Я пиcал эту книгу в разгар царствования коронавируса. Вирус отменил все мои поездки, концерты, семинары о школе Будущего.

Для себя я воспринял этот период как указание: написать еще одну, третью, книгу о тайнах гениев. Писал ее в надежде, что многое в ней пригодится людям в послевирусную эпоху.

В ответ на мое давнее утверждение о том, что мы рождаем гениальных детей, а потом «излечиваем» их от гениальности, я получаю много писем. Главная мысль писем звучит так: «Если мы, как вы советуете, не позволим себе и окружающему миру погубить гениальность в наших детях и они будут жить и творить гениальную музыку, писать гениальные книги, стихи, картины, то будут ли дети счастливы?»

Это очень серьезный вопрос.

Если внимательно изучать жизнь великих людей, то приходишь к печальному выводу о том, что большинство гениев в обыденной жизни были несчастны. Во всяком случае, простой, средний человек со средними способностями (или, как я часто говорю и пишу, умело погашенной в детстве гениальностью) куда более счастлив в своей простой жизни! С любимой женой, детьми, уравновешенной психикой. Со своим домиком, садиком. В отличие от зачастую безумных гениев. С их обнаженной кожей (Чайковский, Малер, Шуман…), глухотой (Бетховен, Сметана), шизофренией (Шуман, тот же Сметана, Ван Гог, Гоген, Эль Греко), житейской неустроенностью (почти все), сопутствующими их гениальности болезнями (слепотой, синдромом Аспергера — формой аутизма), зачастую ранней смертью (Вольфганг Амадей Моцарт, А. С. Пушкин, Рафаэль Санти, Франц Шуберт, Фридерик Шопен, Карл Мария фон Вебер, Винченцо Беллини, Федор Васильев, Эгон Шиле, Амедео Модильяни, Джованни Перголези, Микалоюс Чюрлёнис…), житейской неприспособленностью, невозможностью жить в социуме, неспособностью воспринимать простые вещи, которые понятны и доступны любому человеку, лишенному искры творческой гениальности.

Но если бы гении хотя бы дружили между собой, понимали, поддерживали друг друга! Так ведь и этого нет. Шуман отправляет свой «Карнавал» в дар Шопену. Шопен даже не отвечает, а потом называет гениальное творение Шумана «вообще не музыкой». (А ведь среди участников шумановского карнавала сам Шопен: Шуман посвятил мэтру, перед которым преклонялся, одну из самых прекрасных, абсолютно шопеновских мелодий.)

Мягкий и хрупкий интеллигент Петр Ильич Чайковский не скупится на бранные слова, когда речь заходит о музыке другого гения, Иоганнеса Брамса. Он же, Чайковский, не воспринимает Мусоргского. И это взаимно. Чтобы этот этюд не воспринимался как апофеоз грубости, я лучше опущу эпитеты, которыми гении награждали друг друга. И даже нежнейший, добрейший, человечнейший Йозеф Гайдн не воспринял музыку своего ученика (одного из трех венских классиков) — Бетховена. Хотя с нашей сегодняшней точки зрения ранний Бетховен не очень отличался от Гайдна. Ибо влияние Гайдна было велико. И Бетховен писал под его, Гайдна, воздействием. Но сам Гайдн бетховенскую музыку от своей отличил. И выразил недовольство ею в максимально мягких выражениях. Поскольку выражения мягкие, процитирую: «Словно у вас несколько голов, несколько сердец, несколько душ». Вот так!!! Послушайте первую фортепианную сонату Бетховена и почти любую из сонат Гайдна. И там и там вы найдете чудеса. Классическую уравновешенность, стройность, красоту. Однако же Гайдн услышал в Бетховене «несколько сердец». Тот же Бетховен под впечатлением гениальной игры скрипача и композитора, профессора Парижской консерватории Родольфа Крейцера пишет для него невероятную сонату, отправляет ее мэтру в Париж. И… никакого, даже формального (хотя бы из вежливости) ответа. А соната вошла в историю музыки под названием «Крейцерова». И получилось, что сверхгений Бетховен увековечил Крейцера.

«Карнавал» Р. Шумана

https://yandex.ru/video/preview/2537277091335936184

«Крейцерова соната» Л. ван Бетховена

https://www.youtube.com/watch?v=H8XEu_m0wBg&t=9s

А потом, почти через сто лет, еще один гений (на этот раз литературный), Лев Николаевич Толстой, создал повесть «Крейцерова соната». В ней Толстой поднял ТАКИЕ острые вопросы, которые дискутируют до сегодняшнего дня. К тому же великий писатель в нескольких строчках ТАК описал свое впечатление от музыки, что это описание можно отнести к лучшим рассказам о музыке в мировой литературе. Для того чтобы оценить эту грандиозную сонату, не хватит слов. И уже больше двух веков не хватает. А Крейцер тогда так и не исполнил. Не могу не напомнить вам толстовский текст, описывающий впечатление героя повести от звучания «Крейцеровой сонаты»:

— Они играли Крейцерову сонату Бетховена. Знаете ли вы первое престо? Знаете?! — вскрикнул он. — У!.. Страшная вещь эта соната. Именно эта часть. И вообще страшная вещь музыка. Что это такое? Я не понимаю. Что такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает? Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, — вздор, неправда! Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышающим душу образом. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу образом, а раздражающим душу образом. Как вам сказать? Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу. Я объясняю это тем, что музыка действует, как зевота, как смех: мне спать не хочется, но я зеваю, глядя на зевающего, смеяться не о чем, но я смеюсь, слыша смеющегося. Она, музыка, сразу, непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился тот, кто писал музыку. Я сливаюсь с ним душою и вместе с ним переношусь из одного состояния в другое, но зачем я это делаю, я не знаю. Ведь тот, кто писал хоть бы Крейцерову сонату, — Бетховен, ведь он знал, почему он находился в таком состоянии, — это состояние привело его к известным поступкам, и потому для него это состояние имело смысл, для меня же никакого. И потому музыка только раздражает, не кончает. Ну, марш воинственный сыграют, солдаты пройдут под марш, и музыка дошла; сыграли плясовую, я проплясал, музыка дошла; ну, пропели мессу, я причастился, тоже музыка дошла, а то только раздражение, а того, что надо делать в этом раздражении, — нет. И оттого музыка так страшно, так ужасно иногда действует. В Китае музыка государственное дело. И это так и должно быть. Разве можно допустить, чтобы всякий, кто хочет, гипнотизировал бы один другого или многих и потом бы делал с ними что хочет. И главное, чтобы этим гипнотизером был первый попавшийся безнравственный человек. А то страшное средство в руках кого попало. Например, хоть бы эту Крейцерову сонату, первое престо. Разве можно играть в гостиной среди декольтированных дам это престо? Сыграть и потом похлопать, а потом есть мороженое и говорить о последней сплетне. Эти вещи можно играть только при известных, важных, значительных обстоятельствах, и тогда, когда требуется совершить известные, соответствующие этой музыке важные поступки. Сыграть и сделать то, на что настроила эта музыка. А то несоответственное ни месту, ни времени вызывание энергии, чувства, ничем не проявляющегося, не может не действовать губительно. На меня, по крайней мере, вещь эта подействовала ужасно; мне как будто открылись совсем новые, казалось мне, чувства, новые возможности, о которых я не знал до сих пор. Да вот как, совсем не так, как я прежде думал и жил, а вот как, как будто говорилось мне в душе. Что такое было то новое, что я узнал, я не мог себе дать отчета, но сознание этого нового состояния было очень радостно. Все те же лица, и в том числе и жена и он, представлялись совсем в другом свете.

«Крейцерова соната» Л. ван Бетховена

А какие напряженные, хотя и бескровные, войны велись в истории музыки. «Война буффонов», война «глюкистов» с «пиччинистами», война «вагнерианцев» и «браминов», сражения между итальянской (Монтеверди, Корелли) и французской (Люлли, Рамо) барочной музыкой. В первом томе моей книги «Тайны гениев» я назвал это непонимание гениями друг друга «ЗАЩИТНЫМ ПОЛЕМ ГЕНИЯ». Каждый гений и его творчество — целый Космос. И понять, казалось бы, простую истину, что рядом с его грандиозным миром может существовать и СОсуществовать другой равновеликий мир, гений, порой, не в состоянии. И практически каждый гений в своих жизни и творчестве одинок.

Замечательный пианист, прекрасно игравший музыку Шопена, на мой вопрос, кто из пианистов, с его точки зрения, лучший исполнитель сочинений этого композитора, ответил: «Я других пианистов не слушаю». Подобные ответы звучат не всегда и не обязательны. Но у гениальных Творцов это почти закон. Два крупнейших оперных композитора XIX века Вагнер и Верди никогда не встречались, хотя были современниками и властителями душ.

В русской литературе того времени жили одновременно и рядом три титана. Толстой, Достоевский, Лесков. (Гоголь несколько раньше, а Чехов немного позже.) Лев Толстой и Федор Достоевский так и не оценили своего гениального современника Николая Лескова. А ведь это был первый подлинный полистилист русской литературы! Не услышали? Не могли? Не хотели? Да и сами Толстой и Достоевский, будучи современниками, НИКОГДА друг с другом не встречались!!! Казалось бы, какой интересной была бы их встреча! Но нет! Не изъявили желания!

А вот Чайковский с Толстым встретились. Один раз!!! И даже обменялись письмами. По одному письму!!! Сейчас я попрошу вас догадаться, почему гениальный писатель и гениальный композитор не стали встречаться и переписываться. Для этого процитирую два письма:

Толстой — Чайковскому:

1876 г. Декабря 19…21. Я. П.

Посылаю вам, дорогой Петр Ильич, песни. И я их еще пересмотрел. Это удивительное сокровище — в ваших руках. Но, ради бога, обработайте их и пользуйтесь ими в Моцарто-Гайденовском роде, а не Бетховено-Шумано-Берлиозо-искусственном, ищущем неожиданного, роде.

Как вы думаете, понравилось ли письмо графа Толстого Чайковскому?

Чайковский — Толстому:

Граф! Искренно благодарен вам за присылку песен. Я должен вам сказать откровенно, что они записаны рукой неумелой и носят на себе разве лишь одни следы своей первобытной красоты. Самый главный недостаток, это что они втиснуты искусственно и насильственно в правильный, размеренный ритм. Только плясовые русские песни имеют ритм с правильным и равномерно акцентированным тактом, а ведь былины с плясовой песнью ничего общего иметь не могут. Вообще присланные Вами песни не могут подлежать правильной систематической обработке, т. е. из них нельзя сделать сборника, так как для этого необходимо, чтобы песнь была записана насколько возможно согласно с тем, как ее исполняет народ. Это необычайно трудная вещь и требует самого тонкого музыкального чувства и большой музыкально-исторической эрудиции.

Толстой Чайковскому: «Дорогой Петр Ильич»!

Чайковский Толстому: «Граф»!

Почему? Что так рассердило Петра Ильича?

Бесцеремонно-дилетантское отношение к музыке. Самоуверенность, а точнее, уверенность в том, что он, граф Толстой, писатель, признанный во всем мире, имеет право давать указания композитору, КАК (да еще в стиле каких композиторов) ему обрабатывать народные песни. Причем Чайковский настолько в ярости, что дает отповедь Толстому, с трудом оставаясь в рамках приличия.

Вот почему больше ни писем, ни встреч!

А ведь до этого так мечтали о встрече…

Чайковский продолжал любить творчество Толстого.

Но встретиться еще или продолжить переписку… не для нервной системы композитора. Особенно если учесть, что Толстой начал беседу с Чайковским, рассказывая о своей нелюбви к Бетховену.

Когда провалилась премьера оперы Жоржа Бизе «Кармен», началась невиданная травля автора (собственно, этот провал и стал причиной ранней смерти Бизе: он умер через три месяца после премьеры, хотя последующие спектакли шли с возрастающим успехом). Ни Сен-Санс (который был не только самым популярным французским композитором, но и самым уважаемым музыкальным критиком), ни консерваторский товарищ Бизе Шарль Гуно, ни друг Бизе, директор Парижской консерватории композитор Амбруаз Тома ни слова не сказали в защиту своего современника и его гениальной оперы. А ведь достаточно было Сен-Сансу выступить с позитивной статьей, недоброжелатели немедленно бы утихли. (Он это сделал, но, увы, после смерти Бизе. Сен-Санс написал: «Они погубили его». Кто «они»? Почему не «он» своим молчанием? Как он был тогда необходим Жоржу Бизе!) Петр Ильич Чайковский был потрясен оперой. Вот его отзыв:

Вчера вечером я проиграл от начала до конца «Кармен» Бизе. По-моему, это в полном смысле шедевр, т. е. одна из тех немногих вещей, которым суждено отразить в себе в сильнейшей степени музыкальные стремления целой эпохи. И что за чудный сюжет оперы! Я не могу без слез играть последнюю сцену. С одной стороны, парадное ликование и грубое веселье толпы, смотрящей на бой быков, с другой стороны, страшная трагедия и смерть двух главных действующих лиц, которых злой рок, фатум, столкнул и через целый ряд страданий привел к неизбежному концу. Я убежден, что лет через десять «Кармен» будет самой популярной оперой в мире…

Так оно и случилось!

«Кармен» Ж. Бизе

https://yandex.ru/video/preview/1462606053429176329

Фридрих Ницше слушал оперу Бизе двадцать раз подряд и излечился от своего вагнерианства. Я очень хочу процитировать фрагмент из письма этого гениального философа:

Я слышал вчера — поверите ли — в двадцатый раз шедевр Бизе… Как совершенствует такое творение! Становишься сам при этом «шедевром». — И действительно, каждый раз, когда я слушал Кармен, я казался себе более философом, лучшим философом, чем кажусь себе в другое время: ставшим таким долготерпеливым, таким счастливым, таким индусом, таким оседлым… Пять часов сидения: первый этап к святости! — Смею ли я сказать, что оркестровка Бизе почти единственная, которую я еще выношу? Та другая оркестровка, которая теперь в чести, вагнеровская, — зверская, искусственная и «невинная» в одно и то же время и говорящая этим сразу трем чувствам современной души, — как вредна для меня она! Я называю ее сирокко. Неприятный пот прошибает меня. Моей хорошей погоде настает конец.

Эта музыка кажется мне совершенной. Она приближается легко, гибко, с учтивостью. Она любезна, она не вгоняет в пот. «Хорошее легко, все божественное ходит нежными стопами» — первое положение моей эстетики. Эта музыка зла, утонченна, фаталистична: она остается при этом популярной, — она обладает утонченностью расы, а не отдельной личности. Она богата. Она точна. Она строит, организует, заканчивает: этим она представляет собою контраст полипу в музыке, «бесконечной мелодии». Слышали ли когда-нибудь более скорбный трагический тон на сцене? А как он достигается! Без гримас! Без фабрикации фальшивых монет! Без лжи высокого стиля! — Наконец: эта музыка считает слушателя интеллигентным, даже музыкантом, — она и в этом является контрастом Вагнеру, который, как бы то ни было, во всяком случае был невежливейшим гением в мире (Вагнер относится к нам, как если бы он говорит нам одно и то же до тех пор, пока не придешь в отчаяние, — пока не поверишь этому).

Повторяю: я становлюсь лучшим человеком, когда со мной говорит этот Бизе. Также и лучшим музыкантом, лучшим слушателем. Можно ли вообще слушать еще лучше? — Я зарываюсь моими ушами еще и под эту музыку, я слышу ее причину. Мне чудится, что я переживаю ее возникновение, — я дрожу от опасностей, сопровождающих какой-нибудь смелый шаг, я восхищаюсь счастливыми местами, в которых Бизе неповинен. — И странно! в сущности я не думаю об этом или не знаю, как усиленно думаю об этом. Ибо совсем иные мысли проносятся в это время в моей голове… Заметили ли, что музыка делает свободным ум? Дает крылья мысли? Что становишься тем более философом, чем более становишься музыкантом? — Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силен для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы. — Я определил только что философский пафос. — И неожиданно ко мне на колени падают ответы, маленький град из льда и мудрости, из решенных проблем… Где я? — Бизе делает меня плодовитым. Все хорошее делает меня плодовитым. У меня нет другой благодарности, у меня нет также другого доказательства для того, что хороню.

Вот такое потрясение…

Чайковский понял, Ницше оценил, а Сен-Санс, Гуно, Массне и другие композиторы — нет.

Но ни Ницше, ни Чайковский, во-первых, не имели веса в музыкальных кругах Парижа, а во-вторых, они не были на скандальной премьере.

Автор самой читаемой любителями книги о классической музыке Фил Голдинг написал, что если вам предстоит услышать только одну оперу в жизни, то это должна быть опера «Кармен». (Не ищите книгу Голдинга по-русски — перевода, к сожалению, нет.)

Премьера «Весны священной» Стравинского превратилась в ужаснейший скандал (может быть, самый крупный в истории музыки). Сен-Санс вышел из зала в самом начале исполнения, посылая проклятия автору, оркестру и организаторам этого «бреда», Клод Дебюсси просил всех успокоиться. Морис Равель кричал: «Гениально», но его никто уже не слышал (кстати, как и самого оркестра). Зрители отвешивали пощечины тем, кто пытался сказать что-то позитивное о музыке. Счастье, что Стравинский был человеком невероятно стойким, интеллектуалом с огромным чувством юмора. Он не только спокойно пережил премьеру, но и творил еще 60 лет. (Тогда ему было 30.)

Писать о трудностях жизни гениев можно до бесконечности. И даже не одну книгу. Впрочем, много книг о злоключениях гениев написано. Это их биографии.

Я же хочу ответить всем сомневающимся в необходимости не губить врожденную гениальность в детях. Есть гении СОЗИДАНИЯ. Это люди, которые ценой неимоверных трудностей и страданий проложили великие пути в искусстве и науке. Моя книга сосредоточена на художественном творчестве и почти не касается научного. Для того чтобы понять, что у гениальных ученых проблем не меньше, чем у гениев в искусстве, достаточно детально изучить жизнь Блеза Паскаля.

Итак! Есть гении СОЗИДАНИЯ! Их нельзя воспитать, нельзя научить гениальному мышлению и творчеству. Их появление на Земле таинственно и непостижимо. Иногда я начинаю думать о том, что гении — инопланетяне. Им ужасно неудобно в земном теле и земных условиях. Но никто не может им помочь — у них Миссия. В истории искусства немало гениев, которых при их жизни вообще не воспринимали. Не ставили ни в грош! Смеялись, издевались. Но гении упрямо шли вперед, в глубине души понимая, что они работают на будущее. Меня не покидает ощущение, что у гениев вселенское, божественное задание. Таковы гении СОЗИДАНИЯ.

Но есть гении ВОСПРИЯТИЯ! Вот о них-то я и веду речь в своей книге. Как, впрочем, и в двух предыдущих. Уверен, гениев восприятия МОЖНО воспитать, сформировать, обучить. И тогда, не имея никаких предпосылок к несчастьям и трагедиям гениев СОЗИДАНИЯ, они станут гармоничнейшими людьми. Их жизнь будет полна Света и Радости. Гении СОЗИДАНИЯ — это жертвы. Ибо они — первопроходцы в том мире, который не готов их воспринимать. Их творчество — это победа над собственным одиночеством, болезнями, страданиями. Чаще всего гений — это победа над депрессией, психическими срывами, неуживчивостью и неконтактом с обыденным миром. Не случайно многие гении страдали одной из форм аутизма — синдромом Аспергера. Если сказать об этом синдроме просто, то это неспособность видеть и чувствовать социум, общаться с окружающими, понять их порой нехитрые идеи и мысли. Но в то же время синдром Аспергера, лишая гения обычной способности взаимодействовать с окружающим миром, взамен дает ему ТАКУЮ способность погружаться в глубину какого-то понятия, явления (или системы понятий), в результате которой рождается особый взгляд на мир, открытие невиданных гармоний, мыслей, соцветий. Я хотел бы посоветовать всем, кто изучает жизнь гениев, не пытаться оценить их личную жизнь, их земное поведение обычными мерками. Ибо задача гения — победить свою земную дисгармонию и подарить миру ГАРМОНИЮ. Эта гармония — результат победы гения-творца над житейской немощью. Одинокий Бетховен обращается в Девятой симфонии к миллионам («Обнимитесь, миллионы»). Одинокий Брамс воспевает непостижимую нежность, в его музыке — постоянное стремление к высшей гармонии. Одинокий Чайковский воспевает высшую любовь. Даже если путь к ней проложен через страдания.

А гении ВОСПРИЯТИЯ получают уже РЕЗУЛЬТАТ ПОБЕДЫ гениев СОЗИДАНИЯ над своей природой. И наслаждаются высшей Радостью и Любовью.

Но что же необходимо для того, чтобы не погубить в рожденных нами детях гениев ВОСПРИЯТИЯ?

Первое

Ликвидировать клиповое мышление в образовании. (Этому мы посвятим отдельную главу.) Все явления и понятия на Земле связаны друг с другом тысячами невидимых нитей. Увидеть ПАНОРАМНЫЙ мир — самое главное.

Второе

Воспитать в детях парадоксальное и антиномичное мышление. (Напомню: антиномия — это два взаимоисключающих высказывания, которые имеют логически равное право на существование.) (А. С. Пушкин: «И гений — парадоксов друг».)

Третье

Сделать музыку великих композиторов «межклеточным веществом» образования и воспитания. Ибо в музыке скрыты все формулы бытия, музыка — питание мозга.

Четвертое

Внести в обучение и общение чувство юмора и артистизм. (Чувство юмора — величайшее проявление Разума.)

Пятое

Научиться и научить ГОВОРИТЬ!!! Овладеть ораторским искусством и подлинной риторикой. Ибо там, где царит риторика, исключается насилие.

Шестое (и главное)

Выработать ассоциативное волновое мышление.

Звучит странно, непонятно, нереально? Попробуем показать это не сухими формулами, а на примерах из литературы, поэзии, музыки. Как научить гениальному восприятию? Как заменить ребенку (и взрослому) скуку РАДОСТЬЮ от общения с искусством?

Попробуем сделать первый шаг в понимании поэзии. Каких поэтов нужно для этого взять? Пушкина? Лермонтова? Тютчева? Кого-нибудь из современных детских поэтов? Андрея Усачева? Наталью Хрущеву?

Они все очень понадобятся. Но… не сейчас… Не считайте меня шутником, но первый урок поэзии я предлагаю провести… по главе из книги Николая Носова «Приключения Незнайки и его друзей». Все три книги Николая Носова необычайно умные, тонкие и обучающие. С чудесным чувством юмора, парадоксами… в общем, всем, чего нам так часто недостает в системе образования.

Не верите? Тогда в путь!

Итак… Это рассказ о том,

(Только я позволю себе вклиниваться в этот замечательный текст и комментировать его.)

(Все ли обратили внимание? ПУДИК стал ЦВЕТИКОМ!!! Произнесите смешное имя Пудик — это ведь целый пуд — 16 килограммов. Значит, коротышка был толстым. А теперь он Цветик. Когда вы произносите имя Пу-у-удик, то посмотрите, что происходит с вашими губами. Они вытягиваются в трубочку, и между ними образуется кругленькая дырочка. А теперь скажите Цве-е-етик. И посмотрите, что произошло с губами. Губы расплылись в улыбке. Пудик был толстым. Ведь весить целый пуд для коротышки — это о-о-очень много. (Напомню, ростом коротышки были с небольшой огурец.) И, главное, ПУД или ПУДИК — это все равно 16 килограммов. А вот Цветик — это что-то легонькое. И губы уже не удивляются, а растягиваются в улыбке. Читаем дальше…)

(Правильно ли объяснил поэт Цветик способному Незнайке, что такое рифма? Сейчас проверим.)

(Несмотря на то что «палка — селедка» — не рифма, Незнайка поступил в полном соответствии с определением Цветика: «слова, которые оканчиваются одинаково».)

(Правильная ли школа поэзии у Цветика? Ведь Незнайка только ПОВТОРИЛ то, что сказал учитель. Теперь последует задание.)

(Незнайка действительно способный. Теперь он в точности выполнил задание Цветика: «Надо, чтобы слова были похожи, так чтобы получалось складно». Проблема «только» со смыслом.)

(Теперь способный Незнайка занимается словотворчеством, то есть создает новые слова. Этим занимался великий поэт Велимир Хлебников. Он создавал новые слова. Например, летчик стал «летателем», полет стал «летинами», летчица — «летавица». Пассажиры самолета — «летаки». И даже аэродром стал «летьбище».

Хлебников даже сочинил стихотворение из одного корня. Называется оно «Заклятие смехом». Давайте его прочитаем! Когда-то над Хлебниковым смеялись. А он… показал невиданное богатство русского языка. Что можно выстроить из слова «СМЕХ».

Попробуйте вместе посмеяться разными «смехами» и почувствовать, что каждый смех имеет новый оттенок!

В конце книги я даю чудесные пушкинские «Заметки на полях „Опытов в стихах и прозе“ К. Н. Батюшкова». У нас есть уникальная возможность следить за невероятной пушкинской мыслью. Можете сделать это позже. Можно и сейчас. Ибо эти заметки позволяют нам попытаться ответить на многие вопросы о природе мышления гения.

Тем, кто справится с путешествием вместе с острейшей пушкинской мыслью в заметках на полях «Опытов в стихах и прозе» Батюшкова, дальнейшее будет еще интереснее. Предлагаю увлекательное путешествие к пушкинским чудесам.

В поэме Пушкина «Граф Нулин» после отъезда графа на охоту его жена Наталья Павловна занялась чтением романа. Каков был этот роман? А вот какой!

Вчитайтесь в эти остроумные строки. В то, как поэт передает бесталанность книги, которую Наталья Павловна читает. Обратите внимание на длинные скучные слова, которыми Пушкин характеризует роман. Эти бесконечные звуки «н». И неслучайно наша героиня отвлеклась от скуки ради куда более интересного зрелища — «драки козла с дворовою собакой». Очарование этих иронических и радостных, остроумных и поэтичных строк невозможно передать. Только перечитывать вновь и вновь. И становится ясно, КАКУЮ революцию произвел Пушкин в русском стихосложении. Стих, оставаясь стихом, приблизился к яркой остроумной прозаической речи. И люди, говорящие прозой, но пользующиеся пушкинской техникой, получают невероятные возможности воздействовать своей речью на собеседника. А если вы еще произнесете эти строки вслух, наслаждаясь потрясающим описанием скуки и неожиданного развлечения, то получите все возможные виды наслаждения. Подлинная поэзия очень близка музыке. И, выразительно читая вслух, вы становитесь музыкантом. Вначале музыкой чтения, подчеркнутыми сдвоенными «НН», бесконечными повторами «И» вы создаете образ немыслимой скуки чтения романа, а затем мгновенно переходите к описанию куда более важного события — драки козла с собакой. ДраКАй КАзла С ДвАровАю САбаКАй. А ведь только что были сплошные «И», а здесь «А», ведь безударное «О» читается как «А». И темп, и характер речи меняются. Теперь вы — актер. Вы постигаете тайны сценической речи. Итак, настоящая поэзия — это музыка и театр. Вчитайтесь несколько раз (вслух) в эти волшебные строки и попробуйте передать переход от клаССИчеСкого, СтарИННого ромАНА к дразнилке ДРАКЕ.

(Теперь от «И» к «А».)

(В чтении: ДраКАй КАзла С ДвАровАю САбаКАй.)

Вот почему так важно читать поэзию вслух. Только предупредите ваших домочадцев о том, что вы не разговариваете сами с собой, а читаете стихи. Сошлитесь на автора этих строк. Я очень люблю читать стихотворения вслух.

К Наталье Павловне нам еще предстоит вернуться. А сейчас идем дальше.

Этот стих, не самый читаемый, не самый любимый даже среди поклонников пушкинских стихов, на самом деле один из самых волшебных в русской поэзии!

Попробуем разобраться в том, что там происходит.

Теперь углубляемся в стихоТВОРЕНИЕ и стремимся понять его волшебство в разных отношениях.

Это удивительное начало стиха. Попробуем прочесть его дважды.

Первый раз так, как обычно читают стихи, с остановкой после каждой строки. То есть так, как он написан. Каждая строка с заглавной буквы. Тогда хорошо слышен поэтический ритм и рифмы.

А второй раз… Особенность этой части стихотворения в том, что она не только стихи, но и… проза. Как? — скажете вы. Абсолютно четкий поэтический ритм и строгие классические рифмы. Но чудо произойдет, когда вы прочтете эти шесть строк, учитывая переносы. То есть останавливаясь и делая паузу не после каждой строки, а после знаков препинания. Вот так:

Заметили, какое чудо? Пушкин описывает стихами прозаическую речь. Прочитайте так, как я написал, и вы удивитесь. И я даже спрошу: какой вариант прочтения вам нравится больше?

Меня невероятно поражает второй. Если бы поэт хотел, чтобы это читалось как строго классические стихи, то он бы не сделал такого количества переносов.

Эта прозаическая речь прервана одним словом. «Пороша».

Что же происходит в композиции стихотворения после того, как лежащий в постели его герой (в данном случае это сам поэт) узнает о подходящих условиях для охоты? Итак: «Пороша…»

Прочитали? Вот это да! Изменилась вся тональность стихотворения. Каждая строчка стала упругой, событийной, описательной. Обратите внимание, как «глаголет» стихотворение:

Резкая смена событий. От ленивого лежания в постели до быстрых действий. А дальше, после окончания охоты, — опять скука.

Ироническое:

Звукоподражательная передача со звуком «в» во вьюге:

Далее невероятная по выразительности передача отсутствия вдохновения. («Вдохновение» — корень ВДОХ). Читайте, как не хватает поэту воздуха:

(Какой простой и сильный образ! Для горения нужен воздух. Его не хватает для горения свечи.)

(Воздуха не хватает для вдохновенной работы сердца — сердце стеснено.)

(Еще один удивительный образ: гласные — итальянские зияния, которые обычно передают любовь, свет, тепло, вино («как зАшИпевшегО АИ стрУЯ И брызги золотЫЕ»). А здесь они задавлены глухими согласными: ГлотАЮ сКуКИ Яд (два «к» в слове «скуки» и оглушенное «д» в «т» в слове «яд») — ГлоТаю сКуКи яТ.)

Дальше потрясающее по своему психологизму описание невозможности творить.

(Мысли при чтении воспринимаются только буквами, глаза скользят, буквы не складываются в мысли. Хорошо известное каждому состояние, когда душа отключена.)

Напрасная попытка писать стихи. Мы хорошо знаем, КАК творили Пушкин, Моцарт и Рафаэль. Словно под диктовку Неба. И вдруг:

(Прекрасно приоткрытое правило поэтического творчества: подлинная поэзия — это звуки, созвучия — «Москва, как много в этом звуке».)

(Весь раздел попытки чтения и сочинения стихов — классическое описание депрессии.)

Еще одно чудо! Здесь я хочу подразнить моих дорогих читателей и вдохновить их для собственных исследований-погружений. Это высшее счастье!

Никак не могу расстаться с Пушкиным. О, сколько вопросов бы я ему задал! Сколько удивительных вещей бы понял. Самому не успеть даже за долгую жизнь.

И вот еще одно удивительное и точное доказательство единства мысли и чувства.

Это крохотное стихотворение достойно огромной главы, ибо скрывает в себе СТОЛЬКО звуковых и смысловых тайн, что его одного было бы достаточно для того, чтобы доказать невиданное единство всех векторов пушкинского поэтического сознания.

Аграфена Закревская, которой посвящено стихотворение, одна из самых ярких личностей в галерее пушкинских встреч. Я бы назвал ее «Пушкин в юбке», ибо Аграфена вела себя в своем XIX веке как самая раскрепощенная женщина века XX и даже XXI. Я не хочу здесь останавливаться на ее похождениях, скажу только, что все, кто встречал ее, немедленно влюблялись. Причем сильно и серьезно. Даже понимая и чувствуя, что у каждого есть только одна возможность — стать эпизодом в ее безумной жизни. Среди ее «жертв» и Баратынский, и Вяземский, и… Пушкин.

Вот что безумная любовь к ней навеяла Баратынскому:

Вот что вытворяла Аграфена Федоровна с сердцем поэта! Лучшее свидетельство трудно отыскать.

Разве что его же стих, доказывающий, что любовь к ней не имеет границ страсти и протяженности:

Чтобы не уводить книгу далеко в сторону, предлагаю прочесть и другие стихи Баратынского, посвященные Аграфене. Например, этот: «Я безрассуден — и не диво!..»

А вот и Вяземский ревнует свою «медную Венеру» (так поэт прозвал ее за красоту и особый цвет волос).

Но больше всех досталось от Закревской, наверное, Пушкину. Здесь встретились два Дон Жуана. И… Аграфена произвела Пушкина «в свои сводники» (по его выражению в письме к Вяземскому). Она стала рассказывать поэту о своих многочисленных приключениях. Причем не упуская самых интимных подробностей.

И вот о чем взмолился Пушкин:

По-моему, все ясно… прозаических добавлений не надо!!! Это как же надо было довести поэта… «Прекрати, боюсь заразы, боюсь узнать!»

И вот… колоссальная пушкинская месть — стихотворение «Портрет»:

И все, о чем я упомянул в своем рассказе о графине Закревской и ее взаимоотношениях с Пушкиным и его друзьями, мне нужно для того, чтобы показать, КАК и ПОЧЕМУ в таких сложных и невероятных взаимоотношениях родилось это крохотное стихотворение.

Начнем с того, как звучит комета, попадая в плотные слои атмосферы. Всем, кто видел и слышал, известно.

Так:

С-с-с-с-с-ч-ч-ч-щ-щ-щ-ш-ш… (Произнесите вслух, не стесняйтесь!)

Теперь читаем вновь:

Думаю, вы понимаете, зачем я выделил «С», «Щ», «Ш» и «Ч»?

Это ЗВУК КОМЕТЫ!

Но зачем я выделил неожиданные «К» и «ЗЗ»?

Обращаю ваше внимание на то, что эти звуки не существуют до появления «БеЗЗаКонной Кометы». Они вторгаются только на мгновение для того, чтобы показать ее беззаконность. Ни одного «К» в предыдущем тексте, ни одного «З». То есть появление кометы внедряется в «законный» стих и будоражит всю его музыку.

«БеЗЗаКонная Комета В Кругу…»

И дальше — возвращение к предыдущему «кометному» звучанию:

И в заключение — еще одно стихотворение. Оно по духу невероятно близко музыке Моцарта. Всю свою жизнь я наслаждаюсь его невероятной гармонией. Но не в гармонии только его тайна. Этот легчайший, остроумнейший стих — уникальный пушкинский эксперимент.

Об этом стихотворении Александра Сергеевича можно написать целую книгу-исследование. Потому что это не просто стих, а гениальный трактат о поэзии. Но я попробую изложить идею Пушкина кратко. Повторяю стих еще раз для того, чтобы отметить его невероятные чудеса.

В первой главе книги я рассказал бы свои собственные ощущения. Каждый раз, когда что-либо омрачало мое настроение, я читал вслух это стихотворение. И настроение моментально улучшалось. У меня появлялось чувство огромной радости, потребность в творчестве. Я улыбался, ибо понимал, что все печали и горести ничтожны по сравнению с этим моцартовским фонтаном красоты и гармонии. Что же в этом стихе особое, что вызывает у меня такое чудесное чувство счастья?

Стихотворение называется «Рифма». И посвящено рифме.

Рифма — главная героиня стиха. Она как прекрасная женщина, которая вдруг изменила, умолкла, онемела. И даже улетела НАВСЕГДА! Парадокс (для детей: чудо) этого стихотворения в том, что реально рифма не только не улетела или умолкла, а, наоборот, обнимает поэта и его стихотворение, как любимая женщина. Обратите внимание не только на традиционные рифмы, но и на рифмы внутренние. С ПЕРВЫМИ (традиционными) рифмами все ясно. Они играют друг с другом, как дети. А вот со вторыми… внутренними… С музыкой…

Но и это еще не все:

Дальше я не занимаюсь звуковыми играми (хотя они продолжаются), потому что мы подошли к золотому сечению стиха и главной мысли пушкинского трактата.

Поэт обращается к рифме и предполагает, что случилось бы, если бы ей удалось отправиться в далекие времена двух греческих поэтических гениев — Гесиода и Гомера (Гомер — Омир). На горе Олимп тогда находились все греческие боги, о которых великий Гомер рассказывал истории в своих гениальных поэмах «Илиада» и «Одиссея». Как вы помните, Гесиод, Гомер (да и все поэты Древней Греции) не знали рифм, а писали гекзаметром — особым шестистопным ритмом. Количество слогов в строке должно быть обязательно равно 17.

Сам Пушкин в честь перевода Гнедичем «Илиады» на русский язык написал прекрасный гекзаметр:

Итак, Пушкин со своей подругой рифмой отправляется в далекую эпоху гекзаметра и…

Итак!!! Прибыли!!! Золотое сечение стиха!!!

Пушкин проводит феноменальный эксперимент. Как зазвучали бы стихи Гомера (Омира) или Гесиода после пушкинского подарка. Он зарифмовывает миф.

Такого в точности мифа нет у древних греков. Пушкин создает собственный миф. Но герои его рассказа те же, и часть событий описана у греков. Дальше — пушкинская фантазия.

За то, что Феб (Аполлон) убил Пифона, Зевс рассердился на бога солнца и отправил его в Фессалию к горам Тайгета к царю Адмету на целых восемь лет пасти овец. Это подлинный момент из мифа. Дальше читайте пушкинский стих, где гениальный русский поэт представляет нам, как бы звучал рассказ об этом событии у Гесиода или Гомера. В рифму!

Все ясно? Никто не осмелился прийти к Фебу. Кроме богини памяти Мнемозины. Память не позволила ей забыть Аполлона (Феба). Она «притекла» к богу-пастуху и после объятий родила «плод восторгов», то есть плод любви.

Еще одна деталь. В начале стихотворения Рифма — подруга поэта, а в конце улетевшая Рифма превратилась в богиню Мнемозину и в роще Геликона родила от бога света «плод восторгов». А бог света — поэт нашел сбежавшую Рифму — богиню памяти в роще вдохновения!

Вот и соединились древнегреческая поэзия и мифология с европейской силлабо-тонической системой стихосложения.

И, главное, с рифмой.

Вот как восторженно звучали бы стихи древних греков, если бы Пушкин со своей любимицей Рифмой прибыл к ним 2000 лет назад.

Пушкинское чудо!!!

Когда мы читаем описание взаимоотношений Лизаньки Маниловой с ее супругом, то дважды спотыкаемся о странную гоголевскую фразу. Для того чтобы оценить ее, нам нужно перечитать фрагмент гоголевского текста. Сделаем это:

Вот первое препятствие! Гоголь хотел что-то сказать о жене Манилова Лизаньке и вдруг!!! прервал сам себя. Мол, стоит ли, если они были «совершенно довольны друг другом». Но зачем тогда Гоголю нужна эта странная прерванная им же фраза: «Жена его… впрочем…»? Читаем дальше и получим чудное описание семейной идиллии, да такое, что мы на время забываем о странной гоголевской фразе, вызывающей некоторое подозрение в чем-то невысказанном:

Затем идет остроумный текст о том, что же за пределами этой идиллии.

Как всегда у Гоголя, невозможно понять, КТО все это говорит. Автор? Гоголь? Нет, не Гоголь. Явно не Гоголь. Он вместе с нами и Чичиковым только что прибыл в Маниловку и не может знать таких подробностей. Можно предположить, что это жители соседнего имения. Но о соседях нигде не сказано ни одного слова. Но, пожалуй, ближе всего это к осуждающей речи соседей. Допустим, это так. Хотя Гоголь ох какой авангардист. У него и в «петербургской повести» «Нос» та же история. Я писал об этом в книге «Тайны гениев». Тогда мы решили, что от неизвестного лица ВСЕ участники невероятной истории высказывают свое отношение к тому странному факту, что у майора Ковалева пропал НОС!

Далее пойдет самый важный текст. Он нам очень нужен для того, чтобы разгадать два странных гоголевских пассажа о Лизаньке Маниловой. Тем более что в дальнейшем описании есть эпизод о Лизанькином образовании, а также… второе запинание:

Я часто читаю со сцены этот эпизод о методах образования в пансионах. И неизменно мои слушатели хохочут, ибо тогда, как и сегодня, речь шла о школьной реформе… Становится ясно, почему ТАК ужасно в хозяйстве у Маниловой. Ее в пансионе учили «вязанию кошельков, игре на фортепьяно и французскому языку»…

И вдруг… второй сюрприз о Лизаньке, вторая попытка автора что-то сказать. …И опять неудача:

Вы заметили удивительный прием Гоголя? Он вновь попытался сказать что-то чрезвычайно важное о Лизаньке Маниловой, испугался и начал буквально заговаривать нам зубы!

И… все же…

Можно ли разгадать тайну Лизаньки? О чем дважды пытается и так и не осмеливается сказать Гоголь?

Для попытки ответа на этот вопрос нам придется обратиться… к другой поэме другого автора — пушкинскому «Графу Нулину».

Муж Натальи Павловны уехал на охоту.

Вроде бы все в порядке, Наташа делает то, чем никогда не занималась Лизанька. Но… не тут-то было! Оказывается, Наталья Павловна все это ДОЛЖНА была бы делать, если бы… не образование.

Так вот оно что!!! Становится ясно, что пушкинская Наталья Павловна как литературный персонаж находится в теснейшей связи с гоголевской Лизанькой Маниловой. Но какое отношение эта близость персонажей имеет к двум гоголевским нежеланиям рассказать о Лизаньке что-то особенное? (А сомнений в том, что гоголевская Лизанька Манилова — последователь Натальи Павловны, у меня нет. Даже имена: ЛизАнькА МАнилОвА — НатАльЯ ПавлОвнА.)

Но потерпите немного. Доберемся и до тайны. И тогда вам, дорогой читатель, решать, наградить меня медалью Шерлока Холмса или нет. А пока читаем дальше и убеждаемся, что у Маниловой в хозяйстве был такой же беспорядок, как и у Наташи.

Вот чем занималась выпускница благородного пансиона эмигрантки Фальбала…

А теперь… внимание! Вы знаете, что произошло в эту ночь между заезжим графом Нулиным и Наташей. Это вам предстоит читать самим. Напомню только, что Наташа не поддалась любовным чарам графа и отстояла честь мужа. Но в конце поэмы А. С. Пушкин неожиданно лукаво пишет:

А теперь, если еще раз внимательно перечитать два абзаца, выделенных мной в гоголевском рассказе о счастливом браке Маниловых, то становится совсем ясно, ЧТО хотел сказать Гоголь о тайной жизни Лизаньки (то есть о помещике Лидине двадцати трех лет). Весь комический эффект в том, что Гоголь об этом как бы не осмелился сообщить, оба раза пресекая жгучее желание сделать это.

Конечно, все это ТОЛЬКО мое предположение… Но уж больно странно выглядят эти попытки Гоголя сказать о Маниловой… что-то очень-очень важное. И другого объяснения у меня нет.

Вообще, духовная связь с Пушкиным у Гоголя была огромная. Всю его жизнь. Начиная от поклонения и кончая… Но об этом в следующей главе.

Сразу оговорю один важный момент. В этой главе я ничего не утверждаю. Только даю сухие факты. А прочитав их, вы сможете сами судить о том, прав ли я. Если прав, то в какой степени. Только не ругайтесь, если вам покажется, что я посягаю на святое. В крайнем случае, совершенно не согласившись со мной, вы еще раз с особым вниманием прочтете такие любимые и давно знакомые тексты и… улыбнетесь.

Уф-ф-ф… Начинаю.

Вы, конечно, знаете, что вся жизнь Николая Васильевича Гоголя прошла под знаком Пушкина. Можно сказать, что Гоголь с самых юных лет воспитывался на его творчестве. Преклонение было столь велико, что Гоголь однажды (уже впоследствии) напишет:

И не случайно, приехав в Петербург, Гоголь первым долгом желал увидеть кумира своего детства и юности.

Из воспоминаний П. В. Анненкова:

Так поклонение образу Пушкина столкнулось с прозой жизни. Пушкин спит днем не потому, что он всю ночь ВДОХНОВЕННО ТВОРИЛ… Он ночью играл «в картишки». В восторженном восприятии гоголевского гения появилась двойственность восприятия Пушкина как совершенства и Пушкина же как человека с житейскими слабостями. (О пушкинской страсти к картежной игре в Петербурге ходили легенды.)

Да Пушкин и сам об этом пишет. Жестко и самокритично!

(Дополнение к 17-й строфе второй главы «Евгения Онегина», не вошедшее в текст романа в стихах.)

В течение многих лет эти строки были неизвестны читателю. И понятно почему. Помните это?

…Гоголь, интересуясь ВСЕМ, что есть в творчестве Пушкина, об этом знал. Узнал и многое другое (не только картежное). Отсюда родился особый внутренний конфликт в отношении к кумиру. Ничто не могло поколебать преклонения Гоголя перед Пушкиным. Даже когда духовник Гоголя отец Матфей требовал у умирающего писателя отречься от «безбожника» Пушкина.

И все же… осмелюсь… рассказать об одном странном литературном (и не только литературном) парадоксе.

Здесь мы и закончим рассуждения о Пушкине — Хлестакове — Гоголе и о невероятных парадоксах истории их взаимоотношений. Теперь нас интересует другой герой. Возможно, самый странный в истории литературы.

П. И. Чайковский

Вот это да! Час от часу не легче! С трудом переварили невероятную информацию о том, что Онегин НЕ УБИВАЛ Ленского. И еще почище: в гоголевском Хлестакове есть черты Пушкина. Но Петр Ильич против Александра Сергеевича… Два гения русской культуры. Обоими гордится Россия перед всем миром!

Сразу! Без расшаркиваний! Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что великий русский композитор не написал НИ ОДНОГО романса на стихи великого русского поэта? «Соловей мой соловейка» и «Старый муж» лишь подчеркивают тот факт, что ни одно лирическое стихотворение Пушкина не стало основой для музыки Чайковского. А казалось бы, какой соблазн! «Я помню чудное мгновенье». Гениальный пушкинский текст для романса Чайковского. Может быть, потому, что Михаил Иванович Глинка уже сочинил музыку к этому великому стихотворению? Вряд ли это остановило бы Чайковского. Между нами говоря (пожалуйста, не сердитесь!), романс Глинки намного слабее гениального стихотворения Пушкина. Нет-нет, я тоже, как и вы, с детства знаю и люблю этот синтез замечательного композитора и великого поэта. Но если оставить память детства и юности, а подойти к романсу серьезно, то музыка и текст несоизмеримы. Текст о ЯВЛЕНИИ, а музыка о ПОЯВЛЕНИИ! («Я-ави-и-ла-ась ты-ы», — это я распеваю Глинку.) Стихи на уровне Рафаэля, а музыка — красивая и салонная. Время грандиозных романсов Чайковского и Рахманинова еще не пришло. А Глинка довел до совершенства русский городской романс.

«Я помню чудное мгновенье» М. Глинки

https://yandex.ru/video/preview/13061146389034878063

Если бы Чайковский написал цикл романсов на стихи Пушкина, то в русской культуре была бы одна из богатейших страниц. Но… нет. Но почему? Не любил поэзию Пушкина? Очень любил. Вот что он писал: Пушкин «силою гениального таланта очень часто врывается из тесных сфер стихотворства в бесконечную область музыки».

Так почему же не писал?

И вновь, дорогие читатели, я взываю к вашей толерантности. С Чайковским произошло то же самое, что в свое время с Гоголем. Преклонялся, но… страдал от несоответствия творческого гения и морали. Во времена Чайковского о жизни Пушкина ходило множество историй, публиковались даже частные письма с интимными подробностями, которые поэт адресовал конкретным лицам и не рассчитывал на постороннее чтение. Так, фраза Пушкина из письма Вере Вяземской стала известна всей читающей России: «Моя женитьба на Натали (это, замечу в скобках, моя сто тринадцатая любовь) решена». С одной стороны, ужасно раскрывать всем мысли из частного послания. Но с другой — повышенный интерес читающей публики к «солнцу поэзии» вполне объясним. Людям хотелось знать детали жизни своего кумира, создавшего великую литературную вселенную и ушедшего так рано и столь нелепо.

В свое время Гоголь был больше всего потрясен картежной страстью своего бога. Теперь пришла пора Чайковского впасть в ужас от «ста тринадцати женщин». Вот и писал Чайковский романсы на стихи второсортных и даже третьесортных поэтов, но любовные переживания Пушкина в музыку не облек. Поскольку не верил, что можно, много раз влюбившись, каждый раз писать любовные признания. Любовное кредо Чайковского можно определить скорее строчками из стихотворения Алексея Константиновича Толстого «Средь шумного бала», на которое он написал чудесную, тонкую, туманно-вибрирующую и робкую музыку. Стих и романс заканчиваются так: «Люблю ли тебя — я не знаю, // Но кажется мне, что люблю».

«Средь шумного бала» П. Чайковского

https://yandex.ru/video/preview/37598720728262761

А, скажем, стихотворение «Подъезжая под Ижоры», посвященное несгибаемой Катеньке Вельяшевой, которое заканчивается так: «Через год опять заеду // И влюблюсь до ноября», или: «Я вас любил так искренно, так нежно, // Как дай вам бог любимой быть другим» — вряд ли подходящие тексты для Чайковского. Вы можете представить себе подобные стихи с музыкой Петра Ильича? Не говоря уже о других, более фривольных.

Не писал, потому что не верил…

Так и не сложилось в русской культуре…

— Как это не сложилось? — возмутится читатель. — А «Евгений Онегин»? А «Пиковая дама»? Очень даже сложилось!

Но почему же Чайковский, не написав ни одного лирического романса, пишет оперы? Даю вам пару минут для размышлений…

Да потому написал, что ни в «Онегине», ни в «Пиковой даме» у героев ничего не получилось.

Татьяна влюблена в Онегина и всю ночь до рассвета пишет ему любовное письмо. Да еще какое!!! В основном выписки из любимых романов. По-французски: «Пускай погибну я, но прежде // Я в ослепительной надежде // Блаженство тайное зову…» Еще лучше: «Я пью волшебный яд желаний (!!!)». Татьяне 16 лет. Ее письмо в романе — пушкинская шутка. А если быть конкретным, то списано с элегии легендарной французской поэтессы Марселины Деборд-Вальмор. Вот она, элегия!

Уже была твоей, хотя тебя не знала. С рожденья жизнь уже тебе обещана была. А имя нежное твое в душе моей звучало Смятеньем и мечтой, лишь им я и жила. Я, имя услыхав твое, узнала в нем тотчас Себя — в нем все перемешалось, Два существа — в одном, и мне казалось, Что так меня назвали в первый раз. Не чудо ли? Тебя совсем не зная, Была твоей рабой и лишь тебя ждала, И первым звукам имени внимая, Уже в твоей любви уверена была. Я слышу голос твой, иль это страсти стон? В немом объятье наши души утонули. Нет, именем твоим мечты не обманули, Я, не спросив его, шепчу: «Да, это — он!» И с той поры мой слух им очарован, И покорен, и цепью страсти скован. Я этим именем зову весь мир земной, Я им клянусь, к нему стремлюсь душой, Оно везде — и в солнце и в ненастье! Я счастлива и слезы лью от счастья! Восторженной хвалой всегда окружено, Оно слепит глаза своим сияньем ровным, Я имя напишу сейчас. Нет — пусть живет оно Лишь в сердце, да в моей улыбке скромной. Оно и ночью тайную ко мне находит дверцу, Качая колыбель моих волшебных грез. Оно в моем дыханье, в каплях светлых слез, Оно во всем, во всем, чем живо мое сердце. О! имя дорогое! Звук моей любви! Приду на твой призыв, лишь только позови. Ты скрасило мне жизнь. В день смерти роковой, Прошу, последним поцелуем мне уста закрой.

(Сравните с письмом Татьяны.)

Причем у невероятной Марселины элегия — шедевр женской романтической поэзии. А у Пушкина — остроумный «перевод». А вот строчка из письма: «Кто ты, мой ангел ли хранитель // Или коварный искуситель?» — намек на столь любимого Татьяной Ричардсона, где два главных героя — Грандисон и Ловлас (Ловелас) — и являют собой двух типов — «ангела-хранителя» и «коварного искусителя».

И стихи Ленского — пародия на «темную и вялую» поэзию. Но Чайковский этого не видит и не желает видеть. Он и в первом (сцена письма Татьяны), и во втором случае (ария Ленского) музыкой снимает всю пародийность, банальность текстов. В результате мы получили своего рода оперу в опере (сцена письма) и одну из самых проникновенных арий в русской музыке (Ленский). Но главная причина, по которой Чайковский пишет оперу, вот: у обеих лирических пар нет взаимности. Ответ Онегина Татьяне на ее пылкое письмо звучит, мягко говоря, холодно и равнодушно (ария Онегина «Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел…»). Упрощенно говоря, на пылкость, страсть, любовное романтическое безумие шестнадцатилетней девушки Онегин отвечает, что он не собирается жениться, потому что «…не создан для блаженства, // Ему чужда душа моя». И еще лучше: «Супружество нам будет мукой».

Из оперы П. Чайковского «Евгений Онегин»

Письмо Татьяны

https://yandex.ru/video/preview/7931561753756130801

Ария Ленского

https://yandex.ru/video/preview/8542417340923347671

Ария Онегина

https://yandex.ru/video/preview/4967376235384061024

Ария Татьяны

https://yandex.ru/video/preview/2179721787354390134

Ария Гремина

https://yandex.ru/video/preview/2819863532866805343

Вторая пара. Ленский любит Ольгу. «Я люблю вас, // Я люблю вас, Ольга. // Как одна безумная душа поэта // Еще любить осуждена». Но до приезда Ленского Ольга поет арию, в которой дает себе характеристику. «Я не способна к грусти томной, // Я не люблю мечтать в тиши. // И на балконе ночью темной // Вздыхать до глубины души». И далее — самый антиромантический текст. Полная противоположность Ленскому. И, когда Ленский поет свое ариозо (любовное признание), то мы уже понимаем, что оно — в пустоту. Ленский никогда не будет понят. И если он не перестанет вздыхать, называть себя «отроком» («Я отрок был тобой плененный»), а свои чувства — «сердечными муками», то семейная жизнь превратится в фарс. Ольга: «Зачем вздыхать… я беззаботна…» и т. д.

Встретив Татьяну через годы странствий, Онегин неожиданно испытывает чувство любви к светской даме — Татьяне, девочке, которую он когда-то так быстро и нелепо отверг.

И здесь опять ничего не получается! Татьяна: «…я другому отдана; // Я буду век ему верна». И это несмотря на то, что на их последнем свидании Татьяна проговаривается: «Я вас по-прежнему люблю».

Любви все возрасты покорны, Ее порывы благотворны И юноше в расцвете лет, Едва увидевшему свет, И закаленному судьбой Бойцу с седою головой. Онегин, я скрывать не стану — Безумно я люблю Татьяну. Тоскливо жизнь моя текла, Она явилась и зажгла, Как солнца луч среди ненастья, Мне жизнь и молодость, Да, молодость и счастье. Среди лукавых, малодушных, Шальных, балованных детей, Злодеев и смешных, и скучных, Тупых привязчивых судей, Среди кокеток богомольных, Среди холопов добровольных, Среди вседневных модных сцен, Учтивых ласковых измен, Среди холодных приговоров, Жестокосердной суеты, Среди досадной пустоты, Расчетов дум и разговоров, Она блистает, как звезда, Во мраке ночи в небе чистом И мне является всегда В сиянье ангела лучистом. Любви все возрасты покорны, Ее порывы благотворны И юноше в расцвете лет, Едва увидевшему свет, И закаленному судьбой Бойцу с седою головой. Онегин, я скрывать не стану — Безумно я люблю Татьяну. Тоскливо жизнь моя текла, Она явилась и зажгла, Как солнца луч среди ненастья И жизнь, и молодость, и счастье.

И здесь, в своей моральной дискуссии с Пушкиным, Чайковский использует удивительный драматургический прием. Для того чтобы превратить роман в стихах в лирические сцены, он с автором либретто Шиловским выбрасывает массу пушкинских героев. И вдруг… вводит нового! Безликий в пушкинском романе муж Татьяны — генерал обретает имя — князь Гремин! Да еще получает дивную арию — одну из лучших и глубочайших по мелодии и тексту арий в оперной музыке.

Я приведу весь текст арии, где либреттист (вне всякого сомнения, в тесном контакте с Чайковским) использует необычайно глубокие и крайне критические мысли (пушкинские строки, не вошедшие в основной текст романа. И ясно почему!). Вчитайтесь!

Вчитайтесь в эти строки, которыми муж Татьяны князь Гремин описывает, КТО для него Татьяна. Она как божество, «как солнца луч», которая «явилась и зажгла».

Зачем Чайковский дает этот очень сильный образ?

Все очень интересно!

Когда пушкинская Татьяна отказывает Онегину: «…я другому отдана; // Я буду век ему верна», то во времена Пушкина не нужно было объяснять смысл и мораль этой фразы Татьяны. Она — мужняя жена. Перед Богом и людьми. Воспитывалась в патриархальной семье. Читала романы о чистой любви. Она сохранит верность своему мужу. Даже если по-прежнему любит Онегина.

А во времена Чайковского уже была Анна Каренина. И русское мыслящее общество горячо обсуждало ПРАВО женщины пойти за любовью, пренебрегая условностями.

Поэтому Чайковскому для того, чтобы приблизить Татьяну к своему времени, пришлось ввести в оперу конкретного замечательного Гремина, подлинного патриота России, благородного и умного, критичного и (даже) разочарованного в мире, полном

…лукавых, малодушных, Шальных, балованных детей, Злодеев и смешных, и скучных, Тупых привязчивых судей.

Мир, в котором:

Среди кокеток богомольных, Среди холопов добровольных, Среди вседневных модных сцен, Учтивых ласковых измен, Среди холодных приговоров, Жестокосердной суеты, Среди досадной пустоты, Расчетов дум и разговоров… <…> …Она явилась и зажгла… (!!!)

Вот почему Татьяна не уйдет с Онегиным, не оставит Гремина, благородного, умного, тонкого человека, для которого измена Татьяны стала бы потерей смысла жизни.

Вот как сражается Чайковский с любимейшим поэтом против его 113 женщин!!!

И в итоге хочу высказать парадоксальную мысль, которая объединяет проблемы отношения к Пушкину Гоголя и Чайковского. Как ни странно это прозвучит. Именно несоответствие многих черт поведения Пушкина в жизни и его великого творческого дара стало катализатором творчества двух гениев русской культуры, писателя и композитора. Гоголя и Чайковского.

В середине 80-х годов прошлого века я написал пьесу с очень необычным названием: «Высокая гармония, или Яд змеи». Я так увлекся ее написанием, что всегда держал рукопись на рабочем столе и постоянно что-то улучшал, исправлял, дополнял и изменял. Однажды ко мне в гости из Витебска приехала моя мама. Она спросила, что это за рукопись, которая всегда рядом со мной. Я ответил, что это пьеса. О чем? Я рассказал маме ее содержание. «Мишенька, — сказала она. — Я надеюсь, что ты никогда не напечатаешь ее и не отнесешь в театр для постановки? Ее, конечно, никогда не напечатают и тем более не поставят. Но для тебя, для Тани и для вашего сына это может кончиться плохо. Пожалуйста, уничтожь ее! Или спрячь подальше. Но лучше уничтожь. Не нужно рисковать твоими родными и близкими. И твоей работой. Ты выходишь на сцену, у тебя полные залы. Если эту пьесу найдут и прочитают посторонние, твоя жизнь и жизнь твоей семьи будет незавидной».

Я очень любил свою маму и благодарен ей за все, что она для меня сделала. И, конечно, не хотел ее пугать и нервировать. Я пообещал, что ни издавать, ни предлагать пьесу театрам я никогда не буду. «Спрячь ее подальше», — попросила мама. «Хорошо!» Я уехал на гастроли. Мама осталась гостить у нас… Нашел я рукопись… через 25 лет. Она была ТАК спрятана, что, если бы я не взялся каталогизировать свою огромную библиотеку, я бы никогда ее не нашел. Мама есть мама.

…Главный герой пьесы — я. Путник, который решил реализовать свою мечту и посетить уникальную страну на Планете — страну Золотистого сияния. Жители разных стран знают, что есть такая страна. Страна, где всегда и всюду все светится. Свет исходит с неба. Природу этого сияния не может объяснить никто. Вот я-путник и решил отправиться в эту страну, чтобы узнать секрет столь невероятного явления природы. Я иду по стране и любуюсь невиданным светом, льющимся с неба. В нетерпении узнать природу света останавливаю первого же жителя страны и задаю ему вопрос о происхождении сияния. Тот принимает величественную позу и торжественным голосом сообщает, что «свет исходит от идей тридцати семи великих мудрецов, которые правят страной. Мудрецы бессмертны, потому что их существование — гарантия вечности страны Золотистого сияния». Я поблагодарил первого жителя и поспешил расстаться с ним. Понимаю, что мне встретился психически больной человек. Иду дальше, начинает темнеть. И замечаю, что во всех окнах всех домов темно. На улицах нет фонарей. Лишь золотистое сияние слегка подсвечивает в темноте. Но только чтобы случайно не удариться о дерево или не споткнуться о камень. В удивлении останавливаю другого жителя страны. Почему в домах и на улицах нет света? Не вижу в домах лампочек. Тот в страхе оглядывается по сторонам и, убедившись, что вблизи нас никого нет, наклоняется к моему уху и шепчет, что электричества в квартирах нет, поскольку вся электроэнергия, которую вырабатывают электростанции, уходит на поддержку Золотистого сияния. Как! — возмущаюсь я. Это несправедливо, это глупо. Поддерживать сияние в то время, когда в домах жителей страны нет электричества, нет лампочек! Мой собеседник очень испугался, отшатнулся от меня и произнес (причем голос у него звучал теперь так же торжественно, как у первого жителя страны, которого я принял за сумасшедшего):

«Главная мудрость мудрецов, которые правят нашей страной с незапамятных лет, гласит: всякий, кто соединяет между собой факты и понятия, является врагом страны и ее Великих мудрецов, подаривших стране Свет идей».

Нельзя связывать Золотистое сияние и лампочки в домах. Лампочки отдельно, а Золотистое сияние отдельно. Всякий, кто скажет: в домах нет света, ПОТОМУ ЧТО… сияние, уже совершает преступление. Если ты приезжий, если хочешь благополучно вернуться в твою мрачную страну, то запомни: лампочки ВСЕГДА отдельно, а Сияние отдельно.

Столь резкое изменение в поведении второго горожанина я понял только потом. Услыхав мой вопрос, типичный вопрос приезжего, он расслабился и… сказанул сгоряча о том, что лампочки (точнее, их отсутствие) тесно связаны с присутствием сияния мудрецов. Потом он испугался, решив, что я не приезжий, а Трактирщик, косящий под приезжего, и испугался, что я заберу его в Трактирную гостиницу, где будут больно пытать. А еще и не выпустят из подземелья. Как вы уже догадались, в стране Золотистого сияния ВСЕ обозначается не своими именами.

Но я пересказал вам, дорогой читатель, содержание первой страницы из двухсот не ради самой пьесы. Так я решил начать разговор о школе клипового сознания, которая раньше или позже уйдет в небытие. (Лучше раньше.) Что значит клиповое? Кусок географии страны А, оторванный от куска истории страны В, оторванный от литературы страны С и приправленный физикой, все формулы которой выветрятся на уроке физкультуры.

Практически это выглядит так.

На уроке географии — пустыни и саванны Африки, ее же крокодилы, бегемоты…

На уроке истории — история Французской революции.

На уроке литературы — биография и поэзия А. С. Пушкина.

Потом на физкультуре все это перемешивается, и в сухом остатке выходит следующее: Французская революция произошла в Африке, а возглавил ее житель Эритреи Пушкин («под небом Африки моей»).

Это, конечно, шутка. Но!!! В каждой шутке есть доля шутки.

Главное в другом. Мы отдаем своих любимых детей на десять лет чужим дядям и тетям. Означенные дяди и тети будут ежедневно читать нашим детям по шесть-восемь лекций в день. Потом заставлять их дома повторять материал, а потом поставят оценку. От одного до пяти баллов. Гоголь сегодня пересказал 116-ю страницу учебника своими словами на крепкую четверку. А вот Чайковский подкачал. Дисциплину нарушал — мурлыкал какую-то музыку, бил пальцами по крышке стола (представляя себе клавиши. — М. К.), мешал остальным сосредоточиться. В результате Шекспир перепутал все исторические эпохи, что вызвало гнев Л. Толстого. Ученица Ларина Т. весь день под партой писала какое-то письмо. Ларина! Дай-ка письмо. Отдам твоим родителям. А теперь встали! Хором и с песней идем в кабинет химии… взрывать… После 10 лучших лет детства и юности чаще всего выходит такое… Главное — не связывать понятия и явления между собой. Сияние с лампочками.

Но… хватит шутить (ерничать, паясничать). Школу сегодня только ленивый не критикует. А есть ли альтернатива?

Есть! На смену клиповому сознанию должно прийти ассоциативное мышление. Связь всего со всем! Любое явление в нынешнем времени связано с тем, что произошло во времени прошлом. И от того, как мы поведем себя с этим явлением, зависит то, что произойдет во времени последующем. Ассоциативное мышление — это цепь причинно-следственных связей, постигаемых на межпредметном уровне. Нет-нет, эта мысль совершенно не отменяет отдельных предметов. Но главный предмет (метапредмет) — это предлагаемый мной комплексно-волновой урок. На этом уроке (длиною в час, в день, в неделю) с участием учителей, представляющих свои предметы, и в диалоге с ними происходит великое таинство, когда слово или явление проходят через ассоциативные связи в межпредметный космос и формируют то мышление, которое развивает новый взгляд, иную культуру мысли и речи. Опыт показал, что и запоминание, в основе которого лежит ассоциация, связи, намного лучше. Восприятие активнее, мышление живее. А последствия подобных уроков для детского восприятия целебны и радостны.

«Вот это крутейший дядька! Вот бы с ним пообщаться вживую» — так я подумала, когда увидела выступление искусствоведа Михаила Казиника в Совете Федерации. Это видео быстро стало вирусным и распространилось по сети.

Михаил Казиник — один из самых эрудированных людей нашего времени, популяризатор искусства и… как и все гении, он немного не от мира сего.

Поговорили с ним про искусство, тайные послания Достоевского и феминизм, Оксимирона (Oxxxymiron) и рэп-батлы, Бога и воду внутри нас, а еще о чем на самом деле «Сказка о рыбаке и рыбке» (спойлер: о любви и свободе).

22 марта я пойду на его концерт в Уфе.

И. Брамс

Жизнь Брамса вроде не изобилует невероятными неожиданностями. Но если пойти в глубину, то и музыка, и жизнь Брамса — сплошная загадка. Причем психологически сложная и драматичная. И предельно повлиявшая на его музыку. Попробую коснуться одного из самых интимных вопросов жизни Брамса и его странного, труднообъяснимого поведения. Можно сказать, что изучение сверхсложных моментов частной жизни необязательно. Возможно. Но только тогда, когда это не касается понимания особенностей творчества. Разве такое бывает? — спросит читатель. Ведь личная жизнь всегда связана с творчеством. Это правда! Скажем так: почти всегда! Но порой в копании в интимных подробностях нет необходимости. Музыка Моцарта предельно объективна. Как и Гайдна. И необязательно связывать подробности личной жизни с их симфониями, сонатами, квартетами. И это потому, что они классики, их творчество не является их дневником, а отражает расцвет веры в человеческий разум. Но уже Бетховен, третий венский классик, по всем каналам связанный с Гайдном и Моцартом, обнаруживает в своем творчестве связь с эпизодами и особенностями личной жизни.

Потому что Бетховен уже частью своей личности и творчества в романтизме. Он, в отличие от первых двух, обретает независимость от работодателей, склонность к одиночеству и одновременно огромное желание любить и быть любимым. Причем первое (любить) проходит через всю бетховенскую жизнь (он постоянно был влюблен в разных женщин), а второе (быть любимым) становится непреодолимой преградой к счастью.

В результате, с одной стороны, появляются музыкальные произведения, посвященные тем, кого Бетховен любил. Начиная от сонаты «как бы фантазия» — широко известной под названием, данным музыке через пять лет после смерти автора поэтом и музыкальным критиком Людвигом Рельштабом — «Соната лунного света» (в русском переводе «Лунная соната»). Она была посвящена самой значительной любви в жизни Бетховена, графине Джульетте Гвичарди. Затем Тереза Мальфатти, для которой композитор сочинил, пожалуй, самую известную миниатюру всей фортепианной музыки — багатель «К Элизе» («к Терезе», Элиза — ошибка переписчика). Наконец, вокальный цикл «К далекой возлюбленной». Он был посвящен графу Францу Иозефу фон Лобковицу, но в названии цикла — самая главная загадка Бетховена: кто эта «далекая (а в загадочном и неотправленном Бетховеном письме „бессмертная“) возлюбленная»? Письмо было найдено в ящике стола после смерти Бетховена.

Соната № 14 («Лунная»)

https://www.youtube.com/watch?v=GfliuxLRDQA

«К Элизе»

https://yandex.ru/video/preview/10412226930673325005

Вокальный цикл «К далекой возлюбленной»

https://yandex.ru/video/preview/10689863491298532158

Так что ответа на вопрос биографов, КТО ОНА, мы уже никогда не получим.

Симфония № 1 И. Брамса

https://yandex.ru/video/preview/10689863491298532158

Он это сделал, доказав, что после Бетховена симфония не умерла, а продолжает подъем на огромную высоту.

Но главный вопрос, который я хочу раскрыть в этом этюде, о другом. О личной жизни Брамса и ее влиянии на его бессмертную музыку.

Жизнь Брамса внешне совершенно не шокирует, не поражает никакими сверхнеожиданностями. И совершенно мало похожа на романтическую жизнь гения. Он был рано признан музыкальным миром и чувствовал себя в нем как композитор достаточно комфортно. Но это чисто внешний комфорт. Все драматические события происходят на личном поле, в глубоко интимной среде. Говорить и писать об этом надо! Ибо ни у кого из композиторов в истории музыки нет ТАКОЙ связи между гениальной музыкой и важнейшими явлениями личной жизни, как у Брамса, с его в высшей степени загадочным личностным поведением. Более того. Понимание музыки Брамса на глубинном уровне отвечает на очень важные вопросы, связанные с его жизненными обстоятельствами.

«Я, к сожалению, никогда не был женат и, слава Богу, до сих пор не женат».

Да! Так же, как и его кумир Бетховен. Но если Бетховен, насколько мы знаем, любил всегда безответно, то Брамсу отвечали, да еще как.

Я не хочу в этой книге рассказывать подробности главного чувства в жизни Брамса — об этом все интересующиеся могут узнать из огромного количества материалов. Но чем больше книг и статей о любви Иоганнеса Брамса и Клары Шуман, тем дальше истина. Потому что эти чувства — одна из величайших тайн в истории Любви. Двадцатилетний Брамс переступает порог дома семейства Шуманов в Дюссельдорфе. Попасть к великому композитору, перед которым преклонялась вся музыкальная Европа, было не так-то просто. Посылка, которую Брамс осмелился отправить Роберту Шуману, вернулась назад нераспечатанной. Для того чтобы Шуман услышал музыку очередного «гения», нужны были рекомендации. Их дал друг Шумана и уже поклонник юного Брамса скрипач Йозеф Иоахим. (Некоторые считают — величайший скрипач всех времен. Но исходят, разумеется, из отзывов современников, профессионалов, поскольку звукозаписи тогда еще не было.) Брамс играет свои сочинения перед Робертом Шуманом и… тут же получает признание своей гениальности. Шуман зовет жену — Клару, — и юный Брамс играет обоим. Для Клары игра Брамса становится потрясением, как и для Шумана. И Шуман объявляет миру появление Гения:

Я знал и надеялся, что грядет Он, тот, кто призван стать идеальным выразителем времени; тот, чье мастерство не проклевывается из земли робкими ростками, а сразу расцветает пышным цветом. И он явился, юноша светлый, у колыбели которого стояли Грации и Герои. Его имя — Иоганнес Брамс.

Эта последняя в жизни Шумана статья открыла Брамса для мира и мир для Брамса. На Клару юноша произвел невероятное впечатление. Как и Клара на Брамса. Все дальнейшее в отношениях между ними, их взаимные чувства, их расставание после смерти Роберта Шумана, поддается только догадкам и спекуляциям. Их переписка вошла в золотой фонд величайших писем о Любви. (Большую часть писем они по взаимной договоренности уничтожили, но, к счастью, не все.) Клара в глазах и сердце Брамса была дважды недосягаемой героиней. Как великая пианистка (одна из величайших в истории музыки) и как жена гениального Шумана.

«Три песни, соч. 12» К. Шуман

https://www.youtube.com/watch?v=tuq4V5BBDqY

Я отношусь к той категории людей, кто уверен, что, несмотря на любовь, близких отношений между ними не было. (Другая категория предполагает, что были.) Почему я уверен, что не было? Для ответа на вопрос проследим жизнь Брамса после смерти Шумана и разлуки с Кларой, а потом попробуем сделать вывод.

Поведение Брамса в отношении женщин составляет главную тайну его жизни. После смерти Шумана ничто не мешало влюбленным соединиться навсегда. Но… Брамс покидает Клару и уезжает.

Прошло два с половиной года после того, как Брамс оставил Клару. Появляется Агата фон Зибольд. Судя по всему, достойнейшая женщина. Столь же красива, сколь и умна. Дочь профессора Геттингенского университета. Богатейшая личность, прекрасная певица. Их отношения достигли статуса помолвки. Они обменялись кольцами. Весь город знает об этом выдающемся событии, весь знаменитый университет обсуждает предстоящее бракосочетание (кстати, именно в этом университете учился Владимир Ленский). Неожиданно Брамс отменяет бракосочетание, он даже не приезжает в Геттинген. Представьте себе девушку из высшего круга, которая получила «оправдательное» письмо следующего содержания: «Я люблю тебя! Я должен вновь увидеть тебя! Но я не могу носить оковы! Напиши мне, можно ли мне приехать, чтобы заключить тебя в объятия, целовать тебя, говорить тебе, как я тебя люблю!»

…Они больше НИКОГДА не встречались. (Кстати, Агата через несколько лет вышла замуж и была счастлива. А Брамс «сбежал» от брака и любви во второй раз.) Брамс пишет гениальный секстет, в котором увековечивает имя Агаты. Брамс говорит другу: «В нем я избавился от моей последней любви». Чтобы не попасть в ситуации, подобные историям с Кларой и Агатой, Брамс больше НИКОГДА не допускал ТАКОГО сближения с женщинами, чтобы дело могло кончиться женитьбой. Но и здесь СБЛИЖЕНИЕ означает совместные прогулки, объятия, переписка, желание общаться друг с другом. Но не… близость.

Берта Порубшки. Юная красавица из Вены. Певица, остроумица, легкая, светлая, задорная. Брамс понял, что он «попался». От нее нужно «отделаться». Но это безумно трудно! Опять внутренняя борьба! Брамс не может не видеться с ней. Многие качества этого юного чуда очень нужны Брамсу, по сути, уже становящемуся одиноким отшельником. Его тяготит память о двух предыдущих историях. Но… его безумно тянет к Берте. Притяжение и… отталкивание. Чем ближе, тем дальше. Но остыть он никак не может. Уж больно хороша. Чудо-женщина, чудо-человек! И вдруг! О счастье! Берта помолвлена! И выходит замуж за поклонника Брамса, богатейшего магната. И тогда Брамс смело становится другом их семьи. Ведь для него теперь нет никакой опасности. Берта и Артур Фабер до последних дней Брамса остаются его самыми близкими друзьями. И когда Брамс был уже смертельно болен, именно они скрасили последние месяцы жизни умирающего от рака гения.

Элизабет фон Штокхаузен. Пожалуй, самая красивая, самая умная, глубокая и музыкальная изо всех женщин в жизни Брамса. Она начинает брать уроки у Брамса. Когда композитор чувствует, что он опять испытывает любовный жар, он прекращает эти занятия. Избегает встреч! Читать письма Элизабет — глубокое эстетическое наслаждение! Можно влюбиться уже только в автора этих писем. А если учесть, что ее красота равна уму и духовности, то, конечно, нужно прервать не только уроки, но и общение. Как можно быстрее и… бесповоротно! Через несколько лет Элизабет выходит замуж. Брамс… становится другом их семьи. Муж Элизабет — молодой композитор по имени Генрих Герцогенберг. И теперь единственная просьба Элизабет к Брамсу заключается в том, чтобы Брамс хвалил музыку ее мужа. Брамс этого сделать так и не сумел. А со стороны супругов поклонение Брамсу было невероятным, граничащим с обожествлением. Я читаю письма Элизабет к Брамсу, где она описывает свои впечатления от его музыки. Это лучшее, что написано о музыке не только Брамса, но и о музыке вообще.

Поскольку я не пишу биографии Брамса, скажу лишь, что на пути гения встречались еще женщины. И теперь Брамс не только не заходит далеко (как в случае с Кларой и Агатой), но и просто разыгрывает из себя смешного, неуклюжего и веселого ухажера. Ничего серьезного.

Но причину такого поведения Брамса со всеми женщинами его жизни осмелюсь предположить. И великий Зигмунд Фрейд, который все проблемы будущей взрослой жизни пациентов искал в их детстве, скорее всего, поддержал бы мои выводы. Приступаю.

Брамс родился и провел свое детство в ужасающих условиях. В веселых трущобах на окраине Гамбурга, в крохотной трущобной квартире. Пятеро в тесноте. Его отец, выйдя из крестьянского сословия, оторвался от него и, насколько это было возможно, получил музыкальное образование. Научился играть на нескольких музыкальных инструментах. Главным же стал контрабас. В возрасте 20 лет он подался в Гамбург на заработки и нашел работу контрабасиста в увеселительном оркестре, который играл в гамбургских кабачках музыку определенного сорта. Справедливости ради следует добавить, что Иоганн Якоб оказался очень талантливым музыкантом и даже принимал участие в концертах филармонического оркестра. В 24 года он женился на своей квартирной хозяйке, которая была на 17 лет старше его. (Впоследствии такой разрыв в возрасте привел к конфликтам в семье и разводу.) Брамс родился, когда его отцу было 27, а матери 43.

В шестилетнем возрасте ребенок начал учиться игре на фортепиано, что совсем не понравилось его отцу. Нужно научиться играть на каком-нибудь инструменте, чтобы можно было зарабатывать на жизнь, как и отец, в портовых кабачках. Но успехи в игре были так велики, что отец понял: можно играть и на фортепиано для разогретой публики. Ребенок талантлив, он услышит музыку, которая нравится посетителям, и подхватит. Сказано — сделано! Отец взял с собой тринадцатилетнего сына для игры в увеселительных заведениях. Так случилось, что ребенка, а затем подростка и дома (они жили дверь в дверь с увеселительным заведением), и на «работе» окружало такое специфическое общество, что не хватит никакой фантазии, чтобы описать эту обстановку.

Вот фраза Брамса, которую он высказал дочери Роберта и Клары Шуман: «Однажды он сам сказал моей матери, — пишет Евгения Шуман, — что ему еще мальчиком довелось приобрести запас таких впечатлений, увидеть такие вещи, что это навеки омрачило его душу». Подобные воспоминания преследовали Иоганнеса всю его жизнь. Брамс вырос и начал играть в «увеселительных кварталах». Нет никаких сомнений в том, ЧТО имеет в виду Брамс. Представьте себе мальчика невиданной красоты (именно таким подростком он был), в которого были по-своему влюблены обитательницы портовых кабачков. Подобные вещи не раз описаны писателями. Женщины определенной профессии, ненавидящие своих работодателей и клиентов, тянулись к нежному и чистому, гениально играющему на рояле подростку. Все, что они могли дать своему любимцу, — это физическую часть любви. А поскольку в этой сфере они были великими профессионалами, но в данном случае еще и нежными, и влюбленными в этого чистого ребенка, то… Случилось то, что должно было случиться: Иоганнес узнал физическую сторону любви раньше, чем духовную. Причем на самом высокопрофессиональном уровне. Это и стало величайшей трагедией гениального композитора. Он провел главный период жизни, который называют воспитанием чувств, в кабаках и притонах. Обстоятельства детства Брамса, который, несмотря на все преграды, стал одним из трех (три «Б», по выражению Ганса фон Бюлова, — Бах, Бетховен, Брамс!!!) величайших композиторов в истории мировой музыки, доказывают, что, в отличие от таланта (которого могут сломать жизненные обстоятельства), гения сломать невозможно. Он пробьется и проявится. Правда, какой ценой!!! Тончайший, поэтичнейший Брамс в самом начале своего пути узнал дно, мрачную изнанку жизни. Где опошлены и опорочены святые понятия первой влюбленности, первой любви, первого прикосновения, первого поцелуя.

А теперь представьте себе: этот ребенок уже через несколько лет после притонов и кабачков встретит великую женщину и пианистку, композитора (в последнее время прекрасная музыка Клары звучит все чаще), да и к тому же жену человека, находящегося на вершине музыкального Олимпа. К этому невероятному перемещению Брамса очень подходят строки из стихотворения Осипа Мандельштама «Бах»: «Разноголосица какая // В трактирах буйных и церквах».

Итак, возникает чувство. Но оно не имеет ничего общего с прежним «любовным» опытом ребенка, подростка, юноши. Это любовь-поклонение, любовь-обожание. Оно, чувство это, напрочь оторвано от того, что знал Брамс раньше. И у объектов прошлого любовного знания, с одной стороны, и чувств к Кларе — с другой, разумеется, нет никаких точек соприкосновения. И с Брамсом произошло то, что под силу описать только Фрейду в сотрудничестве с Достоевским и Мопассаном. Духовная, божественная, поэтическая сторона любви оторвалась от ее физической стороны. Они попросту не ассоциировались друг с другом.

Так Брамс и прожил жизнь невероятную. Ему встречались феноменальные женщины, само воплощение всех высших качеств Женщины, Мадонны, достойные поклонения, обожествления и преклонения. Но… физическая сторона любви для Брамса навсегда была связана с профессиональными уличными «жрицами». Именно с ними он получал физические наслаждения. И сама мысль о том, что Клара, Агата, Элизабет, Берта и другие величайшие женщины рода человеческого будут выполнять и ту функцию, которая для Брамса с 13–14-летнего возраста была оторвана от духа и осуществлялась теми, кого русский писатель Куприн назвал «клоакой общественных страстей», была невозможна. Я могу предположить, что Брамс попробовал вступить с любимыми в интимные отношения, но уверен, что каждый раз это оканчивалось провалом, отсутствием наслаждения и тем знаменитым ОХЛАЖДЕНИЕМ, которое заставляло Брамса пятиться назад (даже, как в случае с Агатой, дойдя до алтаря), прерывать уроки с прекрасной ученицей, как только начиналось что-то похожее на любовь. Скажу еще резче. Клара, и Агата, и Элизабет, и другие были настолько возвышенны, что представить себе их в роли женщин из портовых кабачков и притонов было невозможно. И Брамсу пришлось вести самую странную жизнь. Как только чувства к прекрасным женщинам доходили до «точки кипения», он убегал от этих женщин и чувств к «красным фонарям». Именно там, с уличными женщинами, он получал ту недостающую часть любви, которую не мог получить от высокодуховных мадонн. Об этом Брамс очень подробно и доверительно разговаривал с замечательным врачом — доктором Бильротом. (Предтечей Зигмунда Фрейда.) Бильрот после этого не мог видеть отца Брамса, считая, что ради заработка этот человек когда-то погубил душу своего сына, лишил его счастья полноценной всеобъемлющей любви к женщине. Единственное слово, которое этот выдающийся врач произнес вслух, было о «безнадзорной» юности Брамса. Бильрот понял, какой тяжелый груз пронес этот гений из детства через всю свою жизнь.

Но почему я затеял весь этот разговор? Давно зная (или, лучше сказать, догадываясь) о том, о чем я здесь написал, я слушал музыку моего любимейшего композитора и слышал то, чего не могли описать в музыке два других величайших. (Мои самые главные композиторы, именно Бах, Бетховен, Брамс). Этот тяжелый «подарок» судьбы (юность, проведенная в трактире) в сочетании с могучим даром, равным ТОЛЬКО баховскому и бетховенскому, позволил Брамсу сочинить такую музыку, подобной которой нет ни у кого. Эта музыка включает в себя огромное воздействие Баха и Бетховена. Эти три гения словно из одного источника. Но игра ребенка-юноши Брамса в портовых кабачках — те простенькие вальсы, мазурки, обработки любимых посетителями мелодий — создала неповторимый Космос брамсовской музыки. От величайших построений высшего образца до легких вальсов, «Венгерских танцев», а также демократичных и ярких финалов его грандиозных концертов, симфоний, квартетов. На Земле нет второго такого композитора, в творчестве которого НАСТОЛЬКО сочетались бы возвышенная элитарность и доступность. И еще одно качество его музыки, которое не сравнимо ни с чем. Вечное стремление, вечная неразрешенность, отсутствие развития самых прекрасных мелодий любви. Подчеркиваю, не отсутствие лирических мелодий (их бесконечно много), а отсутствие романтического развития, приводящего к кульминации, к торжеству чувства, к любовному восторгу. Но темы никогда не заканчиваются, они сменяют друг друга, истаивая и переносясь в другой образ, который, в свою очередь, тоже начинает поиск чего-то неуловимого, недосягаемого. И так до бесконечности. В результате в творчестве Брамса чувствуется не преобладание лирических или героических мелодий и ритмов, а выстраивание самых совершенных по красоте Храмов. Но чем прекраснее мелодии Брамса (их можно назвать величайшими мелодиями любви в мировой музыке), тем более гарантировано знание о том, ЧТО с ними произойдет в их развитии.

Итак: страстное желание, стремление, волнение, возгорание, озарение и… истаивание, угасание, падение, остановка. Или смена состояния. Именно в этом сочетании Брамс, являясь подлинным романтиком, вместе с тем носит черты того, что нужно назвать умеренностью, классической взвешенностью, абсолютной бетховенской выверенностью, архитектурным совершенством форм, чередующих нагревание и остывание. В результате мы получили музыку, которая настолько велика в своем непрерывном развитии, что всякий полюбивший музыку Брамса никогда не изменит ей ни с какой другой. Так трагически сложившаяся линия судьбы и любви подарила нам музыку вечного горения, невиданной красоты, глубины и мужественности.

Постскриптум

Я высказал идею (или догадку), что носил в себе много лет. Музыка Брамса, которую я слышал или играл, подтверждает это внутри меня. В любом случае, если появляется другая точка зрения, она, естественно, имеет право на существование. Если вы услышите в музыке Брамса то, о чем я попытался сказать, полюбите ее, как и я, особой любовью, испытаете любовь и сострадание к одному из гениальнейших людей нашей Цивилизации, задумаетесь о той ЖЕРТВЕ, которую вольно или невольно приносит Гений на алтарь искусства, то мы единомышленники. Ибо здесь теория поцелуя и удара работает в полную силу.

Ранее я ни разу не написал об этом важнейшем для понимания жизни гения в искусстве явлении. Теперь пора.

Когда я общаюсь с искусством гениев, то очень хорошо понимаю этот тезис. Я даже представил себе в детстве образ. Бог, который целует Баха, Моцарта, Бетховена, Шумана, Шопена, Чайковского, Шостаковича и раздает им задания для земной жизни. Они должны стать проводниками божественной (космической) Энергии для того, чтобы люди на Земле не потеряли связь с энергетическим космическим источником. Каждый из гениев должен выстроить на Земле свой Космос, помочь людям не растеряться, не измельчиться, не раствориться в земных нелепостях, несправедливостях, войнах, разрушениях. Идея, которую я воспринял, когда мне было 10–12 лет, такова: искусство (в данном случае музыка) — главный язык человеческой цивилизации, постоянное напоминание о Замысле гармоничности, единства и сверхценности существования человечества. Гениальные композиторы — проводники сей божественной идеи.

Об этом совершенно точно написал в своей книге «Игра в бисер» Герман Гессе:

Это, на мой взгляд, лучшее и глубочайшее из всего, что написано о музыке.

Итак, Бог целует своего Посланника и отправляет его на Землю, дабы защитить людей Гармонией, совершенной структурой.

И это знание, а точнее представление, помогало мне уже в детстве наслаждаться музыкой. Это же чувство определило мою будущую жизнь.

В пионерский лагерь я брал с собой скрипку с верой в то, что я открою для своих товарищей-пионеров смыслы красоты и гармонии. Но… терпел фиаско. Надо мной и моей скрипкой смеялись, дразнили и никак не собирались услышать и вдохновиться.

Через много лет во время работы в филармонии, выходя из автобуса, в котором мы ездили по деревням во время ежегодного фестиваля «Мастера искусств — труженикам села», я прятал футляр со скрипкой под плащом. Ведь афиши во время сельского фестиваля были глухими (без обозначения программы и содержания концерта). Прятал, чтобы раньше времени не отпугнуть наших слушателей «симфониями и филармониями». На афишах было написано: «Большой концерт артистов». Мы называли наши дышащие на ладан автобусы с длинными моторами «фурцвагенами», по фамилии тогдашнего министра культуры Фурцевой. Эти автобусы вечно были простужены: чихали, кашляли, а моторы постоянно глохли.

Я знал, что после того, как я выйду на сцену без скрипки и поговорю с сельскими слушателями 20–30 минут, я смогу неожиданно вынести скрипку и сыграть на ней красивые мелодии. Я завоевывал доверие и право играть «Лебедя» Сен-Санса, мазурки Венявского, «Венгерские танцы» Брамса и другую популярную классику.

По мере роста моего ораторского мастерства и силы воздействия моего слова, я постепенно стал разнообразить репертуар. И люди воспринимали мою музыку, а также музыку, которую пели певцы и певицы из моей «бригады». Да-да, так и называли: «бригада Казиника». Певцы любили ездить со мной по деревням, потому что они имели возможность петь не популярные тогда песни, а классику для аудитории, которую я настраивал на восприятие.

Мне удалось привести к классической музыке немало людей.

Но… возвращаюсь к теории поцелуя — удара. Итак, гений, поцелованный Богом, отправляется на Землю для того, чтобы родиться, вырасти и проявить свой Дар божественного поцелуя.

Но вот какая странность! Растет на Земле поцелованный Бетховен. Уже и музыку сочиняет. Но… что-то не то. Музыка не хуже (но и не лучше) многих других (нецелованных) композиторов. Нет! Неплохая музыка. Порой даже очень приятная. Но… это не то, о чем мыслил Целующий. У Бетховена был поцелуй и задание: написать музыку великого совершенства, радости и печали, выстроить на Земле музыкальное здание необычайной красоты и совершенного смысла, стать невиданным до сих пор музыкальным архитектором. Он должен «высекать огонь из людских сердец» (фраза позднего Бетховена). Но… никакой огонь не высекается. Сидят, слушают, в меру аплодируют. Ничего особенного не происходит. Приличная музыка. Не хуже, чем у других. А можно и без нее. Звезд с неба не хватает. Нужно что-то делать. Придется ударить. Поцелуя оказалось мало. А удар нужен для того, чтобы завести невиданный творческий процесс, разжечь огонь. А что, если композитора оглушить? Чтобы слышал все хуже и хуже. А в конце концов оглох окончательно. Случится одно из двух. Либо покончит жизнь самоубийством (что за жизнь глухому композитору!), либо произойдет что-то невероятное. Преодолел суицид (хотя даже завещание написал), и… началось гениальное Творчество. Бог подумал, что одной глухоты мало, решил устроить жизнь Бетховена так, чтобы он ни от кого не получил ответа на свои любовные чувства. Устроил! Ни от кого и никогда не получил! Одинокий, глохнущий… Да еще характер такой, что мало кто из друзей выдерживал. Некоторые терпели из-за гениальной музыки. Но результат… Все симфонии (9) гениальны, все фортепианные сонаты (32) феноменальны, и скрипичные (10) непревзойденны, все фортепианные концерты (5) — шедевры, единственный скрипичный концерт — величайшее из всего, что написано в этом жанре, объект молитв и поклонения для всех, кто чувствует музыку, все увертюры («Эгмонт», «Кориолан», «Леонора» № 3) — абсолютные образцы бессмертной музыки. Более того: чем хуже Бетховен слышал, тем сильнее разгорался его творческий дар. А в полной глухоте он написал музыку, которую и сегодня трудно оценить, ибо она говорит напрямую с Творческим Духом.

Все его творчество — «Я схвачу Судьбу за глотку», «От мрака к свету, через борьбу к победе» (знаменитые бетховенские фразы). Схватил! Привел к Свету! Создал грандиозные Божественные построения. И всего-то нужно было поцелованного ударить глухотой и вдобавок одиночеством.

Дорогие взрослые!

Эта книга в первую очередь — для вас. Именно вам я рекомендую прочесть «Сказку о рыбаке и рыбке» А. С. Пушкина вдумчиво, увидеть в гениальном творении глубокий смысл и затем поделиться своими открытиями с детьми.

Это приведет к навыкам глубокого чтения. Дети сделают первый шаг к творческому мышлению, к погружению в тексты выдающихся произведений искусства.

Кроме пушкинской сказки, которую сопровождают мои размышления, в книге вы прочтете ее первоисточник — сказку братьев Гримм (очень важно понять, КАК великий поэт изменил померанскую сказку, обработанную братьями Гримм, превратив ее в абсолютный шедевр) и еще махонькую скандинавскую сказку.

Для ребенка это станет первым литературным исследованием, которое повлияет на последующее мышление, позволит увидеть многозначность великих текстов, поможет в жизни анализировать и понимать окружающий мир, людей, события.

В путь, мои дорогие, большие и маленькие!

Я начал читать довольно рано. Родители рассказывали, что по складам — с трех с половиной лет, а бегло — после четырех. И с памятью мне повезло: первый и второй раз читал по тексту, а потом наизусть. В пятилетнем возрасте я уже знал на память сказки Чуковского, Маршака и, конечно, Пушкина.

Воспитательницы в детском саду быстро осознали для себя все преимущества моего чтения: сажали меня на стульчик перед детьми, а сами уходили по своим делам. Они знали, что, пока я читаю детям, они, воспитательницы, могут быть спокойны. Дети слушали как завороженные — я это хорошо помню. Сколько времени я удерживал их внимание? В детстве трудно оценивать время — оно воспринимается совершенно по-другому, чем во взрослой жизни. Помню, когда мне исполнилось десять лет, я думал: «Я так давно живу, а мне только десять. А ведь потом еще десять, и еще десять, и еще, и еще!» Я тогда не знал, что каждые десять проходят в два раза быстрее, чем предыдущие. А после сорока… Именно об этом невиданном «беге времени» писала Анна Ахматова: «Но кто нас защитит от ужаса, который // Был бегом времени когда-то наречен?[9]»

Все же думаю, что каждый раз читал я не меньше часа-полутора. Иначе воспитательницы не успели бы пройтись по магазинам и вернуться с авоськами, полными продуктов.

А я читал и наслаждался чтением вслух, я чеканил ритм и играл рифмами, говорил разными голосами от имени разных героев. И большую часть мыслей и чувств, которые связаны со сказками А. С. Пушкина, как это ни покажется странным, я вынес оттуда, из раннего детства. Я представлял себя самим Пушкиным, веселым и остроумным, шагающим и поющим. Запомнился такой эпизод. Однажды, когда я должен был в очередной раз читать детям и спросил их, что они хотят услышать, то сразу несколько человек заявили: «Про ба-ба-ба-ба-риху». Не про царевну Лебедь, даже не про князя Гвидона, а именно про бабу Бабариху. Звуки, которые запомнились больше всего. В детстве активнее воспринимается музыка стиха, чем его смысл.

«Сватья», «извести», «перенять гонца» — все это слова, которые нужно либо объяснять детям, либо просто пропевать.

Перед нами не просто сказка великого сказочника, но уникальная философская притча о самом главном из всего, что существует в человеческой жизни, — об искусстве, о его спасительной силе.

И еще о том, что маленький и хрупкий творец может победить огромную силу глупости. И еще: о подлинных и фальшивых ценностях. Ведь глупость способна принять фальшивку за подлинное. И даже упорствовать в своем неведении.

Эту сказку я написал, когда мне было 22 года — в 1973 году. За 47 лет ее актуальность нисколько не уменьшилась. Впрочем, судите сами.

Ладно, хватит беречь титулы. Внимательно оглянемся по сторонам и скажем. Король — он же Король дураков.

Со времен, описанных в этой правдивой истории, минуло несколько лет. За это время в Королевстве произошло немало важных событий.

В результате заговора придворных произошел дворцовый переворот. Король был казнен, и коронованным главой Королевства стал бывший Министр По Всему. (Он же и возглавил переворот.) Новый король оказался настоящим реформатором. Первое, что он сделал, — разогнал «Ансамбль движущихся ушей», пополнив его участниками Королевскую гвардию.

Королевскому Повару присвоил звание Королевского Шеф-Повара. Отправил в тюрьму бывшего Придворного Поэта за то, что тот на протяжении многих лет занимался антигосударственной деятельностью, неоправданно восхваляя в своих «произведениях» преступного короля. А Королевского Крикуна по-петушиному новый король донельзя приблизил к себе, сделав его Министром По Всему. И теперь Ку-ка-ре-ку Крикуна приобрело значительно большее количество оттенков, лишившись былого петушиного однообразия. Этим самым новый король исключил возможность любого дворцового переворота.

Но все эти события ничтожны по сравнению с главным.

Главное же из всего, произошедшего за эти годы, состоит в следующем. Несколько поправив свое здоровье после тяжелых моральных и физических потрясений, связанных с изгнанием из Королевства и побоями, Поэт написал сборник стихов, подборку из которых мы предлагаем вашему вниманию.

П. Кончаловский. Пушкин в Михайловском

Пушкинский Петербург

Роман классической, старинный, Отменно длинный, длинный, длинный, Нравоучительный и чинный, Без романтических затей. Наталья Павловна сначала Его внимательно читала, Но скоро как-то развлеклась… А. Пушкин. «Граф Нулин»

Иллюстрация к поэме А. Пушкина «Граф Нулин»

Онегин с Ленским в гостях у Лариных

Е. Самокиш-Судковская. Иллюстрация к роману А. Пушкина «Евгений Онегин»

Онегин у ног Татьяны

Е. Самокиш-Судковская Иллюстрация к роману А. Пушкина «Евгений Онегин»

Иду в гостиную; там слышу разговор О близких выборах, о сахарном заводе; Хозяйка хмурится в подобие погоде, Стальными спицами проворно шевеля, Иль про червонного гадает короля. А. Пушкин «Зима. Что делать нам в деревне?..»

Ничто не могло поколебать преклонения Гоголя перед Пушкиным.

М. Казиник

К. Мазер. Н. Гоголь

Дом голландской церкви на Невском проспекте в Санкт-Петербурге

Здание Двенадцати коллегий в Петербурге в начале XIX века

Чичиков у Манилова

В. Андреев. Иллюстрация к поэме Н. Гоголя «Мертвые души»

…Манилова воспитана хорошо. А хорошее воспитание, как известно, получается в пансионах. А в пансионах, как известно, три главные предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни, фортепьяно, для составления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов.

Н. Гоголь. «Мертвые души»

Лейпциг

О, где б я ни был, размышляю о том, как выбрать верный путь, тружусь, и не понять лентяю, в чем этой бренной жизни суть, а если и придет тревога, дымлю, молюсь и славлю Бога. «Назидательные размышления курильщика табака» Из тетради И. С. Баха для Анны Магдалены

Р. Эйхштадт. Бах играет перед Фридрихом Великим

Церковь Св. Фомы в Лейпциге

На основной работе Баха в церкви Святого Фомы был большой хор, а также хор мальчиков, прекрасный орган, клавесин. И вновь работник церкви Бах пишет музыку для богослужения: два величайших церковных творения — «Страсти по Матфею» и Мессу си-минор.

М. Казиник

Джульетта Гвиччарди. Самая значительная любовь в жизни Бетховена. Ей посвящена «Лунная соната»

Тереза Мальфатти, для которой Бетховен сочинил, пожалуй, самую известную миниатюру всей фортепианной музыки — багатель «К Элизе»

Вид на Вену с Бельведера

…Высекать огонь из людских сердец

Л. Бетховен

К. Штилер. Портрет Бетховена с партитурой Missa Solemnis («Торжественная месса»)

Вид на Дом Плезанса князя Дмитрия Михайловича Голицына

Гамбург

«Я знал и надеялся, что грядет Он, тот, кто призван стать идеальным выразителем времени; тот, чье мастерство не проклевывается из земли робкими ростками, а сразу расцветает пышным цветом. И он явился, юноша светлый, у колыбели которого стояли Грации и Герои. Его имя — Иоганнес Брамс».

Р. Шуман о И. Брамсе

«Я, к сожалению, никогда не был женат и, слава Богу, до сих пор не женат».

Иоганнес Брамс

Иоганнес Брамс

Гамбург

Клара Шуман — главное чувство в жизни Брамса

Роберт Шуман

Дорогой Роберт Шуман!

Ты — гениальный романтик, сказочник.

И великий мелодист.

Ты с детства будешь погружен в мир книг, сказок, фантазий. И это будут удивительные истории, которые воздействуют на твой музыкальный мир.

М. Казиник

У Андерсена много замечательных сказок и историй.

Их существование так же важно, как и существование музыки Моцарта, картин Рафаэля, фресок Микеланджело.

М. Казиник

К. А. Йенсен. ГХ. Андерсен

Копенгаген

Тун, общий вид, Бернские Альпы, Швейцария

Мы почитаем классическую музыку за некий экстракт и средоточие нашей культуры, ибо она есть наиболее отчетливый и характерный жест последней. В этой музыке мы видим наследство античности и христианства, дух светлого и мужественного благочестия, непревзойденную рыцарскую этику. Ведь в конце концов каждое классическое самовыражение к ультуры есть свидетельство определенной этики, есть доведенный до пластической выразительности прообраз человеческого поведения.

Герман Гессе. «Игра в бисер»

Герман Гессе

Дворец Шатле и новый «Пальмовый фонтан» на площади Шатле, Париж

Вид на Париж с моста Пон-Нёф

Фредерик Шопен! Иди в мир и научи его дышать красотой, нежностью, вдохновляться твоими мелодиями.

М. Казиник

Фредерик Шопен

Набережная Невы в XIX веке

Чайковский воспевает высшую любовь. Даже если путь к ней проложен через страдания.

М. Казиник

Петр Чайковский