужасе зажмурил свои, тоже, наверное, ставшие разноцветными глаза, закрылся ладонями. Гости теребили, тормошили, толкали его. Низко наклонив голову, врезаясь в их полупрозрачные тела, он устремился прочь из кабинета. Споткнулся, упал. А когда пришел в себя, обнаружил, что сидит в гостиной под уютным торшером, на диване с гнутыми ножками из арабского гарнитура. Рядом — та самая женщина с хрупкими запястьями, самая задушевная и самая любимая его героиня; единственная, в ком не приукрасил ничего, не исказил ни черточки, не изменил ни морщинки, рассказал о ней все, что знал, что чувствовал, потому что сходил с ума, верил, любил даже после того, как женился на дочери главного редактора издательства, где вскорости увидел свет первый его подарочный двухтомник.

И вот, всматриваясь в ее дорогое, прекрасное, как ушедшая молодость, лицо, он стал объяснять, виниться, каяться. А она, его любовь, улыбалась мягко и терпеливо.

— Ты выкинул из книги не моего любимого. Ты зачеркнул себя самого. Это себя прежнего, настоящего ты выкинул вон из жизни. Кого ты хотел обмануть? Кого вообще можно обмануть, кроме себя?

И Потапнев, который еще час назад сидел в ресторане, был весел и самоуверен, вдруг зарыдал, как мальчик, зарывшись лицом в мягкие складки платья на ее коленях. И вновь допытывался, поднимая заплаканные глаза к свету:

— Как же мне было иначе! Я же хотел… Понимаешь… Я хотел… Как лучше…

И она, его любовь, отвечала:

— Ты прожил бы другую жизнь. Жил бы иначе. Нуждался. Карабкался. Но твое упорство привело бы тебя к успеху. На твой юбилей пришли бы другие люди. А не гибриды калек и уродцев, которые окружали и окружают тебя. Их ты изображал и, желая им угодить и приукрасить, делал еще страшнее.

Она говорила ласково, мягко, мудро. Слезы катились по щекам Потапнева. Прожита жизнь. И как худо, бездарно, пошло! Не сделано ничего. Того, что мог и хотел написать, уже не напишешь. Нет времени, и сил на донышке. А второпях накарябал столько никчемного и пустого.

Потапнев плакал, всхлипывал, рыдал все горше. А когда кончились слезы, оказалось, что он сидит в такси, шофер трясет его за плечо и просит расплатиться. Потапнев полез за бумажником, наткнулся на толстенную пачку приглашений, чертыхнулся и дал шоферу крупную купюру. Вышел на свежий воздух и, направляясь к подъезду, вздохнул с облегчением. Полупрозрачные видения улетучивались из памяти. Вокруг было пусто. Дом спал.

Потапнев снял шапку, чтоб голова окончательно остыла и проветрилась, и обнаружил, что в руках у него скомканная полковничья папаха.

Вышел из печати том воспоминаний Полиграфа Полиграфовича Шарикова. Человек, чья биография берет начало в легендарных двадцатых, нэповских, чей опыт важен для нас именно сегодня, в контексте размышлений о путях перестройки, щедро делится мыслями, наблюдениями, рассказывает о встречах с замечательными людьми, в частности, с учеными Преображенским и Борменталем, немало сделавшими для развития отечественной медицины, особенно в области трансплантации органов. Тепло говорит автор о желании профессора и его ассистента поставить науку на службу народу, об их самоотверженном подвижническом труде на благо гуманизма нового мира.

Для многих читателей явится неожиданностью, что профессор Преображенский, которого прежде принято было изображать далеким от политики, узким специалистом, этаким замкнувшимся в своей квартире, как в башне из слоновой кости, не читавшим газет нелюдимом, к тому же враждебно настроенным по отношению к происходившим в стране переменам, на самом деле горячо сочувствовал социальным преобразованиям молодой республики.

Книге предпослана большая статья крупного историка, академика Швондера, он же снабдил текст необходимыми комментариями. Молодому, не обремененному опытом долгой жизни читателю небезынтересно узнать, что именно благодаря революционным, очистительным вихрям в одном доме и под одной крышей могли сойтись три яркие, непохожие судьбы, три яркие, неординарные личности — Швондер, Шариков, Преображенский. Не пытаясь сгладить противоречий, которые порой возникали в спорах этих выходцев из разных слоев общества, не затушевывая заблуждений, а то и прямых ошибок медицинских светил, приведших впоследствии к печально известному «делу врачей», автор мемуаров отдает дань исторической правде и показывает, что главным и для него, и для двух его соратников и единомышленников — Швондера и Преображского — было служение интересам страны, а единственным критерием выяснения истины — добросовестность и уважение к оппоненту, чего, увы, так недостает иным сегодняшним литературным дискуссиям.

Я смотрю в заплаканное лицо женщины, слушаю ее сбивчивый рассказ.

— Все было так неожиданно. Сидели вот здесь, за этим столом, беседовали, выпивали. Мой муж вообще-то мало пьет. Но такой случай — нужно было. Честно говоря, близких отношений у нас с Ромашкиным никогда не было. Просто он решил продать свой диван недорого. Вот мы и пригласили его поговорить. А потом они вышли на улицу, и вдруг Ромашкин ударил мужа.

— А муж?

— Муж? Он совершенно не умеет драться.

— И вы не пытались вмешаться, прийти ему на помощь?

— Я так растерялась, — оправдывается она. — И потом я сразу стала вызывать милицию.

— Последний вопрос, — говорю я. — Зачем вам понадобился диван Ромашкина? Ведь у вас же есть кровать?

— Понимаете, ко мне приезжает мама. Будет у нас жить…

Она улыбается, а мне вдруг становится невыносимо душно в этой квартире, где царит атмосфера стяжательства и собственничества, где людям мало кровати и они хотят еще и диван.

Я выхожу на улицу и, остановившись у подъезда, вдыхаю свежий весенний воздух. Одна мысль занимает меня: зачем нужно было гражданке Строгачевой писать в газету? Ведь все закончилось хорошо: муж на излечении в больнице и поправляется. К чему же было поднимать весь этот шум?

Я смотрю, как не торопясь, усталой походкой идет по двору молодой парень. На нем строгий черный костюм, белая нейлоновая рубашка с распахнутым воротом. На голове старенькая кургузая кепка. Подковки на ботинках при каждом шаге мелодично позвякивают.

— Здравствуйте, Валерий, — говорю я, — я из газеты.

— Очень приятно, — говорит он, — я постоянный читатель газет и журналов.

— Дело в том, что нами получено письмо…

— О качелях? — интересуется он. — Да, нехорошо получилось. Но на следующий же день я их починил. Еще лучше сделал.

Он подводит меня к качелям и похлопывает ладонью по гладко выструганным доскам.

К нам подбегает мальчуган лет пяти.

— Хорошие качели? — спрашивает у него Валерий.

— Очень хорошие, — смеется мальчик. — Дядя Валера, а вы больше не будете их ломать и в милиционеров досками швыряться?

— Не буду, не буду, — гладит мальчугана по голове Валерий.

— Валерий, — говорю я, — письмо было не о качелях…

— О кабеле, что ли? — улыбается он. — Понимаете, деньги были позарез нужны, ну и взял я на заводе пару сотен метров. Но на следующий же день всю стоимость до копейки вернул. Сам больше не мог в глаза товарищам смотреть — заявление об уходе по собственному желанию написал. А деньги понадобились, чтобы соседу гостинец в больницу снести. Заболел сосед…

— Тот, которого вы ударили? — осторожно, чтобы не причинить боль этим напоминанием, спрашиваю я.

— Да, — виновато опустив голову, говорит Валерий.

— Из-за дивана? — интересуюсь я еще осторожнее.

— Да, — теперь уже прямо глядя мне в глаза, отвечает Валерий.

В квартире Валерия просторно, и легко дышится. Мебели, кроме двух стульев и дивана, никакой. Валерий снимает свою старенькую кепку, и я вижу, что он обрит.

— Тоже из-за любимого соседа, — горько улыбается Валерий. — А какая шевелюра была!

Я смотрю на диван. Старый, истрепанный диван с валиками. Мне жаль Валерия. Он стал жертвой собственников, затеявших вокруг этого дивана нечистую возню.

Мы идем по вечерним улицам Лебедянска. Валерий рассказывает, как было дело. Оказывается, инцидент произошел потому, что Строга-чев не соглашался уплатить Валерию за диван двадцать рублей и просил снизить цену хотя бы вдвое.

— Не знаю, что тут со мной произошло, — говорит Валерий, — но все внутри от ненависти к нему, сквалыге, перевернулось. И я ударил. Знаю, что нельзя было его, хлюпика, так сильно, но, поверьте, сдержаться не мог.

Валерий сплевывает на тротуар. И я ловлю себя на мысли, что мне глубоко симпатичен этот простой парень с открытой душой.

…В палате пахнет медикаментами и чистотой. Забинтованный Строгачев, шепелявя, хнычет:

— А потом пришел ко мне с кульком яблок и уговаривал не подавать в суд и не писать в газету. Я выгнал его.

— А ведь прислушайтесь вы к его просьбе, — говорю я, — и мне не пришлось бы тащиться за тридевять земель… Где яблоки, кстати?

— Он оставил их там, на окне, — хрипит Строгачев.

— Почему же вы их не выбросили? — иронически спрашиваю я, и опять дух стяжательства и собственничества веет мне в лицо.

На следующий день я побывала на предприятии, где работал Валерий, и от директора узнала, что весь коллектив был против увольнения Ромашкина. Но тот сам настоял на увольнении, две недели не выходя на работу. В милиции тоже все хорошо знали Ромашкина как человека веселого и отходчивого.

Мы расстались с Валерием друзьями. Провожая меня на аэровокзале, он сказал:

— Да я им этот диван даром отдам, а сам буду, как раньше, на полу спать.

Я обещала, что непременно включу эти слова в свой очерк. Пусть стыдно станет людям, вся жизнь которых проходит под лозунгом: «Кто смел — тот и съел».

Уже в самолете я думала о том, как иногда мелкособственнические инстинкты других могут искалечить жизнь хорошему человеку. Конечно, вырастут волосы, павшие под милицейской машинкой, найдется новая, интересная работа, но загладится ли в душе след от незаслуженно понесенных обид? Надеюсь, Валерий и сам извлечет из случившегося урок и не будет в следующий раз оскорблять и тем более бить кого-либо при свидетелях. А уж если все произошло на глазах у людей, то не следовало ему размахивать перед приехавшими милиционерами досками от качелей, а нужно было просто по-человечески объяснить суть дела. Я убеждена: в милицию бы тогда были отправлены собственники Строгачевы.

Весь вечер я сижу над чистым листом бумаги и думаю. Нет, не о том рассказе, который собираюсь написать. Всякая ерунда лезет в голову: завтра нужно прийти в редакцию пораньше — шеф просил не опаздывать, какое-то срочное дело. Еще нужно заплатить за квартиру, опять приходили из домоуправления. Необходимо сводить жену в театр или на худой конец в кино. Суета, глупая суета, а куда от нее денешься?

Рассказ не пишется. Должно быть, я слишком устал. «Лягу сегодня пораньше, высплюсь, — думаю я, — а уж завтра возьмусь за дело всерьез».

— Разбуди меня в семь, — говорю я жене.

Собираясь на работу, Лида, как я и наказывал, начинает меня расталкивать, но открыть глаза просто невозможно. На это нет никаких сил. Я блаженно потягиваюсь, бурчу что-то неразборчивое, громко и раздельно говорю: «Я встаю» — и, когда Лида, уходя, хлопает дверью, вновь отдаюсь ленивому течению сна.

Просыпаюсь я, как обычно, около девяти. Это значит, что времени у меня едва хватит на бритье и завтрак, а чтобы успеть на работу к десяти, мне придется ловить такси.

На стоянке передо мной молодая женщина с маленьким сыном.

— Ты не горюй, — утешает она его. — Ты, может быть, думаешь, что лето кончилось? Еще целый август впереди…

Они садятся в «Волгу» салатного цвета. Следующая машина забирает меня.

«Так незаметно летит время, — думаю я. — Все лето я собираюсь написать этот рассказ, и вот уж август, а так ни строчки и не написано. А что, если начать рассказ этим случайно услышанным разговором на стоянке? Что-то очень трогательное было в интонации женщины, когда она успокаивала ребенка. Приеду в редакцию и запишу этот эпизод», — решаю я.

Так всегда бывает: если шеф просит не опаздывать, то сам он наверняка прибудет на полчаса позже. «Ну и хорошо», — думаю я и иду в кабинет, который вот уже три года делю с работником нашего отдела Гришей Ветровым. Гриша — неплохой парень, но патологический лентяй. Я всегда удивляюсь, зачем его держат в газете. Ведь, кроме пустых разговоров, он ни на что не способен, и всю работу приходится делать мне одному.

«Хорошо бы его еще не было, — загадываю я. — В спокойной обстановке записал бы случайно услышанный разговор. Начать всегда не просто. А там, глядишь, расписался бы и к концу лета закончил рассказ». Но Гриша на месте. Его пунктуальность шеф всегда ставит мне в пример. На Гришином столе в идеальном порядке разложены маленькие и большие бумажки. Можно подумать, что Гриша — очень занятой человек.

— Старик, — говорит он, — сегодня, кажется, привезут злополучный стол.

Это — последняя Гришина выдумка. Уже который день он слоняется по коридорам редакции и, мешая всем работать, рассказывает, что какая-то тетя подарила ему отличный письменный стол. Стол, однако, еще не перевезли к нему на квартиру. «Как только он будет у меня, я вам покажу, как надо работать над словом», — обещает Гриша.

Я до смерти боюсь, что он вновь заведет свою волынку, и спешу опередить его.

— Ты не в курсе, почему шеф просил меня быть к десяти?

— Не знаю, — беззаботно отвечает Гриша.

Я достаю из стола бумагу, вспоминаю: «Ты, может быть, думаешь, что лето кончилось?» В этот момент в комнату заглядывает секретарша отдела Любочка:

— Миша, хорошо, что ты здесь. Тебя к шефу.

Я тяжело вздыхаю и иду к Семену Семеновичу. Шеф озабоченно покусывает нижнюю губу.

— Вот что, Миша, — говорит он, — ты ведь знаешь, умер Литейщиков. Он когда-то был нашим главным редактором. Сегодня похороны. Нужно отвезти венок.

Он смотрит на меня так, что я понимаю: это должен сделать я.

— Но ведь главным он был очень давно, — пытаюсь сопротивляться я, — я его и не видел никогда.

— У меня много дел, — пряча глаза, говорит шеф. — Машина отвезет тебя туда и обратно. Это всего час.

На улице уже душно. Солнце печет с безразличным упорством. А у подъезда стоит вся прокаленная его лучами черная «Волга».

Венок втиснут в машину как-то очень неуклюже: его поставили на заднее сиденье и прислонили к спинке переднего. Я сгибаюсь в три погибели, чтобы не упираться головой в жесткую хвою. Но едва машина трогается, сухие колючие иголки начинают осыпаться мне за шиворот.

В машине тяжелый, застоявшийся запах бензина. Шофер дымит дешевыми сигаретами. Я со страхом думаю, что вот-вот мне сделается дурно.

Наконец мы на месте. Шофер помогает мне вытащить венок не первой свежести: квелые гладиолусы, помятые гвоздики.

Пока мы тащим его по лестнице на второй этаж, в зал, где установлен гроб, несколько цветов выпадает, и я начинаю бояться, как бы не рассыпался весь венок. Но все в порядке. Мы прислоняем венок к стене, рядом с другим таким же пожухлым венком, и я осматриваюсь.

По обе стороны гроба — четверо мужчин с траурными повязками на рукавах. Это почетный караул. Справа группа людей разного возраста, все они в трауре. Наверное, родственники. Откуда-то сверху льется печальная музыка.

— Ну, я пошел, — говорит шофер.

— Вы меня на улице будете ждать, — скорее утверждаю, нежели спрашиваю я.

— Нет, я ждать не могу, — говорит шофер.

Уехать с ним? Как-то неловко. На похоронах нельзя быть формалистом: привез венок — и баста. Тем более кощунственно выяснять отношения с шофером, должен он меня ждать или нет.

— Ладно, — говорю я и становлюсь в очередь почетного караула. Она движется быстро — и вот я уже у гроба. В нем лежит седой, бородатый дедушка. Лицо у него спокойное и только как будто немного удивленное.

Вот так и я когда-нибудь… Грустные мысли о вечности отодвигают на второй план все суетное, навевают философски-безразличное настроение. Подумаешь, «лето кончилось». Какая разница, напишу я об этом или нет? Но только обидно — он, дедушка, говорят, пять книг написал, а я одну строчку целый день в голове ношу. Проходит, проходит жизнь… «Нет, — твердо решаю я, — первое дело, как вернусь в редакцию, — записать про «Лето кончилось».

Возвращаюсь я на троллейбусе, но не успеваю проехать и четырех остановок, как на линии отключают ток. Троллейбус стоит пять минут, десять… пятнадцать… Время течет.

Я не знаю, на кого больше злиться: на Семена Семеновича, который, пока я езжу, болтает с кем-нибудь в коридоре, или на шофера, который не мог подождать двадцать минут… А я вынужден сидеть в троллейбусе, который покинули электрические силы.

Кажется, шеф велел зайти к нему сразу после похорон. Но я прохожу мимо его кабинета — к себе, чтобы сесть за стол и начать писать… У двери меня останавливает Гриша:

— Туда нельзя. Там сейчас Любочка платье примеряет. Ей из Польши привезли.

— Вот черт! — срываюсь я.

— Пошли пообедаем, — миролюбиво предлагает Гриша.

В буфете Гриша рассказывает, как Семен Семенович поручил ему дозвониться какому-то завбазой. Я его почти не слушаю. «Значит, — думаю я, — никаких дел у меня сегодня больше нет. Сейчас сяду за стол, и пусть этот Гришка треплется сколько душе угодно. Ноль внимания — буду писать».

В коридоре я сталкиваюсь с шефом.

— Миша, — говорит он, — нужно срочно сделать интервью с директором фабрики. Они план перевыполнили. Машина туда и обратно. Железно, — предваряет он мой вопрос.

В душе шевельнулось подленькое желание спросить, почему посылают меня, а не Гришу, но я отбрасываю эту недостойную мысль: какая разница, как кто использует свободное рабочее время — прохлаждается в коридоре или пишет рассказ.

На всякий случай я иду к Грише с челобитной.

— Григорий, — говорю я, — я так устал. И мне кое-что нужно написать. Выручи. Поезжай к директору фабрики. Ты все равно без дела сидишь.

— Как без дела? — обижается он. — Я жду звонка. Мне должны сообщить, когда привезут стол.

Машина попадается та же. Шофер встречает меня неприветливым взглядом, и в глазах его я читаю упрек: ездите с утра до вечера, бездельники.

Я настраиваю себя на враждебный лад, и всю дорогу до фабрики мы молчим. Перед тем как выйти, я строго говорю:

— Ждать придется долго. — И уже после этого сильно хлопаю дверью.

Директора фабрики на месте нет.

— Пять минут назад обедать ушел, — приветливо объясняет секретарша.

Итак, ждать его возвращения целый час. Уезжать нет смысла — дорога туда и обратно займет все время. Конечно, можно использовать и этот час: сесть и написать то, что хотел, но я не привык работать в чужой и неподходящей обстановке.

— Да вы садитесь, — говорит секретарь и добавляет: — Жарко.

Звонит телефон. Секретарша снимает трубку.

— Шурик, это ты? — обрадованно щебечет она. — А у меня событие: нашлась кошка. Правда, дохлая. Я в кухне подметала, она оказалась под плитой. Представляешь, а мы целую неделю ищем. Нет, подметаю я чаще, чем раз в неделю. И оставь свои глупые шутки.

В этом телефонном разговоре — целый юмористический рассказ. Мне повезло, что я поехал к этому директору. Мне повезло, что я не застал его и услышал этот разговор. Это будет очень, очень смешной рассказ. Настроение у меня поднимается — день прошел не даром: не так просто придумать смешной эпизод. А тут сама жизнь подсказала ход. Две удачи за день. Как это было утром: «Не горюй»?

Наконец, приходит директор — полный, с блестящей лысиной мужчина. Обменявшись любезностями, мы проходим в его кабинет, и, сидя в глубоком кресле, я задаю ему вопросы и записываю гладкие, будто наизусть выученные ответы. На минуту мной завладевает мысль написать вместо этого прекрасный разговор секретарши, но я прогоняю робкую мысль и прилежно пишу: «Мы давно готовились к этому дню. Не считаясь со здоровьем и потерей времени…»

В редакции я с ходу диктую материал на машинку и сдаю его в секретариат. Времени шесть часов. Рабочий день закончен. «Еду домой и сажусь работать, — решаю я. — Сегодня я должен записать утренний разговор матери с сыном и рассказ секретарши».

На лестнице меня поджидает Гриша.

— Майкл, — говорит он, — сегодня вечером стол привезут. На правах друга я прошу тебя помочь втащить его на шестой этаж.

— Я занят, — сухо отвечаю я и бегу вниз по ступенькам.

— Больше ты мне не друг! — летит вдогонку и эхом повторяется на всех этажах приговор Гриши.

На улице многолюдно: кончился рабочий день. Но даже в толпе я вижу торжественно шествующих мне навстречу тестя с тещей. Что они могут здесь делать? Как они здесь оказались? Еще издали они начинают мне приветливо улыбаться. Их улыбки притягивают меня, как взгляд удава: остановиться и заговорить с ними — это конец. Раз уж они оказались неподалеку от нашего дома, придется приглашать их в гости. И тогда — прощай работа. Сделав вид, что они меня не заметили, я круто ухожу в сторону.

Жены дома нет. На минуту это меня огорчает: я думал, она приготовит ужин и, быстро закусив, я смогу засесть за работу.

Но, с другой стороны, одиночество — тоже благо: никто не будет мешать.

Быстро — всего пятнадцать минут — принимаю холодный душ и выхожу из ванной отдохнувший и посвежевший.

Итак, думаю я… Достаю из письменного стола пачку отличной плотной бумаги. Звонит телефон. Пусть хоть лопнет. Я вызывающе щелкаю ручкой. Телефон не унимается. А вдруг что-то случилось, проникает в мозг предательская мысль. Все равно не подойду, уговариваю я себя, но мысль бежит вперед: если не случилось, почему так долго звонят?

И что делали Лидкины старики в нашем районе? Ведь они живут на «Университете»? Их странные улыбки… Перед глазами возникает пожухлый венок, который никак нельзя вытащить из машины. Я быстро подбегаю к аппарату.

— А я хотел трубку вешать, думал, тебя дома нет, — слышу я знакомый Юркин голос. — Какие планы?

«И нужно было вешать». — едва не отвечаю я. Но Юрка — старый друг, и разговаривать с ним подобным образом — просто свинство. Поэтому я как можно мягче говорю:

— Планов никаких. Срочная статья. В номер. Сижу и пишу.

— Как хочешь, — обиженно отвечает он, — а я думал зайти. Футбол по телевизору. Пива бы захватил.

— Ха-ха, — вежливо говорю я, — лучше завтра.

Он кладет трубку. Я вновь беру ручку. Гулко стучат в дверь.

— Не открою, — вслух, чтобы было убедительней, говорю я.

Стук усиливается. И что за манера стучать? Будто звонка нет. Я сижу не шевелясь. Давайте, давайте стучите. Хоть выламывайте… Небось опять из домоуправления — за свет, за газ не уплачено. В сберкассу нужно бежать. А тут времени нет один абзац написать. Как там оно: «Не горюй. Ты, может быть, думаешь, лето кончилось?..»

Стук прекращается, и я слышу, как в замке поворачивается ключ. Воры, мелькает догадка. А хоть бы и воры, безразлично думаю я.

Но это не воры, это жена.

— Ты что, совсем сбрендил? — кричит она с порога. — У меня обе руки сумками заняты! Стучу, а ты пошевелиться боишься. В «Детском мире» стою ему за курткой, звоню отцу с матерью, чтоб деньги подвезли. Старики тащатся на другой конец города, а он сталкивается с ними нос к носу и даже не здоровается. Вот, обиделись, зайти не захотели.

Из всего потока слов я улавливаю лишь обидное напоминание о моем маленьком росте (куртка в «Детском мире»!). И это окончательно выводит меня из себя.

— Молчи! — дико кричу я. — Я работаю, ты понимаешь, работаю!

Лидка вдруг начинает плакать. Плечи ее жалко вздрагивают, она берет обе сумки и уносит их на кухню.

Я пытаюсь сосредоточиться. Но сердце отчаянно колотится, в ушах звенят обидные слова жены. Пойти помириться? Нет. Но и писать я тоже не в состоянии. На минуту в душу, словно холодная змея, вползает мысль: а может быть, я не писатель? Может быть, так всю жизнь и буду делать интервью с директорами и возить венки? Но я гоню эту мысль прочь, подальше…

В комнату входит Лидка и сухо объявляет:

— Ужин готов.

Я встаю и иду на кухню. Чай пьем молча. Ложка в стакане, когда Лида размешивает сахар, ужасно дребезжит. Я морщусь, но удерживаюсь от замечания, чтобы не начать новой ссоры.

— Давай посмотрим телевизор, — вдруг примирительно шепчет жена и даже пытается погладить меня по голове. Но я твердо говорю:

— Нет. Буду работать.

Я иду за стол, а она начинает ходить по комнате из конца, где стоит кровать, в другой конец, где в шкафу хранится постельное белье. Каждый раз она захватывает с «собой какую-нибудь одну вещь — подушку, простыню, одеяло, — и оттого количество ее проходов взад и вперед кажется бесконечным. Я бросаю ручку на стопку неисписанных листов и, демонстративно сложив руки на груди, выжидающе на нее смотрю. Она ловит мой взгляд, но продолжает так же неторопливо стелить постель. Тогда взглядом же я начинаю ее стыдить, и она, видимо, чтобы чувствовать себя уверенной, пытается что-то напевать. В душе я продолжаю бушевать, но в мыслях уже жалею Лидку. Ну, зачем я так, ведь она тоже человек, ей хочется отдохнуть, посмотреть телевизор. Я пытаюсь бороться с этими мыслями: ведь если она будет смотреть телевизор, я не смогу работать, я не напишу того, что должен написать. И опять — не будь эгоистом. Успеется. Тоже мне, подслушал: «Не горюй». «Кошка нашлась». Из-за какой-то ерунды столько неприятностей. Завтра напишешь. А сейчас помирись с женой. Она за курткой стояла.

Словно чувствуя такую мою растерянность, Лидка шепчет:

— Ну давай посмотрим телевизор. Фильм хороший.

— Ладно, — как можно мягче говорю я, — но завтра разбуди меня в семь. Работать буду…

Утром я забежал в аптеку купить зубной пасты. Продавщица куда-то отлучилась, у прилавка скопилась небольшая очередь. Передо мной стояли две женщины: высокая, стройная блондинка лет тридцати и жгучая брюнетка такого же возраста, по-видимому, приятельницы. Во всяком случае, беседовали они, как люди, давно знающие друг друга.

— Первая мысль, когда я утром встаю: чего бы выпить? — сообщила брюнетка.

Я с любопытством на нее посмотрел.

— Ну и с чего начинаете? — нетерпеливо заглядывая ей в глаза, поинтересовалась блондинка.

— Обычный набор. Сперва принимаю элениум, чтобы целый день быть спокойной. Потом кофеин, чтоб не уснуть. Но от кофеина поднимается давление, так что приходится выпить раунатин, чтобы после этого чуть-чуть его понизить. Тогда оно в самый раз.

— Не говорите, — подхватила блондинка. — Давление совсем не давит, если его не подхлестнуть. У меня рацион почти такой же. Но я меняю его в зависимости от погоды. Когда идет дождь, я дополнительно кушаю немного димедрола и аспирина. А вообще у меня в последнее время что-то неважно с вестибулярным аппаратом.

— Какие симптомы? — живо спросила брюнетка.

— Как подумаю, что на работу идти надо, так сразу приступ. По утрам вставать с постели не хочется… Вот взяла бюллетень, проверяюсь.

— А что врачи?

— Рекомендует физзарядку.

— Много они понимают! Не физзарядка здесь нужна, а хорошая доза аскорбиновой кислоты, но-шпы и каких-нибудь витаминов. Все перемолоть в кофемолке и по столовой ложке, запивать кагором. Это, кстати, и для желудка полезно.

— Нет, что вы, я на диете. Алкоголь исключен.

— Ну, тогда каплями датского короля. Они тоже сладкие. А что касается алкоголя, я себе чуть-чуть позволяю. Но только под определенную закуску. К шампанскому, например, очень хорошо аллохол. К сухому — немного диэазола. А то, в особенности если холодное, могут сосуды сузиться.

— Простите, перебью, — сказала брюнетка. — Вы о каплях датского короля заговори, и. Ах, какая это прелесть!.. Но они совершенно исчезли. Где вы их достаете?

— Я запаслась. Могу уступить пару пузырьков.

— Ой, с удовольствием! А то у меня и с нервами не в порядке. Совершенно расшатались. А, говорят, нужно побольше сладкого, оно вроде бы успокаивает…

Тут пришла продавщица. Приятельницы прервали беседу и повернулись к ней.

— А это что у вас за таблетки за тридцать копеек? — спросила брюнетка. — Да нет, вон те. Да, они. Как вы сказали? Да, мудреное название. Такое и не запомнишь. Ну, заверните. И те, на которые вы сперва указали, — тоже. Попробую, что такое.

— А мне еще кальцекса пару упаковок, — попросила блондинка и пояснила: — Кальцекс очень хорошо добавлять в зеленые щи. Он такой необычный привкус создает… А в борщ — марганцовки, для цвета…

Довольные, нагруженные покупками, уходили они из аптеки.

— Так, значит, не прощаемся. До встречи в поликлинике после обеда…

Едва войдя в гостиничный номер, он заприметил вбитый в стену гвоздь. Видно, раньше здесь висела картина или зеркало. Вряд ли зеркало… Он подошел и лишь пальцами поднятой вверх руки смог дотянуться до торчащего из обоев голого крючка. К чему такое высокое зеркало? Что же касается картины… Интересно, кому помешал натюрморт или пейзаж?..

Он как бы между прочим заглянул к администратору гостиницы, завел долгий разговор, в процессе которого ненароком полюбопытствовал, куда и почему исчезла из его номера картина.

Администратор не мог вспомнить. Это его насторожило.

Вернувшись к себе, он встал на стул и подробно осмотрел гвоздь. На шляпке явственно виднелись свежие царапинки — верный признак того, что гвоздь совсем недавно вколачивали или наоборот— пытались вытащить.

Он поинтересовался у горничной, которая принесла ему ужин. Она только пожала плечами. Деньги, предложенные за откровенность, не взяла. Она была смазливенькая, и это натолкнуло его на хитрость. Он ей соврал, что на самом-то деле она ему очень понравилась, но он про-не знал, как к ней подступиться, вот и затеял всю ерунду вокруг гвоздя.

На этот раз она ему поверила охотно и очень скоро оказалась у него в постели, хотя ничего столь далеко заходящего он предпринимать не собирался.

Ночь любви, во время которой он исподволь все же нет-нет, да и подбрасывал каверзные вопросики (якобы иронизируя над своим неумением заводить знакомства) о том, что за художник создал злополучное полотно и есть ли другие работы его кисти в соседних номерах, совершенно истощила его. Когда он проснулся, то не обнаружил горничной рядом, и это непонятно почему огорчило его. Сам он приписал дурное настроение тому, что так ничего и не выведал, да к тому же не мог точно вспомнить, приходила она к нему или нет.

Портье нехотя сообщил ее домашний адрес и, даже взяв и спрятав хрустящую купюру, все равно косо смотрел, как он записывает название улицы и номер дома. Этот косой взгляд его задел, но он не подал виду. Город был портовый, из пропахших мочой пивных вываливались на улицы компании пьяных матросов, иногда пытались задеть его хлестким словцом, он делал вид, что не слышит, и упрямо убеждал себя, что гуляет и дышит полезным соленым воздухом, хотя ощущение тревоги и неуюта не покидало.

Она жила в кирпичном трехэтажном доме, который выглядел украшением кривой грязной улицы. Он поднялся по лестнице с растрескавшимися каменными ступеньками и позвонил. Открыл мальчик неприятного вида, с кошачьими серыми глазами. Увидев незнакомого человека, ребенок убежал. Потом вышла она — непричесанная и заспанная. И дико на него уставилась. Он, не умея толком объяснить цель своего прихода, промямлил, что хочет пригласить ее на прогулку по набережной. Она все еще ничего не понимала. Вернулся мальчик и прижался к ее бедру. Она сказала, что это ее брат. Он сбивчиво повторил свое приглашение. Она усмехнулась и сказала, что занята.

Это означало, что они не увидятся до следующего ее дежурства, он стоял молча, не зная, что еще придумать. Она нетерпеливо поправила упавшую на лоб прядь и почесала плечо. Ее движение вызвало в нем прилив нежности.

— Может быть, увидимся вечером?

— Нет, — сказала она, начиная злиться.

Чтобы не сердить ее дальше, он виновато заулыбался и откланялся.

В ее дежурство он заказал ужин в номер, но с подносом явилась не она.

Тогда он спустился в ресторан и обнаружил ее в комнате для прислуги в обществе двух официантов. Все трое курили. Когда он вошел, она вскочила и опрокинула пепельницу из диковинной морской раковины. Такая же была у него дома, в библиотеке, и он подумал, что это совпадение не случайно. Подробности подавали свои, очень хорошо понятные ему знаки.

Он извинился и сказал, что должен с ней поговорить. Нехотя, поигрывая свернутой в трубочку салфеткой, она вышла за ним в холл. Официанты перемигнулись, это от него не ускользнуло.

Он спросил, может ли рассчитывать на ее приход ночью. Она сказала: нет! Почему? Да потому что у нее жених, который вернулся из рейса.

Он не показал вида, да и сам удивился, какую нестерпимую боль причинил ему отказ. Улыбнулся через силу и ушел.

Сидел в номере и не мог оторвать взгляда от злополучного гвоздя. Куда эта подробность затаскивала его из прежней жизни?

Спустя еще три дня он предпринял новую попытку. Купил букет роз и серебряное колечко. Подкараулил ее, когда она шла по этажу одна. Она вздрогнула, подарков не взяла и грубо рассмеялась.

Он не спал всю ночь. Утром поплелся к ней домой. На этот раз дверь ему, и точно, открыл молодой моряк, который чуть не спустил его с лестницы. А вдогонку крикнул, что проломит ему череп, если он явится еще раз.

Он вернулся в гостиницу, заперся в номере и провел сам с собой день или неделю, не бреясь и никого к себе не впуская. Не ел, лишь изредка пил воду из-под крана.

Внезапно он вспомнил, с чего все началось. И уставился на торчащий из стены гвоздь. Подошел, дотянулся пятерней, попробовал на прочность, зацепив указательным пальцем. Гвоздь хорошо, прочно держался в стене.

Жена встретила его слезами и сказала, что соскучилась. Они были хорошими друзьями и проговорили всю ночь: он поведал ей о странной истории с гвоздем. Она его поняла. И обещала, может быть, вскоре съездить в портовый город вместе с ним. Этого ему не хотелось, потому что про горничную он умолчал.

На службе его спросили, почему он так сильно задержался, а приятель, к которому он заглянул вечером, поздоровался с ним сухо, не так, как обычно.

Когда он вернулся домой, жена закричала:

— Что вам здесь нужно? Что вы делаете в моей квартире?

И опять заплакала. Или ему только показалось. Впрочем, значения это уже не имело. Он взял билет на поезд. Большого труда ему стоило попасть в тот же гостиничный номер.

Он вытащил из ботинок шнурки и связал их крохотным узелком. Подошел и еще раз примерился. Он знал, что ему будет не очень удобно проделать всю операцию, но другого выхода не было. Притащил и прислонил к стене под гвоздем стул.

На его счастье или несчастье, жена хозяина гостиницы видела, с каким лицом он поднимался на этаж, и слышала, как неистово скрежетал ключ в замке, который он хотел запереть навсегда.

Когда дверь сломали, он уже успел изобразить из связанных шнурков петельку. Его скрутили и повалили на кровать.

— История пренеприятная, — повторял владелец гостиницы. — Надо ее замять. Повесьте на этот гвоздь какую-нибудь картину. Чтоб никому и в голову не пришло… Вы меня поняли? Первую попавшуюся картину… Можно даже прежнюю.

Юрка позвонил мне среди дня и сказал, что нуждается в помощи.

— Чего стряслось? Свадьбу раздумали играть? — спросил я.

— Костюм надо купить, — мрачно сообщил он. — Жениху нельзя без костюма. У меня двести восемьдесят «рэ». Лена и ее родители хотят хороший, австрийский или финский, с жилетом… Такие как раз завезли в «Одежду», ну, рядом с пивзалом, ты знаешь…

Через час мы потягивали горьковатое пиво из высоких кружек, поглядывали в окно на магазин «Одежда» и обменивались впечатлениями.

— Костюм хороший, солидный, а главное, не гладко черный, в полоску, — говорил я. — И чистошерстяной, качественный…

— Хороший, — соглашался Юрка. — Буржуазный. Такой не пивом обмывать, а виски с содовой. Наденешь эту полоску — и уж точно пивком не побалуешься. Бренди все больше придется.

И Юрка загрустил:

— Пропала вольная жизнь… Чистошерстяной, надо же! Что хорошего? Они мнутся аж в гармошку. Лучше бы уж с синтетикой.

— Купи с примесью. Тебе ведь после свадьбы все равно брюки самому гладить, — поддел его я.

— Вот, — обрадовался он. — Для чего я тебя и позвал. Совет друга — самое дорогое, что может быть. Итак, останавливаемся на примеси, а это значит, у нас высвобождается аж тридцать целковых. Берем еще пива и креветок…

Мы взяли пива, креветок, но и после этого у нас осталось двадцать пять рублей. Поэтому мы перекочевали в соседнее кафе, где заказали шампанского и поесть: все-таки время было обеденное. Здесь Юрка снова впал в хандру.

— Ну почему все мне диктуют? Они, видите ли, хотят с жилетом. А на мое мнение — тьфу. А я считаю, с жилетом для нашего возраста чересчур. У них замшелые представления о том, как должен одеваться мужчина. А Ленка им подпевает. Я в нем лет на шестьдесят потяну…

— Да, в общем, так, — снова кивнул я. — В жизни не носил жилетов.

Юрка с горечью скользнул взглядом по моим брезентовым штанам и рубашке с закатанными рукавами.

— Погоди, женишься, узнаешь… — И вздохнул. — Если бы не свадьба, и костюм не понадобился бы. И еще жилет! На кой ляд он мне? Что я, банкир? Или лорд? Может, плюнем, купим обычный, без жилета?

— Муж имеет право на самостоятельный поступок, — заметил я. — Если сразу себя твердо поставить…

— Все, решено. Тем более это даст нам экономию еще в полсотни, — воодушевился Юрка. — Так что можем по случаю моей свадьбы и Покупки костюма погулять в более пристойном заведении.

Так мы оказались в ресторане. Нам принесли коньяк, цыплят табака и зелени. Чокнулись, закусили, и Юрка разоткровенничался:

— Если честно, купил бы я джинсы за сто пятьдесят, будь прокляты спекулянты. И ковбойку. И кроссовки новые. Кто сейчас костюмы носит? В гости в нем нелепо. На работу — все равно сверху робу. По-моему, и в театр уже не наряжаются…

— Ты не забыл, что у тебя свадьба? — напомнил я.

— Ах, да. — Он хлопнул себя по лбу. — Действительно. Только, веришь, не лежит у меня к этому маскараду душа. Потом ведь и галстук заставят носить.

— Заставят, — подтвердил я, изобразив на лице сочувствие.

Он обхватил голову руками.

— Что меня ждет? Давай еще по чуть-чуть.

— Ну уж нет, — воспротивился я. — Ты меня зачем позвал? Чтобы я помог выбрать вещь. Я не намерен становиться причиной твоей неудавшейся личной жизни.

Юрка посерьезнел, нахмурился, волевым усилием заставил себя подняться, и мы отправились в магазин. Всю дорогу мой друг держался молодцом, но, едва оказавшись меж рядов разномастных костюмов, опять начал страдать:

— Зачем мне эта империалистическая шваль? Пусть буржуазная плесень в них коррупционирует. Я простой парень. Мне чешский или болгарский вполне сойдет. А если так, у нас еще двадцать шесть рублей свободных.

Мы вернулись в ресторан. Но двадцати шести рублей не хватило.

— И хорошо, — изымая купюры из отложенной на костюм суммы, приговаривал Юрка. — Если быть до конца честным, то и чешский для меня — слишком шикарно. Мужчина вообще не должен выделяться. Он должен быть скромен и аккуратен. Если ставить во главу угла эти требования, с нашей швейной промышленностью никто не сравнится. Что, кстати, даст нам покрытие искомой нехватки.

Расплатившись, мы вышли из ресторана и взяли курс на магазин, где Юрка уверенно выбрал костюм, правда, не черный, а салатный, и независимо проследовал в примерочную кабину.

— Ничего сидит?

— Как влитой, — похвалил его вкус я.

Он внимательно изучил бирку с указанием размера и цены, и настроение его еще больше улучшилось.

— Даже дешевле, чем я думал. Еще и на галстук хватит.

— Учтите, это полуфабрикат, — предупредил нас подошедший продавец.

— Уж и не знаю, — пожал я плечами, — как такую замечательную вещь еще можно улучшить. Просто фантазии не хватает.

— Он без подкладки, и швы не застрочены. — Продавец стал тыкать в недоделки пальцем, но Юрка его оборвал:

— Подкладка — излишество. Прошу завернуть.

Когда на другой день я приехал в загс, чтобы выполнить обязанности свидетеля, между женихом и невестой разгоралась ссора. Мало того что костюм начал расползаться по швам, он еще был по крайней мере на целый рост короче, руки и ноги будущего мужа торчали из брючин и рукавов, как у пугала. С таким женихом Лене стыдно было входить в зал бракосочетаний.

— Чего скалишься? — набросился на меня Юрка, — Между прочим, с твоей подачи. А мне впору свадьбу отменять…

Но Лена не позволила ему утвердиться в этой мысли.

— Ладно, — грозно пообещала она. — После, дома разберемся.

Остолбеневший фотограф чуть не выронил аппарат, а женщина, произносившая заученную речь, сбивалась и еле сдерживала улыбку, так что в конце концов грохнулись от хохота все приглашенные.

Когда я сел за стол рядом с молодоженами, Юрка, протягивая рюмку, чтобы чокнуться, злобно мне прошептал:

— Ну ты и устроил… Друг называется. Я тебя для чего с собой брал? Чтоб услышать совет. А ты…

— Посмотри, сколько радости ты доставил людям своей обновой, — возразил я. — Если бы не мой совет — сидели бы все с постными рожами. А главное, у нас есть повод, не откладывая, отправиться в «Одежду» за другим костюмом. На сей раз уж точно с жилетом. Ну, и, конечно, обмыть покупку. — Я подмигнул повеселевшему жениху.

— Отлично! — Он с благодарностью и воодушевлением смотрел мне в глаза. — Вот за это я тебя и люблю. Всегда подашь хорошую мысль. Да, советоваться надо только с тобой!.

Я проснулся мгновенно, едва услышав скрежет ключа в замочной скважине. Я проснулся и понял, что пропал. Отчаянная мысль — выпрыгнуть в окно — сверкнула в сознании, но я представил, чем закончится прыжок с седьмого этажа, и остался в постели.

В коридоре уже раздавался громкий голос:

— Сюда, сюда, пожалуйста.

Ну почему мне взбрело остаться ночевать в Юркиной квартире?

Как перед глазами утопающего (если верить классической литературе) проходят картины его жизни, так перед моими прошли подробности минувшего вечера.

Лето. Жара. Дневная духота борется с вечерней прохладой. Темнеет. В белесоватом небе ясно видны звезды.

Мы с Мишкой сидим у меня на балконе и звоним Юрке. У него никто не снимает трубку. Юрка провожает Лену на юг и, должно быть, еще не вернулся с вокзала.

— А, поехали так, — беспечно говорит Мишка. — Пока доедем, он как раз вернется.

Через час мы у Юркиного дома. Поднимаемся на седьмой этаж, звоним. За дверью — никакого движения.

— Зря ехали, — говорю я и поворачиваюсь, чтобы спуститься по лестнице, но Мишка хватает меня за рукав.

— Попробуем, — шепчет он и достает из кармана ключ от своей квартиры.

Как завороженный я делаю то же самое. Мишкин ключ не годится, а мой легко входит в скважину. Замок щелкает — дверь открыта.

Мы входим, располагаемся в креслах, включаем телевизор…

Слышно, как вернувшийся Юрка топчется в дверях: заметил свет и не знает, кто мог проникнуть в квартиру — вдруг воры?

— Проходи, не бойся, — кричит ему Мишка. Лицо у Юрки удивленное, обрадованное и огорченное.

— Опять поругался с Леной, — сообщает он.

— Зачем ты только женился, — журю его я.

— Перестань, — обрывает меня Мишка. — Видишь, у человека плохое настроение.

И Мишка достает из сумки заготовленное утешение — две бутылки сухого.

— Все из-за пустяка, — жалуется Юрка. — Будто я виноват, что она едет сегодня, а я — завтра. Ведь она же знает, мы взяли горящие путевки и хорошо хоть такие билеты достали. Могли в санаторий не на три дня, а на неделю опоздать…

Весь вечер Юрка вспоминает, какая славная была Лена раньше, когда он с ней только познакомился. Мне искренне жаль его — уж который раз я слышу все эти излияния.

— Ничего, — успокаивает друга Мишка, — на курорте помиритесь, отдохнете.

Теперь моя очередь утешить друга. И я достаю из своей сумки портвейн. А после говорю:

— Хочешь, я тебе погадаю? — и беру с полки том сказок. Открываю наудачу.

— Седьмая строка снизу, — просит Юрка.

Я читаю. В этой строке речь о том, как лягушка превратилась в царевну.

— Хорошая строка, все у тебя будет в порядке, — истолковываю прочитанное я.

— Аллегория ясна, — подтверждает Михаил, — ваши плохие отношения— лягушка, превращаются в хорошие — царевна.

Юрка облегченно вздыхает и говорит, что ему пора ехать. К родителям. За чемоданом. А от них, утром, — на вокзал.

Он, а следом за ним Мишка поднимаются и идут к двери. А мне ужасно не хочется вылезать из уютного кресла. Думать о дальней дороге домой — на метро и автобусе — просто невыносимо.

— Юр, ты не против, если я здесь переночую? — спрашиваю я.

— Встать тебе придется рано, — чеканит Юрка. — К теще приехала сестра. И жить она будет в нашей квартире. Она уже приезжала сегодня, забрала ключи, противная такая баба. Серафима Борисовна. Тоже считает, что все ссоры у меня с Леной из-за моего разгульного поведения… Ты сам пойми, — в голосе Юрки появляются жалостливые нотки, — у меня со всей их семейкой отношения не того… Натянутые. Если эта самая Серафима Борисовна расскажет, что я Лену проводил, а сам загулял, оставил в квартире постороннего… Сам представь…

— Я не посторонний, — с гордой обидой говорю я. — И не волнуйся. Встану рано и слиняю.

Забрав пустые бутылки, чтобы выбросить их в мусоропровод, они уезжают. А я завожу будильник, рожусь. Но сплю беспокойно. То и дело вскакиваю, разглядываю в темноте циферблат…

Вместо звонка будильника меня будит скрежет ключа. Что делать, лихорадочно соображаю я. Исчезнуть, испариться? Подвести друга я не могу.

И тут взгляд мой падает на книгу сказок, забытую на подоконнике. Лягушка — в царевну. А почему бы мне не превратиться в Юрку? То есть Юрке не превратиться в меня? Это даже не мысль, а странная фантазия, продолжение сна. Но я решаюсь.

— Сюда, сюда. — Полная женщина в цветастом платье, пятясь, манит в комнату мужчину.

Мужчина в ковбойке несет большую коробку. Взгляд его падает на кровать, где я лежу. Мужчина здоровается со мной. Женщина резко поворачивается…

— Кто вы? — Она испуганно замирает. Мужчина, пристально на меня глядя и не выпуская из рук коробку, отступает к двери.

— Я Юра, — горестно говорю я и спускаю ноги на пол.

— Какой еще Юра? — нервно озирается женщина.

— Муж вашей Лены. — Я прямо гляжу ей в глаза.

— Не говорите глупостей! — Женщина ищет взглядом телефон. — Где Юра? Я сейчас вызову милицию.

— Не надо, — говорю я, медленно выходя в трусах на середину комнаты. — Не надо милиции. Я — Юра. Но у меня изменилась внешность. Я сам себя не узнаю. — И войдя в образ, представив, что все это на самом деле произошло, только не с Юрой, а со мной, я всхлипываю.

По глазам женщины видно, что она, разумеется, не верит ни одному моему слову, ситуация слишком неправдоподобна, слишком фантастична: какой сумасшедший может пойти на столь явный обман, не рискуя быть разоблаченным? Внимательно она приглядывается ко мне.

Я, конечно, жалел, что затеял всю эту бодягу с перевоплощением. Ругал себя на чем свет стоит. Следовало сразу во всем признаться. Так было бы лучше. Но теперь… Отступить теперь — значило поставить крест на Юрином семейном счастье.

— Серафима Борисовна, — с чувством сказал я. — Что же мне делать? Глаза женщины потеплели. Чужой, конечно, не мог знать ее имени. Ей все же очень хотелось устроить экзамен, но она боялась причинить мне лишнюю боль: у человека и без того горе, потеря внешности, а тут еще приставать к нему с расспросами… Возможно, сыграло роль и то, что тетя была приезжей. В их краях такого не случалось. А здесь… Кто знает? Короче, она решила мне поверить. И, я думаю, правильно сделала. Ведь выведи она меня на чистую воду, расскажи потом обо всем родным — и, страшно представить, какая буря разразилась бы в благородном семействе.

Потрясенный и опечаленный, наблюдал трагическую сцену узнавания мужчина в ковбойке. Он был настолько поглощен созерцанием происходящего, что забыл о тяжелой коробке, которую все еще бережно прижимал к груди. Несколько раз я с сомнением взглядывал на него: кто это — родственник или случайный помощник? Я бросал в его сторону двусмысленные взгляды, рассчитанные на то, что Серафима Борисовна истолкует их как нежелание продолжать доверительный разговор при постороннем или, напротив, как желание вовлечь в горестную беседу близкого человека.

— Ах, вы еще здесь? — вспомнила она наконец о мужчине. — Спасибо за помощь. — И протянула ему деньги.

Мужчина поставил коробку, еще раз цепко оглядел меня с головы до ног и, унося в памяти мой облик, покинул квартиру.

— Шофер, — объяснила Серафима Борисовна и, пригорюнясь, подперла щеку кулаком. — Что же теперь делать?

Я не мог ей ответить, только поинтересовался:

— У меня, наверно, и голос изменился?

— Вроде бы изменился, — неуверенно произнесла она. И вдруг запричитала: — Куда ж ты таким к Лене поедешь? Она тебя видеть не захочет!

— Неужто я хуже стал? — с некоторой обидой спросил я.

— Хуже, хуже, — горестно призналась глупая женщина. Конечно, при оценке моих внешних данных ею руководил не объективный здравый смысл, а слепое убеждение, что хорошее — это прежде всего свое, кровное.

Однако затянувшийся разговор пора было завершать. Я сказал даже с некоторой беспечностью:

— Ничего страшного. Со мной по утрам такое бывает. А потом проходит. — И натянул брюки. Причесался перед зеркалом. Серафима Борисовна наблюдала за каждым моим движением.

— Сейчас к родителям за чемоданом — и на вокзал, — сказал я на прощание.

Едва выйдя на улицу, я устремился к телефону-автомату и позвонил Юрке. На счастье, он оказался дома.

— Что ты наделал! Я же предупреждал! — сразу начал кипятиться он, но я ему объяснил: тратить время попусту — не в его интересах. Надо срочно звонить теще и докладывать, что все утряслось.

— Только не вздумай сказать, что был у врача, — предупредил я. — Она пойдет в поликлинику и проверит. Скажи, друзья отвели к знахарке. Она за полчаса заговорила…

Все же теща и Серафима Борисовна приехали на вокзал его проводить. Решили, удостовериться, что к Лене едет прежний муж. А я тем временем воспользовался своим ключом, проник к Юрке в квартиру и, прежде чем похитить альбом со свадебными фотографиями, где имелось и мое изображение, слегка передвинул в комнате мебель: телевизор, например, повернул экраном к стене, а кресло поставил на шкаф, чтобы приезжая тетя и в самом деле убедилась, что она попала в необычный мир.

После этого случая несколько раз я становился свидетелем того, как в интеллектуальных компаниях заходила речь о загадках природы и в пример приводили недавний факт: молодой человек проснулся неузнаваемо изменившимся (родная мать его не узнала). А потом пришла знахарка, дала выпить отвара дубовой коры — и все как рукой сняло. Прежняя внешность чудесным образом вернулась к юноше.

Слухов было много. Уж не знаю, кто постарался — Серафима Борисовна или сердобольный шофер. Но главное во всей этой истории — то, что молодая Юркина семья была счастливо избавлена мной от крупных неприятностей.

Телефонный звонок догнал меня уже на лестничной площадке, я как раз запирал дверь. Но снова открыл ее и вернулся в квартиру. Возвращаться— плохая примета!

Звонил Михаил.

— Слышь, старик, — сказал он, — я срочно в командировку отбываю, неделю не увидимся, может, приедешь меня проводить?

— Не могу, — сказал я, — мчусь в редакцию, надо гранки вычитать, статья идет в завтрашний номер. Серьезная, большая статья.

— А мы тут с Аликом в нашем любимом заведении. Взяли по стакану сухого. Но что-то скучно…

— Счастливо тебе съездить. Извини, опаздываю. — И я хотел положить трубку.

— Але, старина! — отчаянно крикнул он. — Ну хоть на пять минут загляни. Нужен твой профессиональный совет. Это ведь первая моя командировка от серьезного журнала.

Я быстро прикинул: любимое заведение находилось как раз на полпути между моим домом и редакцией, куда я ехал. И я пообещал:

— Постараюсь.

Они сидели за нашим привычным столиком в углу зала и потягивали из высоких стаканов напиток бордового цвета.

— «Мукузани», — объяснил Алик, вяло пожимая мне руку, — больше ’ ничего нельзя: завтра полуфинальная игра, и я должен быть в форме.

Я взял в баре сигареты и еще стакан «Мукузани» и устроился на свободном стуле. Мишка рассказывал о предстоящей поездке:

— По колхозам отправляют. Писать про урожай. Страшно интересно. Магнитофон кассетный дали, чтоб брать интервью у председателей. Командировочных аж триста двадцать. — И продекламировал:

Услышав это, я хотел подняться, но Мишка меня остановил:

— Да ты что, я и сам много пить не стану. Ответственнейшая командировка. И выбрали, прошу заметить, не кого-нибудь из асов, а меня, молодого, подающего надежды. По этому поводу, конечно, не мешало бы… — заключил он и вопросительно на меня посмотрел.

— Можно, конечно, немного, — согласился Алик. До этого он угрюмо молчал и время от времени поглаживал коротко по-спортивному остриженные волосы, — наверное, психологически готовился к предстоящему баскетбольному матчу на первенство города. — Но самую малость. А иначе подведу команду.

— Давайте, чтоб не мельтешить, по двести водочки — и разъезжаемся, — решил Мишка. — Все равно времени ни у кого нет.

— Я не буду, — сказал я твердо.

— Хоть мне сегодня и нельзя… Но я за успех друга пригублю, — сказал Алик и тем меня пристыдил.

Мишка побежал к стойке и вернулся с тремя запотевшими стаканами. Водка оказалась холодная, очень холодная, что в летнюю жару было приятно.

— И с завтрашнего дня не пью, — сказал Мишка, когда мы сделали по глотку. — Хватит. Пора всерьез приниматься за работу.

— А где Юрка? — спросил я. — Почему он тебя не провожает?

— Болеет. Сердечный приступ. Но на матч обещал прийти, — отозвался Алик.

Мы сделали по завершающему глотку, и я собрался уходить.

— Идея! — Мишка приподнялся со своего места, и глаза его сверкнули. — Надо выпить за Юркино здоровье.

— Без меня, — сказал я.

— И я — пас, — сказал Алик.

Мишка обиженно запыхтел.

— Тут есть яичный ликер, называется «Advocaat». Я никогда не пробовал. Может, возьмем бутылочку? И навестим больного друга?

— Мне в редакцию, — сказал я.

— А у меня игра, — напомнил Алик.

— Тогда здесь попробуем. И на этом закончим. — И Мишка отлучился к стойке, откуда притащил бутылку с красивой яркой этикеткой. Разлил густой, желтый, как гоголь-моголь, напиток в фужеры. Ликер оказался горький, к тому же из-за густоты проглатывался с трудом. Пить его было противно.

— Гадость, — скорчил гримасу Алик.

— Ага, — поддержал его я. — Удовольствие ниже среднего.

— Но не выливать же! — сказал Мишка. — Бутылку допьем — и кранты.

Он попытался налить нам еще. Я накрыл свой фужер ладонью.

— Нет. Я и так уже забурел, — сказал я. — До чего дело дошло — от микроскопической дозы косею. И на улице духота. Еще больше развезет.

— Сейчас не говорят «забурел», — исправил меня Алик. — Сейчас говорят: напился в отрубя. Или — в лоскуты. Или — в соплю.

— Ребят, — слегка заплетающимся языком сказал Мишка. — Все же надо нам больного товарища навестить.

— А Лена? — усомнился Алик. — Она же нас на порог не пустит. Она думает, что сердце у него отказало после нашей последней встречи.

— Да ее сейчас нет, — успокоил Алика Мишка. — Она у родителей. Они для Юрки какое-то дефицитное лекарство достали. Чтоб быстрей поправлялся. Я Юрке звонил, и он мне это рассказал. Ее еще часа два дома не будет.

— Мне в редакцию надо, — сказал я. — И теперь я могу тебе признаться, Алик, что в номере стоит та самая статья.

— Не может быть, — счастливо захохотал Алик.

— Да. Про ту самую девушку, которая тебе нравится. Теннисистку. Кандидата в мастера спорта. Ты попросил — и я написал о ней. Она подает большие надежды и заслуживает такой публикации.

— Тогда с меня бутылка, — сделал неожиданный вывод Алик. — Ты настоящий друг. Твоя статья повысит мои шансы в ее глазах.

И он направился к стойке.

— Я никуда не поеду, — сказал я Мишке.

— Ну, ненадолго, — принялся уговаривать меня он. — На моторе мигом домчим. Товарища навестим и бутылку допьем. Без домашней закуски с этой яичной отравой все равно не справиться.

Юрка встретил нас не очень-то радостно. Он был бледный и постоянно хватался за сердце.

— Вот ведь, в мои-то годы. И вдруг приступ, — стал жаловаться он.

— Это потому, что Лена тебе ни грамма не позволяет, — объяснил ему Мишка. — А ведь каждому известно: без кайфа нет лайфа. — И он извлек из сумки, с которой собирался ехать в командировку, початую бутылку ликера.

— Нет, — замахал руками Юрка. — Врач сказал: ни в коем случае.

— Так это же лучшее средство от сердца. Целебный яичный ликер, — сказал Алик. И достал вторую, купленную им бутылку «Advocaat’а». — А ты небось химией, таблетками себя травишь?

— Нет, нет, — мотал головой Юрка, — не могу. Болею я. Ни пить, ни курить…

— Да брось, — начал урезонивать его Алик, — пить и курить только по отдельности вредно. Никотин сужает сосуды, а алкоголь расширяет. Значит, в целом ничего не происходит. А как приятно!

Пока он увещевал больного, мы с Мишкой достали рюмки и тарелки. Юрка нашего намека не понял.

— Все, все, навестили и уходите. Скоро Лена вернется.

Но Мишка знал, чем его пронять. Отпил глоток отвратительного ликера и зацокал языком:

— Прекрасно! Изумительно. Вот это вкус!

И Юрка не выдержал:

— Ладно, дайте пригубить.

Однако, отведав напитка, сморщился.

— Отвратительно!

— Все лекарства горькие, — наставительно сказал Алик.

После этой удачной шутки Мишка прямо-таки закатался по полу от хохота и сделал предложение выпить за то, чтобы Юрка справился с болезнью и дожил до Нового года, тем более что ждать всего ничего — пять месяцев. Мы выпили, и я совсем было собрался уйти, поскольку на закуску Юрка предложил лишь пачку печенья «Шахматное», но Алик и Мишка встали у двери и преградили мне дорогу, а Юрка достал из холодильника две бутылки «Ркацители», якобы приготовленные его супругой для встречи с подругой, которая приезжала в воскресенье из другого города. Мы все были тронуты этим его широким жестом и еще раз выпили за дружбу. После этого я позвонил в редакцию и сообщил, что приехать не могу, так как навещаю больного товарища. Мне посочувствовали, а я попросил ознакомить меня с набранным текстом моей статьи прямо по телефону. В трубке то шипело, то трещало, к тому же Алик дышал над ухом, переживая за будущую публикацию о своей возлюбленной, и в конце концов я перестал вслушиваться, а лишь время от времени повторял: «Так, так». Потом, зажав микрофон рукой, предложил тост за то, чтобы статья вышла в свет без ошибок и опечаток, и за будущее счастье Алика. Друзья меня поддержали.

На другом конце провода закончили читать и сказали: «Точка. Конец», а я сказал: «Спасибо большое», и с сознанием исполненного долга повесил трубку. Тем временем Мишка опробовал магнитофон, выданный ему для работы в командировке.

— Напоем популярные песни, а потом будем слушать, — раздухарился он. — Устроим вечер хулиганской частушки.

Включили магнитофон и начали концерт:

Как у наших у ворот, У моей калиточки, Удавился бегемот На зеленой ниточке.

— Это я про своего начальника. Про бегемота толстенного. Чтоб он удавился! — кричал Мишка.

Было очень весело, но сухое подходило к концу.

— Не послать ли нам гонца за бутылочкой пивца? — то и дело осведомлялся Алик.

— У тебя же игра завтра, — говорил я.

— Ничего, — успокаивал он меня, — водочки для обводочки и пивка для рывка — очень даже хорошо…

Стали бросать на пальцах — кому ехать, но потом, чтобы не разлучаться, решили отправиться всей компанией. Юрка, правда, хныкал, что болен, но по улице бежал даже быстрее нас.

— Давайте не отставайте, — повторял он, — а то Лена скоро вернуться должна, а у нее ключа от входной двери нет. Она не захватила, знала, что я дома и никуда не денусь.

Поймали такси.

— Катай нас по городу! — велел шоферу Ми\аил. — Все командировочные — на алтарь дружбы.

Юрка визжал и протестовал и опять твердил, что нужно спешить. Но мы все же сделали несколько виражей по наиболее красивым улицам, а потом причалили к дежурному «Гастроному».

Купили шесть бутылок шампанского и два коньяка, а когда стали набирать закуску, Юрка с Мишкой заспорили.

— Примажем, что не съешь, — настаивал Мишка.

— Да съем, — повторял Юрка, — я сыру всегда очень много съедаю.

— Не съешь, — убеждал его Мишка. — Один мой знакомый триста грамм съел, а потом челюсти свело.

— А я съем, — говорил Юрка, — полкило запросто за один присест съем.

— Берем полкило?

— Берем.

Мы с Аликом оставили спорщиков и вышли на улицу.

— Подружки, возьмите мой член в игрушки, — тут же пристал Алик к двум проходившим мимо смазливым телкам.

Они захихикали.

— Девушки, поехали с нами, — стал уговаривать он их.

— Последнюю в 1848 году в Одессе трамваем переехало, — вдруг выросли перед нами трое крепких ребят. — Вы что к нашим бабам пристаете?

Силы были явно неравные, даже при спортивном сложении Алика. Но тут из магазина выскочили Мишка и Юрка, который обеими руками прижимал к груди трехлитровую банку варенья. Они подоспели как раз вовремя.

— Чи-и-иво? — сказал осмелевший Алик приставшим к нам наглецам. — Никогда руками за живот не держались?

— Может, вам зубы жмут или глаз у кого лишний? — полюбопытствовал Юрка, поднимая банку над головой. Эта банка, похоже, произвела на нападавших самое сильное впечатление. Они дернули от нас пулей. Тут же мы откупорили бутылку шампанского и выпили за победу.

— А варенье зачем? — спросил я.

— Лене. Она вишневое любит, — сказал Юрка. — Хочу хоть так свой проступок искупить. Она ради меня на другой конец города за лекарствами потащилась. А мы ее вино из холодильника выпили.

По дороге к метро, опьяненные силой единства, мы обнимались и целовались, и, войдя в метро, продолжали обниматься и целоваться, и только метров за десять до автоматов, возле которых стояли милиционер и контролерша, разомкнули объятия и, стараясь ступать как можно более уверенно, преодолели препятствие. На эскалаторе снова обнялись и облобызали друг друга. Тут, неизвестно почему, Мишка помрачнел.

— Нет, вы не настоящие друзья. Вы нас бросили, — тщательно выговаривая каждое слово, начал он выставлять претензии мне и Алику. — Бросили нас в магазине, в самый ответственный момент, когда надо было покупать закуску. А вот мы за вас заступились, полезли в драку. Он же больной, его ударить могли… А он не побоялся…

— Да не бросал вас никто, — стали убеждать его мы.

Он не унимался:

— Нет, ну вы гады после этого — друзей бросить… Я к вам после этого всякое уважение потерял.

— Потерял — ну и иди отсюда, — вдруг сказал Алик. — Проваливай вместе со своим больным другом. Только коньяк оставь.

— Еще чего, — сказал Мишка, — вот идите сами и стойте в очереди. А нам с вами, и верно, не по пути. Мы на такси поедем.

Мы как раз спустились вниз, к поездам. Но Мишка сгреб Юрку в объятия, и они пересели на эскалатор, который ехал вверх.

— И пусть катятся, — сказал Алик. — На своем такси. А мы люди простые. Жалко, они коньяк увезли. Но ничего, мы что-нибудь придумаем.

Мы поцеловались.

— И без них доедем, верно? — говорил он.

— К тебе? — спрашивал я. — Или ко мне?

— Ко мне, — говорил он. — Надо принять душ, а то завтра игра… ' Я должен быть в форме. Хотя вообще-то надо было бы отправиться к моей девушке, теннисистке, кандидату в мастера спорта, и отметить твою публикацию о ней. Но моя девушка на соревнованиях, далеко, ты знаешь. Она — чудо! Она понравилась тебе? Понравилась?

— Очень, — отвечал я.

Долго мы ехали на метро, а когда вышли на улицу, Алик повел меня переулками и дворами. Я покорно шел за ним, но изредка удивлялся:

— Ведь ты живешь на проспекте?

— Скоро уже придем, — отвечал он. А потом решил потренироваться и стал прыгать, пытаясь дотянуться до ламп, горевших над дверями подъездов. Одну он зацепил на лету и раздавил. И, к сожалению, порезался.

— Обидно, — говорил он, пока мы поднимались по лестнице, — этой рукой я забросил столько мячей. — И вытирал капли крови о стену.

Дверь нам открыл Мишка.

— Алик, мы же к тебе ехали, — удивился я.

— A-а, — махнул он порезанной рукой. — У них же вся выпивка.

В комнате, разложив на столе куски сыра, Юрка медленно и методично двигал челюстями. Мишка с часами в руке тревожно контролировал время.

— Осталось полчаса, не успеет доесть, — сообщал он.

Мы с Аликом выпили коньяку, и Алик воспрял.

— Обидно все-таки, что девушки с нами не поехали, — сказал он. — Кстати, знаешь, как называется процесс лишения девственности? «Дефлорация». Напиши статью под названием «В дефлорации отказать».

— Обязательно, — согласился я, — только мне название не очень… Давай лучше: «Дефлорированной — верить». Или: «Вызываю дефлорацию на себя».

Мишку, кажется, огорчало, что мы не обращаем внимания на его с Юркой пари, он то и дело нарочито громко восклицал с расчетом вовлечь нас в происходящее:

— Какой драматизм! Это настоящая борьба!

Наконец он объявил:

— Внимание! Осталось пять минут!

Мы с Аликом так и впились в Юрку глазами. Перед ним лежало пять кусочков сыра. Юрка поднатужился и запихнул в рот самый крупный. Глаза его стали расширяться, он судорожно глотнул, надавил ладонями на нижнюю челюсть, помогая себе жевать.

— Не успеет, — подбадривая себя, твердил Мишка, — четыре минуты— и все…

Юрка, давясь, проглотил кусок и схватил второй. С этим пошло еще тяжелее, но время подпирало, и Юрка проглотил его, не прожевав. Едва он положил в рот третий кусок, позвонили в дверь. Алик пошел открывать, и в комнату вбежала бледная и напуганная Лена.

— Юра, что случилось? — крикнула она. — Вся стена возле нашей двери в крови!

Юрка продолжал жевать и только махнул ей рукой.

Лена в ужасе осмотрелась.

— Что происходит?

— Ничего, — индифферентно ответил Мишка, — вот муж твой проголодался, мы ему поесть привезли. Видишь, как уплетает.

Юрка управился с четвертым куском и тянулся к пятому.

— Юра, что это значит? — повторила Лена.

Юрка помотал головой и обеими руками втиснул в рот пятый кусок.

— И бутылок сколько! — закричала Лена.

Но ее возглас перекрыл Мишкин ликующий крик:

— Не успел, время, время!

— Успел, — с еще полным ртом мычал Юрка.

— Не успел! — кричал Мишка.

— Успел, успел! — поддержали мы Юрку.

— Ты же болен, — с надрывом всхлипнула Лена и бросилась вон из комнаты. — Какая же я дура… — донеслось из прихожей.

Дверь за Леной захлопнулась.

— Вот, секундная стрелка была здесь, — тыкал Юрка в циферблат пальцем, — еще пять секунд оставалось.

— Ничего не знаю, — невозмутимо, с каменным лицом отпирался Мишка, — время истекло. И, как проигравший, ты должен исполнить мое желание.

Мишка налил шампанское в стакан и добавил в него коньяку. Юрка покорно выпил.

— Лев пришел, — скомандовал Мишка.

Юрка полез под стол. Мишка выждал паузу и объявил:

— Лев ушел.

Юрка вылез из-под стола.

Мишка снова налил ему шампанского и коньяка. Юрка выпил.

— Лев пришел, — опять оповестил Мишка.

Юрка полез под стол.

— Лев ушел…

Юрка не вылез.

— Лев ушел, — повторил Мишка.

— Умираю, — раздался в ответ слабый Юркин голос.

Мы извлекли его из-под стола, перенесли на диван. Тут Мишку снова разобрало:

— Не, ну вы гады, бросили нас в магазине. Больного друга бросили. А мы за вас заступились. Какой же ты спортсмен, — пристал он к Алику, — если не мог за себя постоять?

— Да, я спортсмен, — твердил Алик.

— Ты не спортсмен. Ты — трус! Если бы не мы, тебя бы знаешь как уделали!

— Я? Я — трус? — задохнулся Алик. И вдруг ринулся к окну.

— Эй, ты что хочешь делать? — крикнул я.

Но Алик уже взобрался на подоконник.

— Не надо, — примирительно сказал Мишка, — ну, прыгнешь, ну и что? Здесь второй этаж, ты этим ничего не докажешь.

— Тебе, гад, докажу, — срывающимся от злобы голосом сказал Алик. И прыгнул.

Затрещали внизу кусты.

Мы подошли к окну. Алик лежал на земле, вытянувшись во весь рост. Луна освещала его неподвижное тело и качавшийся куст сирени.

Пришлось спускаться вниз. Мы с Мишкой взяли Алика за руки и за ноги и потащили в дом.

Опустили его на диван, где уже почивал с открытым ртом Юрка.

На дне коньячной бутылки еще оставалось кое-что. Мы с Мишкой разделили последние капли по-братски.

— Но мы-то с тобой еще полны сил, — сказал Мишка. — У меня магнитофон, пошли голоса певчих птиц запишем.

Не успели мы прошагать и полквартала, как рядом затормозила милицейская машина. Из нее выскочил бравый сержант и распахнул перед нами дверцу.

В отделении, куда он нас привез, сидел взъерошенный мужчина с разбитым лицом.

— Вроде бы этот, — указал мужчина на Мишку, — а этого вроде не было, — ткнул он в меня.

— Ты свободен, — объявил мне милиционер. — А ты, — он угрожающе посмотрел на Мишку, — останешься.

— Мы с ним все время вместе были. Не бил он никого, — сказал я.

— Тебя тоже в КПЗ посадить? — спросил милиционер.

Я вышел из отделения и побрел, сам не зная куда. Так я шел, пока не наткнулся на дом, где в квартире на пятом этаже, несмотря на явно наступивший рассвет, горели электричеством все окна. На балконе стояла девушка в белом платье.

— Эй! — крикнул я.

— У нас свадьба, — ответила она. — Заходи, а то все устали.

— А ты знаешь, что такое дефлорация? — спросил я.

— Дурак, — сказала она.

Тогда, желая ей понравиться, я запел:

Как по Волге по реке Плывет корова в пиджаке. Не подумайте плохого — Наша песня про любовь.

Из подъезда выскочили два мужика и погнались за мной, а когда настигли, начали бить.

— Гад, весь дом перебудил!

Неизвестно, что бы они со мной сделали, но подкатила милицейская машина с уже знакомым мне сержантом.

— Опять ты? — не удивился он. — Значит, судьба. А друга твоего мы отпустили.

В КПЗ было пусто и холодно, стояла узкая скамейка, я попробовал на нее улечься, но не удержался и упал. В глазок было видно, как пишет что-то за столом дежурный. Потом он достал Мишкин магнитофон и стал слушать наши частушки.

— Эй, — крикнул я, — дай закурить!

— А в зубы не хочешь? — беззлобно ответил он.

Еще через час ему стало скучно, он открыл камеру и даже угостил меня сигаретой.

— Верни магнитофон, — попросил я.

— Не могу, — объяснил он. — Мы его другу твоему на работу передадим. Чтоб знали, как он использует технику. И чтоб начальник его знал, как твой друг его называет Бегемотом. Друг твой нам очень не понравился. Все права качал. Про всех вас, говорит, фельетон состряпаю. Вы все, говорит, у меня по струнке ходить будете. Посмотрим. Кто теперь по струнке будет ходить. Тебе на работу тоже сообщим. Не сомневайся.

Он меня отпустил, и я помчался к друзьям.

В подъезде по стене с первого этажа до Юркиной квартиры шли отпечатки кровавой пятерни Алика, и я понял, чего испугалась Лена.

Дверь открыл Мишка.

— Дела, — сообщил он. — У нашего спортсмена, похоже, перелом.

Я поймал такси и подогнал к Юркиному дому. Алик, опираясь на наши с Мишкой плечи, допрыгал до машины на одной ноге. Последним из квартиры вышел бледный, с синяками вокруг глаз Юрка. Захлопнул дверь и обхватил голову руками.

— Ключ там остался!

Мы попросили шофера подождать и стали соображать, как проникнуть назад. Стена дома была совершенно гладкой, а водосточная труба проходила метрах в трех от Юркиных окон.

— Надо ломать дверь, — сказал я.

— Только не это. Лена убьет меня, — стал умолять Юрка.

— Или бросит, — внес оптимистическую ноту Мишка.

Через соседнюю квартиру, через окно и по узкому, ржавому карнизу, чувствуя спиной пустоту, в которую каждую минуту мог сорваться, я каким-то чудом передвигался к Юркиным окнам. Начал сигналить шофер такси, поторапливая нас. Все же, сантиметр за сантиметром, я преодолел расстояние. Из последних сил толкнул створку — к счастью, окно было не заперто — и услышал: что-то тяжелое грохнулось на пол. Ухватился за подоконник, подтянулся, перевалился туловищем внутрь и увидел, как медленно растекается по паркету жирной, вишневого цвета массой варенье из разбившейся трехлитровой банки.

Схватив со стола ключи, я бросился из квартиры вон, не дав Юрке сунуть нос внутрь. Это была забота о его же благе. Он бы не пережил случившегося.

В больничном приемном покое санитар читал газету с моей статьей.

— Я тоже хочу прочитать о своей невесте, — задергался Алик. Но Юрка и Мишка, подхватив его под руки, потащили в кабинет врача.

Я одолжил газету и углубился в чтение. Уже в первой строчке моей публикации вместо «Много сил Таня отдавала комсомолу» было напечатано: «Много сил Таня отдавала комсоргу». Потом следовала информация о том, что Таня до прихода в большой спорт была очень ленивая и каждое утро вставала из-под палки. В самом конце очерка сообщалось, что тренеру удалось схватить Таню за живое, в результате чего ее спортивные достижения резко улучшились.

Показывать Алику эту публикацию явно не стоило, чтобы не ухудшать его и без того плачевного состояния. Появившиеся Юрка и Мишка подтвердили мои опасения.

— У Алика перелом, — сказал Мишка. — Его оставили здесь. Кому-то из вас нужно предупредить тренера, чтобы искал на матч замену. А я опаздываю на поезд. Мне же в командировку. Хоть и без магнитофона, — печально прибавил он.

— А мне в редакцию, — сказал я. — У меня в завтрашнем номере тоже статья.

— Хорошо, я предупрежу тренера, — сказал Юрка, но вдруг присел и обхватил живот.

Мы потащили его назад, в кабинет врача. Уложили на кушетку, и дежурный хирург с ходу определил:

— Аппендицит. Острый. Необходима операция.

Юрку увезли на каталке. Он смотрел на нас полными слез глазами.

— Лена, Лена. Ключ не забудьте передать…

На улице мы с Мишкой посмотрели друг другу в глаза.

— Погуляли, — сказал я.

— Это у него от сыра. Сыру он поел, понял? Аппендицит, понял? — захохотал Мишка.

— А еще Ленка в квартиру войдет, — сказал я. — А там варенье… Черт тебя дернул мне вчера позвонить. А меня черт дернул вернуться и снять трубку. Возвращаться — плохая примета. И не надо мне было ехать к вам в бар и пить «Мукузани».

Мы помолчали.

— Ты не прав, — сказал Мишка. — Все ведь из-за чего случилось? Из-за этого яичного ликера… Точно тебе говорю, — зашептал он, — хоть мы его так и не распробовали, в нем первопричина…