Когда Мадлен вошла в лавку, мадам Дюбуа разговаривала с Марией Луизо. Обе женщины обсуждали событие, вот уже двое суток лихорадившее дом. Об этом событии говорили во всех семьях, населявших этот дом, и репортеры разных газет то и дело наведывались, чтобы узнать — нет ли чего новенького.

— Это ты, Мадлен? — обернулась на стук двери мадам Дюбуа.

Ей было не больше тридцати лет, но она уже начинала полнеть. Сколько Мадлен себя помнила, мадам Дюбуа всегда стояла за прилавком, посреди корзин с картофелем, луком, апельсинами, яблоками. За многие годы она стала неотделимой от окружавших ее вещей.

Мадлен приходила сюда запросто. Мадам Дюбуа дружила с ее бабушкой. Они могли часами о чем-то говорить и смеяться за чашкой кофе, пристроившись у маленького столика в задней комнате, представлявшей собой нечто вроде склада. Иногда мадам Дюбуа оставляла Мадлен за себя в лавке. Она доверяла ей отпускать покупателям товар, получать деньги и класть их в кассу.

Мадлен с этим прекрасно справлялась. К тому же она была неплохим психологом: если заходил случайный посетитель, зажиточный на вид, Мадлен набавляла цену. Немного, но набавляла. Не из корыстных целей, конечно. Для нее это просто была игра.

— Бабушка к вам не заходила? — спросила Мадлен.

— Заходила. Она ушла и обещала вернуться, — ответила мадам Дюбуа и вновь повернулась к Марии, продолжая прерванный разговор. — Но это поразительно!.. Я ведь их видела. Они стояли вот там, на углу, около бара!.. Один высокий, седоватый, а другой помоложе, как будто с усами… Я это прекрасно помню!.. Они стояли и смотрели на наш дом!.. Я тогда подумала, не собираются ли они зайти ко мне, и еще несколько минут не запирала двери своей лавки.

— А что предпринимает Шантелье? — спросила Мария; ее худощавое лицо с чуть выступающими скулами казалось усталым; по-французски Мария говорила не очень чисто; несмотря на то что она пятнадцать лет жила в Париже и была замужем за французом, произношение давалось ей с трудом.

Мадам Дюбуа развела руками.

— Молчит!.. Но я не думаю, что он примет их условия!..

— Как это жестоко, воровать детей! — вздохнула Мария.

— Я бы им просто головы оторвала! — воскликнула мадам Дюбуа. — Конечно, Жак не самый лучший в мире ребенок, и я не слишком люблю всю семью Шантелье, но люди, которые идут на такие авантюры, — просто ублюдки!.. Мадлен, милочка, подними-ка луковицу с пола!..

Мадлен подняла луковицу, бросила ее в корзину и продолжала молча слушать разговор двух женщин.

Ей не хотелось сидеть одной дома. Бабушка куда-то ушла, отец еще не вернулся с работы. Матери у нее не было: она умерла три года назад.

По всем правилам Мадлен должна была бы сразу же засесть за уроки, но не смогла совладать с собой. Ее тревожила судьба Жака. Где же узнать последние новости, как не в лавочке мадам Дюбуа!..

…Это случилось позавчера. Они вместе с Жаком возвращались из школы. Ему, как всегда, мешали встречные тумбы, решетки заборов и витрины магазинов. Он прыгал, трещал палкой по железным прутьям ограды сквера, строил гримасы манекенам и при этом болтал без умолку. Он мог говорить о чем угодно: о том, что своими руками задушил ядовитую змею, которая уползла из зоологического сада; что мечтает поступить в бродячий цирк и стать акробатом; что собирается поехать в Советский Союз, к Черному морю, где летом живут ребята…

— Ты поедешь со мной и будешь переводчицей!.. — говорил он при этом Мадлен.

Мадлен в ответ только хмурилась. Да, конечно, она хорошо знала русский язык, которому ее научила бабушка, но ехать в Россию пока не собиралась.

Давным-давно, когда бабушке было столько же лет, сколько сейчас Мадлен, ее семья переехала из России в Париж. Родители бабушки давно умерли. Они оставили ей в наследство пятиэтажный каменный дом, который находился на родине в Одессе. Бабушка бережно хранила в деревянной шкатулке бумаги, удостоверяющие, что дом действительно принадлежит ей. Однажды она показала Мадлен эти стершиеся на сгибах старые пожелтевшие бумаги.

— После моей смерти дом будет принадлежать тебе! — торжественно сказала она.

Отец Мадлен — его звали Густав — посмеивался над бабушкой. Он не верил, что русские отдадут ей дом. Да и сохранился ли он? Ведь в Одессе была война и многие здания разрушены.

Однажды Мадлен рассказала все это Жаку. И Жак предложил:

— Давай напишем в Одессу письмо!.. В тот самый дом, который принадлежит бабушке… Если он сохранился, то в нем наверняка живут ребята. Попросим, чтобы они нам ответили.

Бабушка всегда была против того, чтобы Мадлен дружила с Жаком. Его отец был коммунистом, он работал во Всеобщей конфедерации труда[1].

Однако прекратить эту дружбу бабушка не могла. Она добилась только того, чтобы Жак не бывал в их квартире.

Предложение Жака написать в Одессу письмо заставило бабушку снисходительнее отнестись к этой дружбе.

Сперва она долго советовалась по поводу письма со своими приятельницами, такими же, как она, старухами, некогда покинувшими родину. И, наконец, решила, что в этом письме не кроется для нее опасности. Наоборот, таким путем она, может быть, узнает все, что ей надо.

Несколько дней подряд, после школы, Мадлен и Жак сразу же садились сочинять письмо.

Сначала ребята просто хотели, как это требовала бабушка, узнать, цел ли ее дом. Но постепенно их письмо обрастало всевозможными подробностями. Ребята рассказывали в нем о своей жизни, о том, как учатся, как провели лето. Жак хотел вставить туда свою любимую историю о змее, удравшей из зоологического сада, но Мадлен запротестовала. Обманывать ребят, которых они не знают, казалось ей просто невозможным.

Бабушка несколько дней читала и перечитывала это письмо, куда-то его носила показывать и в конце концов согласилась с его содержанием.

Ребята долго спорили, на каком языке написать письмо: на французском или на русском. Мадлен утверждала, что надо на русском. Уж если она этот язык знает, зачем же заставлять русских ребят заниматься переводом. Но Жак утверждал, что они — французы и должны писать на своем родном языке. Их спор разрешил отец Жака. Он предложил им вложить в конверт два письма: одно, написанное по-французски, другое — по-русски. Так они и поступили. Кроме того, Жак написал еще коротенькое обращение от себя.

Письмо ушло неделю назад. На конверте были указаны только город, улица и номер дома без адресата. Взглянув на него, бабушка озабоченно поморщила лоб.

— Ну, пусть идет на деревню к дедушке! — вздохнула она. — Кто-нибудь да получит!..

Это письмо еще больше сдружило Мадлен и Жака — оно было их общим делом.

И вот теперь Жака нет. Он исчез…

Позавчера, когда Мадлен видела его в последний раз и когда они вместе возвращались из школы, Жак был просто невыносим. За два франка, сэкономленные от завтрака, он купил водяной пистолет. Нажмешь на курок, и струя воды летит вперед на несколько метров.

Он то и дело отставал от Мадлен, сзади прицеливался в нее и кричал:

— Ты ограбила банк!.. Сейчас я тебя застрелю!..

Волосы и спина у Мадлен стали совсем мокрые. Сперва она по-хорошему просила его перестать, но это только еще больше распаляло Жака.

— Ах так, ты, значит, боишься справедливого возмездия!.. — кричал он и стрелял снова.

Наконец Мадлен не вытерпела и бросилась бежать. Это было уже совсем недалеко от дома… Лучше бы она тогда не оставляла его одного!..

Два часа спустя обеспокоенная мадам Шантелье постучалась в их квартиру и спросила у Мадлен, не знает ли она, где Жак. Мадлен удивилась, что Жак до сих пор не приходил домой. Может быть, сломался пистолет и он пошел его обменить?..

Но прошел еще час, и еще один час, а Жак все не появлялся. Мадлен сидела на подоконнике и смотрела во двор, — его не было. Наконец она не вытерпела и, несмотря на протесты бабушки, пошла к Шантелье. Она застала мадам Шантелье в слезах. Посреди комнаты, горестно опустив плечи, стоял отец Жака. В руке у него была какая-то бумажка. Мадлен поняла, что случилась беда. Уж не связано ли это с письмом, которое они послали в Россию?

— Надо заявить в полицию! — сказал Шантелье. — Они не имеют права!.. Бандиты!..

Мадам Шантелье рыдала:

— Ради бога, не делай этого!.. Они его убьют!..

Оказалось, что Жака похитили. Он уже был возле самого дома. И вдруг исчез.

…Теперь Мадлен стояла в лавке и слушала разговор мадам Дюбуа и Марии об этом событии. Слушала, хотя они повторяли то, что ей давно известно.

Никаких новых подробностей нет. Да и откуда им быть? Мадам Дюбуа предполагает, что его похитили два незнакомца, которых она видела тогда на другой стороне улицы. Но они ли это?..

Только один человек на свете знает немного больше, чем другие. Он бы мог об этом сказать, но не хочет. И его молчание терзает Мадлен…

Наконец Мария расплатилась и собралась уходить.

— Пойдем ко мне, Мадлен, — сказала она по-русски.

— Сейчас не могу, — так же по-русски ответила девочка. — Мне надо подождать отца.

Мадлен часто бывала у Марии. Она любила возиться с ее малышами, особенно нравилось ей купать их, тереть их розовые спинки, слушать их веселый писк.

О чем бы они с Марией ни заводили разговора: о погоде, о повышении цен на картофель или о взрыве атомной бомбы в штате Невада, бабушка обязательно находила повод ввернуть несколько слов о своем доме.

Мария называла ее «недорезанной буржуйкой» и после разговора с ней еще больше тосковала по родине. Она не знала, живы ли ее отец, мать и сестра. Мария писала в Одессу по старому адресу, в тот дом, где прошло ее детство, но ответа не получила.

С Мадлен Мария отводила душу, ведь та была единственным человеком, с которым она могла поговорить по-русски. И Мадлен тщательно оберегала от бабушки свои отношения с Марией…

Мадам Дюбуа не терпела, когда они при ней начинали разговаривать по-русски.

— Слушайте, вы! — крикнула она. — Перестаньте трещать на своем тарабарском языке или я заявлю в полицию о новом заговоре русских!

Мария засмеялась, подтолкнула Мадлен вперед, помахала мадам Дюбуа рукой, и они вышли из лавки.

— Приходи вечерком! — сказала она Мадлен. — Сегодня я купаю ребят!..

— Обязательно приду! — пообещала Мадлен.

Когда Мария скрылась в воротах, она прижалась к выступу стены и стала смотреть вдоль улицы, по которой двигался поток машин. Из всех одинаковых, как десять тысяч близнецов, такси ее наметанный глаз тотчас узнавал машину отца, как только она появлялась вдали.

День был серый и дождливый. В такой день дома кажутся особенно темными, а улицы безрадостными.

Худенькая, в голубом, туго подпоясанном плаще, Мадлен, несмотря на свои двенадцать лет, казалась совсем малышкой. Ее тонкие ножки зябли на ветру. Ей давно бы пора пойти домой. Ведь, вернувшись, отец сразу поднимется наверх. Но на это уйдет несколько минут, а Мадлен не хочет их терять. Она должна узнать все как можно скорее. Она волнуется. Сегодня в школе она была так невнимательна, что учительница, мадам Жозетт, обычно добродушная и снисходительная, сделала ей замечание.

…Вдруг Мадлен сорвалась с места и побежала вдоль тротуара навстречу тормозящей машине.

Сквозь залитое дождем ветровое стекло на нее глядело размытое, в водяных струях, лицо отца. Мадлен показалось, что он смотрит на нее с улыбкой.

Вот хлопнула дверца. И отец уже стоит на тротуаре, высокий, сумрачный, в своей серой куртке и форменной фуражке шофера. Но обычной улыбки, которой он всегда встречает Мадлен, нет на его лице. Мадлен понимает — дело плохо, очень плохо.

Отец обнимает ее за плечи, и они идут рядом к своему дому.

— Ты что-нибудь узнал? — спрашивает Мадлен.

— Нет, ничего! — отвечает отец.

По лестнице он шагает быстро, сразу через две ступеньки, Мадлен едва поспевает за ним. Ей кажется, он что-то знает, но не хочет сразу сказать.

Войдя в квартиру, отец быстро скинул куртку, привычным движением бросил на столик перед зеркалом фуражку и крикнул:

— Мадам Жубер!..

Никто не отозвался. Он заглянул на кухню, потом и комнату и удивленно оглянулся на Мадлен.

— Я тебя накормлю, — сказала она.

— А где же мадам Жубер?

Мадлен не ответила. Отец недовольно кашлянул. Вернулся в переднюю, снял ботинки и надел туфли на мягкой подошве.

— Сколько сейчас времени? — спросил он.

— Два часа, — ответила ему из кухни Мадлен.

— Мне кажется, русские церкви работают круглые сутки!..

Он долго мылся в ванной, а Мадлен разогревала ему еду. Больше всего в жизни она любила те редкие часы, когда они оставались с отцом вдвоем и она чувствовала себя в доме хозяйкой. Она мечтала сварить луковый суп, такой же душистый, какой варила в школе мадам Элен, учившая домоводству. Но это случится гораздо позже, когда она перейдет в пятый класс.

Наконец отец сел за накрытый стол. Мадлен поставила перед ним бутылку красного вина, тарелку с горячим мясом, а сама присела напротив, подперев кулачками щеки.

— Ты будешь есть? — спросил отец, наливая в стакан вино.

— Нет, подожду бабушку!..

Отец усмехнулся:

— Наверно, в Париже мы единственная семья, где все едят в разное время! — Он отпил глоток и стал резать мясо.

Мадлен молчала. Она умела молчать так выразительно, что молчание ее было сильнее всяких слов. И отец, перехватив ее выжидательный взгляд, хмуро наморщил лоб.

— Мы не должны вмешиваться в это дело, Мадлен, — твердо сказал он.

— Но они могут убить Жака!

Отец продолжал медленно жевать мясо.

— На прошлой неделе я вез его отца! Шантелье сказал, что получил предупреждение! Надо было подумать о судьбе сына!..

— Жак ведь ни в чем не виноват!..

— Да, он не виноват! Но Шантелье любит выступать на митингах!.. Ты слишком мала, Мадлен, чтобы понять все это!.. Хорошо, что они только украли Жака. Было бы гораздо хуже, если бы они подложили пластик. Кто знает, что бы тогда стало с нашим домом!..

— Папа, — умоляющим голосом сказала Мадлен, — но они же могут убить Жака!..

Густав стукнул кулаком по столу.

— Они все могут!.. Убить меня! Сжечь мою машину!.. Наконец, и тебя тоже могут украсть… Да, да, — прищурившись, сказал он, — и тебя!.. Нет, не хочу вмешиваться в это дело!.. И ты молчи!.. Пусть выпутываются сами!.. Мое дело возить того, кто платит, и не спрашивать, куда и зачем он едет!

Мадлен закрыла лицо руками и заплакала. Он сделал движение к ней, хотел погладить по волосам, но она рванулась, выбежала из комнаты и захлопнула за собой дверь.

Густав налил еще вина, отпил глоток и встал из-за стола раздраженный и злой. Войти к Мадлен и постараться утешить ее — значит потакать ее капризам! Оставить ее одну в слезах он тоже не мог. Это слишком жестоко.

Он закурил сигарету, затянулся дымом и прислушался.

За дверью было тихо. Так тихо, что у него заскребло на сердце.

Не размышляя больше, он толкнул дверь. Мадлен стояла посреди комнаты, и в глазах уже не было ни единой слезинки. А лицо выражало такую решимость, что он невольно остановился на пороге.

— Папа, я пойду к Шантелье и все им расскажу!

— Мадлен, — тихо произнес он. — Давай поговорим спокойно!..

Он вернулся на место и положил свои большие руки на скатерть. Мадлен снова села напротив. На ее щеках еще остались разводы от высохших слез, волосы были смяты, но что-то в ней самой изменилось за эти минуты, она казалась спокойной, словно приняла какое-то решение. Глядя на нее, Густав подумал, что он, в общем, мало знает свою дочку.

— Скажи, Мадлен, — спросил он, помедлив, точно оттягивая начало разговора. — Ты часто бываешь у них дома?..

— Почти каждый день! Когда бабушка уходит к Дюбуа, мы играем с Жаком!..

— А как там у них?.. — Он обвел рукой стены. — Лучше, чем у нас?..

Мадлен не поняла его.

— Лучше! — сказала она. — Мадам Шантелье всегда дома, и они никогда не ссорятся…

Он грустно улыбнулся и краем глаза взглянул на часы, стоявшие на шкафу.

— Но ведь об этом деле я очень мало знаю, Мадлен, — проговорил он наконец. — Даже разглядеть не успел, как все произошло. Только потом догадался, что случилось!.. Знаю только, в каком направлении его повезли, и больше ничего… Так что пользы принесу мало, а неприятностей потом не оберусь!

Он вздохнул.

Мадлен ничего не отвечала и только пристально глядела на него. Этот внимательный, настойчивый взгляд не давал ему покоя.

— Знаешь, Мадлен, я еще подумаю!.. Ты не ходи без меня к Шантелье, слышишь?

Он быстро оделся, поцеловал ее в щеку и вышел…

У Мадлен три жизни. Одна во дворе и на улице, другая в школе, а третья дома.

В школе ей надо подчиняться крутому нраву мадам Элен. Мадам Элен всегда улыбается, при этом рот ее похож на опрокинутый книзу полумесяц.

Она улыбается и тогда, когда допекает Мадлен своими постоянными придирками. На ее взгляд, Мадлен то неряшливо причесана, то недостаточно приветлива при встрече, то рассеянна в классе.

Мадам Элен — женщина строгих правил, она считает, что девочки прежде всего должны быть хорошо воспитаны, опрятны и домовиты. Даже если в задачах по арифметике у них есть ошибки, это не так важно.

Мадлен же, наоборот, учится старательно, но своим поведением напоминает мальчишку. Смеется она так громко, что мадам Элен приходится затыкать уши.

— Не так громко, дитя! Не так громко, — говорит она. — Девочки не должны громко смеяться!.. Это признак плохого воспитания!..

Единственно, что Мадлен нравится в учительнице, — это ее умение стряпать. В этом мадам Элен нет равных. Мадлен мечтает постичь искусство мадам Элен и очень внимательна на уроках домоводства.

Дома Мадлен тоже приходится нелегко. Бабушка следит за тем, чтобы Мадлен в точности исполняла все предписания учительницы. Кроме того, она очень заботится о поддержании своего престижа и крайне обижается, когда ей кажется, что Мадлен с ней недостаточно учтива. Целыми днями старуха сидит на балконе, который выходит во двор, и переговаривается с соседками. Когда же она уходит в церковь или к своим приятельницам, Мадлен облегченно вздыхает.

Если в школе и дома Мадлен видит мало радости, то она вознаграждает себя в те часы, которые проводит во дворе и на улице. Сколько бабушка ни следила бы за ней своим строгим и придирчивым взглядом, ей не помешать Мадлен дружить с тем, с кем она хочет.

Больше всего Мадлен любит гонять с мальчишками мяч. Если бы она могла, то стала бы футболистом.

Много времени она проводит во дворе рядом с разбитым параличом старым капитаном Ивом, который в солнечные дни лежит в своей коляске: читает, дремлет или вспоминает молодость, когда он водил океанские корабли по дальним морям.

Мадлен шепчется с ним о чем-то, и морщинистое лицо старого капитана становится то серьезным, то улыбчивым, то принимает таинственное выражение, словно Мадлен поделилась с ним каким-то важным секретом.

Эти минуты вызывают в бабушке прилив ревности. И она кричит со своего балкона:

— Мадлен! Пора делать уроки!..

На что Ив обычно отвечает:

— Мадам, подождите немного! Мне надо перекинуться с Мадлен еще парой слов…

Ему нравится дразнить бабушку. Они не очень-то симпатизируют друг другу, хотя бабушка сама не прочь поболтать с ним часок-другой.

В доме, в котором живет Мадлен, все знают друг друга. Самое излюбленное место встречи его обитателей, где проходит их вечерняя жизнь, — это бар на углу улицы. Там можно выпить бутылку пива с соседом, сразиться в механический футбол, а вечером посмотреть телевизор. В баре всегда оживленно, у каждого есть там свой излюбленный столик.

…Мадлен с нетерпением ждала вечера, когда вернется отец. Уроки уже были давно сделаны. Бабушка, как всегда «на минутку», спустилась к Дюбуа и пропала.

В их маленькой квартире было уютно. Вещи уже давно нашли здесь свои незыблемые места. Все осталось так, как было при жизни матери.

Старый дубовый шкаф хранил костюмы отца и платья Мадлен. Бабушка жила в квартире обособленно. Она это настойчиво и упрямо подчеркивала, — если бы не внучка, которая связывала ее с Густавом, она бы, наверное, после смерти дочери переехала в другой дом.

Больше всего в жизни бабушке хотелось скопить деньги и купить квартиру где-нибудь на Больших бульварах. Она надеялась выиграть крупную сумму в лотерею и покупала билеты, выбирая номера по какой-то особой, одной ей известной системе. Однако ей упорно не везло. Несколько раз она тайком ото всех ездила в Булонский лес на скачки и ставила небольшие суммы на лошадей, которых восхваляли газеты. Но эти лошади почему-то не выдерживали стремительного бега и отставали…

Бабушка искренне желала, чтобы Густав стал владельцем большого гаража и имел по крайней мере десяток своих такси. Она хотела, чтобы Мадлен жила богато.

С тех пор как Мадлен осталась без матери, она очень повзрослела. Она любила отца. И по-своему любила бабушку. Но ей не хватало ощущения семьи.

Поэтому она и стремилась к Шантелье. У них в семье вечерами все собирались вокруг стола и вместе обсуждали свои семейные дела.

Когда отец Жака узнал, что Мадлен с Жаком сочиняют письмо в Одессу, он громко засмеялся.

— Никогда мадам Жубер не иметь этого дома! — сказал он.

Мадлен слушала, но в глубине души она с ним не согласна. Ведь дом остался бабушке по наследству!..

Она просидела на окне до самых сумерек, не отрываясь глядела вниз на вымощенный каменными плитами, почти квадратный двор. Его окружали серые, потемневшие от дождя стены дома. Она знала, кто живет за каждым из его многочисленных окон.

Вот на третьем этаже, напротив, мелькнула тень Марии, она, наверно, сейчас возится со своими малышами; чуть наискосок — четыре окна квартиры Шантелье, — они темны, никого нет дома. Внизу, в первом этаже — широко раскрытое окно. В его сумрачной впадине Мадлен угадывает седую голову Ива, он, кажется, держит в руках газету…

Мадлен упорно ждет отца. Как он поступит? Ведь это так важно, чтобы он решился заявить, что Жака увезли в машине!.. Мадлен не может понять, почему Шантелье должен молчать? Кому он мешает? Почему эти люди так зло отомстили ему? И за что? Эти вопросы мучают Мадлен…

Отец Жака был суров, молчалив, и сыну часто от него доставалось, но Мадлен, с ее острым чувством справедливости, понимала, что Шантелье хочет людям добра.

Но что это?!. В квартире Шантелье вспыхнул свет! Они вернулись!.. Как же она этого не заметила? Ведь весь двор перед ее глазами…

Она только что видела двух, нет, даже трех людей в плащах… Один остановился у подъезда и, кажется, до сих пор почему-то стоит в его тени.

Недоброе предчувствие встревожило девочку. Она перегнулась через подоконник и стала вглядываться в окна квартиры Шантелье. За плотно закрытыми шторами быстро двигались тени. Вот одна из них на мгновение задержалась, и Мадлен увидела очертания мужчины в шляпе.

Грабители?!. Мадлен точно ветром сдуло с подоконника. Даже не накинув плаща, она опрометью бросилась вниз по лестнице. Первой ее мыслью было скорее найти полицейского!.. Ах, если бы ей вдруг встретился отец! Он-то уж быстро бы сообразил, что делать!

Она подбежала к окну Ива. Старик действительно читал газету.

— Дядя Ив! У Шантелье — воры! — тихо проговорила она. — Я сама видела!.. Они вошли в подъезд! А теперь они в квартире!.. Только один остался сторожить в подъезде, вон там!.. Что делать, дядя Ив? Что делать?!.

Ив отложил газету. Его морщинистое лицо помрачнело.

— Не думаю, Мадлен, что это воры, — шепотом ответил он. — Что-то никогда не слышал, чтобы у Шантелье были бриллианты! Я видел этих троих… Может быть, они из полиции?

— Почему же они пришли, когда никого нет дома?!.

— Так им, наверно, удобнее!

— Что же делать, дядя Ив?!.

— Не знаю!.. — вздохнул старик. — Мы с тобой не сможем им помешать!..

Мадлен вглядывалась в человека, который молча курил у подъезда, глубоко засунув руки в карманы светлого плаща. Нет, он не похож на бандита, которого оставили, чтобы он подал сигнал в случае опасности. Он не трусил, не пугался каждого шороха и не смотрел по сторонам…

И вдруг, не давая себе отчета в том, что делает, охваченная порывом злого отчаяния, Мадлен кинулась на середину двора и крикнула громко, во весь голос:

— В квартире Шантелье воры!.. В квартире Шантелье воры!..

Человек, стоявший у подъезда, бросился к ней. Его шершавая, нотная ладонь закрыла ей рот.

Но уже захлопали окна. Десятки встревоженных лиц выглянули во двор. Мадлен отчаянно боролась с цепко держащими ее руками.

Но кто-то уже безнал к ней на помощь.

— Не смей ее мучить, негодяй!.. — она услышала чей-то злой голос.

Еще мгновение, и человек в плаще отлетел в сторону. Мадлен прижалась к окну Ива.

Между нею и человеком в плаще стоял высокий, в разорванной рубашке муж Марии — Шарль.

— Политическая полиция! — резко бросил Шарлю тот, в плаще, держась за ушибленное плечо. — Сейчас же убирайтесь!..

Вдруг вмешался визгливый голос мадам Дюбуа:

— Мадлен! Беги скорее домой!..

В этот момент хлопнула дверь подъезда. Двое вышли, подозвали третьего, погрозили Шарлю и быстро зашагали к воротам.

Мадлен успела заметить, что один из них прячет под плащом какой-то сверток.

Мадам Дюбуа подбежала к ней, схватила за руку и обернулась к Шарлю, который все еще стоял рядом.

— Не забывайте, Шарль, у вас двое детей! Вам только не хватает неприятностей с полицией!..

— Но он же ударил Мадлен, — ответил Шарль.

— Сама виновата!.. Шантелье в ее защите не нуждается!.. Господи, вот что значит, когда у ребенка нет матери!..

Мадам Дюбуа потащила Мадлен в свою квартиру при магазинчике, которая находилась рядом с квартирой Ива.

Покойный муж мадам Дюбуа — Эрнст Шерер — был немцем, и все это еще сказывалось в обстановке комнат. Повсюду висели фарфоровые таблички с нравоучительными изречениями, написанными замысловатой вязью готических букв: «Садясь за стол, думай о господе боге», «Щедрость должна быть скромной», «Дети, любите своих родителей». Даже на пивных кружках, которые давно не помнили застольных бесед, и на тех было написано что-то очень сентиментальное. Столы и комоды покрывали бесконечные салфеточки. В больничной чистоте квартиры, казалось, не было жизни.

Мадлен не любила этих комнат. Гораздо уютнее ей было в магазинчике, среди мешков и корзинок. Там тоже было прибрано, но не чувствовалось такой утомительной тщательности порядка.

Мадам Дюбуа усадила Мадлен за стол и быстро согрела кофе.

— Тебе надо быть благоразумной, Мадлен! — говорила она, открывая коробку с конфетами. — Зачем ты вмешиваешься в дела взрослых?..

Мадлен хмуро молчала. Ей не хотелось ни кофе, ни конфет. Она еще чувствовала на своем лице прикосновение чужих рук, а голова разламывалась от нерешенных вопросов. Почему над Шантелье нависла беда?!. За что страдает Жак?!. Его ищут полицейские?!.

— Ну как, получила ответ из Одессы? — спросила мадам Дюбуа, чтобы отвлечь Мадлен от того, что произошло, и принялась за вязание; она вечно что-нибудь вязала; к этому тоже приучил ее покойный муж, который был домоседом и любил, чтобы жена сидела подле него.

Мадлен отрицательно покачала головой.

— Вот увидишь, и не ответят! — усмехнулась мадам Дюбуа.

Несколько минут Мадлен молча следила за короткими, пухлыми пальцами мадам Дюбуа, которые удивительно легко и ловко двигали вязальным крючком.

— А месье Шантелье честный человек! — вдруг произнесла она, как бы отвечая своим мыслям.

Мадам Дюбуа вскинула брови и на мгновение перестала вязать. Мадлен вздохнула.

Ведь если бы сбылась бабушкина мечта и она получила деньги за свой дом, их семье стало бы легче жить. Отцу не пришлось бы столько работать, а она, Мадлен, смогла бы учиться пению.

Вскоре мадам Дюбуа заторопилась. Она каждый вечер ходила играть в карты к жене владельца бара Далишана. Когда Мадлен вышла во двор, в окнах ее квартиры было по-прежнему темно, не горел свет и у Шантелье. Мадлен постояла немного и пошла к Марии.

Вдруг сзади ее окликнули. Она узнала голос Мориса Шантелье. Мадлен бросилась к воротам ему навстречу. Высокий, чуть сутулый, в темном пальто, он казался спокойным. Только в прищуре его глаз жила затаенная тревога.

— Дядя Морис, у вас были полицейские!.. — быстро заговорила Мадлен. — Они делали обыск…

И, волнуясь, она сбивчиво рассказала о том, как увидела тени людей в его квартире, как крикнула «Воры!» и как Шарль ее защитил от человека в плаще. Шантелье слушал, покусывая губы.

— Теперь я все понимаю! — проговорил он. — Не случайно, значит, меня задержали по дороге, обвинили в том, что я нарушил правила уличного движения, и два часа продержали в полиции. Это был сговор! — Он усмехнулся. — Но только зря старались!.. Ничего интересного для себя они найти не могли…

— Они унесли какой-то сверток, — сказала Мадлен. — Я видела, как один из них прятал его под плащом!

— Может быть, это были мои старые черновики статей?!. — Улыбка осветила лицо Шантелье, но сразу же исчезла, как только Мадлен спросила про Жака.

— Спасибо твоему отцу!.. — сказал Шантелье. — Он приезжал ко мне! С его помощью мы напали на след!..

Он кивнул Мадлен и зашагал к подъезду.

Как будто тяжелый камень упал с души Мадлен, так легко сразу стало ей от этих слов. Она подпрыгнула на месте и быстро заскакала на одной ноге к подъезду, в котором жила Мария. Надо скорее поделиться с Марией этой новостью!.. Но не успела Мадлен добраться до подъезда, как чья-то рука схватила ее за плечо, и она услышала голос бабушки:

— Идем домой, Мадлен! Мария уже, наверно, уложила своих ребят, и тебе там делать нечего!

Но и сухой тон бабушкиных слов не смог сейчас испортить Мадлен настроения. Перескакивая с одного события на другое, она принялась рассказывать бабушке все, что произошло сегодня. Бабушка часто прерывала ее, заставляя вспоминать подробности. Особенно интересовал ее обыск у Шантелье.

Однако когда Мадлен с радостью сообщила ей, что отец ездил к Шантелье, ее любопытство сменилось гневом.

— Это просто невозможно! — воскликнула она. — Он поступил как глупый мальчишка!.. Ему от меня сегодня за это хорошо достанется!..

— Бабушка, милая!.. — обняла ее Мадлен. — Папа ведь должен был сказать правду!.. Надо спасать Жака!..

Сердце старухи невольно смягчилось. Властная и строгая, она не могла долго сердиться, когда Мадлен обращалась к ней с лаской.

— Конечно, Жак ни в чем не виноват! — вздохнула она. Ну ладно, ладно, не проси. Не буду пугать твоего друга!..

Отец вернулся поздно вечером. Мадлен уже спала. А когда она проснулась рано утром, на столике у ее кровати лежала записка: «Мартышка! Я все сделал, как ты приказала. Теперь мое сердце чисто. Твой жираф».

Жирафом Мадлен прозвала отца, когда еще была совсем маленькой. Он казался ей тогда невероятно высоким.

— Что ты ему приказала? — полюбопытствовала бабушка.

Мадлен улыбнулась.

— Он обещал сделать мне подарок!

— Ты, наверно, считаешь меня дурочкой! — обиделась старуха. — Что ж, теперь я тоже буду иметь от тебя тайны!..

В школе ребята каждый день спрашивали Мадлен про Жака. Даже долговязый Эдмон Далишан, сын владельца бара, который постоянно дрался с Жаком, и тот проявлял участие к его судьбе. На перемене он подсел к Мадлен. Его интересовало, не знает ли она, какой марки была машина, на которой похитили Жака. Ведь по ней можно понять, к какому кругу людей они относятся. Если машина дорогая, значит, это люди богатые, влиятельные, имеющие власть.

Учительница математики Жозетт Зиглер вызвала Мадлен в свою комнату. На ее худощавом лице было выражение озабоченности. Она тоже спросила у Мадлен, нет ли новостей о Жаке.

— Что теперь будет делать Шантелье?! — спросила она. — Завтра собрание коммунистов нашей мэрии… Если он выступит против ультра[2]!! Что будет с Жаком?..

— Бедный Жак!.. Бедный Жак!.. — проговорила Жозетт. — В какое страшное время мы живем!..

После уроков Мадлен на минутку забежала домой пообедать. У нее сегодня было серьезное дело. Магистрат района поручил школьникам собирать на улицах пожертвования для бастующих в Лотарингии шахтеров.

Мадлен жила в Шуази ле Руа, на территории «красного пояса» Парижа. «Красным поясом» в Париже называют те районы города, во главе которых стоят коммунисты. Большинство населения в них — рабочие. Из года в год они голосуют за коммунистов, доверяя им управлять своим районом.

Большую часть муниципальных средств коммунисты расходовали на то, чтобы улучшить жизнь рабочих, они строили для них новые дома, а для ребят — школы и детские сады, поддерживали те рабочие семьи, у которых были небольшие заработки. Но на все нужды денег не хватало. Их приходилось собирать.

Иногда приходилось помогать и рабочим других городов Франции. Ведь нельзя оставить товарища в беде. Когда в стране начались забастовки, тысячи школьников Парижа выходили на улицы с кружками собирать пожертвования.

…И вот Мадлен с железной кружкой в руке бродит по улицам. Рядом с ней идет Эдмон Далишан. Он несет плакат с надписью: «Шахтер ждет твоей помощи!»

Собирать пожертвования для Мадлен — дело привычное. Она уже собирала для детей, больных туберкулезом; для детей, отцы которых погибли при наводнении; для пострадавших от землетрясения в Марокко. Никто, как Мадлен, не умеет с такой подкупающей скромностью протянуть кружку, взглянуть на человека с уверенностью, что он щедр и отзывчив к чужому горю. В ее кружку монеты падают одна за другой. Каждый, конечно, дает сколько может: кто франк, а кто и полфранка. Кружка постепенно тяжелеет, и, когда она ее встряхивает, монеты подпрыгивают все грузнее.

Когда Мадлен устала, она передала кружку Эдмону. Однако за полчаса, что он ее таскал, в кружку упали только две мелкие монеты.

Они проходили мимо мэрии. Она помещалась в старинном двухэтажном дворце. Он стоял в глубине сада, окруженного развалинами старых укреплений. По преданию, этот дворец принадлежал мадам Помпадур, приближенной короля Людовика XIV.

Мадлен представляла себе, что по этой улице едет карета, запряженная шестеркой белых лошадей, вот она поворачивает к воротам, у которых вытянулись гвардейцы в расшитых золотом камзолах. Мадам Помпадур, с лицом Брижитт Бардо, выглядывает из кареты и платочком приветствует ее, Мадлен!..

Вдруг сильный толчок в спину, и уже нет никакой кареты. Мадлен отлетела в сторону и едва удержалась на ногах. Мимо нее пронесся огромный грузовик.

— Ты с ума сошла!.. — кричит Эдмон. — Если бы я не толкнул тебя, ты бы попала под грузовик!.. О чем ты думаешь?!.

Эдмон прав, что ругает ее! Незачем думать о прошлом, когда у тебя сейчас столько важных дел.

— Ну, куда мы теперь пойдем? — спрашивает она у Эдмона так спокойно, как будто ничего не произошло.

— Пойдем к художнику! — предлагает Эдмон.

Молодой художник каждое утро располагается невдалеке от универсального магазина. Здесь обычно большое оживление. Очертив квадратный метр тротуара зеленым мелом и предварительно разведя краски, художник начинает рисовать. Он рисует стоя на коленях и ни на кого не обращает внимания, словно делает это только для своего удовольствия. Его лицо с короткой светлой бородкой задумчиво. Временами он встает и внимательно рассматривает то, что сотворили его руки. Он рисует многое! То уходящих к горизонту верблюдов, то кусочек улицы с входом в магазин, то голову женщины, то вдруг что-то совсем непонятное — хаос пятен и кривых линий.

Чуть в стороне от его ящика с красками стоит баночка. Прохожие бросают в нее свои монеты.

Если сказать художнику, что он нищенствует, он искренне обидится. Нет, он работает! Он отдает свой талант людям, те, кто ценят его труд, платят деньги. Ну, как за право пройти по картинной галерее, что ли…

Мадлен много раз видела, как, опрокинув содержимое баночки в руку, художник нарочито небрежно пересчитывал монеты, а затем шел в ближайшее кафе обедать. Постепенно он сам стал как бы составной частью уличного пейзажа.

Картины его существовали недолго. Едва закончив одну, он тут же уничтожал ее и начинал другую. Вечером, после его ухода, ее затаптывали ногами прохожие, а потом дворники смывали краски брандспойтом.

Сейчас, когда Мадлен и Эдмон подошли к художнику, он дорисовывал свою очередную картину. На первом плане был изображен огромный, крепко сжатый кулак, за ним алело большое пятно, пронзенное черными стрелами. Тут же было еще нечто вроде часового маятника. Тонкой кистью художник дорисовывал его изогнутый дугой стержень.

— Как ты думаешь, что это такое? — тихо спросила Мадлен.

Эдмон, прищурившись, смотрел на картину. Он подражал своему отцу… Тот часто покупал вот такие непонятные картины и всех знакомых, кто ими не восторгался, считал людьми дурного вкуса, неумными и недалекими.

Эдмон пожевал своими полными губами, словно попробовал картину на вкус.

— По-моему, эта картина изображает силу! — сказал он наконец громко, так, чтобы услышал художник.

Тот обернулся, с усмешкой взглянул на ребят и задержал свой взгляд на кружке, которая была в руках Мадлен.

— Не очень-то благородно отбивать у меня заработок!.. — сказал он. — Тем более, если к тому же ничего не понимаешь в искусстве.

Эдмон обиделся на его слова:

— Зачем же вы тогда нарисовали кулак?.. — спросил он.

— Видишь стрелы?.. — спросил художник. — Они пронзили надежду человека! Убили ее!..

— А маятник?.. — вступила в разговор Мадлен.

— Тем, у кого нет надежды, время не нужно!..

— Тогда зачем же кулак? — стоял на своем Эдмон.

— Последний салют тем, кто борется.

— Значит, это все-таки сила!

Художник задумчиво потрогал свою бородку. Его светлые глаза долго ощупывали рисунок.

— А, пожалуй, ты прав, мальчик! — сказал он наконец. — Если люди борются, значит, они сильны!..

Очевидно, то, что он нарисовал, стало ему вдруг дорого, и художник печально уставился на яркий квадрат тротуара. Из его обычных друзей рядом сейчас никого не было. И ему не хотелось, чтобы эти маленькие ценители искусства уходили.

— Это очень хорошая картина! — сказала Мадлен.

— Очень! — подтвердил Эдмон. — Если бы ее можно было повесить на стену, я позвал бы сюда своего папу!.. Он очень любит такие картины…

— Я могу перерисовать ее на холст, — с надеждой сказал художник.

— Правильно!.. — живо поддержала его Мадлен.

Эдмон вздохнул.

— Мой папа не покупает копий!..

Глаза художника вдруг блеснули веселым огоньком:

— Ну тогда скажи ему, что я продаю картину с куском тротуара!..

Все трое дружно засмеялись. Потом художник снова углубился в свою работу, не думая о том, что через какой-нибудь час она погибнет для человечества навсегда. Он так увлекся, что позабыл о ребятах. И они побрели дальше, позвякивая своей кружкой.

Время от времени Мадлен, оборвав разговор на полуслове, стремглав кидалась вперед, для того чтобы вовремя подхватить монету, которая как будто падала с неба. И всякий раз угадывала. Монета с тупым стуком падала в кружку…

— Ну, как у вас дела, дети?

Перед ребятами внезапно появилась мадам Жозетт. В коротком светлом пальто, она казалась очень высокой.

Мадлен протянула ей кружку, мадам Жозетт встряхнула ее, и на ее лице появилось выражение радостного изумления.

— Ого! И это всего за три часа!.. — воскликнула она.

— За два с половиной, — уточнил Эдмон. Он не хотел оставаться в тени.

— Ну, раз уж вы меня встретили, давайте сюда вашу кружку.

— Пожалуйста! — сказала Мадлен. — Надеюсь, вы будете щедрой.

Эдмон, шутливо нахмурившись, пробубнил:

— Помните, что в старости вы сможете вдруг остаться одинокой!.. Тогда мы будем собирать для вас тоже!..

Бросив в кружку два франка, Жозетт взмахнула рукой.

— До старости мне еще лет тридцать!.. — засмеялась она. — Ну, идите дальше и через час, не позже, возвращайтесь домой, чтобы родные не беспокоились о вас!.. И смотрите, не смейте ходить на собрание коммунистов!..

И она скрылась за поворотом улицы. Ее упоминание о собрании коммунистов напомнило Мадлен о Жаке. Она невольно почувствовала себя виноватой. Ведь за все время, что она бродила по улицам, ни разу о нем не подумала. Не подумала о том, что на собрании обязательно будет выступать дядя Морис… И тогда они убьют Жака!..

Мадлен бросилась бежать вдоль улицы. Эдмон едва поспевал за ней.

— Куда ты?! Куда ты?! — кричал он ей, задыхаясь от быстрого бега.

Монеты ритмично постукивали в кружке. Плакат несколько раз срывался с палки и падал под ноги Эдмона. Пока он поднимал его и прилаживал на место, Мадлен убегала все дальше и дальше. Эдмон догнал ее только на перекрестке при красном свете светофора.

Тут он только наконец сообразил, куда она так стремится.

— Мадлен! Не смей! — схватил он ее за руку. — Мадам Жозетт запретила!..

Мадлен сердито вырвала руку:

— Если боишься, можешь не ходить!

Зажегся зеленый свет, и она быстро пошла через дорогу. Теперь Эдмон не отставал от нее. Он шагал рядом, и на его совсем еще ребячьем лице появилось выражение страха. Он понимал, что не смеет ходить на собрание коммунистов, что отец выдаст ему за это сполна, но не останавливался, а только все время повторял:

— Мадлен! Мы должны вернуться!..

Но Мадлен упрямо шла вперед.

— Нас же туда не пустят!.. — крикнул он наконец. — И потом там могут стрелять!.. Помнишь, как в прошлом месяце!..

Мадлен молчала. Ее губы были крепко сжаты. Она словно не слышала того, что говорил Эдмон. Когда он снова схватил ее за руку, она в негодовании обернулась:

— А твой папа фашист! — крикнула она прямо ему в лицо.

Сжав кулаки, Эдмон бросился на нее.

— Не лги!.. Не лги!.. Он за де Голля!..

Мадлен увернулась от удара, отбежала в сторону и остановилась на краю тротуара, маленькая, тоненькая, но властная; такую не ударишь.

— Подними плакат! — строго сказала она Эдмону. Он повиновался. — Теперь мы уже близко. Можно не торопиться.

Они опять медленно пошли рядом. И снова время от времени монеты, звякая, ударялись о дно кружки.

Чем ближе они подходили к дому, в котором должно было проходить собрание коммунистов, тем оживленнее становилась улица. Люди шли сюда со всех сторон. Коммунисты ничем внешне не выделялись в толпе парижан. Их присутствие сказывалось иначе. Все больше и больше добрых рук протягивалось к кружке…

— Дядя Морис!..

Мадлен увидела Шантелье, когда он выходил из машины. Около дома, где должно было состояться собрание, машины стояли так густо, что Шантелье не смог поставить свою. В поисках места он заехал на соседнюю улицу. Увидев Мадлен и Эдмона, он улыбнулся.

— Ну как, много собрали, ребята? — спросил он.

— Почти целую кружку! — с гордостью сказал Эдмон.

— Отлично!.. Надеюсь, найдется местечко и для моих франков!..

Мадлен ни о чем не спросила Шантелье. Она только посмотрела на него пристально и вопросительно. И он сразу понял.

— Надеюсь, все будет хорошо! — тихо сказал он, запер на ключ машину и медленно, сгорбившись, пошел к дому.

Мадлен посмотрела ему вслед. «Неужели он все-таки выступит? — подумала она. — А как же Жак! Бедный Жак!..»

— Почему они его так боятся, Эдмон? — спросила она.

— Кого?.. — не понял Эдмон.

— Дядю Мориса…

Эдмон усмехнулся.

— Папа говорит, что этот Шантелье много о себе воображает!.. И вовсе никто его не боится!..

— Зачем же тогда ультра украли Жака?..

— Ты просто дура! — сказал Эдмон. — Ультра никого не боятся… Все боятся их!..

— Зачем же они украли Жака? — упрямо повторила Мадлен.

— Наверно, затем, чтобы Шантелье перестал совать нос в их дела!.. Так думает папа.

Они подошли к большому, ярко освещенному дому. Около входа стояли дежурные. Входившие предъявляли им свои партийные билеты.

Мадлен остановилась, но Эдмон заторопил ее.

— Пойдем домой, Мадлен!.. Уже поздно!..

Мимо них прошли двое. Доставая на ходу из внутреннего кармана пиджака партийный билет, высокий, худощавый человек сказал низенькому толстяку с большим покатым лбом:

— Я уверен, что Шантелье выступит!.. Вот увидишь, будет по-моему!..

Толстяк пожал плечами и что-то ответил, но Мадлен не услышала его ответа.

Мимо проехали черные закрытые машины, за углом они остановились. Распахнулись задние дверцы, и на мостовую выскочили полицейские. Разделившись на группы, они встали по углам улиц, прилегающих к тому зданию, куда стекались люди. Несколько полицейских остановились на другой стороне улицы, против входа в здание.

Они не вмешивались в происходящее, но само их присутствие настораживало, вселяло тревогу.

Очевидно, собрание уже началось. В здание теперь почти никто не входил. Дежурные переглядывались с полицейскими. Казалось, между двумя враждующими лагерями установилось молчаливое перемирие.

Вдруг к подъезду подъехало такси, несколько опоздавших выскочили из машины и устремились к дверям. В тот же момент Мадлен увидела за рулем отца.

— Папа! — крикнула она и бросилась к машине.

Густав резко затормозил.

— Ты что тут делаешь, Мартышка?!. — удивленно спросил он, но, увидев в ее руках кружку, все понял. — Садись быстрей в машину! И ты, Эдмон, тоже!.. Я вас подвезу!..

Мадлен протянула ему кружку.

— Положи! — сказала она.

— Как? Попрошайничать у отца? — усмехнулся Густав, вытащил несколько мелких монет и опустил в кружку.

— Добавь еще за бабушку!

— Ну и хитра! — Густав покачал головой и бросил еще одну монету.

Мадлен любила сидеть в машине рядом с отцом. Ей казалось, что он словно срастается с машиной, ловко объезжает тяжелые фургоны, находит промежутки среди потоков идущих впереди машин, врезается в них и через несколько мгновений опережает всех. И опять новый маневр, снова гонка, стремительное, непрерывное движение вперед!

Мимо проносились яркие пятна электрических реклам. Вот они приближались, нарастали, придвигались почти вплотную, потом исчезали. А впереди возникал их новый каскад…

— Знаешь, Мадлен, у меня неприятности! — вдруг сказал отец. — Завтра начинается забастовка!..

— Опять будут бастовать шоферы? — подал голос Эдмон.

— Да, шоферы такси!.. Требуют прибавки жалования!..

— Но ведь это же ваша собственная машина!

Густав ничего не ответил, а Мадлен про себя усмехнулась. Эти же слова сегодня будет без конца повторять бабушка: «Густав — это твоя машина, твой заработок, ты не шофер, а хозяин!» — «Да, машина моя, но как шофер я тоже должен требовать прибавки!» — терпеливо ответит ей отец. «У кого?!» — закричит бабушка. — «У хозяина!» — «А кто хозяин?» — «Я хозяин!» — «Значит, у самого себя?!.» — «У самого себя…» — «Густав, вы сумасшедший!..» — скажет бабушка и уйдет в свою комнату.

Она никак не может понять то, что Мадлен уже давно поняла. Отец не хочет ссориться с шоферами. Если он станет работать в день забастовки, его будут презирать!..

Машина остановилась возле бара. Быстро простившись, Эдмон исчез в дверях, оставив в машине свой плакат.

— Надо куда-нибудь завезти кружку? — спросил Густав.

— Завтра утром мадам Элен соберет их и отнесет в мэрию…

Около ворот дома Мадлен увидела бабушку. Она разговаривала с мадам Дюбуа.

— Письмо из России!.. Нам ответили! — крикнула она, когда они вышли из машины, и взмахнула конвертом. — Подумайте, Густав, мой дом уцелел!..

В то же мгновение Мадлен выхватила письмо из ее рук. Конверт был вскрыт. «Дорогие французские ребята!..» — прочла она первую строчку письма.

Дорогие французские ребята!.. Это она, Мадлен и ее товарищ Жак… Как бы обрадовался сейчас Жак, если бы он был здесь…

Видно, девочка или мальчик из Одессы, который писал это письмо, очень старался. Он, наверно, несколько раз переписывал и исправлял его — в письме не было ни одной помарки, оно было разборчиво до каждой буковки. И составлял он письмо, наверно, не один, его подписали трое ребят: Алеша, Толя и Света.

Они посылали Мадлен и Жаку привет и сообщали, что дом, в котором они живут, пострадал в годы войны, но теперь уже восстановлен.

В письме ребята немножко рассказывали и о себе. Толя — любит музыку, а Алеша мечтает стать математиком; Светлана собирается, как и ее мать, быть ткачихой.

А кем же хочет стать Мадлен?.. Она как-то еще не думала об этом…

Мадлен старалась представить себе этих ребят. Интересно, почему они так быстро и охотно отозвались на письмо?.. Неужели действительно им очень хочется знать, как живут они, Мадлен и Жак?!.

Бабушка в этот вечер была необыкновенно оживлена. Она без конца советовалась с Густавом, не поехать ли ей теперь самой в Россию. Впервые за долгие годы она вытащила из шкатулки документы и, водрузив на нос очки, долго их перечитывала.

Захваченная своими переживаниями, она не обратила внимания на сообщение в газетах, которое заставило тысячи людей не только во Франции, но и в других странах с уважением произносить имя коммуниста Мориса Шантелье. Несмотря на угрозы убить его сына, он выступил в защиту бастующих шахтеров.

Ив прочитал Мадлен все, что об этом писали вечерние газеты. Одни из них утверждали, что похитители выполнят свою угрозу, другие обвиняли полицию в бездействии…

На другой день в школе мадам Жозетт при всем классе поблагодарила Мадлен и Эдмона за то, что они накануне хорошо поработали. На перемене Эдмон подошел к Мадлен и хлопнул ее по плечу, как мальчишку.

— А отец так ничего и не узнал!.. — хитро улыбаясь, сказал он. — «Где был?» — спрашивает. Говорю: «В кино!..» Ну, он и отвязался!..

Прежде чем принести в школу письмо из Одессы, Мадлен посоветовалась со старым Ивом. Кто знает, как учителя отнесутся к тому, что их ученица переписывается с Советским Союзом!

— Конечно, стоит показать письмо кому-нибудь из учителей! — сказал Ив. — Но только тому, кому ты больше всего доверяешь… Может быть, они захотят о нем рассказать ребятам в школе.

Нельзя сказать, чтобы Мадлен не доверяла мадам Элен, но в ней было что-то общее с мадам Дюбуа, она любила посудачить. Вот мадам Жозетт — другое дело, она не так болтлива и о Советской стране всегда хорошо отзывается.

После уроков Мадлен зашла в комнату к Жозетт и показала ей письмо. Лицо учительницы казалось утомленным. Она медленно надела очки и долго рассматривала конверт.

— Переведи!.. — попросила она, когда Мадлен рассказала ей историю письма.

Мадлен перевела. Жозетт выслушала все очень внимательно.

— Прекрасно! — сказала она, когда Мадлен кончила читать. — Однако мой тебе совет: пока никому больше не показывай! Как бы это не ухудшило положение Жака!.. Кто знает, что еще придумают его похитители!.. Я вчера слушала выступление Шантелье — он настоящий борец! Его мужеству можно позавидовать!..

Мадлен вздохнула. Как бы хорошо было ответит: в Одессу целым классом!

— И Эдмону нельзя показать письмо? — спросила она.

— Я бы не советовала, — ответила Жозетт.

Чем старше становилась Мадлен, тем сильнее он ощущала изменения, которые происходили в ее жизни, и предотвратить которые она не могла. Прежде он дружила с Эдмоном, но его мать как-то обидела бабушку и с тех пор дружба ребят расклеилась.

Однажды бабушка сказала с горечью:

— Конечно, месье Далишан большой человек! Он богат, и мы ему не ровня!..

Мадлен тогда подумала: значит, и Эдмон тоже выше ее. Но это же смешно!.. Просто долговязый мальчишка, к тому же глупее ее! Из чувства протеста она стала презирать его.

Эдмон тогда так и не понял, почему Мадлен едва удостаивает его взглядом. Он решил, что это из-за того, что она подружилась с Жаком, и даже хотел побить Жака, но не решился и стал ходить из школы домой один.

А бабушке очень хотелось, чтобы Мадлен дружила с Эдмоном. Ведь это был мальчик «из приличной семьи». Но чем больше она об этом говорила, тем больше сопротивлялась этому Мадлен. Не хочет она дружить с мальчиком из «приличной семьи», вот и все!..

Она перестала ходить к Эдмону, даже несмотря на то что у него было мелкокалиберное духовое ружье. В конце длинного коридора его квартиры они вешали испещренную черными кругами мишень и стреляли в нее пулями с кусочками гусиных перьев на концах. Как только пуля впивалась в щит, но перышку издали было хорошо заметно, куда послал ее стрелок…

Только вчера, после большого перерыва, Мадлен с Эдмоном шли вместе по улицам. Но ведь они выполняли поручение учительницы!..

Сколько Мадлен ни раздумывала, она никак не могла понять, почему же ее отец, которого она так любила, «не ровня» Далишану, этому некрасивому человеку с маленькими глазками. В прошлом году Далишан выселил из своего дома семью Альбиолей. В результате несчастного случая погиб отец этой семьи, и мать, оставшись одна с четырьмя детьми, задолжала за квартиру. Мадлен помнит, как приехала тогда вызванная Далишаном полиция, но ничего сделать не могла. Альбиоли забили дверь изнутри, так что ее можно было выломать только вместе с частью стены. Соседи целую неделю кормили их с помощью ведерка, которое вдова спускала на веревке из окна третьего этажа.

Об этом случае писали даже газеты, но все равно Далишан был неумолим. Наконец в дело вмешался муниципалитет. Мэр заверил Далишана, что семье Альбиолей вскоре будет предоставлена квартира. Далишан согласился ждать и только тогда снял осаду.

Почему же такой жестокий человек выше ее отца, всегда такого доброго и справедливого? Неужели только потому, что у него много денег?..

…Когда Мадлен вернулась из школы, отец был дома. Он бастовал. Так непривычно было видеть, что он днем сидит в кресле и читает книгу.

Бабушка была из-за этого явно не в духе, она долго стучала на кухне чашками, а потом вошла в комнату и твердо сказала:

— Так долго продолжаться не может!.. Я поеду в Россию!..

Густав поднял глаза от книги.

— Как вам будет угодно, мадам Жубер!..

Сухость его тона взорвала ее:

— Все, что мне угодно, я делаю только ради тебя, Густав, и ради Мадлен! Мне самой ничего не надо!..

Густав ничего на это не ответил. Он встал, надел пиджак и отправился в бар Далишана.

Здесь его через некоторое время и нашла Мадлен. Она была очень взволнована и прибежала к отцу, чтобы рассказать последние новости.

— Папа, я была у Шангелье!.. Они получили письмо от похитителей! Жака не убьют, только требуют выкуп — сто тысяч франков!..

— Новых франков?!.

— Да.

— Значит, десять миллионов старых!.. — прикинул в уме отец, он по привычке продолжал считать в старых франках. — Да, сумма приличная! У Шантелье таких денег в жизни не бывало!

Хозяин бара, Далишан, худощавый, с тщательно зачесанной лысиной, налил рюмку вина и придвинул ее Густаву.

В дневные часы в баре было мало посетителей, а он жаждал общения и обрадовался, что у него появился собеседник, хотя они с Густавом и недолюбливали друг друга.

— Вы слышали? — сказал Далишан. — Сегодня утром они выехали из Пьена на машинах…

Мадлен присела рядом с отцом, подперев кулачками щеки.

— А что же им делать? — сказал Густав. — Если закроют рудники, им придется эмигрировать!..

Далишан вскинул руку вверх.

— Подумайте, они нашли себе союзников! А где?!. В России! Русские отказались грузить для нас уголь!..

— Если так пойдет, — вставил слово старик, сидевший за соседним столиком, — то Париж скоро окажется без света!

Все помолчали, осмысливая мрачную перспективу, нарисованную стариком.

— Наша учительница Жозетт сказала, — вставила Мадлен, — что мы будем каждый день собирать деньги для горняков Лотарингии!..

Далишан погрозил ей пальцем.

— На этот раз Эдмон с тобой не пойдет! И не думай!.. Я все узнал!..

Мадлен потупила глаза. Отец взял рюмку и посмотрел в нее на свет.

— Оттого, что ваш Эдмон будет сидеть дома, ничего не изменится!.. — сказал он, улыбаясь. — Вот увидите, горняки получат свои деньги!..

Далишан пожал плечами.

— Сильно сомневаюсь!.. Их поддерживают только коммунисты!.. И вот такие люди, как вы, Густав!.. Вы пожинаете сейчас плоды вашего легкомыслия. Сидите здесь, вместо того чтобы зарабатывать деньги!..

Лицо его вдруг приняло предупредительное выражение. У стойки, устало к ней привалившись, стоял Морис Шантелье.

— Кофе и рюмку коньяку! — сказал он.

— Садитесь с нами, Морис! — сказал Густав.

Далишан поставил перед Морисом чашечку кофе и рюмку.

Шантелье взглянул на Мадлен, и его угрюмый взгляд потеплел.

— Ты, говорят, получила письмо из Одессы?.. Жак был бы очень этому рад!.. — Он помешал кофе ложечкой и отпил маленький глоток. — Я думаю, что он еще этому порадуется!

— Говорят, они требуют сто тысяч? — спросил Густав.

Шантелье кивнул:

— Да, это правда!..

Густав почесал шею.

— Но где вы возьмете такие огромные деньги?..

— Не знаю, — сказал Морис, — у меня таких денег нет.

Далишан усмехнулся.

— Не могу понять вас, Морис!.. Сами лезете на рожон, а потом переживаете из-за сына. Неужели вам не дорога его жизнь?..

Мадлен заметила, как сжались кулаки Мориса, густые брови совсем прикрыли его глаза. Ей показалось, что сейчас он собьет Далишана с ног. Однако Шантелье не шевельнулся.

— Неужели вы, месье Далишан, не понимаете, — спросил он чуть насмешливо, — что война есть война?.. Мы воюем против вас!..

Далишан развел руками.

— Зачем же так грубо, Морис!.. Я не какой-нибудь там владелец «Сиделора» или «Лоррен-Эско». Сам работаю с утра до ночи!..

— Дело не в вас, а в том, что вы защищаете!.. — махнул рукой Морис. — Вы упрекаете меня в том, что мне не дорога жизнь сына. Нет, я все время думаю о Жаке!.. Но я думаю и о том, что на шахте Лаллен неделю назад погибли рабочие! А у них тоже были дети. Что же мне — отказаться от борьбы, склонить голову?.. Предать всех?..

— Вы сумасшедший! — крикнул Далишан. — Вы фанатик! Нищий фанатик!.. А это самое страшное!.. Вам же никто не даст ста тысяч!.. В какой срок вы должны их достать?

— За неделю, — проговорил Шантелье.

— Вы их не соберете и за год! Выходит, что ваш Жак обречен, месье Шантелье!.. Я не могу видеть человека, убивающего собственного сына!..

Морис тяжело поднялся и бросил на стол несколько монет.

— Навряд ли мы когда-нибудь поймем друг друга, месье Далишан! — сказал он.

Далишан не удостоил его ответом. Шантелье вышел, громко хлопнув дверью.

Густав посмотрел ему вслед.

— Железный человек! — сказал он.

Мадлен тихо сползла со стула и бегом бросилась к дверям.

Она догнала Шантелье, когда он завернул в ворота. Хотела ему что-то сказать, но увидела его мрачное, вдруг сразу постаревшее лицо и остановилась…

Но беспокойная мысль, раз возникнув, уже не оставляла Мадлен весь день…

Какой большой и трудный выдался сегодня день! Густав уже изнемогал от усталости, а между тем в его кармане не было еще и двадцати франков.

Ему удивительно не везло сегодня. Неподалеку от площади Республики грабители разбили витрину ювелирного магазина и на глазах прохожих молниеносно собрали в свой чемодан лежавшие в окне драгоценности.

Тут же началась стрельба: стреляли продавцы из глубины магазина, стреляли на улице из толпы. Кто-то закричал дико и истошно…

Густав хотел свернуть на Большие бульвары, но его машина оказалась зажатой между другими. Сотни машин запрудили улицу.

Полицейские перекрыли движение. Густаву оставалось только покориться судьбе и ждать, пока наконец поток машин вновь устремится вперед. Но вдруг шальная пуля ударила в ветровое стекло его машины и, пролетев рядом с головой Густава, застряла в обивке кабины.

Это было уже слишком! Густав бросился ничком на сиденье я лежал так неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходило вокруг.

Выстрелы наконец затихли. Кто-то пробежал мимо. Кто-то громко выругался, очевидно владелец стоявшего рядом «ситроена». Выждав еще несколько минут, Густав поднял голову. Он увидел, как двое полицейских вели под руки по тротуару окровавленного человека, это был старик, попавший, очевидно, под случайную пулю.

Чего только не приходилось видеть Густаву с тех пор, как он стал шофером такси! И это происшествие не удивило его. Ему было интересно только узнать: удрали эти молодчики или нет.

Но вот машины тронулись. Густав долго искал место у тротуара, где можно было бы приткнуться, и наконец нашел. Он вышел из машины, осмотрел ее кузов и с облегчением вздохнул. Все цело, надо только заменить стекло. Завтра он встанет пораньше и займется ремонтом.

Вдруг к машине подбежал высокий человек лет тридцати, в коротком пальто, с узким лицом, на котором темнели маленькие усики.

Он был взволнован.

Человек постучал пальцем по ветровому стеклу и спросил:

— Были на площади Республики?

— Был, — ответил Густав.

— Все видели?..

Густав ответил что-то неопределенное.

— А ну, садитесь на свое место, — скомандовал человек с усиками. — Я сфотографирую вас сквозь простреленное стекло! Скоро вас увидит весь Париж! Прекрасная реклама! Все будут искать машину с простреленным стеклом!..

Густав подчинился. И даже не потому, что ему хотелось попасть в газету, а просто из солидарности к этому репортеру. Каждый делает свое дело, и если это не ущемляет твоих собственных интересов, ему надо помогать. Разве трудно занять свое обычное место в матине и наклонить голову так, чтобы правый висок пришелся на уровне пробоины? Пусть все знакомые увидят, в какой переделке он побывал. Можно себе представить, как будет взволнована мадам Жубер! А Мадлен, чего доброго, станет в школе героиней дня, ведь ее отец был под угрозой смерти!

Репортер вытащил из внутреннего кармана пальто маленький фотоаппарат и навел его на машину.

Густав принял молодцеватый вид. Он пристально смотрел на пулевое отверстие в стекле и неестественно улыбался.

— Перестаньте улыбаться! — прикрикнул на него репортер. — И не смотрите в аппарат. Я фотографирую вас не для вашего семейного альбома!..

Густав не успел рассердиться, как репортер уже отщелкал два снимка.

— Прекрасно! — сказал он, залезая в машину. — Теперь едем в редакцию, а по пути вы расскажете мне все, что видели!..

— Я ничего не видел!

— Ну, тогда расскажете, что слышали!..

Два часа спустя в киоске у Эйфелевой башни Густав купил свежую газету. На первой странице был напечатан его портрет, снятый сквозь простреленное стекло. Впервые в жизни газета обратила на него внимание, и, хотя имя Густава в отчете не было названо, он почувствовал себя значительной личностью.

Ему казалось, что теперь пассажиры будут узнавать его, ловить на всех перекрестках и расспрашивать, что он знает об ограблении ювелирного магазина.

Но почему-то все получалось наоборот. Увидев дырку в стекле, многие пугались и брали другую машину. А один старик отшатнулся, пробормотал:

— Нет, это не для меня! — и быстро пошел прочь, хотя сам перед этим остановил машину Густава.

Перед вечером на Елисейских полях к Густаву сели два человека и назвали одну из улиц в стороне Шуази ле Руа. Вот удача! Густав отвезет их и заодно заедет домой.

Пассажиры тихо разговаривали между собой. Густав не имел обыкновения слушать, о чем беседуют сидящие позади него люди. Он погружался в свои мысли и заботы, но то, что они говорили, невольно насторожило его.

В коротких, односложных фразах, которыми они обменивались, был, несомненно, заключен какой-то тайный смысл.

Тот, что сидел слева, с сединой на висках, имел весьма респектабельный вид.

— Как, по-твоему, он согласится? — спросил он у своего молодого спутника, одетого в серый костюм; его темные волосы, тщательно зачесанные, блестели.

— Мне кажется, согласится, — ответил молодой человек. — У него нет другого выхода. Но сумма слишком велика!..

— Надо выждать.

Они помолчали. Потом опять заговорил человек с сединой:

— Андре в этом деле был слишком неосторожен!

— Но ведь номер машины так и не установлен!

— Я в этом почти убежден!.. Однако Андре не должен был так рисковать!..

В этот момент говоривший, видимо, заметил пробоину в ветровом стекле машины. Он подался вперед к Густаву.

— Кто послал вам свой привет, месье? — шутливо спросил он.

— Да вот сегодня на площади Республики!.. — ответил Густав.

За его спиной зашелестела газета.

— Это ваша фотография в газете?.. — спросил молодой человек.

— Моя! — с гордостью ответил Густав. Наконец-то обратили внимание!..

— А что там произошло?!. — поинтересовался господин с сединой.

— Ограбили ювелирный магазин, — сказал Густав.

— Кто же? — спросил молодой человек.

— Не знаю, месье!..

Пассажиры замолчали, но в зеркало Густав увидел, что они обменялись многозначительными знаками. Движением руки человек с сединой приказал своему спутнику прекратить этот разговор. Тот откинулся к спинке сиденья и стал смотреть в сторону…

— Скажите, месье, — любезно и даже предупредительно обратился к Густаву старший из пассажиров. — Хотели бы вы заработать довольно много денег?

— Сегодня я понял, как это делается! — сказал Густав.

Пассажиры засмеялись. Старший навалился грудью на спинку переднего сиденья и задышал Густаву в затылок.

— Не могли бы вы дать некоторые показания? — спросил он.

— Какие, месье?

— Ну, например, что вы видели одного из нападавших и потом опознали его? Нет, это не должен быть тот, что сам нападал. Он мог сидеть в машине и подавать кому-то знаки. Этого было бы совершенно достаточно…

Густав привык к разным неожиданностям. Не раз ему в машине делали предложения, от которых за километр пахло преступлением. Но всякий раз он решительно отказывался. Сейчас от него явно хотят, чтобы он дал ложные показания против какого-то человека, направил следствие по неправильному пути. Кто он, этот человек? И кто они, эти люди, которые так настойчиво втягивают его в авантюру.

— Я не очень уверен, месье, в том, что видел человека, который подавал знаки, — сказал он уклончиво.

— Но ваша уверенность может окрепнуть, — сказал старший, — если вы постараетесь вспомнить…

— Как раз все дело в том, что я никак не могу вспомнить!

Ему захотелось, чтобы они скорее вышли из машины. Прибавил скорость, но, обогнув автобус и маленький форд, вновь попал в пробку. Они уже проехали мэрию и теперь приближались к дому, где жил Густав. Как хорошо было бы послать их к черту! Но они могли позвать полицейского, и тогда неприятностей не оберешься!

— Как тебя зовут? — спросил тот же пассажир.

— Густав.

— Вот что, Густав, тебе не придется выступать в суде. Все гораздо проще!.. Мы здесь же, в машине, покажем тебе фото одного человека, и ты напишешь свои показания на его обороте. Вот и все!.. Открою тебе секрет! Мы три часа подряд искали тебя по всему Парижу с тех пор, как увидели твой портрет в газете…

— Вы могли меня искать и три года, месье, — сказал Густав. — В Париже десятки тысяч машин!

— Но только у одной такая замечательная примета, — и человек с сединой показал на дырку в стекле. — Ну, хватит спорить, я предлагаю тысячу франков!

— Новых! — уточнил его сосед.

— Останови-ка машину! — приказал старший.

Густав затормозил возле тротуара.

Старший бросил рядом с ним на сиденье пачку денег и протянул фотографию тыльной стороной вверх.

— Пиши!

Его сосед протянул Густаву автоматическую ручку.

Густав понял, с кем имеет дело. Они хотят замести следы и отвести подозрение от настоящих преступников. Они опубликуют его фотографию вместе с его показаниями в газетах. И тогда Густаву не миновать встречи с прокурором. Но они-то уж будут ни при чем.

— Дайте взглянуть на фотографию, — попросил он.

— Этого нельзя!

— Тогда я отказываюсь!

— Ты пожалеешь!

— Месье, я должен знать, против кого даю показания!

Он сказал это так твердо, что старший пассажир ослабил свой натиск.

— Ты все равно его не знаешь! — сказал он.

— Тем более, месье! А вдруг мне придется с ним встретиться. И я не сумею опознать его!..

В разговор вмешался второй пассажир.

— Я думаю, шофер прав, Леон! Он должен знать, кого обличает.

В то же мгновение человек с сединой перевернул фотографию, и у Густава сразу упало сердце. На него смотрел Морис Шантелье.

— Ты его знаешь?

— Нет, — ответил Густав. — Но что он вам сделал?

— Это не твое дело!.. Пиши! Я буду диктовать.

Положение казалось безвыходным. Теперь эти двое, несомненно, пойдут на все. Густава не спасет даже, если он выскочит из машины и позовет полицейского. Они от всего отопрутся и его же обвинят в чем угодно: в попытке их обсчитать, в грубости, в шантаже. Он один, а их двое, и это, несомненно, ультра. А с ультра шутки плохи… Но в то же время не может же он пойти на такое низкое предательство, какое они ему предлагают. Он не пошел бы на него, даже если бы не знал Шантелье!.. Но как выпутаться из того ужасного положения, в которое он попал?!.

— Я не согласен, — сказал он глухо.

Холодный металл коснулся его затылка. И от этого прикосновения по телу прошел озноб.

— Мой пистолет бьет бесшумно, — проговорил старший пассажир.

— Вы слишком мало платите, месье, — сказал Густав, стараясь во что бы то ни стало сохранить спокойствие. — Риск стоит дороже!..

— Ах, вот в чем дело! Тебе мало!.. — В голосе послышалась усмешка. — Сколько же ты хочешь?..

— Десять тысяч! И ни франка меньше!..

— Ты умеешь торговаться, черт подери!

Густав сидел неподвижно, ствол пистолета до боли впился в его затылок.

— Видите ли, месье, каждый ценит свой труд!.. — сказал он. — А если этот тип, который изображен на фото, взорвет меня вместе с машиной?

— Ну, этого он не сделает, — успокаивающе сказал молодой человек.

— В этом я не уверен. Ведь мне он не известен. Если вы хотите от него избавиться, то, вероятно, он человек опасный!

Человек с сединой повернулся к своему спутнику.

— Сколько у тебя денег?

Тот вытащил бумажник и похрустел бумажками.

— Пустяки! Всего триста франков!..

— Что же делать? Возвращаться?..

— Не стоит, — сказал молодой человек, — можно взять у Андре.

— Даст ли он?

— Попробуй договориться.

— Поехали прямо! — коротко распорядился седой.

— Куда?

Вот уже дом Густава. Может быть, быстро затормозить, выскочить из машины прямо в ворота и скорей в квартиру! Но всем своим существом Густав ощущал, что пассажиры напряженно следят за каждым его движением. Они не дадут ему уйти…

Оказалось, что испытания еще только начинаются. Человек с сединой велел остановить машину у входа в бар Далишана. Каждую минуту из бара мог выйти кто-нибудь из знакомых и поздороваться. А этого уже достаточно для того, чтобы он сразу стал для своих пассажиров неудобным свидетелем. И тогда, поняв, что их планы рухнули, они с ним рассчитаются…

Старший вышел из машины и скрылся в дверях бара, а второй пассажир передвинулся на его место, не выпуская из руки револьвера.

— Положите руки на руль! — приказал он Густаву. — Повыше, чтобы я их видел! Вот так!

Их взгляды скрестились в зеркале. Если бы только было можно, Густав задушил бы его собственными руками. «Что делать? Что же делать?!» — думал он. Тот, кого они называли Андре, был, несомненно, Далишан. Видимо, Андре — его кличка. Что будет, если Далишан выйдет провожать человека с сединой? Или станет сквозь окно следить за тем, как тот садится в машину?

Вдруг Густав увидел мадам Дюбуа и мадам Жубер, они неторопливо переходили дорогу. Мадам Жубер, как показалось Густаву, внимательно взглянула на его машину. Так и есть! Она повернулась и идет в его сторону. Он невольно зажмурил глаза и опустил голову, как мог ниже.

— Что с вами? — спросил пассажир, но Густав не ответил.

Шаги приблизились, прошелестели мимо и затихли.

Густав приоткрыл один левый глаз. Мадам Жубер не было видно… У Густава немного отлегло от сердца…

Но тут же впереди показалась Мадлен. Теперь все!.. Еще не случалось ни разу, чтобы ее зоркий глаз не заметил машину отца.

Мадлен вышла со своей подругой Люсьеной из ворот. «Ради бога, Мадлен, милая, поверни налево!.. Поверни налево…» — как заклинание произносил про себя Густав. И девочки, словно услышав его мольбу, свернули влево и стали удаляться из виду…

Человек с сединой вернулся всего через каких-нибудь пять минут, но Густав пережил за это время так много, что его душевные силы были уже на исходе.

— Ну! — сказал старший пассажир, занимая свое место. — Не будем тут стоять! Давайте завернем в ближайший переулок! Здесь слишком много глаз! Ты счастливчик, Густав! Десять тысяч франков для тебя — это целое состояние! Мне, признаюсь, они дались нелегко. Некоторые люди с большим трудом расстаются с деньгами!.. — Он повернулся к соседу и показал ему пачку каких-то документов. — Здесь много интересного, — проговорил он. — Потом почитаешь!.. — и спрятал пачку в боковой карман.

Густав быстро завел машину и тронулся с места. На полном ходу он промчался мимо бара. «Какие документы мог передать им Далишан?» — с беспокойством подумал Густав.

Всего несколько сот метров отделяло его от ближайшего переулка — несколько минут, и он совершит предательство… Нет, надо найти выход. Он должен быть… Он есть… Да, один выход есть… Только один…

Он принял решение и вдруг ощутил полное спокойствие. Как будто и не было страшной, нависшей над ним беды.

Теперь все зависело только от его искусства…

Бабушки целый день не было дома, и Мадлен, вернувшись из школы, пошла к своей подруге Люсьене Морель. Она жила на противоположной стороне улицы в доме Далишана.

Люсьена была почти на год старше Мадлен, в свои двенадцать лет она уже хорошо знала, что такое нужда. В девять лет она уже нянчила ребенка у адвоката Дельфога, жившего на втором этаже. Заработанные ею деньги, которыми она очень гордилась, шли в общий бюджет семьи. И сейчас, время от времени, она подрабатывала, но об этом молчала.

Трудно было найти характеры менее схожие, чем у Мадлен и Люсьены. Люсьена пошла в мать. Она была необщительна, и ее редко удавалось чем-нибудь увлечь, почти все время после школы проводила дома, читала или помогала по хозяйству.

Все же теперь, когда у Мадлен в голове созрел целый план действий, она не могла не поделиться этим с Люсьеной. Мать Люсьены была дома, но, когда она вышла в кухню, Мадлен успела шепнуть подруге, что у нее к ней важное дело. Люсьена сказала матери, что пойдет к Мадлен за учебником.

Подруги вышли на улицу.

— Ну, говори поскорей, — сказала Люсьена, — я должна быстро вернуться…

— Знаешь, что я надумала, Люсьена… — Мадлен помедлила, сейчас все, что она придумала, ей самой вдруг показалось невероятным. — Хочу послать письмо в Одессу!.. Попрошу ребят помочь нам собрать деньги чтобы выкупить Жака…

Она с опаской взглянула на Люсьену. Как отнесется к этому подруга?

От неожиданности Люсьена остановилась. На ее бледном остроносом лице возникло выражение испуга.

— Ты хочешь обратиться к русским?!. — ужаснулась она.

— Да, — ответила Мадлен.

— А у мадам Элен спросила разрешения?..

— При чем тут мадам Элен! Это же тайна! Никто об этом не должен знать! Я слышала, Шантелье сказал, что не может достать ста тысяч… А сейчас у нас собирают деньги для бастующих шахтеров Лотарингии!.. Кто же даст еще и для Жака!

— Почему же ты хочешь просить деньги у русских? — Люсьена никак не могла прийти в себя от удивления.

— Потому, что русские против ультра. Я читала об этом в русской газете… Мы напишем с тобой письмо. Ну, и если ты так хочешь, покажем его мадам Жозетт. Но только не мадам Элен.

Они повернули назад. Внезапно взгляд Мадлен выхватил среди многих мчавшихся мимо по мостовой машин одну, которая была ей так хорошо известна. Такси Густава неслось на большой скорости. Когда оно было метрах в двухстах от нее, Мадлен уже не сомневалась, что это отец.

Такси обогнало несколько легковых машин и стало нагонять огромный «крупп» — автофургон, в котором перевозят мясо. Обогнав и его, оно скрылось за поворотом улицы.

И почти сразу будто что-то огромное стукнулось о землю и послышались крики. Стоявший на углу полицейский побежал через улицу. За ним устремились прохожие.

Не сговариваясь, девочки тоже бросились туда, где несомненно случилось что-то ужасное.

Большая толпа уже окружила разбитую машину — задняя часть ее кузова была почти расплющена. Большой «крупп» стоял в отдалении, с огромной вмятиной на боку. Мостовая была усеяна мелкими кусками стекла.

У Мадлен сразу сжалось сердце. Расталкивая всех своими слабенькими локтями, она кинулась в середину толпы, полузадохнувшаяся, стала протискиваться вперед.

Кто-то распоряжался высоким, срывающимся голосом;

— Осторожнее! Осторожнее!.. Надо сделать искусственное дыхание!

— Месье, здесь за углом живет врач!.. — Это уже был женский голос.

Кто-то сокрушался:

— Как ужасно! Поль, пойдем, я не могу смотреть!..

И вдруг Мадлен услышала хриплый, но до бесконечности родной ей голос. Это был голос отца! Он сбивчиво объяснял кому-то, как ехал и как на его пути внезапно появилась встречная машина.

— Потом, потом, месье! — резко оборвал его тот же высокий, срывающийся голос. — Сначала поможем пострадавшим!..

Наконец Мадлен пробилась к машине. Боже, что осталось от того, что было некогда их семейной гордостью! Жалкий, искореженный, почти разорванный надвое кузов. На мостовой, у самых колес машины, лежали двое. Их лица были залиты кровью.

— Папа! — отчаянно вскрикнула Мадлен и бросилась к отцу. Он стоял, прислонившись к останкам машины, и обтирал платком свой разбитый лоб. Рядом с ним был неведомо откуда взявшийся Шарль, муж Марии. Он перевязывал руку отца.

— Все в порядке, милая!.. Все хорошо, — говорил он и гладил ее своей шершавой ладонью по волосам. Потом она услышала, как он тихо сказал Шарлю: — Не теряй времени, обыщи седого! В левом кармане пиджака важные документы!.. Очень прошу тебя, Шарль… Это нужно для Шантелье!

Шарль понимающе кивнул головой. Мадлен сквозь слезы увидела, как он перегнулся через кузов машины и посмотрел на убитых.

— Перестань плакать, девочка! — шепнул он Мадлен. — Встань вон там на углу и жди меня! Ты поможешь…

Но Мадлен никак не могла оторваться от отца. Ей было страшно! Она часто и тяжело всхлипывала.

— Иди, Мадлен! — Отец осторожно отвел от себя ее руку. — Помоги Шарлю… Будь умницей!

Мадлен уже забыла о том, что с ней была Люсьена. Как в тумане, она выбралась из толпы.

Вот подъехала машина скорой помощи. Из нее выскочили врач и санитары с большими сумками в руках. Появились полицейские, они что-то измеряли, записывали и фотографировали. Мадлен понимала, что они должны решить, кто виноват в катастрофе. Много раз отец рассказывал дома о таких случаях. И в газетах она видела фотографии разбитых машин.

От толпы отделились двое мужчин. Один из них махнул рукой.

— Ничего особенного!.. На прошлой неделе я на Елисейских полях видел, как «кадиллак» расплющили в лепешку! Вот это было зрелище!..

— По-моему, шофер не виноват!.. — сказал другой. — Эти «крупны» всегда лезут, как слоны!..

Мадлен вздохнула с облегчением. Может быть, и правда, — отец не виноват. Скорее бы все кончилось и они вернулись домой.

Вдруг из толпы вырвался Шарль и бросился прямо к Мадлен. Его догоняли двое, они явно хотели схватить его. В руках у Шарля был небольшой бумажный сверток.

— Отдайте, месье! — крикнул высокий человек в сером костюме и поймал Шарля за рукав.

Шарль с силой выдернул руку и побежал дальше. Поравнявшись с Мадлен, он сунул пакет ей в руки.

— Беги! — срывающимся голосом бросил он. — Скорей беги!..

Мадлен крепко сжала пакет и побежала. Ни отец, ни Шарль не сказали ей, что делать дальше. Но она понимала, что главное — это спастись от преследования.

Мадлен хорошо знала свой район и, пробежав мимо углового дома, свернула в ворота. Через проходной двор она попадет на соседнюю улицу. Но преследователь тоже свернул за ней.

Его тяжелые шаги приближались.

— Стой! — кричал он. — Стой, девчонка!.. Буду стрелять.

Но Мадлен не остановилась.

В горячке она забыла, куда нужно свернуть. И в поисках выхода потеряла время… Сейчас, сейчас он схватит ее…

Но вдруг рядом с ней оказалась Люсьена. Мадлен не заметила, откуда она взялась. Люсьена бежала возле нее.

— Давай мне!.. Давай!.. — шептала она на бегу.

Мадлен сунула ей свой пакет, и Люсьена молнией метнулась в какой-то подъезд.

Мадлен тем не менее не замедлила бега. Она выскочила на улицу, перебежала ее и вбежала в сквер, заросший густыми кустами. И преследователи сразу потеряли ее из виду.

Мадлен лежала в высокой траве, спрятавшись за стволом тополя, и, тяжело дыша, смотрела, как мечется по тропинкам высокий человек в сером костюме. Вот он остановился у скамейки и спросил что-то у пожилой дамы, которая читала журнал. Дама отрицательно покачала головой…

И тут появился черный спаниэль… С веселым лаем он выскочил из-за дерева прямо на Мадлен, явно рассчитывая, что она станет с ним играть.

Мадлен охнула от неожиданности… Сейчас ее обнаружат!.. Она еще теснее прижалась к земле.

Но спаниэль перестал лаять. Он подошел к Мадлен, обнюхал ее, потом презрительно фыркнул, точно она не заслуживала его внимания, и медленно поплелся в сторону.

Когда Мадлен снова подняла голову, человека в сером костюме уже не было видно…

Ну и молодец Люсьена!.. Она встретила Мадлен на пороге своей квартиры, провела в комнату и вытащила из-под подушки пакет, спасенный ценой совместных усилий.

— Тише, мама ничего не знает! — прошептала она.

Девочки пристроились рядом в одном кресле, и Люсьена стала тихо рассказывать, как она, увидев, что Шарль на бегу передал Мадлен какой-то сверток и та бросилась бежать, сама испугалась и побежала следом. У ворот оглянулась, увидела, что какой-то человек гонится за Мадлен, и сразу сообразила, что дело неладно. Ей был известен короткий путь на соседнюю улицу, и она оказалась там раньше…

Откуда у этой всегда малоподвижной, вялой на вид девочки такая энергия! И ведь в решительный момент не испугалась, помогла. Мадлен слушала и удивлялась.

— А я-то раньше думала, что ты сделана из макарон! — засмеялась Мадлен. Теперь, когда тревога ее прошла, все казалось уже менее страшным.

Подруги посмеялись. Мадлен заторопилась домой.

— Ведь я еще ничего не знаю, что с папой, — сказала она. — Ох, как я за него боюсь!..

И она взяла сверток из рук Люсьены.

Опытный конспиратор, конечно, не решился бы забрать с собой вещественные доказательства, не выяснив предварительно обстановки. Но Мадлен уже не думала об опасности. Главным для нее было — скорее сообщить отцу, что она не сплоховала и в точности выполнила все, что ей было приказано.

Она благополучно добралась до своей квартиры. Отец был уже дома. Он вернулся за несколько минут до ее прихода и уже хотел идти ее разыскивать. Бабушка сидела перед ним на стуле и плакала.

Мадлен остановилась на пороге и высоко взмахнула свертком. Мрачное лицо отца прояснилось. Он шагнул ей навстречу.

— Как я счастлив, что ты цела, Мадлен!.. — произнес он. — Если бы с тобой что-нибудь случилось, я бы себе этого не простил!..

Мадлен бросилась к нему на шею. Отец тихо охнул.

— Осторожнее! — крикнула бабушка. — Отец ранен.

Голова Густава была забинтована. Перевязанная рука висела вдоль туловища.

Здоровой рукой он взял у Мадлен бумаги и быстро просмотрел их.

— Теперь мы поборемся, Мадлен! — сказал он, но, встретив пронзительный взгляд мадам Жубер, осекся.

— Что в этих бумагах? — спросила она.

— Показания свидетелей, — ответил Густав. — Теперь мне легче доказать, что столкновение произошло не по моей вине!

Мадам Жубер всплеснула руками.

— Доказывай не доказывай, все равно мы теперь нищие, — воскликнула она. — Знаю я эти страховые компании! Они всю душу вымотают!.. Двое убитых и разбита машина!.. Боже мой, как все ужасно… Густав, сейчас же иди ложись! У тебя может оказаться сотрясение мозга!

Густав засунул бумаги в карман пиджака и пошел в свою комнату.

Мадам Жубер хотела позвать врача, но Густав сказал, что позднее он сам пойдет к нему, плотно закрыл за собой дверь и попросил, чтобы его не беспокоили.

Оставшись вдвоем с Мадлен, мадам Жубер принялась сокрушаться.

— Что мы теперь будем делать, Мадлен? Как жить дальше? — спрашивала она, больше обращаясь к самой себе, чем к внучке. — Ведь Густава могут посадить в тюрьму. Расскажи все, что ты видела!

Мадлен рассказала ей обо всем, кроме того, как она спасала бумаги. Она понимала, что если об этом молчит отец, то и ей нужно хранить эту тайну. Кроме того, Мадлен уже по опыту знала: если что-то скажешь бабушке, она тут же под большим секретом разболтает всем своим знакомым.

Недослушав Мадлен, бабушка вдруг поднялась с места и бросилась к закрытой двери:

— Густав! А что сказали полицейские? — крикнула она.

— Несчастный случай, мадам Жубер! Несчастный случай! — отозвался он из-за двери.

— А кого они считают виноватым?

— Потом поговорим, мадам Жубер, у меня сейчас очень болит голова, и я хочу спать…

Бабушка снова села возле стола. Ее длинные пергаментные пальцы комкали край салфетки.

— Я буду действовать, Мадлен! — вдруг решительно сказала она. — Ты посиди с отцом и никуда не уходи. Я скоро вернусь!..

Как только дверь за ней закрылась, Мадлен вошла к отцу.

Лежа на кровати, он внимательно читал бумаги. Мадлен присела в его ногах и молча ждала, пока он кончит. Наконец он отложил последний листок.

— Никогда не думал, что попаду в такую кашу… — вздохнул он. — Ты не видела Шарля?

— Нет!.. Может, сбегать за ним? — с готовностью предложила она.

— Не надо! Если его не арестовали, он придет сам, — Густав бросил бумаги на столик возле кровати. — Эти бумаги дорого стоят!.. Если ими правильно распорядиться, Жак будет спасен…

— Жак? — удивилась Мадлен. — При чем же здесь Жак?

— При том, милая, что случайно возле меня оказались люди, которые действуют против Шантелье!.. Просто не знаю, как я сам уцелел!

— Кто же эти люди, папа?.. Что им надо от Шантелье?

Густав помедлил.

— Лучше тебе об этом не знать, девочка!.. Иди, я немножко посплю…

Через полчаса пришел Шарль. Он был очень измучен и еле держался на ногах. Лицо его приобрело какой-то серый оттенок.

— Отец вернулся? — тревожно спросил он и, получив утвердительный ответ, тяжело опустился на стул. — Дай чего-нибудь выпить.

Мадлен налила ему вина. Он выпил стакан одним духом и провел рукой по лицу.

— Ну, мне и досталось! Я прямо к вам, даже домой не заходил… — заговорил он. — Целый час петлял по улицам, пока оторвался от сыщиков!.. Хорошо, что я здесь знаю каждый закоулок!.. Да и при фашистах научился бегать от полиции… А то неизвестно, когда бы меня увидели мои детишки… — Шарль посмотрел в сторону закрытой двери. — Ну что он?

— Спит, — ответила Мадлен.

— А бумаги? Тебе удалось сохранить их?

— Все в порядке! — с гордостью ответила Мадлен. — Они у отца!

— Молодец! — похвалил Шарль. — Слушай, а ты не знаешь, что в этих бумагах?.. Зачем они ему понадобились?..

Мадлен пожала плечами. Шарль снова посмотрел в сторону двери и повысил голос.

— Когда он попросил меня, раздумывать было некогда! Надо так надо! Я Густаву верю как другу! А теперь я хочу понять, ради чего рисковал?..

— Не знаю, — ответила Мадлен.

— Странно, — проговорил Шарль. — Очень странно! Какая-то темная история! Если полиция все же найдет меня и арестует, я бы хотел знать, за что это…

— Сейчас узнаешь, за что! — раздалось за спиной Шарля. На пороге стоял Густав. — Зайди, поговорим!.. Не сердись, Мадлен, дела серьезные!..

Мужчины затворили за собой дверь, и Мадлен осталась одна. Сначала она прислушивалась, но они говорили тихо, до ее слуха долетали только отдельные слова:

«Протоколы… Это очень серьезно… надо действовать…» Потом она почувствовала, что хочет спать. Слишком она сегодня наволновалась и устала. Мадлен уселась в кресло и тут же крепко заснула.

Сколько она спала? Десять минут? Полчаса? Час? Мадлен вдруг проснулась от ощущения полной тишины.

В уголок кресла, где она спала, была воткнута коротенькая записка: «Мартышка! Мы ушли по делу. Скоро приду».

Мадлен вовсе не хотела есть, но от нечего делать она поела то, что нашла на кухне. Что предпринять дальше, она не знала. Уходить из дому не хотелось. Надо было дождаться отца — ведь он плохо себя чувствовал. И потом он, наверно, вернется с новостями. Может быть, отец с Шарлем пошли выручать Жака? Нужно вообще расспросить его получите обо всем. Ведь она ничего толком не знает. Даже не знает, зачем помогала спасать эти бумаги?..

Мадлен заняла свой излюбленный наблюдательный пост на подоконнике. Отсюда все так хорошо видно. Вон Мария дома кормит детей — она, наверно, еще ничего про Шарля не знает; у Шантелье горит свет, не у него ли отец? В комнате Ива уже темно; наверно, спит. Ох, как тянется время!.. Лучше бы ей пешком сходить на край Парижа и вернуться обратно, чем вот так сидеть и ждать!..

Мадлен казалось, что она сидит на подоконнике уже целую вечность. И невольно в голову полезли всякие мысли. А что, если отец к Шарль попали в какую-нибудь новую беду?!. А она об этом ничего не знает. И зачем только она заснула?! Уж она бы упросила отца взять ее с собой!..

И круговорот мыслей снова привел ее к Жаку. Где-то он сейчас? Наверно, томится в какой-нибудь темной комнате с решеткой на окне и ничего о своей судьбе не знает. Темную комнату с решеткой Мадлен видела в одном фильме. Гангстеры скрывали в ней свои жертвы…

Вдруг во дворе показался отец. Он быстро прошел через двор и свернул в подъезд. По его быстрым, размашистым движением Мадлен поняла: он чем-то взволнован.

Она соскочила с подоконника и бросилась к двери. Не дождавшись, пока он поднимется, спустилась по лестнице ему навстречу.

Густав обнял ее за плечи. Так, обнявшись, они вместе вошли в квартиру. В комнате отец сразу же повалился на свою кровать.

— Сил больше нет, девочка!.. — сказал он.

— Ты был у доктора? — спросила Мадлен.

— Я был во многих местах!.. — Он погладил ее рукой. — Сядь ко мне поближе! И слушай! Запомни все, что я тебе скажу!.. Кто бы тебя о бумагах ни спрашивал — ты ничего не знаешь!.. Ты там не была!.. Понятно?..

— Понятно, папа!..

— С Шарлем на улице не здоровайся! И к ним в квартиру пока не ходи!..

— Ты с ним поссорился?..

— Нет. Так нужно!.. Никто не должен знать, что я имею к этим бумагам какое-нибудь отношение. — Он внимательно оглядел ее. — Это платье, в котором ты была на улице, больше не носи!.. Лучше всего выкинь его…

— Бабушка очень любит это платье…

— Тебя в нем могли запомнить!..

— Понимаю, папа!..

— Теперь самое главное, — сказал отец, — держи ухо востро с сыном Далишана!..

— С Эдмоном? — удивилась Мадлен. Она уже прониклась духом конспирации, но почему надо бояться Эдмона, ей было непонятно.

— Вот именно с ним! Он обязательно будет тебя расспрашивать обо мне и о том, что случилось. Скажи, ты знаешь только, что на меня наехал «крупп».

— Хорошо, папа!..

Он улыбнулся.

— Не слишком ли много тебе надо помнить?

— Я все запомнила, папа, — сказала Мадлен. — А если будет расспрашивать бабушка?

Он испуганно взмахнул рукой.

— Она должна знать не больше Эдмона!

Оба понимающе переглянулись и засмеялись.

— А бумаги еще у тебя?..

— Нет! Они у тех людей, которым очень пригодятся.

— Они выручат Жака?..

— Да, и уже занялись этим…

— А кто были эти двое у тебя в машине?

— О них уже написано в газетах. Это были ультра, Мадлен. Одного из них разыскивала полиция!.. Надеюсь, больше вопросов нет?

Мадлен помолчала немного, потом спросила совсем тихо:

— Папа, а что же теперь будет с тобой… С нами?!.

Отец помедлил, собираясь с мыслями.

— Понимаешь, Мадлен, все это очень серьезно!.. Полиция убеждена, что катастрофы избежать было невозможно!.. Я вывернул машину в самый последний момент, и удар пришелся в заднюю часть кузова… Конечно, меня еще будут таскать к следователю… Ну, ничего, у нас есть кое-какие сбережения. Пока дело решается, проживем…

— А Шарль все знает?

— Я упросил его не читать документы!.. В этом деле чем меньше знаешь, тем лучше!..

— А Шантелье?..

— Что Шантелье? — отец нахмурил брови.

— Шантелье читал?..

— Он рано утром уехал из Парижа. Сейчас он в Лотарингии, у шахтеров…

Мадлен встала.

— Ну, отдохни, папа!

Она подошла к двери и, прежде чем потушить свет, не удержалась и снова спросила:

— Когда же вернется Жак?

— Думаю, что скоро! — ответил Густав сонным голосом.

Мадлен наконец успокоилась. Она села делать уроки. Жизнь уж не так плоха, как казалось ей тогда, когда она томилась на подоконнике. Главное, что отец дома, он с нею!..

Бабушка вернулась поздно. Сняв пальто, она прошла к себе в комнату, пошумела ящиками стола и появилась перед Мадлен с деревянной шкатулкой в руках.

Поставила шкатулку на стол, открыла ее маленьким ключиком и подняла крышку. Сначала она вытащила оттуда пачку старых писем, перевязанных синей лентой, потом пожелтевшие фотографии и, наконец, заветные документы.

— Мадлен! — сказала она торжественно. — Все решено! Как только наши дела немного наладятся, я еду в Одессу… — и выдержала драматическую паузу. — Ты поедешь со мной!.. У Густава я не возьму ни франка! У меня есть собственные сбережения!.. Правда, небольшие, но есть!.. — Она развернула старинные бумаги и подвинула их поближе к Мадлен. — Вот, взгляни! Здесь все написано! Дом принадлежит мне!.. Я попрошу за него совсем немного денег. Ведь за многие годы он им принес немало дохода!..

— Шантелье сказал, что вам не дадут никаких денег!.. — перебила ее Мадлен.

Мадам Жубер упрямо мотнула головой.

— Ты видела сегодня вечерние газеты? Погибли какие-то важные ультра! Так вот, у меня есть один план! — Она придвинулась к Мадлен. — Его одобрили умные люди!.. Ведь там, в России, ненавидят фашистов, их возмущают ультра!.. Я скажу, что Густав является жертвой ультра! Что из-за них он опозорен! Наконец, покажу фотографии в сегодняшних газетах. Мне должны поверить!..

В глазах бабушки прыгали искорки. Она была возбуждена и ждала бурного одобрения Мадлен. Но девочка молчала, и мадам Жубер совсем по-детски обиделась.

Тогда Мадлен обняла ее за шею своими тонкими ручками.

— Знаешь, бабушка! — сказала она. — Жак скоро придет домой!..

Мадам Жубер удивленно взглянула на нее и шумно поднялась с места.

— Пойду спать! И ты ложись, не то утром проспишь школу!..

Скоро в их квартире погас свет. Наступила тишина. Однако никто не спал. Густав смотрел в мерцающий сумеречной белизной потолок, и в его голове шевелились тяжелые мысли. Он вновь и вновь переживал события дня. За ним могут последовать еще много трудных дней. Что, если сообщники убитых не поверят в несчастный случай и заподозрят Густава в том, что он имел отношение к похищению документов? А ведь в этих документах разоблачаются их преступления. Как поведет себя Далишан?.. Оказалось, что он участвовал в похищении Жака.

Густав постепенно восстанавливал в своей памяти все детали катастрофы… Вот он поворачивает машину за угол. Навстречу мчится тяжелый «крупп», надвигается на его машину и невольно занимает часть правой стороны узкого проезда. Густав ведет свое такси на сближение. «Стой!..» — кричат пассажиры. Он делает вид, что хочет вывернуть машину, но на самом деле подставляет заднюю часть кузова под таранный удар. Это мгновенный, точный расчет. Густав впивается руками в рулевое колесо и откидывается назад. Могучая сила бросает его вперед, он ударяется о верхнюю часть ветрового стекла и на несколько мгновений теряет сознание… Что покажут измерения? Что скажут на допросе свидетели? Сумеет ли кто-то доказать, что он мог вовремя затормозить?..

Ох, как болит голова!.. Саднит лоб… Почему он, Густав, совершил этот поступок? Какое отношение к нему имеет Шантелье?.. Зачем ради него он рисковал своей жизнью?.. Мысли, бесконечные мысли теснили его голову. И среди них мысли о Мадлен. До мельчайших подробностей вспомнил он тот разговор с нею, когда она заставила его пойти к Шантелье… То, что случилось теперь, — это продолжение… Да, несомненно, он сделал это ради нее!.. Он не мог обмануть ее ожидания, подорвать ее веру в себя…

Не спала и Мадлен. Свернувшись в клубочек, она лежала и думала о своих ребятах, о Жаке, Эдмоне и Люсьене и о тех сложностях, которые неожиданно возникают в жизни. Почему Жак должен страдать из-за отца, почему надо бояться Эдмона, почему Люсьене приходится скрывать от матери, что она сделала хорошее дело?.. Во всем этом так трудно разобраться!.. Мадлен теперь не может пойти к Марии, она не должна здороваться с Шарлем. Даже от бабушки нужно что-то скрывать… И вдруг Мадлен вспомнила сегодняшний разговор с бабушкой… Она может поехать в Одессу! Увидеть тех ребят, которые прислали письмо! Только сейчас она поняла, какие интересные перспективы открываются перед ней. И тут же подумала, что эта поездка невозможна. Как же она оставит отца в такой трудный для него момент? Бедный, ему, наверно, очень тяжело. И раненая голова болит…

Но снова вернулись мысли об Одессе. И чем больше Мадлен думала об этой поездке, тем привлекательней она ей казалась…

Мадам Жубер переворачивалась с боку на бок и тяжело вздыхала. Вот всегда так в ее жизни, едва все наладится, как откуда-то приходит беда. Только немного приутихла боль, вызванная утратой дочери. Вошла в колею их жизнь втроем. Так вот теперь опасность грозит зятю. Что, если его посадят в тюрьму, как они будут жить с Мадлен вдвоем?.. Поездка в Одессу рисовалась уже как серьезный выход из положения. В туристском бюро сказали, что группа уезжает через две недели пароходом из Марселя в Одессу… Было бы прекрасно, если бы она сумела осуществить свои планы и привезти из России деньги. В ее воображении, как призрак, вставал огромный пятиэтажный дом, с круглыми часами под крышей…

…Но вот над Парижем поднялась утренняя заря. Она застала их всех троих уже спящими…

На другой день, когда Мадлен возвращалась из школы, на улице ее нагнал Эдмон.

— Пойдем вместе! — предложил он.

— Пойдем! — ответила Мадлен.

Эдмон вытащил из кармана конфету и протянул ей:

— На, возьми!..

Мадлен взяла. Конфета оказалась кислой и противной. Некоторое время они шли молча. Эдмон хрустел своей конфетой. Лицо его было напряженным, как будто он ждал, что учитель вызовет его к доске и заставит отвечать урок. Наконец Эдмон нарушил молчание.

— Твой папа ляжет в больницу?.. — спросил он.

— Нет, — сказала Мадлен. — Он ходит на перевязку.

Еще несколько шагов прошли молча. Эдмон поддел носком ботинка корку апельсина.

— Твой отец, говорят, влип в большую неприятность! Те двое — убиты! Как же это случилось?

Мадлен насторожилась. Вот то, о чем предупреждал ее отец.

— На его машину наехал «крупп», — ответила она.

— Так уж и наехал?! — воскликнул Эдмон. — А может быть, твой отец сам на него наехал?..

Мадлен обиженно тряхнула головой.

— Отстань от меня! Если ты сам все знаешь, зачем спрашиваешь?..

— Ну, не кипятись. Это я просто так… Неужели твой отец не знал, кто с ним едет?..

— Он никогда не спрашивает у пассажиров их фамилии! — отрезала Мадлен.

Теперь Мадлен чувствовала себя, как на уроке. Она думала, как бы не допустить ошибки, ощущала ответственность за каждое свое слово. Этот долговязый мальчишка старается вытянуть из нее то, что нужно его отцу!.. И если ему удастся, это причинит неприятности многим людям.

— Твой папа, говорят, дружит с Шантелье? — снова спросил Эдмон.

— Ничего подобного! — отпарировала Мадлен. — Отец его не любит.

— Почему?

— Потому, что он разъезжает на своей машине в собственное удовольствие, а папа ездит для того, чтобы зарабатывать деньги.

Отец ничего подобного Мадлен не говорил, но она инстинктивно понимала, что лучше отрицать всякие отношения отца с Шантелье.

— Врешь! — обозлился вдруг Эдмон. — Вы ведь дружите с Шантелье!.. Я сам видел, как ты с ним разговаривала…

— А папа его не любит… — упрямо сказала Мадлен. — Он даже не хотел ему сказать о том, что видел… — Она осеклась, но Эдмон уже был настороже.

— Что видел?!. — переспросил он.

Мадлен ужаснулась. С ее языка чуть не сорвалось то, что, несомненно, должно быть тайной: отец видел машину, на которой увозили Жака. Господи, что же ему ответить?!.

— Он видел… полицейских, которые делали обыск у Шантелье, когда его не было дома, — наконец нашлась она.

— А кто украл бумаги? — Эдмон наконец перестал ходить вокруг да около и перешел к тому, что велел выведать ему отец.

— Какие бумаги? — Мадлен почувствовала, что ноги перестали ее слушаться и вся она как-то сразу обмякла и ослабла… Только бы не проговориться!.. Господи, как трудно лгать… Ведь она к этому совсем не привыкла!.. Как бы хорошо было плюнуть сейчас на этого Эдмона и убежать от него! Но нельзя: он подумает, что она испугалась его вопросов.

— Не знаешь, какие бумаги?.. — спросил Эдмон, словно удивился ее неосведомленности. — Ну, те, которые украли у пассажиров, когда их убило.

— Не знаю!.. Папа ничего не приносил!..

Эдмон тоже не был великим дипломатом.

— А мой отец все ломает голову над тем, кто их украл. В полиции ему сказали, что их стащил какой-то человек. А потом он сунул бумаги какой-то девчонке, а та с ними удрала…

Мадлен скосила глаза на Эдмона. Уж не знает ли он всей правды и только испытывает ее?.. Но Эдмон, как всегда, спокойно шел, размахивая своим портфелем, и глазел по сторонам.

— Подумаешь, какие-то бумаги! — небрежно сказала она. — Зачем они им?.. Вот если бы деньги!

— Кто их знает!.. — пожал плечами Эдмон. Он, видимо, считал, что его миссия уже закончена и теперь можно восстановить прежние миролюбивые отношения. — А молодец она, эта девчонка?.. Никто ее так и не догнал!.. — Казалось, он искренне восхищен дерзкой смелостью незнакомой девочки. — Хотел бы я тоже что-нибудь такое испытать! Чтобы была стрельба. И погоня!..

Они остановились у магазина детских игрушек и стали смотреть, как по лабиринту железнодорожных путей мчится зеленый электровоз, таща за собой четыре маленьких вагона. Из окон то высовывались, то снова исчезали головы маленьких человечков. У семафоров стояли такие же маленькие стрелочники. Когда поезд приближался, они переводили стрелки. Совершив полный круг, поезд притормаживал у станции, и тогда в окне вокзала показывалась голова козла. Козел кивал, как будто здоровался с приезжими. Потом на выходном светофоре вспыхивал зеленый свет, и поезд вновь начинал свой стремительный бег по огромной витрине.

Эта железная дорога была тайной мечтой Эдмона. Мадлен знала, что у него в копилке есть деньги, но он не решался с ними расстаться. Эдмон был скуп.

— Купи! — сказала Мадлен, ей захотелось помучить его. — Если бы у меня были деньги, я бы непременно купила…

— Нет, мои деньги не для этого! — вздохнул Эдмон.

— А для чего?..

— Накоплю побольше и вложу их в дело.

— Дом купишь и будешь сдавать квартиры, как твой отец?

— Нет. Мы с отцом откроем еще один бар… — Эдмон сказал это очень солидно, как настоящий делец. — Для начала отец доплатит. А потом, когда я заработаю, верну ему долг!..

— И много ты уже накопил?

Но Эдмон только поджал губы. Он не считал нужным отвечать на такой вопрос.

И остаток пути они прошли молча.

У ворот они расстались. Эдмон пошел домой, а Мадлен сделала еще несколько шагов, чтобы перейти улицу как раз напротив своего дома. Проходя мимо бара, она невольно заглянула в окно. Первый, кого она в баре увидела, был отец. Он стоял у стойки перед Далишаном.

Мадлен открыла дверь и вошла в бар. Кроме отца и хозяина, там никого не было. Они разговаривали между собой. По тому, что лицо Далишана покрывали красные пятна, было видно — разговор этот не из приятных.

Мадлен присела за крайний столик, но они даже не обернулись. Отец, который стоял спиной к Мадлен, весь подался вперед. Белая повязка на его голове ослабла и стала сползать. Далишан стоял, вцепившись руками в край стойки. Не мигая, он смотрел в лицо отца, словно пронзал его взглядом своих темных, злых глаз. Его тонкие губы искривились.

— Надо все вспомнить, Густав! — говорил Далишан. — И вам придется это сделать!..

— Мне нечего вспоминать, месье Далишан… Я сказал все, что знаю!..

— О чем они говорили в машине?

— Не имею привычки подслушивать разговоры своих пассажиров!

Далишан наклонился над стойкой и придвинул к Густаву свое лицо.

— Не так уж я глуп, Густав… — проговорил он. — Без вашего участия исчезнуть бумаги не могли!..

— А разве они такие важные, эти бумаги, что вы ими интересуетесь?

Далишан пропустил вопрос мимо ушей.

— Я спрашиваю вас, — повторил он, — как они могли исчезнуть? Кто их вытащил?..

— Налейте-ка мне лучше еще рюмку, месье Далишан!.. Если бы вы были на моем месте, то так же, как и я, ничего бы не видели, кроме своей разбитой машины!..

Далишан взял бутылку, налил рюмку и придвинул ее к Густаву.

— Странная история! — проговорил он уже более спокойно. — Много бы я дал, чтобы раскрыть эту тайну. Я затеял с вами этот разговор, Густав, потому, что доверяю вам. Вы ведь никогда политикой не занимались!..

Густав отпил из рюмки.

— Скажите, месье Далишан, — сказал он, тоже смягчив свой тон. — В этих документах есть для вас что-то опасное?

— К сожалению!.. — кивнул головой Далишан. Теперь он старался быть искренним и чистосердечным, словно переменил свою игру.

— И они попали в руки ваших противников?

— В этом-то все и дело…

— Чего же они от вас требуют?..

— Довольно дорогого выкупа.

— Ну и что вы сделаете?

Далишан страдальчески наморщил лоб и сокрушенно развел руками.

— Придется откупиться, Густав!..

— Нужны большие деньги?..

— Если бы только деньги!.. От меня требуют почти невозможного…

— А если вы откажетесь?..

— Они опубликуют документы. Правда, мне сдается, что они фальшивые…

— Тогда чего же вы боитесь, месье! Я бы на вашем месте ничего не боялся!..

— Если бы я жил на Больших бульварах, — вздохнул Далишан, — я бы только посмеялся над такими требованиями… Но вокруг нас засилье коммунистов. Вчера вечером ко мне пришли двое, — я их видел впервые, — и взяли меня, что называется, за горло. Дали сутки на размышление! Если бы я только знал, кто это все подстроил, я бы сумел с ним рассчитаться!.. Может быть, вы мне поможете, Густав, а?.. Я бы хорошо отблагодарил вас за такую товарищескую услугу.

— Рад бы вам помочь, месье Далишан, но, к сожалению, ничего не знаю. Вы представляете себе, в каком я тогда был состоянии, — оглушен, ранен, потрясен всем происшедшим.

В этот момент Мадлен кашлянула, и отец сразу оглянулся.

— А, это ты, девочка!.. Подойди-ка сюда!

Мадлен подошла.

— Добрый день, месье Далишан! — поздоровалась она.

— Здравствуй, Мадлен, — ответил он. — Не знаешь ли, где Эдмон?..

— Пошел домой.

— A-а, хорошо! Люблю, когда дети вовремя возвращаются домой. Не приходится за них беспокоиться. Может, налить тебе чашечку кофе?

— Нет, спасибо, — сказала Мадлен.

Отец потрепал ее по волосам.

— Неплохая у меня дочка, как вы считаете, месье Далишан?

— Я с вами согласен.

— И знаете, к кому она неравнодушна? — Отец задержал ладонь на голове Мадлен. — К Жаку Шантелье! Как вам это нравится?

Чашка чуть дрогнула в руке Далишана.

— Ну что ж, — усмехнулся он, — у вас будет прекрасный родственник!

— А когда отпустят Жака? — вдруг выпалила Мадлен, хотя секунду назад клялась себе, что не откроет рта. Разговор неожиданно принял такой оборот, что она невольно не смогла удержаться.

На короткое мгновение наступила тишина. Отец застыл на месте, сжимая рюмку в руке. На лбу у Далишана выступил пот. Заданный прямо в упор вопрос явился для него неожиданным, и рассеянные было Густавом подозрения вновь охватили его.

Но в это время на его стойке зазвонил телефон. Далишан долго слушал, отвечал односложно, а потом вдруг сердито выругался и бросил трубку.

— Неприятности? — спросил его Густав.

— В жизненной борьбе, мой друг, бывают не только удачи, — проговорил он, и глаза его недобро блеснули. — Иногда нужно отступить. Но это еще не значит, что ты потерпел поражение…

Густав старался понять, на что намекает Далишан, но тот уже прекратил свои словоизлияния, занял обычное место за стойкой и с бесстрастным лицом перетирал рюмки.

— Ты поступила очень неосторожно, Мадлен! — сказал Густав, когда они вместе вышли из бара. — Одно необдуманное слово может принести Жаку непоправимый вред!..

Мадлен ничего не ответила. Чувствуя всю тяжесть своей вины, она как-то сразу поникла и ссутулилась. Конечно, ей не следовало вмешиваться в разговор старших!..

Они уже дошли до своего дома, как вдруг отец оборвал фразу на полуслове и остановился. Он пристально уставился на противоположную сторону улицы. Что-то неожиданно привлекло там его внимание. Удивившись, что отец замолчал, не договорив, Мадлен взглянула на него, а потом тоже стала всматриваться вдаль, туда, куда был направлен взгляд Густава. Она старалась понять, что он там увидел.

Вдруг она испуганно схватила отца за руку.

— Жак?!.

— Да, это, кажется, Жак! — проговорил Густав.

Знакомый синий пиджачок, короткие брюки, подпрыгивающая походка. Мальчик явно торопился. Теперь он почти бежал. Конечно, это Жак!..

— Жак!.. — на всю улицу крикнула Мадлен.

Услышав ее крик, мадам Дюбуа тотчас выбежала из своего магазина.

— Жак вернулся!.. — всплеснула она руками.

И вот уже Густав крепко сжал Жака в своих объятиях:

— Ты жив, старина! Вот здорово!..

— Как будто жив! — улыбнулся одними глазами Жак. Он прижался к Густаву, а сам все поглядывал на Мадлен. И Мадлен не сводила с него глаз, но подойти к нему поближе почему-то стеснялась. Как будто отвыкла от Жака и он стал ей совсем чужой.

Ну и похудел же он за эти дни!.. Даже глаза ввалились. И так бледен, как больной. У Мадлен невольно защемило сердце.

— Где же ты был все время? — смущенно спросила она, и щеки ее порозовели.

— Жил в какой-то квартире, — ответил Жак.

— С решетками на окнах?

— Нет, решеток там не было… Была только сетка.

Мадлен про себя подумала: разве сетку нельзя было разорвать? Но спросить его об этом не удалось. Жаком полностью завладели женщины: мадам Дюбуа, консьержка и еще две подоспевшие в это время соседки по дому.

— Кто тебя похитил?

— Как тебя схватили?

— На какой улице ты жил?

Вопросы так и сыпались на Жака, и он едва успевал на них отвечать.

— Не знаю, где жил, — сказал он. — Меня возили по городу, а потом выпустили из машины на Больших бульварах.

— И ты пришел оттуда пешком?

— Ну, довольно с него сейчас вопросов! — остановил Густав взбудораженных женщин. — Беги, дружок, скорей домой, обрадуй свою мать!.. Надо послать телеграмму отцу, ведь он сейчас в Лотарингии.

Через час квартиру Шантелье осадили репортеры. Никогда еще к этому старому дому не было приковано столь большое внимание прессы.

Жака фотографировали в разных видах — и одного, и рядом с матерью.

История, которую рассказал он, была короткой. Его схватили в тот момент, когда, отстав от Мадлен, он побежал в сквер к фонтану, чтобы снова зарядить свой пистолет водой.

Немолодой человек с сединой в волосах, в светлом пальто, подошел к нему и неожиданно стал ему выговаривать. Он-де всю дорогу шел за ним следом, видел, что он приставал к девочке и очень плохо вел себя. Теперь он не успокоится, пока не отведет Жака к его родителям. Тут он схватил мальчика за руку, и не успел тот опомниться, как уже сидел в машине, зажатый между этим типом с сединой и молодым человеком с темными усиками. Они тут же опустили шторы на боковых стеклах и перед сиденьем шофера. Свет проникал только сквозь заднее стекло, но Жаку не давали обернуться.

Жак стал рваться, кричать и просить, чтобы его отпустили. Тогда похитители заткнули ему платком рот и стали крепко держать за руки.

Сколько они ехали, Жак не знал. Не знал он и того, куда его наконец привезла машина. Прежде чем он вышел из машины, ему надвинули берет на глаза. Поддерживая под руку, его провели в подъезд, втолкнули в лифт, а затем долго вели каким-то длинным коридором. Наконец он услышал, как впереди распахнулась дверь, потом еще одна, и вот скрипнула третья. Тогда только ему разрешили открыть лицо.

Жак оказался в большой, скромно обставленной комнате. В ней стояли кровать, шкаф и обеденный стол. За окном виднелось нагромождение зданий. Жак искал Эйфелеву башню, надеясь по ней определить, в какой части города находится, но башни не было видно, ее заслоняли дома.

— Ты будешь жить здесь! — сказал Жаку человек с сединой.

Жак заплакал.

— Что я вам сделал? Отпустите меня!.. — кричал он.

Но человек ушел, ничего ему не ответив и заперев за собой все три двери.

Вначале Жаку было ужасно жутко. Он забился в угол и рыдал так долго, что у него опухли глаза.

В отчаянии он хотел разбить окно и выброситься вниз. Но увидел, что в стекла впаяна мелкая стальная сетка.

Три раза в день какая-то женщина приносила еду, молча ставила ее на стол и уходила. На другое утро она принесла ему книжки.

Никто Жаком не интересовался, и никто, кроме женщины, не приходил.

Он был один-одинешенек. И, если бы не книги, наверно, умер от тоски.

Сегодня рано утром Жака разбудил незнакомый ему человек и приказал быстро одеться.

Жаку снова завязали глаза, спустили вниз на лифте, усадили в машину и опять долго возили по городу.

Жак очень волновался, а сидевший рядом человек успокаивал его и говорил, что Жак скоро будет дома.

Наконец машина резко затормозила. Человек распахнул дверцу:

— Быстро выходи!.. — приказал он.

Жак выпрыгнул на тротуар, он был оглушен неожиданной свободой. Пока он пришел в себя и понял, где находится, машина исчезла в общем потоке…

К вечеру позвонил Морис Шантелье. Он уже знал, что Жак дома, был очень взволнован, и голос его дрожал.

Когда шумная ватага газетчиков наконец покинула квартиру Шантелье, Мадлен принесла Жаку письмо из Одессы.

— Вот это здорово! — обрадовался Жак. — А я сидел там и много думал о том, ответят они нам или нет.

— Давай напишем им скорей ответ! — предложила Мадлен. Здесь, в привычной обстановке квартиры Шантелье, она уже больше не робела и не стеснялась Жака. Все постепенно входило в свою колею. Но что-то переменилось в самом Жаке. Он как-то сразу повзрослел, стал задумчивым и сосредоточенным.

Когда он узнал о том, почему его похитили и что ему грозило, он долго молчал, а потом сказал:

— Когда я вырасту, буду таким, как отец!..

Мадлен с Жаком условились на другое утро идти вместе в школу и заранее предвкушали, как обрадуются его освобождению ребята.

Однако когда назавтра Мадлен зашла за Жаком, квартира Шантелье оказалась запертой. Мадам Шантелье и Жак внезапно уехали из Парижа.

— От беды подальше! — сказал Ив, который видел, как они уезжали. — Время теперь тяжелое, от ультра можно всякое ожидать… Ведь Морис здорово им всыпает!..

Мадлен огорчилась. Она была так рада возвращению Жака и так гордилась, что и ее доля участия есть в том, что он наконец свободен. Теперь она снова будет скучать о нем…

Мадам Жубер твердо заявила Густаву, что через две недели вместе с Мадлен едет в Одессу. Она это делает для того, чтобы поправить материальные дела их семьи. Денег на поездку она у него не просит, пусть только он купит для Мадлен кое-какие вещи, которые понадобятся ей в путешествии.

Густав не возражал. В конце концов со своими бедами он должен справиться сам. Ни мадам Жубер, ни Мадлен ничем ему не помогут. Может быть, даже лучше, если в это время мадам Жубер будет подальше и не станет надоедать ему своими непрошеными советами…

Его несколько раз вызывали в полицию, допрашивали. Каждый раз он возвращался оттуда усталый и злой. Свидетельские показания, собранные следователем, были крайне противоречивы, потому что прохожие наблюдали столкновение машин с разных сторон. Находились и такие, что прибежали к месту происшествия после того, как услышали удар. Из тщеславного желания быть свидетелями такого нашумевшего происшествия, они убеждали следователя, что видели все от начала до конца и подчас выдумывали такое, что еще больше запутывало следствие.

Однако — и это самое главное — технические измерения показывали, что при той скорости, с которой сближались машины, Густав, возможно, и не имел времени уклониться от столкновения. Он был виновен в той же степени, что и шофер «круппа», и это уже снимало с него часть ответственности.

Помогали и политические обстоятельства.

В результате аварии погиб один из видных ультра, о преступлениях которого много писалось в газетах. Полиции было невыгодно устраивать судебный процесс, где бы невольно возник вопрос, почему этот преступник оставался на свободе и так открыто разъезжал по Парижу. Получив указание свыше, следователь старался, чтобы в газеты не проникли новые подробности. Он твердо держался той версии, что имел место несчастный случай, и брал во внимание только те показания, которые это подтверждали. Так невольно петля, которая, казалось, может вот-вот затянуться на шее Густава, мало-помалу ослабевала…

Что же касается Мадлен, то через неделю начинаются летние каникулы. Надо доставить девочке какую-то радость. Пусть поедет и увидит, как живут люди в другом мире…

Кто бы мог подумать, что у мадам Жубер сохранилось столько сил и энергии! Теперь она целыми днями металась по Парижу, навещала дальних родственников и знакомых. Многие давали ей с собой письма к родным в Россию и различные поручения, а главное, снабжали добрыми и, как ей казалось, совершенно необходимыми советами.

Признаться, мадам Жубер сейчас переживала самые противоречивые чувства. Она очень жалела Густава — как он останется один, с волнением ждала встречи с родиной, мечтала о ней и в то же время боялась. Вдруг ее арестуют, как только она сойдет на берег. Почему? За какие преступления? Да, конечно, за то, что она имеет собственный дом на Полицейской улице! Ведь в России не очень-то любят капиталистов! При таможенном осмотре возьмут ее бумаги и сразу же увидят, какая птица пожаловала! Может быть, даже ее имя занесено в черные списки?! Что тогда ее ждет? Ссылка? Сибирь?..

Среди знакомых и друзей мадам Жубер были оптимисты и пессимисты. Одни уверяли ее, что все будет хорошо и ее, как иностранную туристку, никто и пальцем не тронет. Другие, из числа русских эмигрантов, выброшенных революцией из России, наоборот, поддерживали самые мрачные предположения старухи.

Естественно, что настроение мадам Жубер колебалось, как стрелка барометра. Оно зависело от того, с какими знакомыми она в этот день встречалась.

Внеся деньги в бюро путешествий, мадам Жубер стала вдруг ужасно волноваться: а вдруг ей откажут в визе на въезд в Советский Союз? Когда же через несколько дней стало известно, что виза получена, ее стали мучить сомнения. Не напрасно ли она все это затеяла? Может быть, в том, что ей разрешен въезд в СССР, таится какая-то ловушка?..

Дома мадам Жубер, однако, держалась молодцом, на Густав, ни тем более Мадлен не должны были знать о ее терзаниях.

Теперь, когда пути назад были окончательно отрезаны, мадам Жубер стала принимать меры, чтобы предупредить возможные трудности. Прежде всего надо захватить с собой побольше провизии: ведь ей говорили, что в России голодают. Она накупила консервов и два десятка коробок сыра комамбер.

Мадлен колебалась. Покинуть отца, когда ему так тяжело, ей казалось невозможным. Она несколько дней так решительно отказывалась ехать с бабушкой, что и сама мадам Жубер начала подумывать о том, стоит ли ей ехать.

Но однажды вечером Густав вернулся в приподнятом настроении.

— Отбился! — тихо сказал он, обнимая Мадлен. — Отбился, Мартышка!.. Следователь окончательно прекратил дело.

— Ах, вот как! — крикнула из своей комнаты мадам Жубер; ее слух с годами становился острее, — почему-то особенно хорошо она слышала шепот. — Мадо, мы едем!

На другое утро Мадлен написала своим друзьям в Одессу о том, что они скоро увидятся. Но дня через два, после того как она его отослала, пришло встречное письмо из Одессы.

Советские ребята писали, что их очень встревожило сообщение, которое они прочли в своих газетах. Они узнали, что фашисты в Париже украли мальчика, чтобы заставить его отца-коммуниста отказаться от борьбы за права рабочих. Фамилия этого мальчика совпадала с фамилией Жака, который писал им из Парижа.

«Если это тот самый Жак, — говорилось в письме советских ребят, — напиши, чем можно ему помочь…»

Необыкновенно хорошо стало на душе у Мадлен, когда она прочитала письмо из Одессы. Как будто кто-то крепко пожал ей руку. Там, в далекой стране, незнакомых ребят тревожило то же, что и ее!..

Невидимые нити вдруг связали ее дом в Париже с тем одесским домом, где родилась бабушка. И встреча с русскими ребятами стала представляться ей как что-то вполне реальное. Вот хорошо, что она будет говорить с ними без переводчика!

…Наконец наступил день, когда Мадлен последний раз пошла в школу, завтра начинались летние каникулы. Весь класс уже знал о предстоящей поездке Мадлен, и многие ребята ей завидовали.

Когда Мадлен с Люсьеной возвращались из школы домой, на улице было удивительно тепло и солнечно. Дома подернулись сиреневой дымкой. На углах девушки продавали цветы. И казалось, что беды уже отошли в прошлое и впереди все будет только добрым и радостным.

По свойству ее характера Мадлен легко передавалось настроение окружающих. Если бы Люсьена, которая шла с ней рядом, была бы чем-нибудь огорчена, то Мадлен тоже почувствовала бы себя огорченной. Но Люсьена улыбалась, подставляя лицо солнцу. И ничто не омрачало хорошего настроения Мадлен.

С того, теперь уже давнего дня, когда Люсьена помогла Мадлен, девочки еще больше сдружились. Что-то изменилось в самой Люсьене, она стала живей и общительней, словно поверила в свои собственные силы.

Они шли и говорили, как всегда в последние дни, о предстоящей поездке Мадлен.

— Говорят, ребята в России не верят в бога, — сказала Люсьена.

— Я тоже об этом читала… — подтвердила Мадлен.

— Это очень плохо! — вздохнула Люсьена. — Бог их покарает!..

Мадлен не ответила. В ней боролись противоречивые чувства. Она не представляла себе, как можно не верить в бога, который был для нее олицетворением доброты. Но ведь ребята из Одессы были добры, раз они проявили такое участие к судьбе Жака!..

Когда все это случилось с Жаком, только немногие, самые близкие люди по-настоящему встревожились за него. Другие интересовались им лишь из любопытства. А сколько людей отнеслись к этому недоброжелательно!..

Если русские ребята не верят в бога, это, конечно, очень плохо. Но кто же тогда учит их добру? Кому они верят?

Ив, повидавший на своем долгом веку массу людей, недаром считал, что Мадлен развита не по годам. Как и многие дети, рано потерявшие мать, Мадлен действительно казалась гораздо старше своих сверстников. Жизнь, с ее трудностями, подступала к ней вплотную и не щадила ее.

Накануне отъезда к Мадлен в подъезде подошла Мария. С того дня, когда Шарль оказался невольным участником похищения бумаг, Мадлен, как велел ей отец, не бывала у них дома. И теперь Мария огляделась по сторонам, не наблюдает ли кто-либо за ними.

— У меня к тебе просьба, Мадлен, — сказала Мария. — Когда будешь в Одессе, сделай мне одолжение…

— Хорошо! — с готовностью ответила Мадлен. — А что ты хочешь?..

— Узнай, живы ли мои родители и сестра… Вот здесь, — она протянула бумажку, — написан мой старый адрес и прежняя фамилия… Курбатова. Несколько раз писала, но так и не получила ответ. Жили мы на Пушкинской — тут и номер дома, и номер квартиры. Может, уцелел кто-нибудь из соседей. Они скажут…

— Что передать твоим родным, если я найду их?

— Расскажи, как я живу!.. Про Шарля и про ребят…

— Все расскажу, — обещала Мадлен.

— И скажи еще, что я все время про них думаю… И душа по ним болит… — Мария помолчала. На ее глазах блестели слезы. — Как я тебе завидую, Мадлен!.. Так бы, кажется, и полетела на родную землю!.. На всю жизнь я запомнила последние слова, которые слышала от отца… Он говорил матери, когда ночью уходил из дома…

— Куда? — спросила Мадлен.

— Не знаю! Знаю только, что он боролся с немцами. Потому и остался в Одессе…

Вспоминая, она медленно повторила слова, которые случайно подслушала в ту давнюю бессонную, тревожную ночь. Потом крепко обняла девочку, повернулась и побежала вверх по лестнице.

Мадлен бережно сложила записку и спрятала ее на груди. Конечно, она обязательно исполнит эту просьбу!..

На вокзале мадам Жубер плакала, обнимала Густава и желала ему счастливо закончить все дела. Мадлен, одетая в новенький плащ, долго висела на шее у отца, крепко целовала его. И в этот момент на ее сердце не было радости от предстоящего путешествия. Впервые она расставалась с тем, к чему привыкла, и отправлялась в дальний путь…

Наконец поезд тронулся, и Мадлен, прижавшись к окну, долго махала отцу платком. А он стоял на платформе, высокий, в светлой рубашке без галстука, с поднятой вверх рукой. И Мадлен казалось, что это не она, а он уезжает от нее…

— Ну, вот и поехали! — сказала бабушка и смолкла. Они сидели с внучкой рядом и молчали. У каждой из них были свои мысли.

Бабушка ехала на встречу со своей юностью. А ее внучка — с тем миром, о котором она слышала так много противоречивого. Она стремилась туда и в то же время его опасалась…

Как это всегда бывает в длительном путешествии, туристы быстро перезнакомились. В их группе не было состоятельных — такие обычно предпочитают ездить обособленно, но зато здесь находились люди всевозможных убеждений и, следовательно, самых различных представлений о той стране, куда направляется корабль.

Всеми владело одинаковое стремление своими глазами увидеть, как живут русские, самим убедиться в том, каковы их успехи и какие трудности они испытывают.

Люди, обнаружив друг у друга общие взгляды, естественно, тяготели друг к другу. И мадам Жубер подружилась со стариками Этамблями. Она требовала, чтобы и Мадлен разделяла их компанию. Из-за этого на первых порах путешествия бабушка и внучка не ладили между собой.

Каждому из Этамблей было уже далеко за шестьдесят. Глава семьи сорок лет занимался археологией и дважды объехал весь мир. Он был грузен, вечно дымил сигаретой и не расставался с фотоаппаратом. Его жена Агнесса, сморщенная и некрасивая, постоянно жаловалась на всякие болезни и неудобства жизни на корабле. Она то и дело что-нибудь записывала в свою книжечку. Мелькнет вдали хвост Дельфина, она тут же это записывает. Пролетят чайки, она их сосчитает, и сразу же точную цифру занесет бисерным почерком в свой реестр.

Мадлен отчаянно скучала в компании бабушки и Этамблей.

Вскоре она подружилась с Луи Грегуаром, механиком из Марселя, немолодым, но очень живым человеком. Он обладал необычайным даром сплачивать людей. Вокруг него вскоре организовалась небольшая, но веселая группа.

Были здесь и архитекторы, и посредники в торговых сделках, и рабочие, в том числе пятеро докеров. Они вошла вместе с ним на корабль в Марселе и отправлялись в Советский Союз по приглашению одесских моряков.

Мадам Жубер была очень недовольна тем, что ее внучка постоянно находится возле Грегуара. Она не считала его человеком своего круга.

Однако бабушка не могла справиться со своей внучкой. Общительный нрав Грегуара пришелся Мадлен по душе. Он любил рассказывать и знал столько всяких историй, что Мадлен готова была слушать его сколько угодно.

Но не только эти истории занимали девочку. Грегуар был ближе к той жизни, которая ее интересовала.

Однажды Мадлен никак не могла его найти. В каюте, где он жил, сидела компания докеров. Разговор между ними не вязался.

Она сидела рядом со старухами и слушала, как бабушка долго вспоминала детство; Агнесса, подставив свое маленькое дряблое личико солнечным лучам, дремотно щурила глаза и, казалось, думала о чем-то своем.

Вдалеке, у самого горизонта плыл корабль. Он казался тоненькой черточкой, почти слившейся с темной синевой волн. Засвеченный солнцем, корабль иногда совсем исчезал из виду, словно растворялся в воде, а потом возникал опять, призрачный и таинственный…

И, глядя на море, было странно думать, что где-то существует земля, города, люди!.. Казалось, в этом просторе заключен весь мир…

Тяжелые волны медленно перекидывались сверху вниз и вновь поднимались вверх. Серебристо искрились вспененные бурунчики на их гребнях. Мадлен казалось, что волны устали от вечного движения, что они состарились и поэтому гребни их седы, как голова бабушки…

На палубе появился старик Этамбль. Он хорошо поспал в каюте, и складки на его розовых щеках не успели разгладиться. Этамбль пододвинул свое кресло поближе, так, чтобы солнце не светило в глаза, и, улыбаясь, взглянул на Мадлен.

— Я вижу, ты скучаешь, крошка, — сказал он и обратился к бабушке. — Не слишком ли жестоко, мадам Жубер, держать ее около нас, стариков!..

— Пусть посидит! — сказала бабушка. — Надо ей отдохнуть. В Одессе предстоит много беготни…

— Нет ли у вас родственников в Одессе?

— Нет, не осталось!.. — ответила мадам Жубер и, помолчав немного, спросила: — Скажите, месье Этамбль, а что вы думаете о России?

— Есть восточная пословица: «Лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать», — сказал Этамбль. — Я хочу сам узнать, чем они там дышат… Конечно, я не премьер-министр Франции, и от меня ничего не зависит, но люди должны лучше понимать друг друга… Я видел русских в Париже, и мне не очень-то нравятся их широкие брюки. Но ведь и сам я не очень большой модник…

Он засмеялся и взглянул на Агнессу. Она вздохнула и покачала головой.

— Я бы не сказала этого про твою молодость, — проговорила она. — Если бы ты не умел хорошо танцевать вряд ли я была бы сейчас твоей женой! О, мадам Жубер вы не представляете себе, какой у него был веселый нрав!..

Старики с улыбкой переглянулись: им было что вспомнить.

Бабушка задумалась, очевидно, перебирала в памяти давние годы. Ее муж, дедушка Мадлен, служивший в таможне, умер от воспаления легких, когда его дочери — матери Мадлен было только пятнадцать лет. Пожелтевшие от времени фотографии висели в бабушкиной комнате. На них был изображен невысокий полный мужчина со строгим, обрюзгшим лицом, В форменной куртке. Дедушка тоже был русским, но бабушка познакомилась с ним в Париже, когда он уже переделал свою фамилию на французский манер. Как давно это было!..

— Чудесное путешествие! Не правда ли? — проговорил Этамбль. — Мы идем дорогой древних римлян, которые вели свои корабли к берегам Крыма и Кавказа… Я давно мечтал побывать на развалинах древнего Херсонеса! Но, к сожалению, наш путь проходит мимо…

— К сожалению! — улыбнулась Агнесса. — Но зато мы наверняка увидим много других замечательных мест.

— Вы слышали когда-нибудь об одесских катакомбах? — спросила мадам Жубер.

— Нет! — удивленно подняла брови Агнесса. — Они древни, как катакомбы Рима?

Этамбль сделал отрицательный жест рукой.

— О нет, Агнесса!.. Эти катакомбы не имеют такой и истории. Древние христиане в них не скрывались… Но в годы войны, говорят, там прятались русские «маки+»!..[3] Об этом мне хочется узнать подробнее…

Этамбль придвинул свое кресло поближе к борту.

— А вы и вправду волнуетесь, мадам Жубер? — неожиданно спросил он.

Мадлен взглянула на бабушку. Та как-то сразу встрепенулась. Этот вопрос вырвал ее из плена тяжелых раздумий.

— Пожалуй, месье, — ответила она. — Сейчас я думала о том, сохранился ли тополь, который рос под моим окном? Однажды я выронила из окна куклу, и она застряла в его ветвях… Я плакала, и отец сам влез на дерево, чтобы ее снять…

Приближалось время обеда. Сидевшие около лодка разошлись по своим каютам. Грегуар, проходя мимо, поклонился Этамблям, бабушке и дружески подмигнул Мадлен. Она ответила улыбкой.

Диктор объявил по радио, что корабль идет по расписанию и в шесть утра прибудет на рейд Одесского порта.

Запершись после обеда в каюте, бабушка долго перекладывала свои вещи, стараясь так припрятать бумаги, чтобы их не обнаружили при досмотре.

Корабль давно уже миновал Грецию, теперь он шел вдоль берегов Турции, приближался Стамбул… Грегуар сказал Мадлен, что корабль пройдет близко от берега и они увидят огни большого города. А поздно ночью корабль минует Дарданеллы и войдет в Черное море…

Однако увидеть огни Стамбула Мадлен не пришлось, Бабушка увела ее в каюту и приказала лечь спать…

Чья-то рука трясла ее за плечо.

— Проснись, Мадлен!.. Мы уже в Одессе!..

Сна как не бывало! Мадлен вскочила и стала одеваться со стремительностью солдата, который спешит по тревоге.

Корабль стоит на рейде. Машины застопорены. Но из их иллюминатора города не видно.

Скорее, скорее!.. Мадлен плеснула на лицо воды, наскоро вытерлась. Быстро провела гребенкой по волосам. Накинула на себя платье, сунула ноги в туфли… И бабушка еще не успела сообразить, что собирается сделать ее внучка, как Мадлен уже выбежала в узкий коридор и устремилась по трапу на палубу.

Свежий утренний ветер взметнул и спутал ее волосы, ногам стало зябко. Но Мадлен стояла, прижавшись к борту, и зачарованно смотрела на город, который раскинулся там, на высоком берегу.

Она даже не заметила, как рядом с ней остановилась бабушка. Бабушка молча шевелила губами, словно молилась.

Корабль стоял примерно в километре от берега. Дома на берегу, поднимающаяся вверх белая лестница казались Мадлен почему-то знакомыми, словно она их когда-то уже видела. Портальные краны высоко вскидывали свои жирафьи шеи. Их на берегу было множество. Мадлен видела, как они переносили грузы. Десятки кораблей на рейде ожидали своей очереди подойти к причалам. Они собрались сюда со всех концов света: французские, итальянские, английские, греческие, канадские, египетские, индийские. Огромные океанские лайнеры и небольшие торговые суда, исколесившие мир, видавшие бури и новые, сверкающие свежей краской и только еще начинающие путь долгих скитаний…

Стоявший рядом Грегуар, указывая вдаль на появившийся катер с красным флажком на корме, крикнул:

— Едут власти!..

И тут же капитан со своего мостика отдал приказ:

— Господа, прошу разойтись по каютам!.. Приготовьте паспорта!..

Все быстро разбрелись по каютам. Лишь один из пассажиров, корреспондент, всклокоченный и полусонный, остался на палубе. Он пристроился у самого борта и начал привинчивать к фотоаппарату длинную трубку телеобъектива, чтобы сделать первые снимки с дальнего расстояния.

— Месье Барро! — крикнул капитан с плохо скрываемым раздражением. — Я бы советовал вам вернуться в свою каюту!

Но Барро в ответ только весело усмехнулся:

— Я сделаю замечательный снимок!.. — сказал он. — Советские солдаты хозяйничают на французском корабле… Вот увидите, он обойдет всю мировую прессу!..

Высунувшись из окна каюты, Мадлен видела, как вслед за солдатами на палубу поднялись люди в черной форме. Это были таможенники.

Вскоре в дверь их каюты тихо постучали, и на пороге появился молодой круглолицый сержант. Мадам Жубер вздрогнула, побледнела и поднялась ему навстречу готовая к самому худшему исходу. Сержант по-приятельски улыбнулся Мадлен и, приложив руку к козырьку фуражки, сказал:

— Ваш паспорт, мадам!

Дрогнувшей рукой мадам Жубер протянула ему документы.

— Здравствуйте, — произнесла Мадлен по-русски.

— Здравствуйте!.. — ответил сержант, кладя паспорт в стопку документов, уже собранных по другим каютам. — Какое слово вы еще знаете?..

— Много слов… — ответила Мадлен.

— Русская? — удивился сержант. — Возвращаешься на родину?..

— Нет, я француженка, — проговорила Мадлен. — Это моя бабушка русская…

Мадам Жубер покраснела. Кровь прилила к ее дряблым щекам. Меньше всего она ждала, что первый удар нанесет ей внучка. Пограничник, конечно, сейчас же позовет таможенника, и тот обыщет их вещи!

Но ничего такого не произошло. Пограничник попрощался и отправился в салон. За одним из столиков здесь обосновался офицер, а за другим — старший таможенник.

Бабушка то и дело выглядывала в коридор, ждала обыска и нервничала. В коридоре было тихо, никто не появлялся, и это еще больше усиливало волнения мадам Жубер.

— Зачем я сюда поехала?! — внезапно взорвалась она. — Теперь я в их власти?! Как по-твоему, зачем они отобрали паспорта?.. Что они с ними делают?!

Все обошлось благополучно. Так благополучно, что лучше не надо. Через пятнадцать минут, которые мадам Жубер показались пятнадцатью часами, тот нее круглолицый сержант принес паспорта с проставленными в них печатями, вручил их бабушке, снова улыбнулся Мадлен и ушел. Таможенники так и не появились.

И еще через несколько минут капитан объявил по радио, что с формальностями покончено и скоро за пассажирами придет катер.

Мадлен крикнула «ура», а мадам Жубер обняла ее обеими руками и заплакала…

Туристов встретил гид, высокий молодой человек в очках и в черном костюме. Он был изысканно вежлив, но чопорен в обращении и показался Мадлен похожим на молодого пастора.

Автобус ждал их у ворот Одесского порта. Как только все расселись, он сразу же двинулся в путь. Мадлен оглянулась. Все сидели своими компаниями, как привыкли на корабле. Грегуар с одним из докеров — на передней скамейке, за ними — двое других. Этамбли позади бабушки и Мадлен. Барро примостился у окна поближе к шоферу, его лысеющая голова была все время в движении. Он поворачивал ее то вправо, то влево, стараясь, ничего не упустить из того, что было видно в окна автобуса.

Мадлен тоже глядела во все глаза. Вот она, долгожданная Одесса!.. Они видят улицы советского города, смотрят на дома, в которых живет чужой ей народ… И странное дело — Мадлен испытывает какое-то разочарование. Она так долго ждала этого часа, так много раз рисовала в своем воображении этот миг, что он ей стал представляться чудесным. Она думала — все в Одессе будет другим. А между тем такие же дома, какие она привыкла видеть с детства, улицы, мало чем отличающиеся от парижских, только, может быть, менее привычные. Нет здесь ярких, кричащих реклам, с которых глядят на тебя улыбающиеся мужчины и женщины, предлагая пить самый лучший в мире освежающий напиток, или курить самые душистые сигареты, или употреблять коньяк, который продлит тебе жизнь до ста лет…

Туристский автобус, признаться, не привлек к себе ничьего внимания. Такое важное событие, как приезд Мадлен, ее бабушки и еще двадцати восьми французских туристов, осталось в городе незамеченным…

Вдруг Грегуар громко засмеялся, повернулся к Барро и, показывая пальцем в окно, крикнул:

— А что я говорил! Вот чистильщик сапог! Убедились, месье? Бутылка вина за вами!..

Барро поднял руки вверх, словно сдавался в плен.

Из их шутливых реплик Мадлен поняла, что Барро поспорил с Грегуаром о том, есть ли в Одессе чистильщики сапог.

Этот спор как бы послужил сигналом для начала оживленного обмена мнениями.

— Господа, — гулко прозвучал в микрофоне голос гида. — Мы с вами проезжаем по Приморскому бульвару. Взгляните налево. Перед вами памятник основателю Одессы — Дюку и тут же знаменитая Потемкинская лестница…

Бронзовый Дюк Ришелье стоял во весь рост, сжимая в руке свиток, очевидно, план будущей Одессы. На площади вокруг памятника было много народу. Были и дети возраста Мадлен. Мадлен помахала им рукой. Они обернулись ей вслед, и какой-то мальчишка тоже помахал ей. Не один ли это из тех ребят, с которыми они с Жаком переписывались.

В автобусе стоял гул многих голосов. Он стихал, как только раздавались усиленные микрофоном фразы гида, дававшего объяснения. И сразу после того возникал снова.

Молчала в автобусе лишь одна мадам Жубер. Она не отвечала даже на вопросы Мадлен. Прильнув к окну автобуса, по временам страдальчески морщила лоб, словно мучительно старалась вспомнить что-то давнее.

Всю группу поселили в гостинице «Красная». Бабушка вспомнила ее прежнее название: «Бристоль». В большом номере на втором этаже стояли две широкие кровати, мебель была новенькая, недавно привезенная из Финляндии, низкие столы и стулья.

Этамбли сразу пошли спать. На твердой земле они почувствовали себя крайне утомленными. Мадлен тоже была не прочь поспать, однако, разложив свои вещи, бабушка тотчас же собралась уходить.

— Я пойду к себе, — сказала она Мадлен, — если хочешь, идем со мной!..

Это «к себе» прозвучало категорически. Мадлен поняла, что бабушке не терпится посмотреть на свой дом.

— Может быть, тебе лучше отдохнуть, бабушка? — спросила она.

— Нет, я слишком волнуюсь… Все равно не усну!..

Они шли по утренней Одессе. Высокие платаны, росшие по обеим сторонам улицы, соединялись вверху зелеными кронами. Высоко в светло-голубом небе летел самолет, оставляя за собой светлую полосу дыма. Сначала Мадлен думала, он поднялся, чтобы написать в воздухе слова рекламы, но самолет пролетел, и след его стал расползаться в солнечной синеве.

— Что такое перукарня? — спросила Мадлен, прочитав незнакомое слово на одной из вывесок.

— Не знаю! — сказала бабушка. — Я никогда такого слова не слышала. Может быть, теперь так называется пекарня?

Они подошли поближе, и Мадлен заглянула в большое окно, над которым была эта вывеска.

— Бабушка, так это же парикмахерская! — воскликнула она.

— Здесь все переименовано, и парикмахерская, и улица!.. — вздохнула мадам Жубер. — Посмотри, — вдруг оживилась она. — Вот идет генерал, в погонах!.. Это настоящий русский генерал, Мадлен!..

Действительно, по другой стороне улицы шел немолодой, солидный генерал. Он шел не торопясь, в руках у него была газета. Навстречу ему шагал молодой солдат. Он торопился, но при виде генерала стал быстро одергивать гимнастерку.

— Сейчас он за три шага от генерала встанет во фронт, — проговорила бабушка, — и отдаст генералу честь! Это целое представление!..

Но представления не произошло. Солдат лихо козырнул генералу, тот ответил, медленно приложив руку к козырьку красной фуражки, и они разошлись.

— Да-а… — разочарованно проговорила бабушка. — Раньше было более торжественно.

Они шли долго, и Мадлен вдруг поняла, что бабушка забыла, где ее улица, но не хочет в этом признаваться. Они прошли в конец Дерибасовской, свернули налево, потом опять направо, опять долго шли и вдруг снова оказались у своей гостиницы.

У ее входа стоял Барро. Он уже вымылся, переоделся, и волосы его блестели от бриолина. В темно-сером костюме и белой рубашке он выглядел подтянутым и деловым. В его руках был маленький фотоаппарат.

— Мадам Жубер! — воскликнул Барро. — Куда же вы исчезли?.. Я к вам заходил…

Бабушка сердито прищурилась. Меньше всего она хотела, чтобы сейчас за ней кто-нибудь увязался. Но Барро уже быстро перебежал улицу.

— Я пойду с вами! — категорически заявил он.

Мадам Жубер не оставалось ничего другого, как покориться. Теперь они шли втроем. Барро то отставал, то забегал вперед. Его острый взгляд все время что-то выискивал, и, когда находил, Барро быстрым движением стрелка вскидывал аппарат на уровень глаза, прицеливался и щелкал.

— О, мадам! Не удивляйтесь! — сказал он. — Я — несчастный человек! Все время должен работать!..

Бабушка снова повернула на Дерибасовскую. Здесь все дома казались ей знакомыми. Со многими из них были связаны давние воспоминания. Вон в том доме, на углу на втором этаже жил знаменитый аферист Корж-Михайловский, игрок в карты и владелец конюшни скаковых лошадей. Он выиграл у бабушкиного дяди сахарный завод, находившийся под Белой Церковью. А вот в этом ресторане, где уж теперь, как видно, больше нет прежнего шика, знаменитый летчик Уточкин отпраздновал свой первый полет.

Пока бабушка рассказывала всплывшие в ее памяти разные истории о домах, мимо которых они проходили, Мадлен рассматривала витрины. Ее внимание привлекла витрина кондитерского магазина. Конфеты в раскрытых коробках и стеклянных вазах манили ее яркими цветными этикетками.

Ее взгляд привлекли к себе нежно-розовые и белые палочки, каких она никогда не видела в Париже. Тут же, рядом, в целлофановых мешочках лежали шарики, обсыпанные сахарной пудрой.

— Бабушка, купи! — попросила Мадлен.

— Зачем? — удивилась бабушка. — Мы же привезли с собой конфеты!..

— А вот этого у нас нет… Как это называется?..

Мадам Жубер смотрела на нежно-розовые палочки и на белые шарики в целлофановых мешочках и не могла вспомнить, как они называются.

— Надо экономить деньги… — тихо сказала она, чтобы не услышал Барро, который быстро приближался к ним.

Но Мадлен словно приклеилась к витрине. Узнав, что ее заинтересовало, Барро заявил, что ему тоже интересно выяснить название этих конфет, которых нет в Париже. И мадам Жубер пришлось обратиться к первой встречной пожилой женщине в светлом плаще:

— Скажите, мадам, как называются эти конфеты? — опросила она.

Женщина удивленно взглянула на нее.

— Какие конфеты?.. — переспросила она, подойдя к витрине.

— Вот эти, — показала мадам Жубер.

— Так это же обыкновенная пастила, а рядом клюква в сахаре!

Женщина еще раз взглянула на всех троих с таким выражением, словно сомневалась в степени их умственного развития, и удалилась.

— Великолепно! — воскликнул Барро, оценив этот взгляд. — Она, наверно, решила, что мы дикари!.. Ну, Мадлен, теперь-то уж мы обязаны поближе познакомиться с этими достижениями русской цивилизации, — и он направился к дверям магазина.

Бабушка сдалась во второй раз. Через несколько минут Мадлен уже держала в руках коробку пастилы и два пакетика клюквы в сахаре. Ей не терпелось поскорее отведать и того, и другого, но бабушка строго запретила делать это до обеда: в этом власть ее оставалась непоколебимой. Барро засунул свои кулаки в карманы, а потом вдруг прибавил шагу и устремился вперед.

— Простите, мадам! Я буду ждать вас на следующем углу, — бросил он на ходу.

Мадлен поглядела ему вслед и, сжав бабушкину руку сказала:

— Повернем назад. Не хочу я с ним идти…

— Это невежливо, Мадлен!.. — ответила мадам Жубер. — Смотри, ты теперь идешь по Дерибасовской улице!.. Это великая улица!..

Мадлен много слышала от бабушки о Дерибасовской. Ей раньше казалось, что это очень широкая и длинная улица, нечто вроде Елисейских полей. На самом же деле она не так уж длинна и сравнительно узка. Дома здесь старые и невысокие, и нет свойственной большой улице толчеи автомобилей.

Мадлен тут же поделилась своими наблюдениями с бабушкой.

— Да, Одесса уже не та!.. Не та! — сказала мадам Жубер. — Не слышно даже одесского жаргона!.. Ах, какая это была прекрасная музыка!.. Раньше считалось честью поговорить с настоящим одесситом! Это был фейерверк остроумия!.. А посмотри на вывески!.. Разве такие раньше здесь были вывески?.. Что ни вывеска, то знаменитый торговый дом!.. А теперь, пожалуйста, — «Взуття».

— Что такое «Взуття»? — спросила Мадлен.

Бабушка рассердилась:

— Не знаю этих слов!.. Спроси кого-нибудь из прохожих!..

Но Мадлен не решилась обратиться к чужим людям. Она запомнила тот удивленный взгляд, которым наградила их женщина у кондитерского магазина.

— Куда же мы теперь идем, бабушка? — спросила она.

— На Полицейскую улицу!

— А где она?

— Сейчас повернем налево!

— Мы уже поворачивали налево.

— Тогда мы просто гуляли! А сейчас мы идем прямо к моему дому!..

— Может быть, лучше спросишь?..

Видимо, бабушка и сама порядком устала, потому что на углу она остановилась и долго высматривала человека, к которому, по ее мнению, было бы прилично обратиться. Наконец ее выбор пал на пожилого мужчину в сером костюме, который вышел из магазина и нетерпеливо оглядывался, видимо, поджидал кого-то. Он выглядел человеком солидным, умеющим себя держать и, несомненно, интеллигентным.

— Не можете ли вы сказать, как пройти на Полицейскую улицу? — подошла к нему бабушка.

В течение нескольких мгновений пожилой мужчина внимательно изучал мадам Жубер, он оглядел ее с ног до головы, а потом чуть отстранился.

— Где Полицейская улица? — повторил он и вдруг оглушительно засмеялся. — Полицейская улица!.. Может быть, вам еще нужно в кафе Фанкони!..

— Я спрашиваю серьезно! — обиделась бабушка.

Мужчина темпераментно взмахнул рукой.

— А я разве не серьезно? Как можно на сорок шестом году Советской власти спрашивать Полицейскую улицу? Где, интересно, вы проспали все эти годы?!

Мадам Жубер оскорбленно замолчала. Такой грубости от этого приличного господина она не ожидала, ведь по его манере разговаривать было очевидно, что перед ней стоит один из старых одесситов.

— Мы из Парижа! — совсем некстати вступила в разговор Мадлен. — И не можем знать все ваши улицы!..

— Из Парижа?! — удивился человек. — Тогда мне ясно! Эмигранты!.. Приехали как туристы!..

— Я уехала из Одессы в двенадцатом году, — сказала мадам Жубер, — тогда, если вы помните, еще не было Советской власти.

— А я родилась в Париже! — вставила Мадлен.

— Так!.. Так!.. — уже более миролюбиво сказал мужчина. — А я думал, вы из бывших!.. Во время гитлеровской оккупации кое-кто из них сюда вернулся. Открыли торговлю, а потом, когда наши пришли, не знали, куда ноги девать!.. Так вам, значит, надо бывшую Полицейскую улицу?! Запомните — ни в одном советском городе вы теперь Полицейской улицы не найдете… У нас в Одессе она называется улицей Розы Люксембург!.. Направо, выйдете на улицу Ленина, снова повернете, а потом прямиком и дойдете!..

Даже не поблагодарив прохожего, мадам Жубер повернулась и быстро пошла дальше. Ее просто трясло от негодования. «Какой грубиян!.. Какой грубиян!» — повторяла она. Еле поспевая за бабушкой, Мадлен с трудом сдерживала улыбку. Что-то в этой сцене показалось ей очень смешным.

— Бабушка? Значит, у них нет полиции? — спросила она, когда они уже отошли довольно далеко.

Бабушка рассвирепела.

— Я прошу не задавать мне глупых вопросов!.. Откуда я знаю, что у них есть и чего у них нет?..

Они переходили улицу, не обратив внимания на красный свет. Просто поразительно, как это дисциплинированная мадам Жубер его не заметила. Видимо, сказалось ее душевное волнение.

Вдруг за их спиной раздался внушительный бас:

— Гражданка! Нарушаете!..

Мадлен схватила бабушку за руку и обернулась. Рядом, несомненно, стоял представитель власти: в синем кителе, с красными погонами.

— Вернитесь, гражданка!..

Мадам Жубер побледнела, ноги у нее подкосились. Если бы не Мадлен, она бы, наверное, упала. Больше всего в жизни она боялась нарушить закон. Услышав окрик, она панически метнулась назад. На тротуаре к ней подошел представитель власти.

— Инспектор милиции, — представился он. — Вы, гражданка, нарушили правила уличного движения!.. С вас штраф!.. Пятьдесят копеек!..

— Простите! — пролепетала бабушка. — Я не знала!..

— Не знаете, что нельзя бросаться на красный свет?.. Первый день ходите по улицам?!.

— Первый день! — сказала Мадлен.

Инспектор удивленно взглянул на нее.

— По тебе незаметно, что ты всю жизнь прожила в деревне!

— А мы приехали из Парижа!.. — Мадлен уже поняла, как надежно действует это сообщение.

— Из Парижа?! — Инспектор удивился и недоверчиво посмотрел на нее и на бабушку. — Отец в посольстве работает?..

— Нет, мы французы.

На загорелом лице инспектора возникло напряженное выражение. Он верил и не верил. Его, как представителя власти, вряд ли рискнут обманывать. Какие же это французы, если они так чисто говорят по-русски? И он приступил к выяснению истины самым быстрым и самым для него привычным путем:

— Предъявите документы! — произнес он.

Бабушка раскрыла сумку и быстро вытащила паспорт в черном переплете.

— Так, — проговорил инспектор, убедившись, что его не обманули. — Значит, вы действительно французы!.. Странно, что вас в Париже не научили ходить по улицам!.. — Он вернул паспорт и, козырнув, добавил: — Идите и больше не нарушайте… господа французы!..

Едва они отошли, к ним тотчас же подскочил Барро. Он был в веселом возбуждении, как охотник, которому после долгих блужданий наконец удалось подстрелить дичь.

— Чудесный снимок! — воскликнул он. — Я снял вас с трех позиций! Столкновение с властью!.. У полицейского чрезмерное чувство собственного достоинства!.. Это выглядит очень комично!..

Но мадам Жубер не разделила его восторга.

— Мне сейчас не до того, месье Барро!

Еще несколько минут хода, и они завернули за угол улицы Розы Люксембург.

— Вот моя улица. Моя родная улица!.. — тихо проговорила бабушка. Она ускорила шаг, казалось, могучий магнит со страшной силой притягивает ее к себе.

Пройдя несколько домов, она вдруг остановилась, устремив взгляд в другую сторону улицы. Вот он, дом со львами!.. Круглые часы под крышей. Стрелки когда-то замерли на половине шестого… В окнах искрится солнце. В тех окнах, которые не прикрыты высокими старыми тополями…

Мадлен тоже пристально вглядывалась в дом, где когда-то родилась ее бабушка. Его, видимо, совсем недавно покрасили. Ядовито-желтая краска местами уже облупилась.

— Здравствуй, мой дорогой!.. — прошептала бабушка.

Мадлен думала, что бабушка обращается к своему дому, но тут же поняла, что ее внимание привлек старый тополь с почерневшим стволом, прозрачной, словно облысевшей, кроной и мертвыми нижними ветвями.

Старая женщина встретилась со своей навсегда ушедшей юностью. А каменные львы на фасаде дома равнодушно отвернули от нее тупые морды, словно не желали знать, что к ним приехала их хозяйка.

Барро, который уже сделал несколько снимков, подошел поближе.

— Мадам Жубер, почему мы остановились? — спросил он.

Мадам Жубер только вздохнула.

— Бабушка родилась в этом доме! — сказала Мадлен.

— Великолепно!.. — Барро быстро вскинул аппарат. — Больше чувств, мадам Жубер!.. Плачьте!.. Прошу вас, плачьте!..

И, приложив аппарат к глазам, он приготовился снимать.

Мадам Жубер покорно вынула из сумочки платок и приложила к глазам.

— Вы совсем закрыли лицо! — крикнул Барро. — Возьмите платок в левую руку… Опустите пониже…

Она переложила платок в левую руку и застыла.

Очарование минуты, которому поддалась Мадлен, было вконец испорчено. Она невольно отодвинулась в сторону и стала смотреть в глубь высокой арки, где стояли девушка и юноша с портфелями в руках. Они, наверно вместе вышли из дома и остановились попрощаться…

Барро наконец оставил бабушку в покое и сам тоже на время успокоился.

— Да, — проговорил он мечтательно, — такой бы домик где-нибудь в Париже… На первом этаже можно было бы устроить прелестный бар…

Но мадам Жубер уже снова вернулась к своим воспоминаниям. Она нагнулась к Мадлен и зашептала ей:

— Взгляни направо, вот крайнее окно в бельэтаже… четвертая квартира!.. За этим окном я родилась… Видишь большую стрелку часов?.. Когда ее устанавливали, часовщик дал мне ее подержать…

— Войдем в дом, бабушка!..

— Нет, пока не могу!.. Надо собраться с духом!..

— Это надо солидно подготовить, — сказал Барро. — Я сделаю фото: хозяйка возвращается в свой дом!

«Вот бы увидеть сейчас ребят, которые нам написали, — подумала Мадлен. — Хоть бы кто-нибудь из них выбежал на улицу!» Она была уверена, что тотчас их узнает…

Барро, который уже больше не видел для себя смысла торчать перед домом, остановил проезжавшее мимо такси и чуть ли не силой усадил бабушку и внучку в машину. Они вернулись в гостиницу, немного опоздав к завтраку.

Старик Этамбль шумно удивился, где же они пропадали столько времени?

— Бродили по городу, — сказала мадам Жубер и хмуро кивнула Мадлен.

После завтрака мадам Жубер вернулась в номер — почти без сил, усталая от переживаний, — легла на кровать и быстро заснула.

Мадлен тихо сидела у окна и раздумывала: а что, если ей пойти туда, в бабушкин дом?.. Найти ребят, которые писали в Париж, и поздороваться с ними… Только поздороваться и назад! Бабушка за это время вряд ли проснется. Ведь она ночью не спала, все волновалась… И проспит теперь до самого обеда.

Мадлен прислушалась к глубокому дыханию бабушки. Потом поуютнее накрыла ее пледом и тихо вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь…

В глубине двора, — это видно с другой стороны улицы сквозь арку, — играют в мяч ребята. Как хорошо, если бы среди них оказались те, кто по письму знает ее, Мадлен!..

Вдруг мяч с силой вылетел из ворот и покатился прямо ей под ноги. Вслед за мячом бежал мальчишка, такой ершистый и верткий, каких Мадлен всегда побаивалась: они не спустят, если их кто-нибудь заденет!..

Когда мяч коснулся ее ноги, она машинально сделала то, что делала всегда, когда играла с Жаком. Она поддала его. И тут же сама ахнула. Мяч угодил прямо в лицо мальчишки.

— Метко! — проговорил тот, хотя было заметно, что удар слегка оглушил его. Он пристально взглянул на Мадлен.

— Алеша, давай быстрей! — закричали со двора.

Мальчик повернулся и побежал назад, ведя мяч перед собой.

Алеша?! Так звали мальчика, который подписал письмо. Мадлен хотела окликнуть его, но ее что-то удержало. Она осталась на месте и продолжала смотреть на играющих ребят. В дальнем углу двора вокруг стола сидели старики и стучали костяшками домино. Никто не обращал на Мадлен внимания. Осмелев, она перешла улицу и подошла к арке. Еще один рубеж завоеван! Но как войти во двор, как заговорить с ребятами, сказать им, что это она, Мадлен, девочка из Парижа?!. Теперь из-за этого мальчишки она не решалась это сделать. У него, наверное, все еще зудит лоб от ее удара. Такой мальчишка, несомненно, враг всех девчонок на свете!

Но какая-то сила толкала и толкала Мадлен вперед. Она медленно прошла под арку: теперь перед ней был весь двор.

Направо подъезд, который показала ей бабушка. Он совсем рядом с воротами.

Нет, долго так стоять нельзя! Вот оглянулся старик с черной бородой, играющий в домино, что-то сказал своим соседям. Наверное, про нее!.. Мадлен почувствовала на себе внимательный взгляд женщины в пестром платье, которая вышла на балкон полить цветы.

И, уже решив было отступить, она вдруг, не давая себе отчета в том, что делает, отчаянным движением рванулась вперед и побежала направо вдоль стены, к подъезду.

Как стучит сердце!.. Мадлен казалось, что все смотрят только на нее одну. Все глаза, со всех сторон!..

Одна ступенька, две, три… И она в подъезде!.. Тихая прохлада лестницы!.. Голоса отдаляются!.. Никто ее не преследует!.. Никто не окликает…

Мадлен перевела дух. Ох, как страшно!..

Бабушка сказала, что ее квартира на втором этаже. Номер — четыре. Так и есть: здесь на первом этаже справа — вторая квартира, слева — первая. Значит, на втором этаже четвертая будет справа.

Преодолевая ступеньку за ступенькой, Мадлен поднялась на следующую площадку и замерла перед дверью, на которой была эмалированная табличка — номер четыре. Теперь она уже ничего больше не видела, кроме черной кнопки звонка, которую ей надо было нажать…

Что она скажет, когда ей откроют?!. О чем спросит?.. Может быть, сразу назвать имена ребят, которые подписали письмо?.. Кто-нибудь из них, наверно, живет в этой квартире?!

И вдруг произошло то, чего она меньше всего ожидала. За дверью послышались шаги, щелкнул замок, дверь распахнулась, и на площадку вышел немолодой человек в черном пальто и в фуражке моряка. Он прихрамывал и опирался на палку. Увидев перед собой девочку, моряк не удивился.

— А, это ты?! — Он дружески улыбнулся. — Пришла все-таки!.. С детства привыкаешь опаздывать на свидания? Ну, не стесняйся, заходи!.. — пошутил он и вернулся в квартиру, движением руки предлагая ей следовать за ним.

Моряк остановился посреди коридора. Мадлен вошла и встала рядом, стараясь преодолеть в себе крайнее смущение. Вот она, эта квартира!.. Небольшая прихожая. В ней сундук, велосипед на гвозде свисает со стены, тесно и не прибрано. Дверь в соседнюю комнату приоткрыта, оттуда падает луч дневного света.

— Конечно, тут придется поработать!.. — говорит моряк. — Только вон там — видишь книжную полку — ничего не трогай. — Он широко раскрыл дверь в комнату и показал на большую книжную полку, где во много рядов стояли книги, а на самом верху великолепная, сверкающая белым лаком модель военного корабля. — Не вздумай обтирать пыль с корабля!.. Итак, пылесос на кухне, а завтрак на столе! Вот ключи!.. — Он бросил связку ключей на маленький столик, у выступа в коридоре.

Мадлен хотела возразить, но за ее спиной уже хлопнула входная дверь, и она осталась одна. Одна в чужой квартире! Да к тому же она не та, за кого ее принял моряк! Произошла ошибка. Сейчас может прийти другая девочка. Что она ей скажет?! Вдруг ее арестуют, как воровку?!

Мадлен бросилась вперед, раскрыла дверь и выбежала на площадку лестницы.

Пристроить цепочку, связывающую ключи, к выступу почтового ящика было делом одного мгновения. И она тут же устремилась вниз…

Но с каждой ступенькой ею все сильней овладевало тревожное чувство. Как она смеет бросить квартиру, которую ей доверили? В замешательстве Мадлен остановилась на нижней ступеньке. Ну и в историю же она попала! Как поступить?! Вернуться — страшно, но уйти, оставить ключи на видном месте тоже нехорошо.

Нет, пусть будет что будет!.. Она дождется девочки, передаст ей ключи и тогда уйдет отсюда со спокойным сердцем.

И вот она снова в квартире, где жила ее бабушка!..

Вошла в комнату. Посреди круглый стол, а у стены потертый диван. На стенах фотографии, одни в рамках под стеклами, другие просто прибиты к стене гвоздиками.

Вот и бабушкин камин. Вернее, то, что от него осталось. Камин заложен кирпичами и замурован, но мраморная доска, превращенная в полку, на которой стоят всякие кувшинчики, очерчивает его контуры.

А где же еще остальные комнаты?.. Бабушка говорила, что в квартире пять комнат. Здесь же всего две… Коридор упирается в стену. Ах, вот что! Он, наверно, перегорожен. Видно, в остальные комнаты надо входить с другой стороны…

Мадлен медленно обходит всю квартиру. Совсем не такой она себе ее представляла! Ведь она, по бабушкиным словам, казалась чем-то вроде дворца.

Как долго не идет эта девочка! Она уже сильно опаздывает. Если бы Мадлен не пришла сюда, ей бы наверняка попало.

На мгновение Мадлен представила себе, как незнакомая ей девочка стоит перед хозяином конторы услуг, который направил ее к моряку, и он отчитывает ее за нерадивость. Подумать только, она не выполнила заказа!.. А старая хозяйка сидит за конторкой с каменным лицом, чем-то напоминающим сморщенное лицо Агнессы. Она-то уж твердо знает, что девчонка больше не получит у нее работу.

Чем внимательнее приглядывалась Мадлен к квартире, тем больше она ее удивляла. Мебель, старая и не очень красивая, свидетельствовала о небольшом достатке. В то же время в углу на столике стоит большой телевизор — отец мечтал о таком, но так и не смог купить. На полу рваный коврик — бабушка такой давно бы выбросила. Но в большой комнате рядом с камином дорогой холодильник. В кухне стоит простой некрашеный стол, но зато в квартире есть пылесос!

Бабушка никогда не разрешает Мадлен притрагиваться к пылесосу. Ей всегда кажется, что она его обязательно испортит. А тут пылесос в полном распоряжении Мадлен! Ну-ка, посмотрим, как он работает?

Она развернула провод, включила вилку в штепсель. Пылесос глухо, ворчливо зашумел. Все в порядке!.. А вот и фартук на стуле. Что ж, если девочка опаздывает, она ей поможет… С чего начать? Ну, хотя бы с велосипеда. Как видно, с него целую вечность не стирали пыль…

Мадлен забралась на сундук — он заскрипел под ее ногами — и стала раструбом пылесоса обводить его раму. Дело сразу пошло на лад.

Вдруг над дверью звякнул звонок. Мадлен вздрогнула от неожиданности и обернулась. Звонок позвонил снова, на этот раз длинно и властно.

— Может быть, вернулся хозяин?

Но нет, на пороге стоял тот самый мальчишка, которому она залепила мячом по лбу. Он удивленно взглянул на нее, шагнул в коридор и прикрыл за собой дверь.

— Где же Света? — спросил он и с удивлением покосился на Мадлен. — Это опять ты? Здорово же ты меня мячом стукнула!..

Мадлен молчала. Мальчишка заглянул в комнаты, потом прошел в кухню и снова вернулся в прихожую.

— Так… так, — проговорил он, — значит, вы решили нас отсюда выжить?.. Мало вам квартир на правой стороне улицы?..

Мадлен посмотрела на его сжатые кулаки и подумала: если он начнет драться, она огреет его шлангом пылесоса.

Он, видимо, заметил решимость в ее лице и сказал примирительно:

— Ну, нечего злиться!.. Надо же по-честному, как мы договорились с вашей школой! — Он присел на край сундука и посмотрел на Мадлен с интересом. — Что-то я никогда тебя раньше не видел!..

— Я сегодня приехала! — сказала Мадлен.

— К родственникам?..

— Это квартира моей бабушки!

— Бабушки?! — удивился мальчишка. — Какой бабушки?!. Здесь живет Михаил Иванович!.. Он одинокий… Пенсионер!..

— Эта квартира моей бабушки, — упрямо повторила Мадлен.

Мальчишка озадаченно промолчал.

— Значит, ты не из сто двадцать пятой школы? — спросил он.

— Нет.

— Это другое дело! А то ребята из сто двадцать пятой влезут в нашу квартиру, а потом везде хвалятся! Ай да мы! Скольким пенсионерам помогаем!

Мадлен внимательно посмотрела в лицо мальчика и вдруг спросила:

— Ты Алеша?

— Да, — ответил тот и озадаченно взглянул на Мадлен. — Тебе, наверно, сказали, когда ты мне в лоб мячом угодила?!

— Нет! Я сама узнала!

Алеша недоверчиво усмехнулся.

— Привираешь?..

— Это правда!..

— Ты смотри, не плети!.. — строго сказал он.

— Что значит не плети? — спросила Мадлен.

— Не прикидывайся дурочкой!.. Кто тебе сказал мое имя?

— Ты сам!

— Я — сам?!. — Алеша перевел дыхание… — Разных я девчонок видел, но такую!..

— И ты тоже знаешь, как меня зовут!.. — засмеялась Мадлен. Она теперь уже нисколько не боялась его.

— Гипнозом занимаешься!.. — фыркнул Алеша.

Они сидели друг против друга. Мадлен смотрела на Алешу с лукавством, словно знала какую-то тайну. Алеша чувствовал себя одураченным и уже начинал злиться. Откуда он может ее знать, если она только сегодня приехала.

— Ты что, в кино снималась? — неуверенно спросил он.

Мадлен отрицательно покачала головой.

Нет, она просто все врет!.. Случайно угадала его имя и теперь издевается над ним… Нечего ее больше слушать!..

— Знаешь, кто я, — напуская на себя солидность, сказал он. — Я председатель совета отряда. Передай Михаилу Ивановичу, что мы больше вашу квартиру обслуживать не станем!.. Это должна делать ты сама. Понятно? Так и скажи… А я пошел, мне некогда!..

Мадлен бросилась ему вслед:

— Алеша! Это ведь я, Мадлен!.. — крикнула она.

Он быстро обернулся.

— Мадлен?!. Из Франции?!

— Ну да!.. Я догадалась, что это ты!.. Я тебя таким и представляла.

Алеша снова опустился на сундук, широко расставив ноги и уперевшись в колени руками; пораженный, он не сводил глаз с Мадлен. Она быстро рассказала все, что с ней произошло. Алеша сразу засуетился, вскочил с места, придвинул ей стул и вежливо сказал:

— Садитесь, пожалуйста!

Она присела. Наступила длинная пауза.

— Значит, вы из Парижа! — сказал он наконец, по-новому глядя на нее. Даже голос у него как-то изменился. — Значит, вы та самая Мадлен, которая прислала нам письмо?!

Мадлен утвердительно кивнула головой.

Алеша взял тряпку, которую Мадлен положила на сундук, и стал протирать дверь.

— Света, наверно, не придет! — сказал он. — Я сделаю все сам!.. А вы, пожалуйста, посидите. И расскажите что-нибудь о Париже!.. Ваш отец где работает?

— У него свое дело, — ответила Мадлен.

— Значит, вы из капиталистов?.. — тряпка в руке у Алеши замерла.

— Нет, папа шофер.

— А кто его хозяин?

— Он сам хозяин. Работает на своей машине.

— Частник, значит, — произнес Алеша.

— А что такое частник? — спросила Мадлен, но Алеша ей не ответил и снова стал усиленно орудовать тряпкой.

Мадлен уловила в его тоне насмешку и почувствовала себя неловко. Какое-то незримое препятствие легло между ней и этим мальчиком.

— А у вас давно отец безработный? — спросила она, думая о девочке, которая должна была сюда прийти и почему-то задержалась. Теперь ей, конечно, ничего не заплатят. Деньги получит мальчик, который выполняет ее работу.

— Он не безработный!.. — удивленно посмотрел на нее Алеша. — Он работает…

— Значит, мало зарабатывает! — с сожалением сказала Мадлен. — У меня есть подруга Люсьена. Ей приходится нянчить чужих детей… А вашу девочку теперь выгонят? Вы скажете хозяину, что она не пришла?!

Зажав тряпку в руке, Алеша с сожалением взглянул на Мадлен.

— Сразу видно, что вы иностранка!.. Ничего в нашей жизни не понимаете! Мы просто сами решили помогать Михаилу Ивановичу, потому что он инвалид.

— А-а… — растерянно произнесла Мадлен, — это он вам платит жалование?

— Никто нам не платит!.. Мы все делаем бесплатно! — Алеша старался говорить с Мадлен терпеливо, как учитель, а про себя удивлялся, как это она не понимает простых вещей. — Понимаешь, мы помогаем инвалидам и другим, кто нуждается в помощи. У нас в отряде организована «Служба внимания». Понимаешь?

— Теперь, кажется, понимаю. — Мадлен кивнула головой.

— Можно, я помогу? — спросила она, поднялась с места и стала расставлять вещи по-своему. — Надо, чтобы в комнате было красиво! А мальчики это не умеют.

Мебель находила новые места, и все вокруг постепенно преображалось.

Алеша взял на кухне ведро с очистками, вынес его во двор и вернулся.

— Никто не приходил? — крикнул он из передней.

— Никто, — сказала Мадлен.

Он звякнул пустым ведром.

— С этой Светой всегда недоразумения…

— Света?.. — переспросила Мадлен. — Она, кажется тоже подписала письмо?

— Да… Ну, мы теперь ее проработаем! Будет знать как опаздывать!..

— А что такое «проработаем»? — спросила Мадлен.

— Ну это… как бы сказать… — Алеша слегка замялся. — Обсудим ее поведение.

— Обсудим? — Мадлен испуганно взглянула на Алешу. — Значит, ее будут судить?

— Да нет!.. — Алеша сделал паузу, стараясь подобрать понятные для Мадлен слова. — Ну, соберемся всем отрядом, скажем, что она нехорошо поступила… Что она должна отвечать за свои поступки.

— Может быть, она заболела? — Мадлен попыталась защитить незнакомую ей Свету. Она создала в своем воображении образ бедной девочки, которая вынуждена быть приходящей прислугой. И сейчас, когда все это оказалось не так, чувство симпатии к Свете не исчезло.

— Выясним! — ответил Алеша. — Вы лучше расскажите про вашего Жака. Это тот самый, которого похитили?..

— Да!

— Мы как прочитали в газете, так сразу и подумали, что это тот самый!.. Они с ним так ничего и не смогли сделать?

— Ничего, — сказала Мадлен, — мы им не дали!..

Он с восхищением посмотрел на нее.

— Как это было?

Мадлен вкратце рассказала подробности похищения Жака.

— Мы очень все жалели, что не можем вам помочь!.. Знаешь, Мадлен, — сказал он, невольно переходя на «ты». — Мы соберем отряд, а ты нам расскажешь, как вы там живете!..

— Хорошо! — сказала Мадлен, подумала и прибавила: — Если бабушка разрешит!..

— Бабушка? — удивился он. — Какая бабушка?!

— Я же с ней приехала.

— Приехала с бабушкой? А где она?..

— В гостинице. Она легла спать, а я ушла. — Мадлен взглянула на часы и вдруг забеспокоилась:

— О, mon Dieu!..[4] Как много времени!.. Она уже проснулась. Поднимет всех на ноги!.. Решит, что со мной что-нибудь случилось…

— Я тебя провожу, — сказал Алеша. — А когда же ты опять придешь? Ребята захотят с тобой познакомиться!.. Мы очень ждали тебя, но только не верили, что ты скоро приедешь…

— А я взяла и приехала!.. — Мадлен засмеялась и стала развязывать свой фартук.

Они стояли посреди тщательно убранной квартиры и любовались делом своих рук.

— Скажи, Мадлен, — вдруг спросил Алеша, — а как ты очутилась у Михаила Ивановича и почему сказала, что это квартира твоей бабушки?!.

— Бабушка здесь родилась. И весь этот дом принадлежит ей. А мне очень хотелось посмотреть…

— Значит, твоя бабушка была домовладелка? — сказал Алеша и вдруг поразился собственной мысли.

— Как ты сказал?

— Домовладелка?..

— Я не знаю такого слова, — проговорила Мадлен, — но у бабушки есть завещание!.. Мой прадедушка завещал ей этот дом…

— Ух ты! — воскликнул Алеша. — Как бы мне посмотреть на твою бабушку?.. Понимаешь, я много читал о буржуях, которые раньше жили в Одессе, но никогда не видел, их прогнали очень давно! Даже моего отца еще тогда на свете не было. А тут, пожалуйста, живая капиталистка, буржуйка из Парижа!.. Я только не понимаю, если твоя бабушка такая богатая, почему отец должен работать шофером.

— Моя бабушка вовсе не капиталистка! — резко сказала Мадлен.

— Но у нее же собственный дом!

— Этот дом здесь, в Одессе. А в Париже у нее нет дома!.. У нас квартира чуть побольше этой!..

— Ну, значит, бывшая капиталистка!

Мадлен холодно взглянула на него.

— Вы не очень любезны, — сказала она. — Не смейте обижать нас!.. Был бы здесь Жак, он бы научил вас, как надо разговаривать с девочками! — Она резко повернулась и направилась к двери.

Алеша кинулся вперед и заслонил ей дорогу.

— Мадлен, — попросил он, — прости меня! Я не хотел обидеть тебя и твою бабушку!

— Вы плохо воспитаны! — ответила Мадлен с обескураживающей серьезностью. — Пустите, я должна уйти.

— Я очень прошу тебя, Мадлен, давай помиримся, — в правой руке Алеша держал щетку и, волнуясь, размахивал ею. — Прости меня, я не хотел обидеть твою бабушку!.. — повторил он. — Но, понимаешь, у нас же нет людей которые владеют такими большими домами!..

— Но вежливые у вас есть?..

Она не хотела удостоить его даже взглядом. Они стоя, ли друг против друга, точно противники: она — желая поскорее уйти отсюда, а он — полный стремления как-то загладить нанесенную ей обиду. Он опять бестолково взмахнул палкой, вдруг что-то звякнуло, и — трах! — осколки разлетелись в разные стороны.

— Я задел щеткой горшок! — в ужасе воскликнул Алеша.

Он стал быстро собирать черепки. Путь для Мадлен был открыт. И ей теперь ничто не мешало уйти. Но чувство товарищества одержало верх. Она нагнулась и стала помогать Алеше.

— Смотри-ка! — вдруг сказал Алеша. — Тут лежал осколок снаряда!

Он протянул ей кусок темного металла, с острыми краями, — одна из стенок сохранила канавку для медного ободка. Мадлен посмотрела, но в руки не взяла. Она не хотела примирения.

Черепки разбитого горшка были везде, под стульями, под шкафом и под диваном. Надо было скорее собрать их. Ведь с минуты на минуту мог вернуться владелец квартиры.

Алеша, как и все ребята, немного побаивался Михаила Ивановича. Он был не из тех, кто любит пошутить, посмеяться или без устали рассказывать эпизоды из своего прошлого.

Ребята знали лишь то, что Михаил Иванович был военным моряком и во время войны вел в Одессе подпольную работу. Каждый год двадцать третьего февраля он надевал свою морскую форму с длинным рядом звенящих орденов и медалей. Ребята часто просили его поделиться своими воспоминаниями. «Какой уж из меня рассказчик! — отмахивался Михаил Иванович всякий раз. — Вы лучше книжки читайте, там все написано!..»

Доступным для ребят он был только тогда, когда часами сидел в своем сарае во дворе и мастерил корабли: фрегаты, парусные яхты, линкоры… А ребята стояли в дверях сарая и, затаив дыхание, смотрели, как он работает…

Стукнула входная дверь, и в передней раздался густой кашель.

— Михаил Иванович! — прошептал Алеша, испуганно глядя на горсть черепков в своих руках.

Шаркающие шаги на мгновение замерли около вешалки, потом стали приближаться к комнате.

— Вы еще здесь?..

Старый моряк стоял на пороге комнаты и с удивлением смотрел на ребят, в смущении застывших на месте.

— Это я разбил, Михаил Иванович, — торопливо сказал Алеша. — Стал полку вытирать… и зацепил… А она даже и близко не подходила…

— Вы хорошо поработали, ребята! — словно не замечая разбитого горшка, сказал Михаил Иванович. — Все вверх дном перевернули!.. Квартиру просто не узнать… Думал — не туда зашел!.. — Он улыбнулся. — А из-за горшка не огорчайтесь, бог с ним!.. Спасибо тебе, Алеша, и тебе, девочка, не знаю, как зовут…

— Мадлен!..

— Это наша гостья, Михаил Иванович! — поспешно сказал Алеша. — Из Франции!.. Помните, ребята вам говорили, что мы письмо получили!.. Так вот эта самая девочка и есть!..

Мелкие морщины вокруг глаз старого моряка собрались в гармошку.

— Вот так так! — воскликнул он. — А я ее за пионерку принял!.. Теперь она скажет: русские поймали, заперли в квартире и заставили работать…

— Обязательно скажу!.. — улыбнулась Мадлен.

Михаил Иванович развел руками.

— Готов нести ответственность за конфликт в международном масштабе.

— Михаил Иванович, откуда у вас этот осколок снаряда? — спросил Алеша. И Мадлен, забыв, что торопится, присела на стул и с любопытством уставилась на хозяина квартиры.

Старый моряк взял в руки потемневший кусок стали и повертел его в руках.

— Для вас, возможно, это просто кусок металла, — проговорил он, — а для меня — это память о бое, который вел наш катер в одно бурное утро!.. Мы шли на помощь поврежденному кораблю. «Мессершмитты» обстреливали нас. Я стоял на мостике, когда рядом разорвался снаряд. Если бы этот кусочек металла пролетел на десять сантиметров правее, то я уже не сидел бы сейчас перед вами. Но он лишь задел мою руку и воткнулся в обшивку… Мы прорвались к почти затонувшему кораблю и успели спасти команду. Среди англичан было несколько французов… Ну, впрочем, все это не так уж вам интересно… Лучше я вас угощу конфетами. Мы так отметим окончание вашей работы…

Он встал и вышел в соседнюю комнату.

Мадлен взглянула на часы и ахнула. Она пропала! Теперь, наверно, бабушка перевернула кверху дном всю гостиницу! Старик Этамбль уже спешно строчит телеграмму во французское посольство в Москву об ее исчезновении. Да и Грегуар, наверно, обсуждает со своими парнями, что предпринять…

— Не надо конфет! — Мадлен встала с места. — Я ухожу!..

Алеша бросился вслед за ней и догнал ее уже на лестнице.

Знала бы мадам Элен, как поступила ее воспитанница. Убежала из дома, не попрощавшись с радушным хозяином! Разве так ее воспитывали!..

Но Мадлен некогда было сейчас об этом задумываться. Он бежала изо всех сил. И Алеша бежал рядом.

— Когда ты придешь? — спросил он ее, когда они завернули за угол.

— Не знаю!

— Но ребята хотят тебя видеть!

— Приходите завтра в гостиницу!..

— Когда?

— После обеда!..

— Почему не утром?..

— Нас будут возить по музеям…

Так, переговариваясь, они добежали до гостиницы. У самых дверей Мадлен ждали Грегуар и Барро. Увидев ее, они бросились навстречу.

— Ну и устроила ты тарарам!.. — крикнул Грегуар.

— Где ты была? — спросил Барро, крепко схватив ее за руку.

Они кричали по-французски, и Алеша ничего не понял. Он только видел, как виновато ссутулилась спина девочки и как она под конвоем двух мужчин вошла в двери и скрылась за ними.

Алеша постоял немного и побрел назад…

Ну, ей и попало!.. Так попало, как еще не попадало никогда в жизни. Бабушка кричала, что отправит ее назад, с первым же кораблем, который снимется с якоря! Она больше не желает ее знать! Уйти без спроса, даже не оставив записки! А что, если бы ее в чужой стране ограбили и убили?!

Бабушка принимала успокоительные капли, запивала их боржомом и рассказывала о всех своих переживаниях… Она сначала решила, что та отправилась к своему другу Грегуару. Но прошло полчаса, а Мадлен не появлялась. Тогда мадам Жубер через администратора гостиницы узнала номер телефона механика, и тут выяснилось, что Мадлен к нему даже не заходила. Ничего не знали о ней и Этамбли. Начались звонки по всем этажам. Мадлен искали в холле, в ресторане и в ближайшей кондитерской, которая находилась в том же доме. Спускались даже в подвал, где была шашлычная, хотя искать там Мадлен было, конечно, глупо. Швейцар сказал, что приезжая девочка как будто выходила из гостиницы, поручиться за точность своего сообщения он не мог, так как не привык к новым постояльцам.

Бабушка выждала еще четверть часа и подняла несусветный шум. Администратор позвонил в милицию, сообщил приметы Мадлен. Теперь мадам Жубер держала с Этамблями и Барро военный совет. Как поступить, если в ближайший час Мадлен не будет найдена? Как поступить, если она не появится через два? Означает ли это, что она исчезла бесследно?..

— Хорошенькая страна!.. — желчно говорила Агнесса. — Ребенок не может выйти на улицу!.. Наверняка ее украли…

— Что ты говоришь, Агнесса! Это же чудовищно!.. — воскликнул Этамбль.

— Помолчи!.. Надо рассуждать трезво!.. — Агнесса строго погрозила ему пальцем. — Куда могла пойти Мадлен?!. У нее были деньги?!

— Нет, — проговорила мадам Жубер.

— Вот видишь! У нее не было денег! Значит, магазины исключаются!

— Может быть, она просто пошла погулять! — попытался внести успокоение Этамбль.

Мадам Жубер категорически отвергла эту версию.

— Я ей запретила выходить одной!..

— Значит, вы предполагаете… — вмешался в разговор Барро, который дежурил у окна, но дамы не дали ему договорить.

— Ее похитили! — крикнула Агнесса.

— Заманили в ловушку!.. — поддержала ее мадам Жубер.

Этамбль схватился за голову.

— Мадам Жубер, в котором часу вы легли спать?! — тоном следователя спросил Барро.

— В двенадцать дня, месье!

— Значит, сразу после завтрака?

— Совершенно верно.

— А когда вы проснулись?

— В половине второго!

— Таким образом вы спали примерно полтора часа?

— Около этого!

— А сейчас сколько времени?..

— Половина четвертого! — торжествующим голосом произнесла Агнесса. — Даже если предположить, что Мадлен ушла за пять минут до того, как мадам Жубер проснулась, то ее нет уже целых два часа! Мы должны немедленно заявить протест местным властям!.. Соединиться по телефону с Москвой и сообщить в посольство!..

Барро покосился на столик, где наготове лежал фотоаппарат.

— Мы теряем время, — сказал он, — надо действовать!

В это время в дверь постучал Грегуар.

— Войдите! — пригласила его мадам Жубер: еще один советчик в таком деле помешать не мог.

Грегуар выслушал все варианты плана действий.

— Мне все-таки кажется, что нужно еще подождать, — сказал он.

— Сколько еще прикажете ждать?! — хлопнула себя по колену записной книжкой Агнесса.

— Мы не должны терять времени! — поддержал ее Барро. — Нельзя забывать, в какой стране мы находимся.

— Я расхожусь с вами в оценке положения, месье Барро! — сказал Грегуар. — И, кстати, в оценке страны, в которой мы находимся. Мадлен говорила, что у нее здесь есть друзья. И даже показывала мне письмо с русской маркой!.. Возможно, она пошла к ним.

— Это правда? — повернулась Агнесса к мадам Жубер.

Мадам Жубер отрицательно покачала головой.

— Нет, нет!.. Она здесь никого не знает!.. Действительно, она получила какое-то письмо!.. Но совершенно не знакома с теми, кто его послал…

Барро продолжал настаивать. Но все же «военный совет», несколько поколебленный в своей решимости Грегуаром, постановил ждать еще час! Только час, не больше! А затем — действовать!..

Грегуар спустился вниз и вышел на улицу. Он решил ждать Мадлен у дверей гостиницы. Мало ли что может случиться! Во всяком случае, он первым узнает новости, какими бы они ни были. Барро, томимый жаждой сенсации, тоже вышел из гостиницы. Так они и стояли на раскаянии друг от друга, время от времени обмениваясь холодными взглядами.

Не прошло и двадцати минут, как Мадлен, живая и невредимая, показалась на другой стороне улицы…

Когда мадам Жубер немного успокоилась, она потребовала, чтобы Мадлен подробно рассказала, где она была и что делала.

— Боже мой! — воскликнула Агнесса, услышав, что Мадлен убирала чужую квартиру. — Ее силой принудили работать! — И, уже не слушая дальше, стала записывать в свою книжку все детали неслыханного насилия, совершенного в советском городе, дополняя их собственным вымыслом.

— Как жаль, что я там не был! — досадовал Барро. — Такой снимок упущен!..

Забившись в угол, Мадлен враждебно молчала. Она понимала, что доставила бабушке много тревог, но в словах Агнессы и Барро чувствовалась такая недоброжелательность, что это насторожило ее против них.

— Посидите у нас! — умоляюще взглянула Мадлен на Грегуара, когда он поднялся, чтобы уйти. И, почувствовав в ее тоне волнение, Грегуар снова опустился на стул.

Разговор постепенно принял другое направление. Мадам Жубер не терпелось узнать, как выглядит ее квартира, и была очень огорчена, узнав, что в ней остались только две комнаты, а камин замурован.

— Как я любила греться у его огня! — с чувством воскликнула она. И снова, в который уже раз, стала рассказывать присутствующим о годах своего детства.

Месье Этамбль и Грегуар слушали мадам Жубер из вежливости. А в это время Агнесса и Барро задавали Мадлен все новые вопросы, стараясь выудить у нее что-нибудь сенсационное.

Мадлен отвечала неохотно. Ей хотелось, чтобы эти чужие люди поскорее ушли отсюда.

Грегуар понял это. Дождавшись, когда мадам Жубер сделала небольшую паузу в своих воспоминаниях, он сказал:

— Пойдемте, господа! И бабушке, и внучке сейчас нужен покой!

Мадлен взглянула на него с благодарностью.

— Я думаю, мадам Жубер, что Мадлен уже достаточно наказана, — сказал Грегуар на прощание, — и мы просто-напросто забудем этот случай!..

— Посмотрим! — сказала мадам Жубер и взглянула на Мадлен уже без прежнего негодования. Гнев у нее сменился желанием подробнее, с глазу на глаз, расспросить Мадлен о доме.

— Ну, как тебе понравился мой дом?.. — спросила она, как только дверь за гостями закрылась.

— Он очень хороший, бабушка, — проговорила Мадлен.

— Я уверена, что он простоит еще двести лет!.. Ты не узнала, сохранился ли там кто-нибудь из старых жильцов?!.

— Нет, бабушка.

— Как жаль!.. И тебе не известно, кто живет в другой половине квартиры?!.

— Нет. Посреди коридора стоит глухая стена!..

Мадам Жубер подумала:

— Понимаю! Наверно, за всю квартиру очень дорого платить. И теперь одни пользуются парадным входом, а другие — черным!.. Завтра я пойду к юристу!.. Есть же здесь какие-нибудь законы, охраняющие право собственности?!. Они должны считаться с тем, что я теперь французская подданная!.. Пусть возместят мне часть стоимости дома, и дело с концом!..

Мадам Жубер казалось, что у нее железная логика. Законы каждой страны обязательны только для тех, кто и ней живет. А раз она теперь гражданка Французской республики, то на ее собственность декреты Советской власти не распространяются.

По правде говоря, до этой, казалось ей, счастливой мысли она дошла не сама. Эта идея принадлежала Агнессе…

Наконец-то потушен свет. Бабушка ворочается в своей достели. Ей не спится. А Мадлен лежит тихо, притворившись спящей.

Мадлен думает… Она соприкоснулась с новой, еще не известной ей жизнью… Хорошо бы узнать об этой жизни побольше. Получше познакомиться с Алешей и его товарищами… Но теперь это трудно сделать. Ведь бабушка будет следить за каждым ее шагом… Как жаль, что здесь нет Жака. Он бы непременно что-нибудь придумал!.. Нет, Мадлен должна встретиться с советскими ребятами и рассказать им про Жака. И потом, может быть, они помогут ей выполнить просьбу Марии…

Мадлен думает, думает… Из порта доносятся дальние гудки кораблей. В окне мерцают звезды. Они постепенно удаляются. Становятся все более тусклыми, словно растворяются в темной ночи… Вот они уже совсем исчезли с небосклона… Мадлен закрыла глаза. Она спит…

То, что произошло накануне в номере у мадам Жубер, стало на следующее утро за завтраком известно всей туристской группе. Об этом позаботилась Агнесса.

Глядя на Агнессу, можно было подумать, что она собралась в поход. На ней были брюки, на левом боку висел в желтом кожаном футляре бинокль, на правом — сумка на длинном ремне.

К концу завтрака появился уже знакомый всем гид. Он роздал красиво напечатанный план осмотра города. Мадам Жубер долго изучала его, прикидывая, сколько у нее сегодня останется свободного времени, чтобы разыскать юридическую контору.

Большой вместительный автобус двинулся в путь ровно в девять утра. Прежде всего он направился к оперному театру.

На сцене шла репетиция концерта. Играл симфонический оркестр. Отблеск огней, освещавших сцену, ложился на пустые ряды кресел и незаполненные ложи. И странно было видеть, что балерина танцует как бы для самой себя.

Туристы остановились в дверях и в проходе. Они пристально смотрели на сцену. Даже Агнесса забыла о своей записной книжке.

Мадлен впервые в жизни была в настоящем, большом театре. Конечно, отец брал ее с собой в Мюзик-холл и однажды даже на концерт Эдит Пиаф, а балет она видела по телевизору. Но все это было несравнимо с тем, что она ощутила сейчас в этом огромном, пустом зале.

Удивительная, проникающая в сердце мелодия оркестра заворожила Мадлен. Она смотрела на стремительные и в то же время пластичные движения танцовщицы, и ей казалось, что это существо из неведомого прекрасного мира. Как удивительны всплески ее гибких рук!.. Вот они устало поднимаются кверху, заламываясь в немом страдании, и Мадлен чудятся крылья, из которых уходит жизнь. Да, это несомненно крылья умирающего лебедя. Вот последние силы оставляют птицу, она сникает все ниже, ниже и наконец замирает…

Оркестр умолк, дирижер застучал палочкой о пюпитр и стал говорить что-то балерине. Она поднялась и подошла к краю сцены, чтобы лучше его слышать.

Гид шепотом сказал, что пора уходить. И туристы медленно двинулись назад, к выходу. Но Мадлен не хотелось уходить. Если бы ей только разрешили, она осталась бы здесь до тех пор, пока балерина не покинет сцену.

— Мадлен!.. Ну что же ты?

Голос бабушки заставил девочку повернуться и пойти вслед за всеми. Садясь в автобус, она с сожалением оглянулась на ажурное, легкое здание, где сейчас, наверное, снова умирал лебедь…

— А теперь мы поедем в порт! — сказал гид.

Несколько поворотов дороги, и перед ними раскинулся торговый порт. Огромные портальные краны переносили с эстакады в трюм большие ящики с машинами, мешки с хлебом, трубы. Покорно покачивались в воздухе автомобили, а затем медленно опускались на палубы кораблей. У причалов стояли суда из Индии, Аргентины, Англия, Швеции, Италии, Греции, Турции, небольшие сухогрузы и огромные океанские лайнеры со всех концов света.

Старик Этамбль громко читал вслух названия кораблей.

— Смотрите, вон наш корабль!.. — воскликнула Мадлен.

И действительно, у причала стоял французский корабль. По его борту крупными буквами было написано «Женевьева». Его грузили углем. Черной рекой плыл он вверх по транспортеру, нависавшему над трюмом, и с грохотом сыпался в его широкое горло, поднимая ввысь облако темной пыли.

Это нагружался корабль, долгое время, пока бастовали горняки Лотарингии, простоявший на якоре.

К борту корабля подошел капитан. Этамбль помахал ему рукой и крикнул:

— Здравствуйте, месье!..

— Здравствуйте! — ответил капитан, еще совсем молодой худощавый человек в синем вязаном свитере. — Откуда вы?

— Мы туристы из Парижа!..

— Приветствую вас, господа!.. Здесь есть что посмотреть!..

Туристы остановились и тоже приветствовали своего земляка.

— Скоро вы в путь? — спросил Грегуар.

— Завтра на рассвете!

Когда к обеду автобус с туристами вернулся наконец к гостинице, Мадлен вдруг увидела возле подъезда Алешу, а с ним еще двух мальчиков и невысокую белокурую девочку с косичками. Стоя на тротуаре, они пристально и напряженно вглядывались в окна автобуса.

Мадлен охватило беспокойство. Как быть? Признаться, что она знает этих ребят, или пройти мимо них, как бы их не замечая. В растерянности она не двигалась с места… Она видела из окна, что одной из первых к дверям гостиницы подошла Агнесса Этамбль. Пусть она поскорей исчезнет, тогда бабушка останется одна и не станет так сердиться, если Мадлен подойдет к ребятам.

Но, как назло, старик Этамбль замешкался. У него свалились очки, он долго шарил за сиденьем. Вот сошла бабушка, а за ней еще трое туристов.

Агнесса торчала у дверей и ждала мужа, высматривая его сквозь окна автобуса. Она уже заметила оживленную группу ребят. Алеша показывал им пальцем на Мадлен. Теперь-то уж, конечно, Агнесса не сдвинется с места. Суета среди ребят была замечена и Барро. Он встал рядом с Агнессой и, весело прищурившись, рассматривал маленькую, худенькую девочку в белой кофточке, с красным пионерским галстуком. Она держала в руках большой букет цветов и порывалась первой подойти к подножке автобуса. Однако, смущенная торжественностью момента, сделав шаг, она тут же замирала на месте. Ее подталкивал вперед высокий, полный мальчик в синей спортивной курточке. Он то и дело что-то шептал своему соседу, загорелому крепышу с хитроватыми, умными глазами, одетому в полосатую рубашку и длинные черные брюки, и, очевидно, больше остальных привлек к себе внимание Агнессы. Она что-то шепнула Барро, потом бабушке, и тогда бабушка встала рядом, выжидательно поглядывая на Мадлен, которая все еще находилась в автобусе.

Наконец к Барро и обеим дамам присоединился Этамбль, Он тоже принялся смотреть на ребят, ожидая, что произойдет дальше.

И тогда Мадлен окончательно поняла, что дальше тянуть бесполезно, и двинулась к дверям автобуса. Вдруг позади себя она услышала шепот Грегуара.

— Смелее, Мадлен!.. Они, мне кажется, хорошие ребята…

Как важно вовремя получить поддержку, хотя бы самую маленькую. К Мадлен тут же вернулась уверенность, чуть было не покинувшая ее. Она быстро соскочила на тротуара, даже не взглянув в сторону бабушки, устремилась к Алеше.

— Здравствуй, Мадлен! — крикнул он и шагнул вперед. — А мы тебя ждем!..

Тут началась, очевидно, заранее подготовленная торжественная церемония. Девочка протянула Мадлен цветы, а маленький, загорелый крепыш, блеснув глазами, произнес по-французски:

— Bonjour! Vive la France!..[5] — Он как будто намеревался произнести целую речь, но Мадлен нечаянно прервала ее. Посмотрев на девочку, она вдруг спросила:

— Это ты — Света?

— Я! — ответила девочка и покраснела.

— Tiens[6] — воскликнула Мадлен. — Знаешь, меня с тобой спутали, — и добавила, растягивая незнакомые слова: — Тебя будут судить и прорабатывать.

Все засмеялись, а Света еще больше смутилась.

Мальчик в спортивной курточке протянул Мадлен руку.

— А меня зовут Толя! — сказал он.

— Lu paries francais?[7] — спросила Мадлен. — Ты говоришь по-французски?

Толя кивнул головой:

— Vive la France et la paix!..[8] — сказал он, повторив приветствие, которое раньше ему не дали закончить.

Мадлен никак не могла избавиться от ощущения пронзающих ее взглядов бабушки и Агнессы. Она слышала, как бабушка переводит на французский все, что ребята говорят Мадлен.

— Ты сегодня придешь к нам? — спросил Алеша.

Мадлен перехватила взгляд бабушки и вежливо ответила:

— Я бы очень хотела!.. Мы это обсудим с бабушкой.

— Вы расскажете нам о Жаке?.. — попросил Толя.

— Вы же обещали! — сказала Света. — Мы очень вас просим!..

— Вы скажите, когда можно, и мы с папой заедем за вами и вашей бабушкой на машине!.. — Толя помолчал мгновение, а потом с той же вежливой настойчивостью добавил: — Может быть, вы познакомите нас с вашей бабушкой, и мы сами ее пригласим?

Будь здесь сама мадам Элен, она бы не нашла изъяна в поведении этого мальчика!.. И Мадлен ничего другого не оставалось, как обратиться к бабушке.

— Бабушка! — сказала она. — С тобой хотят познакомиться!..

Ребята повернулись и на всякий случай одинаково приветливо поклонились обеим женщинам. Агнесса невольно отстранилась, а мадам Жубер, сохраняя достоинство, удостоила ребят кивком головы.

— Здравствуйте, дети! — сказала она.

И тут Толя подошел к бабушке и неожиданно для всех поклонился.

— Вот дает! — хихикнул кто-то из ребят, но его тут же одернули.

— О, какой кавалер! — засмеялась Агнесса.

Мадлен смутилась. Но Толя, не робея, продолжал играть свою роль.

— Мы приглашаем вас и вашу внучку к нам в гости! — сказал он. — Мы можем заехать за вами в любое время, — он поколебался, — после шести, когда папа вернется с работы!..

— А кто твой папа, деточка? — спросила мадам Жубер.

— Мой папа — шофер такси!..

Мадам Жубер встретилась глазами с Мадлен и разочарованно вздохнула.

— Не знаю уж, что тебе сказать, деточка!.. У нас так мало времени…

Барро, этот неутомимый работник, воспользовался паузой, наклонился к мадам Жубер и тихо сказал:

— Эти дети для нас сущий клад!

Ребята стояли, сбившись в кучку, и смущенно молчала Алеша поглядывал на Мадлен, как бы ища у нее поддержки. Разговор оборвался, и вместе с ним, казалось, оборвались нити, которые уже протянулись между ребятами и Мадлен.

— Нам пора обедать, — сказала внучке мадам Жубер, — пойдем, дорогая!..

Ребята переглянулись между собой, и Алеша набрался решимости:

— Бабушка!.. — сказал он.

— Меня зовут Мария Егоровна, — поправила его мадам Жубер.

— Бабушка Мария Егоровна, — повторил Алеша, не замечая удивленного взгляда мадам Жубер, — отпустите Мадлен с нами!..

— Право, не знаю… — довольно сухо ответила мадам Жубер. — Мадлен очень устала. Мы так много ходили…

Мадлен смотрела себе под ноги. Ведь мадам Элен требовала, чтобы при посторонних она никогда не возражала взрослым. Ведь так поступают только невоспитанные девочки!..

— Понимаете, Мария Егоровна! — продолжал настаивать Алеша. — У нас мероприятие!.. Мы не можем его сорвать!..

— Мероприятие?.. — переспросила мадам Жубер. — Что это такое?.. Я, наверно, забыла это слово!..

— Ну… Как бы это сказать… — Алеша почувствовал себя в затруднении. — Мы решили провести сбор, посвященный встрече с француженкой… То есть с Мадлен… Созвали ребят!.. Они придут, а если Мадлен не явится, они будут огорчаться…

— Это называется мероприятие?!

— Да!

— Где же это все должно быть?

— В нашем доме на улице Розы Люксембург.

— Это, значит, на Полицейской?! — вырвалось у мадам Жубер.

Ребята с недоумением посмотрели на нее.

— В бывшем вашем доме!.. — уточнил Алеша.

Эти слова были подобны спичке, поднесенной к хворосту. Мадам Жубер сразу вспыхнула:

— Нет!.. — сказала она решительно. — Мы устали, и вечер у нас занят!..

— Ну тогда можно раньше, часов в пять… — умоляюще проговорил Алеша.

Но мадам Жубер его уже не слушала.

— До свидания, дети! — сказала она. — Передайте привет вашим родителям!.. Мадлен, милочка, нас ждут!..

Не поднимая головы, Мадлен виновато попрощалась с ребятами и, едва сдерживая слезы, пошла за бабушкой. Но на пороге она оглянулась и быстро сказала:

— Постараюсь прийти!

В ответ ей были посланы сразу четыре улыбки…

Через час автобус с туристами должен был отправиться в Аркадию в санаторий, где отдыхают рыбаки. Затем предстояла прогулка по морю на катерах и ужин в одном из прибрежных ресторанов.

Мадам Жубер отказалась от поездки. Она заявила гиду, что хочет отдохнуть, а позднее пройдется по магазинам и будет ужинать в гостинице.

Мадлен вошла за бабушкой в номер, полпая решимости настоять на своем. Она уже приготовила в уме целую речь, которая должна была убедить бабушку. По неожиданно все изменилось. Мадам Жубер сказала:

— Если тебе так хочется встретиться с этими ребятами, то попроси кого-нибудь, ну, скажем, Грегуара, пойти с тобой… Одну я тебя, конечно, не отпущу…

Эти слова мадам Жубер так не вязались с тем разговором, который она совсем недавно вела с Алешей и его товарищами, что Мадлен вначале даже не поверила своим ушам.

Она шумно перевела дыхание, мгновение постояла на месте, а потом повернулась и стремительно выбежала в коридор.

Грегуара Мадлен встретила на лестнице и стала умолять не ездить в Аркадию, а пойти с ней. Не дождавшись согласия, она тут же схватила его за рукав и потащила в свой помер. Там ему пришлось выслушать строгое наставление мадам Жубер не оставлять Мадлен ни на минутку и ровно в восемь вечера доставить ее домой. Мадам Жубер даже не спросила у Грегуара, хочет ли он этого. Она считала, что раз Мадлен его привела, значит, он на все согласен.

— Ну и атака! — улыбнулся Грегуар. — Мне остается только сдаться превосходящим силам противника!..

— Противника? — шутливо воскликнула Мадлен. — А я-то считала, что вы мой друг!..

— Ах ты хитрая, настоящая Мадемуазель Нитуш! — рассмеялся Грегуар. — У тебя способности дипломата!.. И я уже готов лишить себя удовольствия побывать в Аркадии ради того, чтобы поближе познакомиться с юными русскими гражданами…

— Спасибо, Грегуар!..

— Надеюсь, что мадам Жубер не станет звонить в посольство, если мы задержимся на пять минут?

Мадам Жубер погрозила ему пальцем.

— Вы слишком много шутите, месье Грегуар! — сказала она. — Это в наши дни опасно!..

Она открыла свой чемодан, вынула из него портфель с бумагами, еще раз напомнила Мадлен и Грегуару, чтобы они не опаздывали, иначе она будет волноваться, и вышла из номера.

Когда дверь за ней захлопнулась, Мадлен бросилась к Грегуару, обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Как я вам благодарна, милый Грегуар!..

Через несколько минут они уже быстро шли к дому на улице Розы Люксембург…

Алеша стоял у ворот. Завидя Мадлен, он что-то громко крикнул. И тотчас же в открытом окне третьего этажа появились две головы, повернулись в сторону Мадлен и тут же исчезли.

— Вот молодец, что пришла! — подбежал к Мадлен Алеша. — А мы уж не ждали!.. Очень бабушка у тебя строгая!..

— А это Грегуар! — представила Мадлен. — Он тоже хочет познакомиться с вами!

Услышав свое имя, Грегуар протянул Алеше руку.

— Здравствуйте! — с трудом выговорил он по-русски и сам засмеялся.

— Бонжур, месье! — ответил Алеша.

Грегуар внимательно осматривал дом.

— Это и есть дом мадам Жубер? — спросил он у Мадлен.

— Да, — ответила Мадлен. — А вон те часы, — она показала наверх, — поставили, когда бабушке было десять лет.

Грегуар кивнул головой.

— О, если бы мадам Жубер имела такой дом в Париже, она бы была богатой дамой!.. Ездила бы отдыхать на Лазурный берег. И не водила знакомства с месье Грегуаром. Не правда ли?

— Зато Агнессе Этамбль пришлось бы унижаться, чтобы попасть в общество мадам Жубер! — в тон ему подхватила Мадлен.

Они говорили по-французски, и Алеша, не понимая, смотрел то на Мадлен, то на Грегуара.

— Месье Грегуар всегда шутит! — сказала Мадлен и перевела Алеше слова Грегуара.

— Он сам, значит, не капиталист? — спросил Алеша.

— Что ты! — воскликнула Мадлен. — Он механик! — И для большей убедительности она сделала руками движение, как будто завинчивала гайку.

— Привет пролетариату Франции! — воскликнул Алеша и снова крепко пожал Грегуару руку. — Скажи ему, Мадлен, что все наши ребята ненавидят капиталистов!..

Мадлен перевела Алешины слова Грегуару. Тот громко расхохотался и закивал Алеше головой.

— Ну, Мадлен, теперь я вижу, что ты попала в подходящую компанию, — сказал он, — и за тебя можно не беспокоиться. Не буду мешать. Лучше поброжу по городу!.. Только давай договоримся. Без десяти восемь встречаемся на этом месте!..

Он помахал ребятам рукой и зашагал вдоль по улице.

А на Мадлен сверху вдруг обрушился хор голосов:

— Мадлен, здравствуй!.. Привет!.. Мир!.. Дружба!..

— Пойдем, Мадлен!.. Ребята уже собрались… Мы передали всем по цепочке, что ты пришла…

— Всем по цепочке? — удивленно переспросила Мадлен. — A-а, понимаю!.. Кто придет, получит за это цепочку… Вот такую? — И она дотронулась до своей шеи, на которой висела позолоченная цепочка с маленьким цветным камешком на конце.

— И опять ты не поняла! — засмеялся Алеша. — У нас живая цепочка… Из ребят… — И он принялся объяснять Мадлен, что это такое.

Они прошли мимо знакомого уже Мадлен подъезда, где жил Михаил Иванович, вошли в следующий и по узкой лестнице поднялись на третий этаж.

— Принимайте гостью! — с порога закричал Алеша.

И Мадлен услышала шум многих голосов.

Она оказалась в большой, тесно заставленной мебелью комнате. В углу стояла широкая, покрытая красным ковром тахта. Рядом с ней буфет. Почти вплотную к нему прижимался столик с телевизором. Всю правую стену комнаты от пола и почти до потолка занимали полки с книгами. Слева, закрывая выступ заклеенной обоями двери, находился большой платяной шкаф.

Мадлен присела на стул у большого круглого стола, стоявшего в центре комнаты. Она рассматривала книги, стараясь понять, почему их здесь так много. Еще вчера, убирая квартиру старого моряка, она удивлялась, что у него целая полка набита книгами. В этой комнате их было во много раз больше. Ни у кого из ее знакомых в Париже она не видела такого количества. Даже Шантелье обычно брал книги в библиотеке.

Алеша приносил стулья, их с шумом расставляли, усаживались, менялись местами.

Толя подсел к Мадлен и стал говорить с ней по-французски. Он часто делал паузы, вспоминая нужное слово, иногда ошибался. Но это было неважно — Мадлен его понимала.

— У тебя в семье есть французы? — спросила она.

— Нет, — ответил Толя. — Нас в школе со второго класса учат французскому.

— Ребята, тихо! — крикнул Алеша. — Мы начинаем!..

Толя достал из буфета большой торт. Это вызвало оживление среди ребят. Но Алеша поднял руку.

— Лопать торт будем потом!.. А сейчас Мадлен, которая приехала из Франции, расскажет нам о жизни и быте французских ребят!..

В комнате сразу воцарилась тишина. Все взгляды были устремлены на Мадлен.

А она не могла вымолвить ни слова. Ей никогда еще не приходилось рассказывать о себе и о своих товарищах, да еще среди такого количества незнакомых ей ребят.

— Я не знаю, что вам сказать!.. — тихо проговорила Мадлен.

— Ну, давай про Жака! — сказал Алеша. — Ты ведь дружишь с Жаком?..

— Дружу!..

— Расскажи, как его украли фашисты?..

— Когда мы шли, — сказала Мадлен, — Жак обливал меня из пистолета водой…

Все засмеялись.

— Вот это здорово! — воскликнул Толя. — Мне бы такой пистолетик!..

На него зашикали. Мадлен стала рассказывать. Сперва она говорила сбивчиво и несвязно. Но постепенно, чувствуя доброе и пристальное внимание ребят, она смелела, и ее рассказ стал более выразительным и интересным. Когда она дошла до того места, как машина, которую вел отец, столкнулась с «крупном», Света громко ахнула.

— Вот бы твой отец приехал сюда! — воскликнул Толя. — Как бы я хотел с ним познакомиться!..

Рассказывая о том, как она спасала документы, которые ей сунул в руки Шарль, Мадлен взглянула на ребят и увидела их блестящие глаза. Ребята ловили каждое ее слово. «Почему ты не сразу выбежала на другую улицу?!» — спросила ее сидящая сзади девочка в красной кофточке. «Я плохо знала двор!» — ответила Мадлен. И стала рассказывать о том, как ей помогла Люсьена. И вдруг впервые ее увидела не такой, какой привыкла видеть дома, тихой, немного вяловатой, а иной, полной энергии, живой и храброй. Потом Мадлен рассказывала о семье Шантелье. И о старом Иве. И о том, как вместе с Эдмоном ходила по Парижу собирать деньги для бастующих шахтеров… Она увлеклась и вдруг почувствовала, что сбилась и говорит не о Жаке, как ее просили, а обо всем, что ее окружает в Париже. Тут она запнулась и умолкла.

Молчали и ребята. Они слушали девочку, пришедшую к ним из другого мира, о котором они знали только по книгам. Вот она стоит перед ними и рассказывает. И даже представить себе невозможно, чтобы такое могло случиться у них в Одессе. Запросто крадут мальчика!.. И только для того, чтобы помешать коммунисту защищать интересы народа.

— Ну, а что было дальше?.. — первым нарушил молчание Алеша.

И она снова вернулась к Жаку и стала рассказывать, как он сидел одинокий в пустой комнате, не зная, что его ожидает.

— Он плакал? — спросила девочка в красной кофточке.

— Нет! — твердо сказала Мадлен. — Он думал о том, как бы на его месте вел себя его отец, и старался поступать так же.

Жак как-то сказал ей это совсем по другому поводу. Но Мадлен верила в то, что иначе он себя в таких трудных обстоятельствах вести не мог.

— Вот это жизнь! — с завистью сказал Толя. — Люди там борются, а мы бездельничаем… — и он махнул рукой.

— У кого есть вопросы? — спросил Алеша.

Света, вся порозовев, придвинулась к столу.

— У вас девочки носят косички?

— Некоторые носят! — сказала Мадлен и тряхнула своими длинными волосами.

— А вас в школе за такие прически не ругают?.. — подала голос девочка в красной кофточке и дотронулась до волос Мадлен.

— Нет! — ответила Мадлен и протянула руки к ножу, которым Толя готовился резать торт. — Можно, это сделаю я?..

О, мадам Элен!.. Если бы она только узнала, что ее воспитанница способна на такую бестактность! Хозяйничать в чужом доме, когда тебя об этом не просят!.. Но резать торт для Мадлен всегда было удовольствием. Она гордилась тем, что умеет делать это очень искусно: дольки у нее всегда получаются ровные, красивые, и украшения из крема не портятся.

Взяв в свои руки нож, Мадлен с ловкой стремительностью погрузила нож в крем. А затем стала быстро-быстро резать, поворачивая его по часовой стрелке.

— Здорово! Кто тебя этому научил? — спросил Алеша.

— Мадам Элен!

— Это кто такая?..

— Учительница!.. Она учит нас готовить. А разве вас в школе этому не учат?!.

— Нет! — ответила Света. — И вы сами готовите обед?

— Конечно.

— А откуда берете продукты?..

— Приносим из дома.

— А потом куда обед деваете? — спросил Толя.

— Съедаем.

— И мясные щи варить умеете? — спросила девочка в красной кофточке.

— Нет, щи мы не проходили, — ответила Мадлен. — Я умею варить луковый суп!..

Полюбовавшись немного на дело своих рук, Мадлен выдвинула торт на середину стола.

— Ну, ребята, смелее! — сказал Алеша и протянул Мадлен кусок торта.

— Теперь у меня есть вопрос, — сказала Мадлен и смутилась, ей показалось, что она выбрала не совсем удачный момент. — Когда я уезжала, одна женщина, ее зовут Мария, дала мне поручение…

— Какое поручение? — Ребята сразу загорелись любопытством и перестали шуметь.

— Мария живет со мной в одном доме, она русская. Родилась в Одессе. Немцы вывезли ее в Мюнхен, когда она была еще девочкой. Она работала там на подземном заводе.

— А как же она попала в Париж? — спросил Толя.

— Это из-за Шарля! Он спас ее от голодной смерти. А потом она вышла за него замуж. У нее сейчас уже две маленькие девочки, — и Мадлен улыбнулась. — Очень хорошенькие девочки. Мария не помнит отца. Она говорила, что он оставался в Одессе, чтобы бороться с немцами… Был в маки… Как это по-русски…

— Партизан, наверно, — крикнули сразу несколько голосов. И Мадлен в ответ кивнула головой.

— А как его фамилия? — спросил Алеша.

Мадлен достала из кармана записку. Мария, когда ее писала, торопилась и волновалась, и некоторые буквы было трудно разобрать.

— Курбатов, Василий Игнатьевич… — медленно, по слогам прочитала Мадлен.

Из того, что рассказала Мадлен ребятам, не посвященным в события тех давних дней, когда в Одессу пришли враги, трудно было бы что-либо понять. Ведь никого из ребят, собравшихся в этой комнате, тогда еще не было на свете. Но с самого раннего детства они слышали разговоры взрослых о том, как оставшиеся в городе подпольщики боролись против гитлеровцев. И воображение ребят дополняло рассказ Мадлен, он становился для них достоверным и правдивым.

Они представляли себе ту глухую, тревожную ночь, когда, по неведомым им причинам, Василий Курбатов должен был покинуть свой дом. Возможно, он уходил на опасное задание, а может быть, узнал, что его выследило гестапо и надо было спасаться. Никто из них не знал Василия Курбатова и ничего о нем не слышал, но они уже не сомневались в том, что он существует.

Может быть, им удастся не только помочь Марии, но и многое узнать о борьбе подпольщиков против врагов, узнать то, что еще никому не известно!..

Алеша взял из руки Мадлен записку Марии и долго ее рассматривал.

— Она жила на Пушкинской, двадцать семь, — наконец сказал он, — так что адрес известен… А она не говорила, кто еще у нее в Одессе оставался?

— Мать и сестра. Она писала им письма! Но они не ответили.

— А еще что-нибудь помнит Мария? — спросил Алеша.

Мадлен дотронулась рукой до лба.

— Да, да!.. Она что-то мне еще сказала… Кажется, важное…

За столом пронесся вздох.

— Как же это ты так?! — спросил Алеша. — Вспомни, пожалуйста.

— Обязательно вспомню! — виновато прошептала Мадлен. — Я все время помнила… Еще утром помнила…

В это время Толя вдруг бросил взгляд в окно.

— Мадлен! Там как будто за тобой пришли! — сказал он.

Мадлен привстала и увидела в проеме арки Грегуара. Он пристально вглядывался в окна и пальцами правой руки нетерпеливо постукивал по запястью левой, где находились часы.

— Мне пора! — с сожалением сказала Мадлен. — Меня ждет бабушка!

— Ждет бабушка — это для тебя магические слова!.. А завтра она тебя пустит? Мы постараемся до завтра что-нибудь разузнать про Курбатова.

— Если я сегодня приду вовремя — пустит!

— Ну и дисциплина у вас! — усмехнулся Алеша.

Через минуту Мадлен уже бежала к Грегуару.

— Уже без пяти восемь! — сказал он. — Пойдем скорее!..

Когда они выходили из ворот, их догнал Толя.

— Мадлен! — сказал он быстро. — Можно вас спросить?.. Как теперь будет с Жаком?.. Его могут опять украсть?..

Мадлен не сразу нашлась, что ответить.

— Наверно, больше не будут красть, ведь забастовка кончилась, — проговорила она. И уже двинулась с места, но Толя снова остановил ее:

— А если опять забастуют? Тогда как?

— Не знаю!.. — растерянно сказала Мадлен. — Очень трудно сказать, что еще придумают ультра!..

— О, ультра! — воскликнул Грегуар. Толя с Мадлен говорили по-русски, и из их разговора он понял только одно это слово. — Ультра — фашист!.. Гитлер!.. — Он сжал кулаки и сделал ими несколько движений, показывая, что бьет кого-то кулаками и валит на землю. — Comme са!..[9] — добавил он, крепко пожал Толе руку, схватил Мадлен за рукав и потащил за собой.

Вскоре они скрылись за углом. И Толя остался один раздумывать над тем, какие еще беды могут грозить незнакомому мальчику Жаку, судьба которого всецело зависит от политической борьбы.

Опоздав всего на две минуты, Грегуар и Мадлен, запыхавшись от быстрого шага, вошли в гостиницу. В холле их ждала мадам Жубер, чем-то крайне расстроенная.

— Спасибо, Грегуар, — сказала она. — Вы оправдали мое доверие!..

— Всегда рад служить, мадам! — галантно ответил Грегуар. — На два дня я уезжаю в Ильичевск!.. Посмотрю на новый порт!.. Жаль, что мы не можем поехать вместе…

Как томительно тянулось время!.. Конечно, очень интересно пройти по залам музея, где выставлены военные трофеи. И много поучительного можно увидеть в цехах завода, где собирают киноаппараты. Там девушки, одетые в белые халаты, быстро прилаживают друг к другу такие маленькие детали, что просто непостижимо, как они их видят, не прибегая к лупе. Однако для того, чтобы посмотреть все это, нужно больше сил…

Мадам Жубер очень устала. Она ходила вместе со всеми. Но мысли ее в это время были далеки от того, что она видела. Ей не давало покоя то острое чувство унижения, которое ей пришлось вчера испытать.

Нет, ничего обидного ей никто не говорил. В юридической консультации, куда она обратилась, немолодой юрист в массивных очках обошелся с ней абсолютно корректно. Он даже поддержал беседу, вспоминая вместе с ней те давние годы, когда на бывшей Екатерининской улице стоял памятник Екатерине Второй. С тех пор все изменилось! Нет ни Екатерининской улицы, ни памятника.

— А помните ли вы магазин бальных нарядов Марии Озерской! — мечтательно спросила мадам Жубер. — Парижские модели получались каждую неделю! Заказы исполнялись в двадцать четыре часа!.. Магазин помещался в Доме как раз напротив памятника!..

Юрист страдальчески поморщил лоб, кашлянул и поправил очки: мадам Жубер поняла, что пора переходить к делу.

Он раскрыла портфель, выложила на стол все документы и подробно изложила суть дела.

Ее крайне поразило то, что произошло затем. Юрист для начала почему-то понюхал бумаги. Мадам Жубер так и не поняла, для чего он это сделал. Потом он довольно брезгливо взял их кончиками пальцев и долго читал. Лицо его при этом было непроницаемо, и невозможно было догадаться, какое впечатление они на него производят.

Но Мадам Жубер не так-то легко было смутить. Она готовилась к решительному бою за свои незыблемые, священные права. Временами ей казалось: юрист нарочно оттягивает время, чтобы обдумать свою позицию. И это укрепляло ее уверенность в том, что, видимо, право на ее стороне.

Вот отложена последняя страница завещания. Еще раз бегло просмотрены купчие, приклеенные на истершихся сгибах марлей, а сухое лицо юриста по-прежнему ничего не отражает.

— Мадам, — наконец говорит он, и его слова падают как камни, — я считаю ваше дело безнадежным! Нет ни одного советского закона, который помог бы вам вернуть дом в свою собственность!

— Мне он и не нужен! — взволнованно воскликнула мадам Жубер. — Пусть мне за него заплатят!..

— Все недвижимое имущество частных лиц, приносящее доход, конфисковано правительственным декретом вскоре после Октябрьской революции!

Мадам Жубер решила, что пора бросить козырной туз.

— Прекрасно! А у кого конфисковано?..

— У капиталистов, мадам!

— Надеюсь, только у русских?.. — не скрывая своей иронии, спросила она.

— Да, у русских!.. — невозмутимо ответил юрист.

Она хлопнула ладонью по столу.

— Ну, а я французская подданная!.. И ваши законы на меня не распространяются!.. Что вы на это скажете?!.

Юрист развел руками.

— Вы ошибаетесь!.. Дом стоит на нашей земле и принадлежит Советской власти. А эти документы только свидетельствуют о том, что прошлое временами еще стучится в нашу дверь!..

— Если дверь закрыта, а в нее надо войти, тогда подыскивают ключ! — сказала мадам Жубер и выразительно посмотрела на юриста.

Намек на деньги был так откровенен, что его понял бы и пятилетний ребенок. Мадам Жубер ожидала, что теперь-то юрист проявит настоящий интерес к ее делам. Действительно, он бросил на нее ответный взгляд и помолчал, словно решая, как ему поступить в этих новых обстоятельствах.

— Давайте совершим сделку, — сказала мадам Жубер, по-своему истолковывая затянувшуюся паузу, — мне две трети суммы, которую мы получим, остальное вам!.. Договор джентльменский, без всяких письменных условий! На мою порядочность вы вполне можете рассчитывать… И, таким образом, откроем закрытую дверь!..

Юрист медленно сложил бумаги в одну пачку.

— Единственная дверь, мадам, которую вы сможете открыть, — сказал он, — это та, через которую вы сюда вошли!.. Думаю, вам полезно узнать, что по нашим советским законам предложение взятки карается тюремным заключением!..

Бог ты мой!.. С мадам Жубер чуть не случился удар! Дрожащими руками она засунула документы в портфель и торопливо вышла на улицу. Что особенное она ему сказала?!. Что такое взятка? Почему в тюрьму?!. Ведь для любого парижского адвоката такое дело обычно!.. Может быть, просто он счел вознаграждение слишком маленьким?

Вечером, уложив Мадлен пораньше спать, мадам Жубер долго держала совет с Агнессой и ее мужем. Старик старался поднять ее дух. Не все удается сразу. По своему большому опыту он знает, что законы несовершенны. То, что не может один адвокат, сделает другой. Главное — это терпение, спокойствие и выдержка. Никогда нельзя терять надежды.

— У меня святое правило, — сказал Этамбль, — если я опаздываю на поезд, то все равно еду на вокзал. Вдруг поезд задержится с отправлением… Я борюсь до последнего шанса!

Его утешения немного успокоили мадам Жубер, и она стала раздумывать, как ей найти человека, который примет ее условия. В конце концов она согласна отдать ему половину всей суммы.

О постигнувшем ее поражении она ни слова Мадлен не сказала и не стала посвящать ее в свои дальнейшие планы.

После экскурсии все должны были поехать на пляж. Мадам Жубер отказалась, сославшись на то, что не захватила купального костюма. Но что делать с Мадлен? Отпустить ее без себя она не решалась. Море — это слишком опасно! Взять с собой? Значит, невольно посвятить девочку во все обстоятельства дела и, может быть, сделать свидетельницей новой оскорбительной неудачи. Кроме того, у мадам Жубер не было еще твердо разработанного плана действий. Она видела юридическую консультацию на другой улице и решила узнать там, жив ли адвокат Кульбицкий, имя которого она запомнила с детства. Начинающий в то время адвокат часто бывал в их доме. Сейчас, конечно, он глубокий старик, но на его совет, безусловно, можно будет положиться.

Лежа на кровати, Мадлен наблюдала за бабушкой, которая перелистывала взятый у администратора гостиницы телефонный справочник. Она старалась угадать, что тревожит бабушку.

— Что же ты будешь делать? — вдруг спросила ее мадам Жубер.

Мадлен приподняла голову с подушки. Ей показалось, что она ослышалась. В первый раз бабушка не приказывает, а спрашивает.

— Напишу письма папе и Жаку!

— А потом?

— Не знаю! — Она действительно не знала, как ей поступить. Вчера она точно не договорилась с ребятами о встрече. — Я могу пойти с тобой!..

Мадам Жубер почувствовала себя в трудном положении. Еще с минуту она молча листала справочник, внимательно перечитывая все фамилии на букву «К», но нужной не попадалось. Однако не у всех, кто живет в Одессе, как и в Париже, есть телефоны…

— Может быть, ты хочешь встретиться со своими товарищами?

— Хочу! — сказала Мадлен. — Но ведь Грегуар уехал в Ильичевск, а одну ты меня не пустишь… — У Мадлен внезапно появилась блестящая идея. — Пойдем вместе!.. Посмотришь свою квартиру!

— Нет! Нет!.. — быстро ответила бабушка. — Мне будет очень тяжело видеть замурованный камин!.. И вообще воспоминания наводят на меня грусть!..

Вдруг зазвонил телефон. Бабушка и Мадлен удивленно переглянулись. Кто бы это мог быть?

Мадлен взяла трубку и сразу же узнала голос Алеши.

— Я внизу, — кричал он, — выходи! Пойдем по делам Марии!..

— Кто это? — спросила мадам Жубер.

Мадлен опустила трубку.

— Алеша!.. Он внизу!.. Мы должны пойти с ним по делам Марии.

— Ну что ж, иди! — неожиданно для Мадлен согласилась бабушка.

— Я сейчас спущусь! — весело крикнула Мадлен в трубку и стала быстро одеваться.

— Помни! Уговор остается прежний! — сказала мадам Жубер. — Ровно в восемь!..

Через пять минут Мадлен была уже внизу.

День был солнечный, над головой шумели платаны, с моря дул свежий, умеряющий зной ветерок. Красное платье Мадлен, подпоясанное золотой цепью, ее светлые, до плеч волосы, стянутые на лбу широкой лентой, привлекали внимание прохожих. И Алеша невольно гордился, что идет рядом с такой красивой девочкой.

— Куда мы идем? — спросила она.

— У нас одни неудачи, — сказал Алеша. — Я ходил по старому адресу. В квартире все новые жильцы! Въехали уже после войны и ни о каких Курбатовых не слышали!..

— Что же делать?

Алеша достал из кармана несколько бумажек и перебрал их.

— Толя через адресное бюро узнал несколько адресов Курбатовых. Одна из них — Анна Степановна — живет тут недалеко.

— Давай зайдем!

Квартира Анны Степановны Курбатовой оказалась на втором этаже. Пока они звонили, Мадлен считала почтовые ящики самых разных цветов и размеров, прибитые в ряд на стене около двери, и удивлялась, почему их так много. На каждом из них была наклеена бумажка с фамилией владельца. На некоторых ящиках в табличках перечислялись названия газет и журналов.

Мадлен внимательно перечитала все фамилии, и на одном из крайних ящиков увидела нужную: А. С. Курбатова выписывала «Комсомольскую правду», «Черноморскую коммуну» и журнал «Пионер». «Наверно, молодая», — решила Мадлен с некоторым разочарованием. В глубине коридора послышались шаркающие шаги, щелкнул замок, и на пороге раскрывшейся двери появилась старая женщина в цветастом халате. Их звонок явно вырвал ее из глубокого сна. На полных румяных щеках женщины еще виднелись складки от подушки. Торопясь открыть дверь, она не успела причесать волосы и теперь придерживала их левой рукой.

— Вы Анна Степановна? — спросил Алеша.

— Ну, я, — подозрительно взглянув на него, сказала женщина.

— Ваша фамилия Курбатова?

— Курбатова! А дальше что?!

— Вы когда-нибудь жили на Пушкинской?

— Никогда не жила! А что у вас случилось?

— Ничего.

— Кто тебя послал сюда?

— Никто, — проговорил Алеша, — я сам ищу.

Он стал отходить к двери, но Анна Степановна уже не хотела его так просто отпускать, в ней заговорило любопытство.

— Подожди! — сказала она уже более приветливо. — Кого же ты разыскиваешь? Родственницу, что ли?

— Не я разыскиваю, а ее дочка.

— Дочка? Это ты? — кивнула она в сторону Мадлен.

— Нет, она в Париже, — уже взрослая.

— Батюшки!.. В Париже?!. Как она туда попала? — всплеснула руками словоохотливая женщина.

— Ее во время войны немцы угнали… Ну, пошли, Мадлен!..

Ребята стали быстро спускаться вниз. За их спинами дверь квартиры гулко захлопнулась, но тут же вновь открылась.

— Подождите, ребята! — придерживая халат, женщина вышла на площадку и нагнулась над перилами лестницы. — В соседнем подъезде депутат живет. Антонина Петровна! Она многих людей разыскала! Поинтересуйтесь! Квартира пятнадцать!..

— Спасибо! — сказал Алеша. Когда они вышли на улицу, он вынул пачку справок, верхнюю разорвал и бросил. — Теперь поедем к Большому фонтану!.. Туда, правда, далековато!..

Мадлен подумала.

— Может быть, зайдем к депутату?.. Интересно только узнать, от какой она партии.

— Конечно, от коммунистической. От какой же еще? — удивился Алеша.

— Тогда надо пойти. У нас в Шуази ле Руа все ходят к коммунистическим депутатам!

— У депутата и без нас много дела… Сперва лучше пойдем по адресам. Вдруг повезет!.. Или знаешь что… Когда ты должна вернуться домой?

— К восьми, — ответила Мадлен.

Часы на углу показывали без четверти три.

— У нас еще много времени! Знаешь, что я надумал? Пойдем-ка спросим у Михаила Ивановича. Он многих подпольщиков знает. И посоветует, как нам лучше поступить.

Михаила Ивановича они застали дома. Он сидел за столом и писал, заглядывая в лежащие перед ним бумаги.

— Подождите немного, ребята, — сказал он, впуская их в квартиру.

Алеша за его спиной скорчил смешную гримасу и кивком головы показал Мадлен на беспорядок, который воцарился в комнате. Здесь опять следовало бы основательно потрудиться. Кастрюлька с вареной картошкой стоит на стуле. Ночные туфли валяются посреди комнаты, пиджак съехал со спинки стула и вот-вот упадет на пол. Кроме того, с утра Михаил Иванович, очевидно, мастерил один из новых кораблей своей эскадры, повсюду валялись планки и стружки, на выступе камина стояла ржавая консервная банка с клеем.

Мадлен с удовольствием бы засучила рукава, если бы не боялась помешать старому моряку.

Наконец Михаил Иванович поставил точку, подписался и, положив исписанный лист поверх пачки бумаг, обернулся к ребятам.

— Наконец-то закончил, — с облегчением вздохнул он. — Все просят воспоминания писать. Где был, да как воевал! И чем больше времени проходит, тем сильней трясут. Молодежь интересуется. — Взглянув на Мадлен, он улыбнулся. — Ну как, француженка, город наш нравится?

— Нравится, — улыбнулась Мадлен.

— С утра ходим, Михаил Иванович, — сказал Алеша.

— Аркадию ей показал?

Алеша вздохнул.

— Нет, до Аркадии мы еще не добрались! У нас дела, дядя Миша.

— Дела? Еще где-нибудь квартирку убираете?..

— Да нет! У нас серьезные дела! Тут одна тайна!..

— Только одна?!. — Михаил Иванович усмехнулся.

Алеша вынул из кармана записку Марии.

— Вы, Михаил Иванович, во время войны в Одессе были? — спросил он.

— Когда наши отошли — остался в подполье… Не смог эвакуироваться из-за раны.

— А мы одного подпольщика разыскиваем. — Алеша подал Михаилу Ивановичу записку.

Михаил Иванович бегло проглядел, потом брови его удивленно приподнялись, он стал внимательно вчитываться в каждое слово.

По мере чтения взгляд его становился все более колючим, словно его что-то раздражало, вызвало неодобрение, которое он старался сдерживать.

Мадлен и Алеша примолкли. Они уловили происшедшую перемену в Михаиле Ивановиче и не понимали, чем она вызвана.

Глубокие морщины вокруг глаз Михаила Ивановича собрались, прорезались еще глубже. Лицо, и без того суровое, стало еще более замкнутым. Он как бы отгородился от ребят невидимым щитом, за которым простиралась неведомая им большая и сложная жизнь, о которой знал только он один.

Наконец Михаил Иванович положил записку перед собой на стол и некоторое время смотрел в окно, на верхушки тополей, застывших в знойном покое.

— Курбатов! — проговорил он. — Знакомое имя!.. Да, был такой Курбатов! Я лично его знал. Но памяти хорошей он о себе не оставил.

Мадлен взволнованно взглянула на Алешу. Она на мгновение представила себе, с каким нетерпением Мария ждет ее возвращения. Что же Мадлен сможет ей рассказать?..

Да, за последние месяцы Мадлен поняла, что в мире все совсем не так просто, как думаешь.

Алеша присел на стул напротив Михаила Ивановича и уперся локтями в стол.

— А что же Курбатов такое сделал? — спросил он настойчиво.

Михаил Иванович ему не ответил.

— Ты привезла эту записку? — спросил он.

— Да, — ответила Мадлен.

— Значит, понимать надо так, что в Париже живет дочка Курбатова?

— Да.

Михаил Иванович раздумчиво провел рукой по лбу.

— Тяжело ей будет узнать!.. Ее мать и сестру гитлеровцы убили. Это я точно знаю. Утопили в барже на море. А вот отец Василий Курбатов… Про него ничего определенного сказать не могу!

Алеша и Мадлен поняли: старик что-то не договаривает.

— Михаил Иванович! — Алеша еще ближе подвинул локти к старику. — Это очень валено!.. Мадлен ведь должна все рассказать Марии.

— Зачем же?.. Двадцать лет прошло!.. Теперь уже все забылось…

— Как же забылось! Вы сами сказали, что памяти он хорошей не оставил!..

— Мария отсюда далеко, во Франции… Не к чему ей это знать.

— Но Мария очень любит своего отца! — воскликнула Мадлен. — Она гордится им. А он, может быть, плохой человек!..

Михаил Иванович досадливо кашлянул, поднялся, с шумом отодвинул кресло и вышел в соседнюю комнату.

В приоткрытую дверь Мадлен видела, как он, присев у книжного шкафа, долго перебирал толстые папки, нашел наконец нужную и вернулся назад.

— Многое теперь уже передано в музей, — сказал он, раскрывая папку перед собой. Его пальцы неторопливо листали ветхие страницы старых документов. Но вот его внимание привлекла старая фотография.

— Взгляните! — сказал он ребятам.

Алеша и Мадлен встали возле Михаила Ивановича и нагнулись над пожелтевшей от времени фотографией. Они увидели на ней глубокий овраг с крутыми откосами и черную впадину в земле. У впадины стояли трое мужчин в ватниках, подпоясанных ремнями, вооруженные винтовками. Рядом с ними были еще двое без винтовок, одетые по-городскому: в пальто и кепках. Все пятеро улыбались и, казалось, были в хорошем настроении.

— Обратите внимание на этих двух, — сказал Михаил Иванович, ткнув коричневым от табака пальцем в человека постарше, с широкоскулым лицом. Этот человек находился в центре группы, и внимание окружающих было направлено на него. Из-под его распахнутого пальто виднелась белая рубашка с галстуком.

— Они стоят у входа в катакомбы, — догадался Алеша.

— Да! А вот этот человек и есть Василий Курбатов, На снимке изображена встреча городских подпольщиков с партизанами.

— Подарите мне эту карточку! — попросила Мадлен. — Я отвезу ее Марии!

— Нет, сейчас не могу, — сказал Михаил Иванович укладывая карточку в папку. Надо сперва отпечатать копию…

— Михаил Иванович, — перебил его Алеша. — Значит Курбатов тоже воевал?

— Воевал, да не так, как другие… — Михаил Иванович захлопнул папку и прижал ее ладонью к столу. — Ну, ладно, — сказал он, — раз просите, расскажу вам. — Курбатов у нас в отряде ведал связью. Хранил радиоприемник! И вот в самый ответственный момент, когда назревало наступление наших войск и мы должны были связаться с Москвой, он вдруг исчез… Мало того, унес с собой радиостанцию, А мы без нее задохнулись…

Мадлен неожиданно вскрикнула. Теперь она вспомнила!.. Вспомнила то, что сказала ей Мария. И что никак не могла вызвать в своей памяти, когда была у Алеши.

— Пардон!.. Простите!.. — прервала она Михаила Ивановича. Тот с удивлением взглянул на нее. — Мария мне сказала… Это были последние слова, которые она слышала от отца… Когда он ночью ушел из дома, он сказал матери: «Попеску ничего не подозревает…»

— А ты не спутала? — вдруг остановил ее Михаил Иванович. — Может быть, Петреску, а не Попеску?

— Да, да, Петреску!.. Я ошиблась… «Петреску ничего не подозревает. Он бы, наверно, умер, если бы знал, что все лежит у него!.. Я надеюсь на Федора».

Михаил Иванович откинулся к спинке стула. Лицо его вдруг помрачнело, и губы сложились в тонкую, жесткую складку.

— Она больше ничего не говорила? — глухо спросил он.

— Кажется, ничего… — растерянно ответила Мадлен.

— А кто такой Петреску, она не сказала?

— Нет!

Михаил Иванович встал и, опираясь на палку, прошелся по комнате.

— Впрочем, она, наверно, этого знать не могла, — сказал он взволнованно. — С Петреску мы встречались! И не раз… Крупный такой, рыжеватый мужчина… Выдавал себя за румына, но врал… Он был чистокровным немцем, хотя многие годы и прожил в Бухаресте… Этот самый Петреску открыл одну важную лабораторию… И целый год Василий Курбатов работал у него… И хорошо работал… Мы много денного получили от него… А потом Курбатов исчез… Он не был арестован, как другие… Мы бы это знали…

— А мать и сестра Марии? — спросил Алеша. — Они-то ведь оставались в городе… Можно было у них узнать…

Михаил Иванович потрепал его волосы.

— Это тебе сейчас легко: заходи в любой двор, в любой подъезд, в любую квартиру! А когда кругом враги и за тобой следят, ты тысячу раз подумаешь, прежде чем это сделаешь!.. Вдруг там засада? Войдешь, а тебя встретит гестаповец… Но, конечно, зашли и опоздали!.. В квартире уже никого не было… Примерно через неделю после исчезновения Василия Курбатова его семью арестовали…

— Может быть, и его тоже убили? — сказал Алеша.

Михаил Иванович покачал головой.

— Мы бы об этом знали. У нас были свои люди в гестапо и в тюрьме… Нет, в числе расстрелянных он не значился. И, кроме того, в это время, когда Курбатов исчез, ему ничто не угрожало… У него имелись надежные документы, он работал, и Петреску был им весьма доволен… — Михаил Иванович сдвинул брови и помолчал.

Рассказывая все это ребятам, он перебирал в своей памяти события давних дней. Он, бывший начальник штаба партизанского отряда, знал многое и ничего не забыл. Почему имена Петреску и Федора оказались рядом?

— Ты точно знаешь, что Федор? — спросил он у Мадлен. — Может быть, она назвала другое имя?

— Она сказала Федор. А я еще тогда у нее спросила: как это будет по-французски. И она ответила: по-французски Федор будет Теодор.

Михаил Иванович вновь раскрыл папку со старыми документами. Вытащенные из архивного забвения документы опять заговорили как самые достоверные свидетели и участники давних событий.

— Федор!.. Федор Харламов!.. — повторил Михаил Иванович. — Вот его донесение… — Он вынул из пачки хрупкий, уже обкрошившийся по краям лист бумаги, на котором расплывшимися неровными буквами синим химическим карандашом было написано несколько строк: «Вчера ночью внезапно ушел Василий. Взял рацию. Не возвратился. Имею важное сообщение. Доложу лично. Коростыль…» Коростыль — это была кличка Федора Харламова… Подпольщики пользовались кличками, чтобы немцы не узнали их подлинные имена. Ну, подведем итоги! Василий Курбатов уходит ночью! Через несколько дней его старшую дочь Марию угоняют в Германию. Потом арестовывают и уничтожают жену и младшую дочь. Ну и задачку ты мне задала девочка! — вздохнул Михаил Иванович.

— А что же случилось с Федором? — спросил Алеша.

— Он тоже погиб. В катакомбах во время облавы, которую устроили на партизан гитлеровцы… Почти сразу… Что он хотел сообщить, мы так и не узнали… — Михаил Иванович подошел к окну и широко распахнул его. В комнату ворвался порыв свежего ветра и зашелестел лежавшими на столе бумагами. — Ну, ладно, ребятки, во всем этом я должен разобраться сам. Если хотите, приходите вечерком… А сейчас отправляйтесь, дайте мне подумать над словами Марии. Они очень важны… — добавил он. — Федор действительно что-то знал. Надо искать…

— Где? — спросил Алеша.

— Не знаю! Но, может быть, там, где он погиб.

Ребята вышли на улицу и молча пошли рядом.

— Что будем делать? — спросил Алеша. — Может, пойдем купаться?..

Но Мадлен продолжала думать о своем.

— Mon Dieu! Боже мой, — вздохнула она. — Как тяжело будет Марии, если она узнает, что ее отец коллаборационист!..

— Коллаборационист? Что это значит? — спросил Алеша.

— Так у нас называют тех, кто сотрудничал с гитлеровцами… Mon Dieu! Как это для нее страшно!..

— Не падай духом, Мадлен! Пойдем скорее на море и найдем Тольку.

— Но у меня нет с собой купального костюма, он в гостинице.

Алеша поколебался.

— Туда далековато!..

Но тут вдруг из проезжавшего мимо такси высунулась голова шофера.

— Алеша, привет! — крикнул он и помахал Алеше рукой.

— Дядя Коля! — обрадовался Алеша. — Подвезите нас!.. Это Толькин отец, — сказал он удивленной Мадлен.

Машина завернула к тротуару.

— А куда вам?

— Дядя Коля, пожалуйста! Нам надо в «Красную»… Вот познакомьтесь — это Мадлен!..

— Ну, так и быть, залезайте!

Алеша открыл заднюю дверцу, пропустил Мадлен, захлопнул, а сам сел рядом с шофером.

— Значит, это та самая француженка, про которую мне говорил Толя? — спросил дядя Коля.

Он вырулил на середину дороги, объезжая старую женщину. Женщина испуганно отпрянула назад, а дядя Коля высунулся из окошка и крикнул ей:

— Эх, бабушка! Спать надо дома!..

Мадлен засмеялась.

— Мой отец тоже так кричит! — сказала она.

— У нее отец шофер, — сказал Алеша.

— Слыхал от Толи. — Дядя Коля взглянул на Мадлен в зеркальце. — А у вас, интересно, в такси какие порядки? План дают?..

— Какой план? — удивилась Мадлен.

— Ну, сколько в день надо сдать денег.

— Сколько папа заработает, столько и привезет домой.

— Это хорошо! — сказал дядя Коля. — Так работать можно!..

— А налоги? — сказала Мадлен.

— Какие налоги?..

— Папа должен платить налоги.

— А он может и не отдавать! Кто узнает, сколько он наездил. Своя машина!..

— Они спидометр записывают!

— Да, — вздохнул дядя Коля, — спидометр — это бич человечества!..

Он сделал крутой поворот, завернул за угол и беспокойно оглянулся.

— Нарушил? — спросил Алеша.

— Повернул со второго ряда! Ну, никак пронесло!..

На всякий случай он завернул еще за один угол, чтобы убраться подальше от глаз милиционера, если тот все же заметил и вздумал бы остановить.

— А у вас как-то странно пассажиры ездят, — сказала Мадлен.

— Чем странно?

— Почему-то садятся рядом с шофером.

— А где же им сидеть? — удивился дядя Коля. — Впереди удобнее! И поговорить можно!..

— У нас это не принято. Пассажир садится сзади. Он — господин! А шофер ему служит.

Дядя Коля усмехнулся.

— Ну и порядочки у вас!..

Еще поворот. И машина подъехала к гостинице.

— Будете выходить? — спросил дядя Коля.

— Нет! Мадлен на минутку за купальным костюмом сбегает!

Мадлен выскочила из машины и вбежала в подъезд. В холле, в ожидании лифта, сидели Этамбли. Увидев Мадлен, Агнесса радостно вскинула брови.

— Ты вернулась!.. Как дела?..

Но Мадлен только улыбнулась ей и пробежала мимо.

В ожидании Мадлен Алеша не утерпел и рассказал словоохотливому дяде Коле все события сегодняшнего утра.

Николай Кузьмич слушал, и его узкое загорелое лицо как-то сразу изменилось, стало жестче, глаза сосредоточенно смотрели в одну точку.

— И что же решил Михаил Иванович? — наконец спросил он.

— Сказал, подумает! Надо, говорит, выяснить, как погиб Федор! Не оставил ли чего!

— А что именно?

— Не знаю. Какие-нибудь следы, наверно.

Николай Кузьмич оживился:

— А я ведь тоже могу помочь. Я знаю про тот бой, когда гестаповцы окружили Федора и его группу… Эх, жаль в прошлом году умер Василь Еременко!.. Он единственный, кто из этого боя живым вышел! Мы с ним даже как-то в катакомбы вместе ходили… Он мне те места показывал, где все это происходило. Обязательно к Михаилу Ивановичу заеду… — Он пожал плечами. — Только ведь двадцать лет прошло с тех пор… Что можно увидеть?!.

В машине хлопнула задняя дверца. Вернулась Мадлен.

— Поехали! — возбужденно сказала она.

— На какой пляж везти? В парк Шевченко или в Аркадию?! — спросил Николай Кузьмич.

— В парк Шевченко! Нам надо Толю найти, он всегда там купается, — сказал Алеша, шаря в своем кармане.

— Чего шаришь? — рассердился шофер. — Вы мои гости! Я сам за вас деньги вложу… Вы там купайтесь! А через часок я за вами заеду!..

Николай Кузьмич высадил ребят возле парка, тут же подхватил новых пассажиров, и машина скрылась за поворотом улицы.

Алеша и Мадлен побежали по дорожкам парка.

Они пошли по пляжу.

Мадлен путь не споткнулась о лежавшего на песке Толю. Он посмотрел на них из-под ладони и скорчил сердитую гримасу.

— Еще сердится, чурбан этакий! — сказал Алеша, и бросился рядом с ним на песок. — Ты тут загораешь, а мы с ног сбились!

— Это вы от меня сбежали! Все сами хотите!..

— Мальчики, ссориться нехорошо! — примирительно сказала Мадлен.

— Пардон, мадам!.. — усмехнулся Толя. — Садитесь рядом!

— Мне надо говорить — пардон, мадемуазель…

— Вот неуч! — фыркнул Алеша. — Чему тебя только в школе учат?

— Ну, мальчики! — взмолилась Мадлен и кинулась на песок между ними.

— Ладно, больше не будем!.. Слушай, Толька, что мы сегодня узнали!

Услышав, как развернулись события, Толька уже не мог лежать спокойно. Он крутился на месте, бросал камешки в воду. Вскакивал и вновь садился. Его обуяла жажда деятельности.

— Зачем же нам ждать, пока Михаил Иванович соберется. Мой отец все катакомбы на животе исползал… Он там каждый поворот знает. Вот приедет за нами, и мы туда махнем…

— Но я должна сначала сказать бабушке!.. — нерешительно проговорила Мадлен.

— Бабушке?! — презрительно повторил Алеша. — Может быть, еще и дедушке…

Но Толя решительно встал на сторону Мадлен.

— Ты забываешь, что она иностранка и сколько тогда из-за нее было шума!..

— Ладно!.. — согласился Алеша. — Позвони ей по телефону… Скажи, что задерживаешься… Вон и автомат рядом…

Телефон не отвечал. Мадам Жубер, видимо, еще не возвратилась. Тогда Мадлен соединилась с дежурной по этажу и попросила передать бабушке, что будет обедать у своих друзей.

Одевшись, ребята быстро направились к выходу из парка.

Николай Кузьмич не заставил себя ждать. Он опоздал всего на несколько минут.

Когда ребята уселись в машину, Толя сразу перешел к делу.

— Вези нас в катакомбы!.. — попросил он отца.

— Да что вы, ребята! — воскликнул Николай Кузьмич. — Я еще у Михаила Ивановича не был… Как же без него?

— Ты и сам все знаешь! А у нас времени мало. Мадлен надо скоро уезжать…

— Да ведь в катакомбы почти все доступы закрыты… До ближайшего входа километров десять. И еще под землей километра полтора пройти надо!..

— Все равно пойдем! — уверенно сказал Алеша.

Николай Кузьмич оглянулся на Мадлен.

— Но ведь с вами иностранка! За нее потом отвечать!..

— Пожалуйста! Я очень прошу вас! — твердо сказала Мадлен. — Мне так хочется в катакомбы.

Мадлен читала о римских катакомбах и даже видела фильм. Преступники в этом фильме прятали ценности в одной из древних подземных галерей. Их там настигали сыщики, и в мрачных коридорах гремели выстрелы. Потом гангстеры перебили всех сыщиков, но драгоценности так никому и не достались, они оказались погребенными под обвалом…

Ребята наконец уговорили Николая Кузьмича.

— Ну, будь что будет!.. Вперед!.. — сказал он и, сам став пассажиром своего такси, включил счетчик. Он мчался на встречу со своей молодостью.

— Волнуешься? — спросил Алеша, взглянув на Мадлен. — Бабушки боишься?

— О, нет! — сказала Мадлен и покраснела; она, действительно, в этот момент подумала, что если и на этот раз долго задержится, то в гостинице повторится нечто схожее с тем, что произошло в первый день. Но она не была бы сама собой, если бы отказалась от возможности помочь Марии. Нет, всем своим видом она старалась показать, что рада и о возвращении нельзя и думать.

Некоторое время ехали молча.

— Папа! А электрический фонарик? — вдруг спросил Толя, касаясь пальцем отцовского плеча.

— Все в порядке! — отозвался Николай Кузьмич и в зеркальце подмигнул Мадлен. — В крайнем случае будем вышибать искры лбами.

Алеша улыбнулся. Мадлен эта шутка показалась грубоватой, но из вежливости она тоже улыбнулась.

Машина давно уже миновала центр города и бесконечно длинной, зеленой улицей мчалась по направлению к даче Ковалевского.

Мадлен по пути вглядывалась в людей, которые выходили из магазинов, стояли у ларьков с пивом, ели мороженое, смеялись и спорили друг с другом. Все было ей как-то знакомо, напоминало воскресный день в Шуази ле Руа.

Она вспомнила свой давний разговор с мадам Дюбуа. Вот бы и ее привезти сюда! Но еще лучше было бы привезти Жака. Да, Жака здесь явно не хватало! Он бы наверняка получил полное удовольствие от поездки в таинственные катакомбы. И, конечно, подружился с Алешей и Толей. Жаль, конечно, что его здесь нет, но зато ей теперь будет что ему рассказать.

— Папа, а сколько времени мы там пробудем? — спросил Толя.

— Часа два, — обернулся к ребятам Николай Кузьмич.

— К шести, значит, вернемся?

— Не позже! Иначе у меня план «сгорит», ребята!

— Ну, значит, можешь не беспокоиться! — сказал Толя Мадлен, словно угадав ее мысли. — Вернешься точно!

Мадлен наградила его благодарным взглядом. Алеша это заметил и выразительно хмыкнул:

— Наш Анатолий проявляет чуткость!

— Это хорошо!.. — ответила ему Мадлен. — Девочки очень ценят, когда мальчики о них заботятся.

Алеша снова хмыкнул, но на этот раз уже с некоторым чувством обиды, отвернулся и стал усиленно интересоваться пейзажем.

Город остался позади. Машина шла теперь вдоль моря. Эти места вызывали у Николая Кузьмича множество воспоминаний. Вот здесь, в заливе, высадился вражеский десант. А вот на этом высоком обрыве стояла дальнобойная артиллерия, не подпускавшая немецкие корабли к городу… Казалось, каждый холм, каждый участок берега оживает в его памяти. И Мадлен слушала его с интересом. Отец рассказывал Мадлен, как он воевал в Германии, но впервые в своей маленькой жизни она встретила человека, который мог сказать: «Вот здесь, на этом месте я воевал».

Вдруг Николай Кузьмич затормозил и пальцем показал на груду больших камней, наваленных у самого края крутого обрыва.

— Вот тут меня и ранило! — проговорил он. — Вон видите бугорок!.. Как раз за ним был неглубокий окоп. Добрался я до него чуть живым! Свалился и двое суток лежал!.. Однажды надо мной наклонился немец, но я притворился мертвым… И только на третью ночь добрался до норы в катакомбах.

— Вам было очень страшно? — спросила Мадлен.

— Да, переживал! — признался Николай Кузьмич. — Тишина, помню, наступила… Звезды яркие в небе… Лежу и думаю: неужели же это моя последняя ночь…

Алеша укоризненно взглянул на Толю.

— Ты почему, дурья голова, никогда нам об этом не рассказывал? — спросил он.

Но Толя вдруг рассмеялся:

— Папа, а помнишь, как мама?..

— Да, картинка!.. — засмеялся Николай Кузьмич. — Где же это было?..

— Да вот у того столба!..

— Нет, нет, вон на том повороте!

— О чем вы? — нетерпеливо спросил Алеша.

— Когда папа привез нас с мамой сюда и рассказал, как он ночью полз, мама мне и говорит: «А ну попробуй, проползи до того бугорка!.. Посмотрим, сможешь ли ты!..»

— Ну, а ты? Пополз?..

— Пополз!.. — смущенно ответил Толя.

— И как?

— Да с десяток метров!.. — усмехнулся Николай Кузьмич. — А потом брюки пришлось выбросить.

Дорога то уходила от берега, изгибаясь между прибрежными рыбацкими поселками, то приближалась почти к самому морю, спокойному, подернутому золотистой дымкой, словно напоенному солнцем.

Мадлен незаметно для себя успокоилась. Она так много узнала об этом человеке, который уверенно вел машину, что невольно вспомнила об отце.

— Мой папа тоже ненавидит ультра… — вдруг сказала она. — Он машину свою разбил, чтобы они не могли уйти.

Это было сказано неожиданно, как будто вне всякой связи с разговором. Но ход ее мысли был логичен. Мадлен подумала, что ее отец тоже очень смелый и на месте Николая Кузьмича поступил бы так же…

Машина свернула на узкий проселок, въехала в неширокий овраг и остановилась.

— Приехали! Дальше поезд не пойдет!.. — пошутил Николай Кузьмич.

Все вылезли из машины. Алеша попрыгал, разминаясь. Мадлен взбежала на склон оврага, поросшего жухлой, выгоревшей травой, и стала осматривать окрестности.

Где же вход в катакомбы?.. Она присматривалась, гадала, но так и не нашла.

Покопавшись в багажнике, Николай Кузьмич достал электрический фонарик, лопатку и сверток с бутербродами. Лопатку он отдал Алеше, сверток с бутербродами — Толе, а электрический фонарик оставил при себе.

— Теперь мы оснащены как нужно! — сказал он. — Вот что, ребята, катакомбы дело нешуточное!.. Заблудиться в них легче, чем в лесу… Поэтому требую, чтобы вы подчинялись каждому моему слову. Всем идти вместе и ни на шаг не отставать. Понятно?..

— Понятно! — ответили ребята.

— Я проведу вас нашим партизанским лазом, о котором теперь мало кто знает, а если кто и увидит его, то ему в голову не придет, что это вход в катакомбы. Вы его видели и забыли! Понятно?

— Понятно! — отозвались Алеша и Толя.

Мадлен даже затаила дыхание. Сейчас она узнает тайну партизан. Пройдет тем же путем, каким в годы войны ходили русские маки!

Николай Кузьмич быстро двинулся вперед по едва заметной тропинке. За ним пошел Толя. Он поглядывал на Мадлен, как бы подбадривая ее. А в бодрости Мадлен нуждалась. Она вдруг сообразила, что на ней ее лучшее красное платье, подаренное бабушкой перед отъездом, и надо же было надеть его именно сегодня!.. Бабушка не простит, если она его испортит!..

Где же все-таки вход? Мадлен внимательно приглядывалась к каждой впадине, стараясь найти его. Заметив грот под нависающим выступом оврага, она даже поспорила с Толей, так была уверена, что на этот раз угадала. Но когда они в этот грот вбежали, то оказалось, что никакого отверстия в его стенах нет. Темная копоть, оставшаяся от когда-то горевшего костра, покрывала их и напоминала о том, что здесь много лет тому назад укрывались люди.

Николай Кузьмич обошел большой, выветренный рыжий камень вокруг и присел перед земляным выступом, Сначала Мадлен не поняла, чем этот выступ отличается от таких же других. Но когда нагнулась, увидела темный провал.

— Папа, разве это и есть вход? — удивленно спросил Толя.

— А ты думал, что мы пользовались парадным подъездом с фонарями! — усмехнулся Николай Кузьмич и направил в темноту острый луч своего фонарика.

Светлый зайчик запрыгал по низкой и узкой норе.

— Ну, ребята, — сказал Николай Кузьмич, — я лезу первым, за мной Алеша, за ним — ты, Мадлен… Толя будет замыкающим!..

Он подошел к норе, нагнулся и ловко, на животе, вполз в нее. Тотчас же из глубины донеслось его кряхтение.

— Ах ты, черт меня возьми!.. Растолстел!..

Толя засмеялся.

— Скажу маме, чтобы теперь меньше тебя кормила!..

Но вот, наконец, подошвы его ботинок с блестевшими на каблуках железками скрылись в глубине пещеры. Алеша напряженно вглядывался в темноту и, когда увидел вспыхнувший впереди свет, с облегчением перевел дыхание.

— Ну, двигай! — сказал Толя.

Алеша встал на четвереньки и, пободав головой воздух, словно пробовал лбом невидимое препятствие, медленно пополз в нору.

Мадлен, прислушивалась к его прерывистому дыханию и к тому, как он тихо перекликался с Николаем Кузьмичем. Тот время от времени, чтобы не ослепить Алешу, осторожно подсвечивал фонариком, показывая, какое расстояние еще осталось ему проползти.

Вдруг из темного зева донеслось:

— Ау!.. А я уже тут!..

— Сейчас мы тебя догоним! — в ответ крикнул Толя. — Ну, Мадлен, осторожненько!..

Прощай, новое красное платье! Если еще раньше у Мадлен теплилась надежда, что она сумеет сохранить его в чистоте, то сейчас понимала: надежды почти нет.

— Быстрее! — Толя помог ей втиснуться в нору и, для того чтобы ей не было страшно одной, пополз следом.

Конечно, он проявил о ней заботу. Но в то же время беспрестанно тыкался в ее ноги и невольно заставлял ползти быстрее, чем она могла. Мадлен не успевала нащупать, на что ей лучше опереться, из-за этого острые камни несколько раз впивались в ее ладони и колени. При этом она каждый раз вскрикивала. Толя тотчас же принимался ее утешать. Алеша и Николай Кузьмич издали подбадривали ее в свою очередь.

Но вот фонарь подмигнул совсем близко. Мадлен зажмурилась от ослепившего ее света.

— Давай руки! — почти на ухо прошептал ей скрытый темнотой Алеша.

Мадлен протянула руки и, быстро найдя в темноте опору, вылезла из норы. Яркий свет фонаря осветил маленькую пещеру, заваленную осколками камней. Ломкие тени скользили по стенам и падали внутрь пещеры. В дальнем углу темнела узкая щель невысокого коридора.

Толя застрял в глубине норы, за что-то зацепился штанами и никак не мог сдвинуться с места. Николай Кузьмич схватил его за плечи, поднатужился, потянул на себя, и Толя кубарем выкатился к ногам отца.

Когда отец осветил его колени, оказалось, что Толины брюки изрядно пострадали.

— Не везет твоим брюкам! — вздохнул Николай Кузьмич. — Опять нам от мамы достанется.

— Хорошо вам было на войне, — угрюмо сказал Толя, — вас матери за рваные брюки не ругали…

Мадлен с нетерпением ждала, когда они двинутся дальше.

Словно пружина развернулась внутри нее и толкала ее вперед!.. Такое же ощущение было у нее, когда Шарль на углу улицы сунул ей в руку сверток. Как только она поняла, что должна действовать, — страх сразу испарился.

— Ну, пошли!

Николай Кузьмич повернулся и, освещая перед собой путь, направился к щели в стене. Ноги его скользили по неровным камням, и он несколько раз спотыкался.

— Эх, старость не радость!.. — твердил он. — Когда-то я тут козлом прыгал…

Коридор, в который они вошли, все время расширялся и становился выше. Временами он делал крутые повороты. В этих местах от него отходили ответвления. В пути Николай Кузьмич ни разу не останавливался в раздумье и не колебался — он точно знал, куда идти.

— Что здесь было? — спросила Мадлен, когда Николай Кузьмич, подождав ее, пошел с ней рядом. — Откуда здесь такие длинные коридоры? Кто их вырыл?

— Из этого камня построена Одесса, — ответил Николай Кузьмич. — Коридоры вырубались в течение многих десятилетий, а камень поднимался на поверхность. Нет человека, который не смог бы в них потерять выход.

— Ого! — сказал Толя. — Я, папа, с тобой дальше не пойду!..

Он, конечно, пошутил, но по спине у Мадлен забегали мурашки. А что, если Николай Кузьмич вдруг забудет, как возвращаться назад? Да их же и за тысячу лет здесь никто не найдет! Алеша, очевидно, почувствовал ее колебания, потому что на ходу по-товарищески похлопал ее по плечу.

Мальчики по-рыцарски старались уберечь Мадлен от всяких волнений. Алеша это делал грубовато, Толя — с присущей ему мягкостью. Но резковатый Алеша был Мадлен больше по душе. Он ей чем-то напоминал Жака и по одному этому был ближе и понятней, чем Толя.

Сколько они прошли? Двести, триста, а может быть, уже пятьсот метров…

Однообразие темных коридоров. Тихие шаги. Пляшущий луч света ненадолго прорезал тьму, а потом гаснул, и тьма вокруг становилась еще гуще, непрогляднее и злее.

— Ребята! Посмотрите сюда!..

Мадлен оглянулась и увидела распластанный на стене светлый круг.

В неровных желтых бликах что-то угадывалось, задерживало взгляд. Да это же буквы!.. Одни из них высечены ножом, другие написаны краской, бурой, как запекшаяся кровь.

Сначала Мадлен могла разобрать только некоторые буквы. Но постепенно, вглядываясь, она смогла разобрать слова:

«Братцы, помните о нас!» Ниже шли подписи: «Алексеев, Руденко, Федоров». «Мы защищали революцию! Нас расстреляет поручик Бочаров», — было написано рядом.

— Это, ребята, письма, оставшиеся от гражданской войны, — сказал Николай Кузьмич. — А вот и еще… Это писали партизаны в Отечественную. Многих я знал…

Еще несколько минут Николай Кузьмич и ребята внимательно рассматривали стену. Это был наглядный урок истории. Но урок только начинался. Им предстояло заглянуть в еще более давние времена.

Не успели они пройти и нескольких десятков метров, как Мадлен почувствовала, что воздух становится свежее. Стало ощутимо присутствие воды. До уха донесся тихий всплеск, и вот луч света засеребрился на поверхности воды. Мадлен поняла, что стоит на краю подземного озера. Пораженная, она молчала. До сих пор о подземных озерах она только читала в книгах.

— Папа, а где же лежат кости доисторических львов? — спросил Толя.

— Идите за мной!.. — услышали они из темноты.

Николай Кузьмич провел ребят в широкий низкий зал и осветил неровные камни, между которыми то тут, то там белели большие окаменевшие кости животных, которые жили миллионы лет назад.

— Здесь кости не только львов, — сказал он. — Вот это, — он поднял с пола длинную кривую кость, напоминающую ребро, — кость доисторического страуса!.. А вот кости антилопы!..

— Как много! — воскликнула Мадлен.

— Было еще больше, — сказал Николай Кузьмич, — да их в музеи забрали… Среди наших партизан был один специалист, он тут все излазил! Помню, рассказывал!.. Когда-то много сотен тысяч лет тому назад здесь случилось наводнение! И они, все звери, погибли…

— Как же львы и антилопы жили вместе? — спросила Мадлен.

В темноте Алеша усмехнулся.

— Конечно, только львы, глупенькая! — сказал он. — Антилоп они тут ели!..

Подумать только!.. Сколько событий произошло в этих длинных и темных коридорах, под низкими сводами созданных самой природой залов!..

Но вот снова сужаются стены. Опять коридоры… Николай Кузьмич и Алеша немного опередили Толю и Мадлен. Мадлен замешкалась среди больших камней, она остерегалась, чтобы не оступиться и не разбить колени в кровь.

У нового разветвления галерей Николай Кузьмич и Алеша приостановились.

— Ау!.. Где вы?! — крикнул Алеша.

— Ау! — отозвался Толя.

— Идите за нами!..

Свет фонаря мелькнул и свернул влево. На стены лег желтый отсвет.

В этот момент Толя и Мадлен поравнялись с коридором, который ответвлялся метрах в десяти от того, куда свернули Николай Кузьмич и Алеша. Они увидели, как в нем мелькнул свет.

— Они уже тут? — удивилась Мадлен.

— Наверное, галерея идет наискось, — сказал Толя. — Пойдем скорее! — и ребята свернули в полной уверенности, что идут по правильному пути.

Однако луч почему-то вдруг стал от них удаляться. Потом исчез. Словно кто-то, услышав их шаги, потушил фонарь.

Мадлен в темноте крепко сжала Толину руку.

Так, прижавшись друг к другу, они простояли минуту, показавшуюся им целой вечностью. Вдруг снова замигал свет. За это время человек ушел довольно далеко вперед. Странно, что он их не ожидал. И почему он один?

— Пошли! — тихо сказал Толя, тревожно вглядываясь в темноту.

Но Мадлен вцепилась ему в рукав и стала тянуть назад.

— Нет!.. Нет!.. Это чужой!.. Вернемся. Y’ai peur!..[10] — От волнения она перешла на французский язык.

— Нельзя нам обратно — сказал Толя. — Видишь, позади нет света! Он сейчас уйдет, и мы останемся в полной темноте.

Он понимал: случилось самое худшее из того, что можно было ожидать. Они заблудились. Пройдет несколько мгновений, человек с фонарем уйдет, и мрак навалится со всех сторон, как враг, который только и ждет, притаившись за каждым выступом.

Если бы не Мадлен, Толя опрометью бросился бы за уходящим человеком, но присутствие девочки невольно заставляло его сдерживать себя.

— Пошли быстрее! — сказал он, стараясь быть спокойным. — Попробуем идти за ним. Это, наверно, какой-нибудь обходчик… Проверяет — нет ли где-нибудь обвала…

— Нет! Нет! — прошептала Мадлен. — Будем осторожны!

Незнакомец медленно брел впереди; изредка свет его фонаря падал на стену, и тогда в желтоватом мареве на мгновение возникала тень человека. Ребята до боли в глазах вглядывались в ее неверные, быстро исчезавшие очертания.

Не отставать!.. Если все время видеть перед собой искорку света и идти за ней, она наверняка приведет их к какому-нибудь выходу. Человек идет довольно уверенно. Видимо, с пути не собьется.

Мадлен полностью доверилась Толе.

Она покорно шла рядом с ним вслед за светлячком, который скользил по бесконечным темным коридорам. Сколько времени они идут?.. Мадлен не могла на это ответить. Ей казалось, что уже прошла вечность.

Но вот свет погас и долго не зажигался. Так долго, что Толя с ужасом почувствовал, как у него слезы подкатывают к горлу. Вот-вот они прорвутся… Это неизбежно, как горная лавина, как ливень, как шторм!.. Боязнь темноты навалилась на него.

Реветь сейчас, когда рядом с тобой девчонка, которая так мужественно ведет себя! Она будет смеяться, если поймет, что с ним происходит.

Он ничего не мог поделать со слезами. Они катились и катились по его щекам… А Мадлен даже не догадывалась!.. И это давало ему право не слишком презирать себя.

И вдруг перед его глазами в радужном от застилавших их слез сиянии возникло много огней…

Свет как будто перестал удаляться. Человек словно замер на месте и, направив луч вниз, что-то долго рассматривал на земле.

Под ногой у Мадлен хрустнул камень.

— Тише! — прошептал Толя и замер.

Мадлен вздрогнула. Однако, увлеченный своим делом, незнакомец даже не поднял головы.

Ребята медленно и осторожно двигались вперед. Слезы высохли на Толиных глазах. Впереди был свет — и это вернуло ему смелость… Наконец они достигли большого камня, который отвалился от стены и острым углом загораживал часть прохода. Из-за этого надежного укрытия можно было, оставаясь невидимыми, присмотреться к стоявшему впереди человеку.

Опустившись на колени, он высвечивал фонариком землю, поднимал что-то с земли, рассматривал и тут же бросал, после чего раздавался легкий звенящий стук, как будто на землю падали куски металла. Может быть, из-за этого стука он и не услышал шороха шагов ребят.

Чем дольше всматривалась Мадлен в этого человека, тем все более сильное волнение охватывало ее. Несколько раз луч вырывал из тьмы то его подбородок, то щеку, то лоб, с впадинами глаз — незнакомые по отдельности, они постепенно складывались вместе, создавая знакомый облик.

Толя первым узнал этого человека.

— Михаил Иванович! — прошептал он, пораженный.

Странная встреча! Почему Михаил Иванович скрыл от них, что собирается сам пойти в катакомбы?!

Толя рванулся вперед, но Мадлен цепко схватила его за рукав и прошептала:

— Не надо!.. Подождем!..

Толя застыл на месте. В глубине души он считал, что лучше всего выйти из-за камня, окликнуть Михаила Ивановича и присоединиться к нему. Но молчаливое и настойчивое сопротивление Мадлен останавливало его. Может быть, она и права. Вдруг их присутствие разозлит Михаила Ивановича. А может случиться, что у старика есть своя тайна… Пожалуй, действительно лучше подождать!..

Вот если бы здесь были отец и Алеша!.. С ними было бы легче! Где-то они сейчас? Наверно, тревожатся, ищут…

— Слышишь? — вдруг прошептал Толя.

Мадлен прислушалась. Позади них, где-то в глубине коридора, раздался легкий шум. Он приближался. Несомненно, это шли люди. И вот на камнях заиграл отблеск света.

— Наши? — в голосе Мадлен прозвучала надежда.

— Конечно, наши! — подтвердил Толя, хотя вовсе не верил, что это могут быть отец и Алеша.

Луч света становился все ярче. Теперь он стал шарить по неровностям стены, как раз у них над головами, и они невольно скрылись за выступом камня.

Двое вышли из бокового коридора и, не таясь, двинулись в сторону Михаила Ивановича. Тот не стал гасить своего фонаря и повернул его в сторону подошедших. Два луча скрестились как шпаги.

Некоторое время в подземелье царило напряженное молчание. И вдруг тишина взорвалась удивленными возгласами:

— Михаил Иванович?!

— Кузьмич?!

— Ты что тут делаешь?

— А ты?..

А затем Толя и Мадлен услышали свои имена.

Толя мучительно колебался. Еще несколько минут промедления, и все разойдутся в разные стороны! Начнутся поиски!.. Толе было очень неловко выйти из укрытия и признаться, что он все время просидел за камнем и трясся как овечий хвост.

Но Мадлен схватила его за руку.

— Чего ты сидишь — шепотом спросила она. — Пойдем!.. — И первая шагнула вперед. — А вот и мы! — весело крикнула она, выскочив из-за камня, и сразу зажмурилась от двух ярких лучей, которые тут же уперлись ей в лицо.

Ну и попало же им!.. Толя что-то лепетал в свое оправдание, но Алеша дал ему по уху и обещал еще добавить, когда они поднимутся наверх. Николай Кузьмич сдержался, но сказал многообещающе:

— Дома поговорим!

— Значит, я не ошибся? — спросил у Николая Кузьмича Михаил Иванович своим низким, хрипловатым голосом. — Это то самое место?

— То самое!.. — подтвердил Николай Кузьмич. — Я его и через тыщу лет узнаю!..

— Покажи, где примерно лежал Федя Харламов…

— А зачем это тебе?..

И Михаил Иванович стал обстоятельно рассказывать. После того как Мадлен с Алешей ушли, он снова стал просматривать документы и вдруг обратил внимание на запись, которая невольно заставила его вспомнить тот давний день, когда в катакомбы проникли каратели.

Это был один из немногих случаев, когда гитлеровцы отважились спуститься в катакомбы. Они их боялись, их страшила неизвестность темных лабиринтов.

Старое донесение не раскрывало подробности боя. Самым ценным в нем была дата — по ней можно было точно установить, когда именно погиб Федор Харламов. Это произошло всего через два дня после исчезновения Василия Курбатова… Могло случиться, что за такой короткий срок Федор просто не успел передать другим все, что сказал ему Василий Курбатов перед уходом…

Федор был человеком сильным и хладнокровным. В те минуты, когда решалась судьба его и товарищей, он, несомненно, трезво оценивал обстановку.

Одни умирали в катакомбах от ран, другие от голода. И он, возможно, оставил какое-нибудь, пусть зашифрованное, сообщение. Если его найти, то, может быть, удастся сейчас узнать, что передал ему Василий Курбатов.

Долгое время эти коридоры были наполнены газом, которым гитлеровцы старались сломить сопротивление подпольщиков. А потом многое потеряло свое значение и забылось. Поэтому место, где развернулись трагические события, никто и никогда внимательно не осматривал…

Что же теперь искать? Какие знаки мог оставить Федор? Слова, выцарапанные острым предметом на стене? Зарытую в земле жестянку с вложенной в нее запиской? Солдатский медальон? О таком медальоне ребята как-то читали в книге. В него вкладывалась записка с адресом, чтобы в случае гибели солдата можно было об этом сообщить его родственникам.

— Давайте все вместе внимательно осмотрим пространство от камня до входа вот в тот тоннель, — сказал Михаил Иванович и лучом фонарика прочертил это расстояние. Оно было не очень велико — всего метров двадцать.

Приглядевшись, Мадлен заметила, что вся площадка, за исключением узкого прохода, была завалена большими неровными камнями, видимо, отвалившимися в результате взрыва.

Возможно, это нагромождение и служило здесь укрытием для оборонявшихся подпольщиков. Они лежали за камнями и стреляли в темноту, туда, где вспыхивали выстрелы карателей.

Мадлен ни на шаг не отходила от Николая Кузьмича. Она напряженно следила за лучом, который переползал с одного камня на другой, подолгу замирая на месте, как только в поле зрения попадал какой-нибудь предмет. Этот луч вел себя подобно охотничьему псу, выслеживающему добычу.

Что-то тускло блеснуло между камнями. Мадлен быстро нагнулась и подняла с земли закопченный, с большой вмятиной в боку алюминиевый котелок.

Николай Кузьмич принял его из ее рук и долго рассматривал.

— Что это, папа? — спросил Толя.

— Котелок Витьки Зубова! — ответил Николай Кузьмич. — Любил, чертяка, на вещах свою подпись ставить, чтобы никто не присвоил. Вон взгляни, у самой кромки!..

Толя пренебрежительно взглянул на котелок.

— На что он тебе? — спросил он. — Весь ломаный…

— Давай, давай сюда! — проговорил отец. — Ничего-то ты не понимаешь…

В другом конце площадки помигивал фонарик Михаила Ивановича. Там был и Алеша.

— Мы нашли котелок!.. — крикнул Толя.

— А мы старую шапку!..

Некоторое время все бродили молча, сосредоточенно заглядывая в каждую щель, в каждый закоулок.

Мадлен все больше овладевал азарт поиска. Ей непременно хотелось первой найти что-нибудь такое, что бы оказалось важным для Михаила Ивановича.

Из узкой расщелины между камнями она вытащила проржавевший ствол винтовки. Разрывная пуля, очевидно, попала в приклад и раздробила его. Шершавая железная палка, казалось, не представляла интереса, и Мадлен хотела отбросить ее в сторону, но пальцы нащупали магазинную коробку, а затем спусковой крючок. Она нажала на него пальцем. Он не поддавался. Тогда она нажала сильнее. И вдруг из проржавевшего ствола вверх метнулся сноп пламени. Прогремел выстрел. Мадлен дико вскрикнула.

Николай Кузьмич и Толя бросились к ней.

— Что случилось?!. — закричал Михаил Иванович.

Съежившаяся, насмерть испуганная Мадлен сидела на камне. Николай Кузьмич быстро осветил ее. Никаких следов ранения на ней не было.

Движением руки Мадлен показала на валявшийся у ее ног ствол.

Николай Кузьмич поднял его и, повозившись, раскрыл магазинную коробку — оттуда выпало три патрона.

— Ты зарядила?

— Нет, — прошептала Мадлен, — я только нажала!..

— Двадцать лет ждала эта винтовка! — сказал подбежавший к ним Михаил Иванович. — Кто-то не успел выстрелить… — Он долго рассматривал винтовку. — Пошли отсюда, Кузьмич! Ребятам здесь делать нечего…

А в это время Толя, взяв из рук отца фонарик, ползал между камнями. Вдруг он поднял что-то и, подержав на ладони, взволнованно крикнул:

— Папа!.. Посмотри!..

Он протянул отцу темную, позеленевшую гильзу от винтовочного патрона. Узкое горлышко было заткнуто кусочком истлевшего бинта. Несомненно, в гильзе что-то лежало.

— Где нашел? — спросил Михаил Иванович.

— Вот здесь!.. Она лежала на этом выступе!..

Прежде чем заняться гильзой, Михаил Иванович нагнулся и тщательно осветил камень со всех сторон. Ничто, казалось, не отличало его от соседних, он был коричневый, с острыми краями и мог служить отличным укрытием для притаившегося за ним стрелка.

Потом Михаил Иванович передал свой фонарик Алеше и приказал светить ему в руки. Толя тоже направил луч фонаря на ладони Михаила Ивановича. Казалось, они светятся в темноте. Мадлен внимательно следила за тем, как его короткие пальцы сначала ощупали гильзу, потом переложили ее в левую руку, и она оказалась крепко зажатой в кулаке. Затем пальцы правой руки осторожно вытащили из горлышка клочок марли. Несколько мгновений клочок лежал неподвижно, его рассматривали под слепящим светом… Это просто затычка!.. Теперь из левой руки гильза переходит в правую, левая ладонь переворачивается и разжимается. Гильза зажата между средним, указательным и большим пальцами правой руки.

Все молчат. Если бы глаза стоящих вокруг могли светиться, к ладоням Михаила Ивановича протянулись бы еще десять ярких лучей.

Теперь снова пришла в движение левая рука Михаила Ивановича, кончики пальцев осторожно коснулись горлышка гильзы, потом сжались вместе и потянули туго скатанный листок бумаги.

— Осторожно!.. Не торопись!.. — волновался Николай Кузьмич. Ему казалось, что толстые пальцы старика вот-вот раздавят эту хрупкую палочку, она рассыплется в пыль и заключенные в ней последние слова неизвестного воина, с которыми он обращался к своим друзьям, исчезнут навсегда.

Уже не раз в местах боев люди находили старые ружейные гильзы с вложенными в них последними приветами. Спрятать маленький листок в медную оболочку было иногда для умирающего бойца единственной возможностью сообщить товарищам о последних минутах своей жизни.

Затаив дыхание, Мадлен ждала, пока Михаил Иванович разворачивал записку.

Как нельзя более кстати сейчас пришлось то, что его руки привыкли к тонкой работе, к бережному обращению с крохотными деталями кораблей. Двигаясь еле заметно, ощущая сопротивление бумаги, они раскрывали записку, и под яркими лучами фонарей проступали слова, написанные черным карандашом на клочке вырванной из тетради бумаги в косую линейку.

Наступила томительная пауза. И, наконец, Михаил Иванович озадаченно произнес:

— Вот так так…

— Ну, что там написано?.. — придвинулся к нему Николай Кузьмич.

— Ничего не понимаю!.. Шифра этого я не знаю… Передаю Резеде… Улица Петра Великого… А дальше какие-то цифры! Вот и все…

— М-да! — хмыкнул Николай Кузьмич.

Ребята сразу повесили головы. Столько пережить, найти гильзу с запиской и ничего не узнать!..

В полном молчании двинулись обратно длинными коридорами…

Какое счастье снова увидеть небо, пронзенное солнечными лучами!.. Почувствовать легкое прикосновение ветра к лицу… А главное, дышать, глубоко дышать свежим морским воздухом…

Им казалось, что они пробыли под землей невероятно долго. На самом деле еще не было и шести. Мадлен успокоилась. Бабушка не успеет поволноваться, как она уже вернется. Мадлен будет сегодня что рассказать своим спутникам!.. Они наверняка ей позавидуют…

Машина быстро приближалась к городу. Ребята устало дремали. Михаил Иванович погрузился в свои мысли.

Когда въехали в город, Николай Кузьмич обернулся к ребятам.

— Ну как, ребята, запомните сегодняшний денек? — весело спросил он.

— Я, папа, совсем не боялся! — сказал Толя. — За Мадлен только беспокоился…

— А я здорово перенервничал!.. Проклинал себя, что поддался вашим уговорам и повез вас в катакомбы!.. Сам-то я их хорошо знаю и не учел, что вы по глупости можете не туда зайти и заблудиться!.. Да еще иностранку с собой взяли!.. Чего только не передумал, пока мы с Алешей вас искали…

— А мне было очень интересно! — сказала Мадлен. — Я только чуточку боялась!.. Давайте поедем туда завтра опять!.. Возьмем с собой бабушку и Этамблей!

— Нет уж! — сказал Алеша. — Вдруг бабушка твоя потеряется!

Все засмеялись. Но Михаил Иванович даже не улыбнулся. Он вдруг повернулся к Николаю Кузьмичу.

— Вспомнил!.. Вспомнил, кого звали Резедой!.. — сказал он.

Как Мадлен и ожидала, своим рассказом она вызвала в старике Этамбле самую горячую зависть. Низкие своды пещеры, созданные природой залы, таинственное подземное озеро, кости доисторических львов и страусов — все это не могло не взволновать его воображение.

— А гробниц ты не видела? — допрашивал он Мадлен. — Древних захоронений!.. Наконечников стрел?..

— Там валяются медные гильзы! Их очень много!.. — и Мадлен вытащила одну из кармана, она сохранила ее как сувенир.

Но Этамбля не устраивали ружейные гильзы. Он мечтал о древних луках, арбалетах и кубках, из которых пили вино народы, населявшие землю тысячелетия тому назад.

Короче говоря, все, что относилось к двадцатому веку, у него не вызывало ни малейшего интереса. Научного, конечно. Как археолог, он привык иметь дело лишь с вещами, принадлежавшими исчезнувшим народам.

Другое дело Барро! Увидев гильзу, он тут же засыпал Мадлен вопросами. Что она еще видела в катакомбах? Какие следы боев остались в подземных галереях? Надписи на стенах — необыкновенно интересно!.. Двое людей, которые воевали с фашистами в катакомбах, — потрясающе!.. Если бы Мадлен предупредила его, Барро непременно бы к ней присоединился. И написал бы обо всем этом!.. Пропал замечательный репортаж!.. Он бы мог назвать его «Тайны одесских катакомб»… Теперь-то он ни на шаг не отпустит от себя Мадлен. Ведь она видит больше всех туристов!.. Пожалуй, он тогда сможет привезти в Париж интересный материал… Скажем, репортаж под названием: «Россия глазами французской девочки»…

Рассказывая подробности своих приключений, Мадлен благоразумно умолчала о выстреле из ржавой винтовки. Это непременно привело бы бабушку в ужас, и она, наверно, после этого запретила бы ей видеться с ребятами… А Мадлен с ними так интересно!.. И потом ей многое еще надо узнать. Например, кто такая эта таинственная Резеда?.. Наверно, какая-нибудь партизанка, которая теперь уже тоже состарилась… Если Михаил Иванович вспомнил о ней, то, может быть, тайна наконец раскроется…

Узнав, что в катакомбы ребят сопровождало двое взрослых, мадам Жубер не стала особенно сердиться на Мадлен, но все же и не одобрила ее поведения.

— Ты должна была спросить у меня разрешения, — сказала она. — Надо все время помнить, что ты в чужой «стране, среди чужих людей!..

Мадлен не стала с ней спорить. Но слова бабушки не нашли отзвука в ее душе. Разве Алеша, Толя и даже мрачноватый Михаил Иванович чужие?..

Пока катер, замедлив ход, приближался к причалу, Мадлен пристально вглядывалась в знакомую долговязую фигуру, маячившую на берегу.

— Грегуар!..

Ну конечно же, она не ошиблась!.. Она вспомнила, что Грегуар с несколькими другими туристами утром уехал осматривать Ильичевск.

Грегуар сразу узнал ее голос и обернулся.

— Мадо! Салют!..

Как только Мадлен вслед за ребятами сбежала по сходням на пирс, Грегуар заключил ее в свои объятия с такой радостью, словно не видел целый год.

Алеша и Толя переглянулись. Опять непрошеный попутчик? Одесса набита туристами, как подушка перьями. Нельзя и шагу ступить, чтобы не встретить какого-нибудь нового приятеля Мадлен.

В отличие от Барро, Грегуар не стал за ними увязываться. Он предложил Мадлен вместе вернуться обратно. Если надо, он готов позвонить мадам Жубер, чтобы она не беспокоилась. У него еще есть дела. Он должен осмотреть плавучий док, а потом будет ждать ее на этом же месте.

— Ты сюда приехала погулять? — спросил он, дружески кивнув мальчикам.

— У нас важное дело!

— Ого! — улыбнулся он. — Времени зря ты не теряешь!

Он помахал ей рукой и направился к ожидавшим его товарищам.

— Пошли, мальчики! — весело сказала Мадлен.

Алеша вытащил из кармана конверт и перечитал адрес.

— Нам надо найти главного водолаза. Его зовут Илья Григорьевич Цветов!

Толя вздохнул и недоуменно пожал плечами. Искать водолаза на берегу ему казалось делом совершенно безнадежным. Нужно нырнуть в море и начать поиски где-нибудь поближе к морскому дну…

Вдруг совсем близко, из огромного ковша портального крана, подняв облако пыли, с грохотом посыпался каменный уголь. Сверкая на солнце алмазным блеском, огромные куски покатились по склонам большого черного холма. Ребята метнулись в сторону.

— Куда сыплешь!.. — пронзительно крикнул портовый служащий. Это, видимо, был отставной военный моряк. На его голове была фуражка с «капустой». Он строго погрозил пальцем кому-то вверх. Кран на мгновение замер, словно в растерянности, а затем, урча и громко кляцнув стальной челюстью, стал быстро разворачиваться. Моряк стряхнул со своего кителя угольную пыль и, хмуря нависшие над глазами седые брови, быстро зашагал дальше.

— Спроси у него! — дернул Алешу за рукав Толя.

Алеша на мгновение поколебался, — уж очень сердитое лицо было у этого старого моряка, — а затем бросился вслед за ним.

Мадлен и Толя видели, как моряк остановился, удивленно взглянул на мальчика, который его окликнул. Потом долго вертел в руках конверт, о чем-то дотошно расспрашивал и, наконец, махнул рукой в сторону моря.

— Я говорил, что его надо в море искать! — воскликнул Толя.

— Что же теперь делать?! — огорчилась Мадлен.

Вдруг они увидели, что моряк повернулся в их сторону и пристально на них смотрит. Мадлен это показалось дурным предзнаменованием.

— Он может забрать нас в полицию? — тревожно спросила она, ища взглядом Грегуара.

— Ну, чего ты боишься! — успокоил ее Толя. — Наверно, просто спросил, кто мы такие…

Старый моряк снова что-то долго растолковывал Алеше. Он взмахивал рукой, показывая в сторону видневшегося вдали небольшого пирса. Возле пирса на волнах покачивались прикованные цепями моторные лодки.

— Ого! — проговорил Толя, стараясь по жестам определить, как развиваются переговоры. — Кажется, дело будет!..

И действительно, как только моряк повернулся и пошел к пирсу, Алеша, возбужденно жестикулируя на ходу, со всех ног бросился к ребятам.

— Ребята, за мной!.. Едем!.. — кричал он.

На расспросы и колебания уже не было времени. Несомненно, они направятся туда, где можно встретить нужного им Резеду.

Вскоре моторная лодка, бешено стуча бензиновым двигателем, выходила из глубокой бухты порта на морскую ширь. Молчаливый рулевой — молодой парень в светлых брюках и синей рубашке — держал курс в известном ему направлении.

Вдалеке были видны улицы молодого города, его сады, огромный плавучий док, где на ремонте стоял небольшой корабль. Портальные краны, как огромные сумрачные великаны, выстроились в ряд на берегу и, нагнув головы, словно готовились к схватке друг с другом.

В лица ребят летели соленые брызги. Волосы Мадлен трепал ветер. Постепенно ощущение простора, солнца, покоя смягчило и старого моряка. Бронзовые морщины на его лице разгладились. Он стал расспрашивать Мадлен о Париже, где уже давно не был. А потом начал рассказывать о странах, где побывал в своей жизни. Австралия… Индонезия… Мадагаскар… Куба… Какие заманчивые названия!.. Ребята могут только мечтать о таких путешествиях!

— Куда мы сейчас едем? — спросила Мадлен, когда, рассказав веселую историю о своей первой встрече с кенгуру, моряк стал закуривать сигарету.

— На плавучую базу к Цветову! — ответил он.

Моторка обогнула небольшое стоящее на якоре судно, и рулевой, сбавив обороты мотора, подвел лодку к его борту.

По спущенной веревочной лестнице моряк довольно ловко взобрался на палубу, потом обернулся и подхватил Мадлен, которую подсадили вверх мальчики. Через две-три минуты моторная лодка опустела, и рулевой, переговариваясь с матросами, расспрашивавшими о делах на берегу, стал завтракать.

Появление лодки вызвало на корабле оживление. Очевидно, ее ждали. Старого моряка сразу же окружили несколько человек. Один из них, невысокий, уже немолодой, с загорелым, морщинистым лицом, видимо, начальник, стал ему что-то рассказывать. Временами все поворачивались к борту судна и пристально смотрели в воду, что-то в ней высматривая.

Стоя поодаль, ребята тоже смотрели в воду, но ничего там не видели. Вдруг Алеша заметил толстый серый шланг, который тянулся по палубе судна, спускался за ее корму и исчезал в воде.

— В море водолаз! — сказал он.

До сих пор Мадлен видела водолазов только в кино. Теперь она с интересом рассматривала корабль, который именовался плавучей базой. Он был невелик. На пробковых спасательных кругах, выкрашенных белой и красной масляной краской, стояла надпись «Нептун». Да, этот «повелитель морей» был, несомненно, стар. Много морей и океанов повидал он, прежде чем встал на якорь в нескольких километрах от берега и получил название «база».

На узких палубах поблескивали металлические ящики приборов. Возле них сидели матросы. Один держал в руке телефонную трубку и что-то в нее кричал.

— С кем это он говорит?.. — тихо спросила Мадлен Алешу.

— Наверно, с водолазом!

— А где же он?

— В море, под водой.

У самого борта вдруг забурлила вода и тускло блеснул скафандр водолаза. Несколько матросов бросились к борту и спустили веревочную лестницу.

Водолаз был одновременно похож и на морское чудище, и на космонавта. С его тяжелого костюма на палубу стекали струйки воды. Он шагал медленно и тяжело, как робот. Казалось, что скафандр скрывает могучего великана.

Но вот матросы сняли скафандр. И какое разочарование!.. Из-под него показалась обыкновенная голова мальчишки, на тонкой шее, с рыжими, спутанными, потными волосами. Водолазу не больше восемнадцати лет, и он отнюдь не богатырь. Откуда только у него взялись силы выдержать такую тяжесть!

…Ребятам надоело ожидание. Алеша потянул Толю и Мадлен за собой. Они медленно пошли вдоль палубы, засматривали в окна кают, спустились в машинное отделение и, наконец, оказались около радиорубки. Из раскрытого окошка доносился хриплый голос:

— Она в сетях!.. Только что обнаружили!.. Из этого района уходим!.. Все готово. Через полчаса сами услышите!

— Наверное, поймали большую рыбу! — сказал Толя.

— Большого дельфина! — предположил Алеша.

— Ребята, где вы?! — неожиданно раздался голос старого моряка.

Ребята бросились назад и почти с ним столкнулись. Он шел им навстречу вместе с тем самым невысоким загорелым человеком, с которым разговаривал на палубе.

— Ребята, вы ко мне? Я — Цветов! — деловито сказал он. — У кого письмо?..

Так вот, значит, каков он, этот главный водолаз! Мадлен пристально разглядывала его и не находила в нем ничего, что бы свидетельствовало о его отважной профессии!

— Письмо у меня, — сказал Алеша, доставая из кармана конверт.

— Кто послал?

— Михаил Иванович.

Во взгляде Цветова промелькнуло недоумение.

— У него ко мне дело?.. Интересно!..

Алеша протянул ему конверт.

— Это вы Резеда? — спросил он.

Как только он произнес это имя, Цветов даже вздрогнул. Он еще больше удивился.

— Как ты сказал? Повтори!..

— Вы Резеда? — повторил Алеша.

— Резеда!.. — воскликнул он. — Слышите, Константин Романович, как меня называют?

Тот пожал плечами.

— Конечно, между Цветовым и Резедой есть нечто общее, — усмехнулся он. — Но почему не ромашка, скажем, или не астра?..

— Резеда — это моя подпольная кличка!

Он быстро вскрыл пакет и не прочитал, а, вернее, проглотил содержание письма. В его взгляде появилось что-то острое, колючее.

Константин Романович взглянул на часы.

— Ну, сообщим о готовности? Из моря все вышли?

— Все на борту! — ответил Резеда. — Можно уходить…

Послышались команды. Заскрипел канат поднимающегося якоря. Где-то в глубине корпуса нарастал мерный стук машины. Застучал, удаляясь, мотор лодки, на которой приехали ребята. Мадлен испуганно смотрела, как все удлиняется пенистая дорожка. А Грегуар? Ему, наверно, долго придется ждать ее!..

Константин Романович поднялся на капитанский мостик и стал беседовать с капитаном, щеголевато одетым, еще молодым человеком. Приложив к глазам бинокли, они смотрели в сторону берега.

Цветов на минуту отлучился, отдал какие-то распоряжения, а затем вновь вернулся к ребятам, сидевшим на опрокинутой шлюпке.

— Вы сейчас увидите зрелище, какое не часто можно было увидеть и во время войны! — сказал он.

— Взрыв! — догадался Толя.

— Плавучая мина? — спросил Алеша.

— Хуже!.. Торпеда!.. Мы обнаружили ее, осматривая корпус затонувшего эсминца «Черноморец». В него попали две торпеды. Одна взорвалась, а другая застряла в переборках. Через четверть часа мы взорвем ее с помощью радио. Заряд уже заложен!..

Мадлен поежилась. Ей стало даже немного жутковато. Подумать только, торпеда двадцать лет пролежала под водой, а сейчас из-за нее не поднять затонувший корабль!.. И она вновь вспомнила выстрел в катакомбах.

Цветов сидел напротив ребят, прислонившись спиной к борту, и внимательно слушал то, что рассказывал Алеша: о судьбе Марии, о ее отце, о слышанных последних его словах, произнесенных ночью, перед уходом, о том, как они осматривали катакомбы.

Записку, найденную Толей, Михаил Иванович приложил к своему письму. Цветов долго и внимательно ее рассматривал.

— Да, многое мне теперь становится яснее, — проговорил он, задумчиво глядя на засвеченный солнцем горизонт. — Именно в те дни я с группой, которую штаб подпольного движения направлял в Одессу, должен был высадиться где-то на берегу. Но где? Как сложится обстановка именно в те часы, когда операция будет уже в самом разгаре?.. Было условлено, что наши действия с берега будет корректировать радист. Он станет направлять нас и укажет место высадки… Так и произошло… Радист вышел на связь вовремя. Указания его были точными… Мы высадились на берег севернее Люсдорфа…

Алеша ткнул пальцем в бумажку, которую продолжал держать Цветов.

— А Федор?!. Вот эти цифры? Что они означают?

Цветов положил записку Федора перед собой на край лодки. Ребята нагнулись над ней.

— Да, я должен был встретиться с Федором. Я шел к нему и к Курбатову на связь. Однако не успел… Федор погиб в катакомбах, — Цветов помолчал. — Разное говорят о Василии Курбатове, но теперь, когда прошло так много лет, я все больше думаю о том, что он тоже погиб. А как, не знаю…

Алеша подался вперед.

— Нам это нужно знать точно, — сказал он горячо. — Ведь когда Мадлен вернется в Париж, она должна обо всем рассказать Марии…

Мадлен с надеждой смотрела на Цветова. Она понимала, что Алеша и Толя правы, нельзя останавливаться на полпути, надо узнать все до конца, надо восстановить справедливость!..

Цветов рассматривал цифры.

— Да, этот шифр мне знаком, — проговорил он. — Я его вспомню… А сейчас, ребята, у меня дела, мне некогда!..

Он встал и пошел в каюту. Ребята насторожились, они пристально всматривались в горизонт, с нетерпением ожидая вспышки и удара.

Корабль развернулся и замедлил ход. Теперь он был в районе, откуда, находясь в полной безопасности, можно наблюдать взрыв.

И вот море вдалеке взвихрилось. Мадлен даже вскрикнула. Тяжелые каскады воды поднялись высоко в небо и повисли в клубах светлого дыма, который исходил словно из самых глубин земли. Казалось, возник вулкан и сейчас зарево расплавленной магмы озарит небо. Глухой, рокочущий удар пронесся над морем и замолк вдали.

Тяжелые волны с яростными белыми пенящимися гребнями, медленно переваливаясь, наступали на корабль. Казалось, они хотят его опрокинуть и поглотить. Вот они качнули его, еще раз и еще, — он медленно перевалился с бока на бок, а они ушли дальше, злые и беспокойные в своей нерастраченной силе.

Блестящими от напряжения глазами ребята смотрели вдаль. Алеша вцепился руками в край борта и словно забыл обо всем на свет. А Толя, чуть побледнев, то и дело оглядывался на Мадлен. Ему было страшно, но он владел собой и готов был ободрить ее, если это потребуется. Мадлен стояла, крепко прижав руки к сердцу, и только время от времени вскрикивала. Зрелище бушующей стихии одновременно и ужасало и восхищало ее.

Это было как бы несколько секунд войны. Войны, которой ребята никогда не видели.

PI когда вновь расчистился горизонт и там, где только что безумствовала слепая и жестокая сила, виднелось сейчас лишь пятно белой пены, постепенно растворяющееся в солнечной синеве, — ребята продолжали сидеть молча.

Выстрел в катакомбах просто напугал их. То же, что они увидели сейчас, родило в них новые чувства, незнакомые и сложные. Они как бы прикоснулись к жизни своих отцов, прошедших через войну.

И это сблизило их больше, чем все события проведенных вместе дней…

В обратный путь, к берегу, моторная лодка пошла набитая до отказа. Помимо Цветова и ребят, Константин Романович взял с собой еще человек пять, главным образом водолазов, которые, выполнив свое трудное дело, возвращались домой.

Мадлен беспокоилась — ждет ли еще Грегуар? У него ведь могло лопнуть терпение.

Но Грегуар еще раз доказал свою дружбу. Он ждал ее на той самой скамейке, у которой они расстались. Вид у него, правда, был довольно сумрачный, и, заметив Мадлен, вылезавшую из моторной лодки, он не выразил бурной радости.

— Ты слышал взрыв, Грегуар! — крикнула она, быстро устремляясь к нему.

Он устало улыбнулся.

— Надеюсь, Мадо, ты не взорвала арсенал?..

Она виновато взглянула на него.

— Прости меня, Грегуар! Честное слово, я совсем не виновата, что задержалась!.. Спроси у мальчиков!..

— Ты заставишь клясться кого угодно и в чем угодно, — усмехнулся он. — Даже я уже взял грех на свою душу. Один раз поклялся мадам Жубер, что мы с тобой сидим в кино, а во второй вообще молол какую-то чушь… Из-за тебя теперь мне не удастся попасть в рай!..

— Постараюсь замолить твои грехи, Грегуар, перед бабушкой и перед богом! — сказала Мадлен. — Пойдем скорее в лодку, нас ждут, мы плывем обратно в Одессу. — Мадлен схватила его за руку и потащила за собой в моторку, откуда уже доносились нетерпеливые крики мальчиков.

Цветов приветливо поздоровался с Грегуаром, усадил его рядом с собой на скамейку и стал расспрашивать, как ему, французскому рабочему, нравится Одесса. Грегуар отвечал, а Мадлен переводила его слова. Ему было очень интересно побывать в большом, новом порту. Он ведь специалист по высотным кранам.

Алеша и Толя сидели на корме и наблюдали за тем, как рулевой управляет лодкой. Каждому из них хотелось хотя бы на минутку сжать в своих руках штурвал и самому повести, выжимая из мотора предельную скорость. Скорее бы добраться до города! Еще на корабле, в ожидании, когда рулевой заправит бак горючим, Цветов рассказал ребятам то немногое, что знал о Василии Курбатове и Федоре Харламове.

Они остались в Одессе для того, чтобы снабжать подпольщиков оружием и взрывчаткой. Оба они были хорошими радиоспециалистами. Когда Петреску организовал при университете свою электролабораторию, они пришли к нему и предложили свои услуги. Петреску их принял. Он считал это своей победой. Русские специалисты сами просятся на службу, они понимают преимущества «нового порядка»!

И радиоинженеры работали: они производили сложные опыты. И ни у кого не вызывало подозрения, если они подчас засиживались в лаборатории до позднего вечера.

А по утрам полицейские нередко срывали с фасадов домов прокламации. И, проверяя документы у задержанного на улице человека, они не догадывались, что предъявленное им удостоверение сделано искусной рукой одного из талантливых научных работников лаборатории профессора Петреску…

Однако Цветову — Резеде многое еще представлялось непонятным.

Почему именно к нему обращал Федор Харламов последние в своей жизни слова? Почему надеялся, что он придет на место его гибели?.. Вероятно, уже знал о смерти Василия Курбатова. И, сознавая, что гитлеровцы никого из катакомб живыми не выпустят, решил оставить зашифрованную записку.

Значит, Харламов знал, что Резеда в ту ночь высадился на берег? От кого он это знал? Тайна была доверена руководителю группы, но и он погиб в одно время с Федором Харламовым.

К сожалению, раненный в ногу, Резеда две недели пролежал на конспиративной квартире у одного рыбака. Там он и встретился с Михаилом Ивановичем. По своему положению Михаил Иванович не мог знать о всех действиях руководства, тем более что в Одессе существовало несколько подпольных групп.

С тех пор как Курбатов и Харламов исчезли из лаборатории Петреску, подпольщики потеряли к ней всякий интерес. Правда, однажды, придумав убедительный повод, Резеда заходил в помещение лаборатории, но это ничего не дало…

И сейчас возникла надежда полнее узнать о событиях давних дней. Те немногие слова Курбатова, которые запомнила его дочь Мария, вновь соединили людей, для каждого из которых прошлое уже стало дорогим воспоминанием… Разобравшись в смысле шифра, Цветов решил вновь посетить то место, где некогда находилась лаборатория Петреску. Этим и объяснялось такое нетерпение ребят. Им хотелось скорее вернуться в Одессу и приступить к поискам…

Цветов рассказал Грегуару о том, что ребята называли своим «важным делом». Грегуар отдал должное их настойчивости. Он бы тоже с удовольствием принял участие в разгадывании старой тайны. Но только он не мог понять, что сейчас может дать посещение бывшей лаборатории Петреску.

— Ведь там уже совсем другие люди! — сказал он.

Резеда усмехнулся в ответ.

— Спроси его, Мадлен, хороший ли он механик?

— Заказчики не жалуются, — перевела она ответ Грегуара.

— Тогда его руки нам, наверно, потребуются!

Грегуар шутливо поднял обе руки и потряс в воздухе огромными ладонями с растопыренными пальцами.

— О, эти руки, камарад[11], умеют работать!..

Не прошло и часа, как они уже стояли перед старым пятиэтажным домом на улице Петра Великого. Небольшая вывеска сообщала, что здесь находится научно-исследовательский институт. За его окнами было уже темно, рабочий день окончился, и сотрудники разошлись.

Цветов вошел в дом и вступил в переговоры с вахтером, а все остались ждать на улице. Нетерпение ребят сказывалось в возбужденных репликах, которыми они между собой обменивались.

Особенно волновалась Мадлен. Если сегодня они все не узнают, завтра уже будет поздно. Рано утром самолет унесет ее в Москву, и в Одессу она уже больше не вернется.

Свое настроение она сумела передать и Грегуару. Он тоже начал беспокоиться за исход поисков, как будто уже давно вместе с ребятами принимал в них участие…

Но вот, наконец, хлопнула дверь, и на пороге появился Цветов. Он взмахнул рукой:

— Скорее сюда!..

Из-за его спины выглядывало настороженное рыжеусое лицо вахтера.

— Да тут целая команда! — пробасил он. — Нет, товарищи, столько народу я не пущу!..

Пришлось Цветову начать с ним переговоры заново.

Наконец, смилостивившись, вахтер впустил всех в подъезд, тщательно запер двери и, шаркая, направился к лестнице.

— Только, товарищи, недолго, — бубнил он глуховатым голосом, — взглянете и назад!.. Конечно, дом старинный и вспоминать тут есть о чем… Но без директора задерживаться не разрешу…

— Мы, панаша, быстренько, — проговорил Цветов и с живостью молодого человека устремился по лестнице вверх.

Алеша и Толя все же обогнали его. На повороте лестничной площадки они остановились.

— На какой этаж? — спросил Алеша.

— Жмите на третий!..

Когда-то этот дом, очевидно, населяло несколько богатых семейств, каждое из которых занимало целый этаж. В подъезде сохранился огромный фонарь, справа под лестницей стояла высокая кафельная печь с цветными изразцами, медные петли между ступеньками лестницы свидетельствовали о том, что их когда-то покрывала ковровая дорожка. Но особенной красоты были двери. Массивные, из какого-то темного редкостного дерева, они сохранили искусство художников, вырезавших на них птиц и зверей.

Мадлен с любопытством рассматривала эти следы старины. По ее представлению, в таком доме мог бы жить сам премьер-министр. Грегуар также замедлил шаги, вглядываясь в лепные украшения стен и потолка.

Но вслед за ними, тяжело дыша, поднимался вахтер, и задерживаться было некогда.

Дойдя до третьего этажа, Цветов свернул налево, раскрыл дверь и пошел вперед по длинному коридору. Мальчики ни на шаг не отставали. Мадлен и Грегуар догоняли их.

Одна дверь. Вторая… Третья… Стой! Пришли!..

Цветов взялся за массивную ручку двери и оглянулся на вахтера, который еще шагал в самом начале коридора.

Не утерпев, Алеша толкнул дверь. Скрипнув, она растворилась настежь.

На мгновение все замерли на пороге. Теперь в этой большой комнате ничто не напоминало лабораторию. Не было ни шкафов с пробирками и колбами, ни широких столов с пятнами от кислот.

Посреди стоял длинный стол, застланный зеленым сукном и окруженный простыми стульями. Вдоль стен и в промежутках между окнами тоже стояли стулья. На стенах в тяжелых рамах висели портреты.

— Это у нас совещательная, — объяснил подоспевший вахтер, — тут Андрей Макарыч сотрудникам линию дает…

По тому, с какой уважительностью вахтер произнес это имя, можно было заключить, что Андрей Макарович, очевидно, директор.

Цветов остановился посреди комнаты и стал быстро осматривать стены. Свежевыкрашенные в желтый цвет, они не имели ни выступа, ни встроенного в них шкафа. Обычная комната, с обычными стенами. За двадцать лет, которые прошли с тех пор как здесь были гитлеровцы, ее, наверно, много раз ремонтировали.

Ребята переглянулись. Так много пережить, так надеяться, так стремиться сюда и теперь потерять всякую надежду!..

Цветов вынул из кармана конверт, развернул записку Федора Харламова и долго всматривался в нее.

— Если мне не изменила память и я не спутал шифра, — сказал он, — то я понял все, что здесь написано.

Он подошел к окну и нагнулся к батарее водяного отопления, она находилась в углублении под массивным мраморным подоконником.

— Мадлен, попроси Грегуара мне помочь!.. — сказал он.

Грегуар направился к нему. Но в этот момент вахтер, почувствовав неладное, устремился вперед.

— Вы что тут хозяйничаете?! — загремел он.

Цветов обернулся.

— Послушай, папаша, ты партийный?..

— При чем тут партийный?.. Ломать я вам тут ничего не позволю!..

— Ломать не будем! — сказал Цветов. — Люди в годы войны погибли, папаша! Мы правду о них пришли сюда узнать…

Что-то в лице вахтера дрогнуло. Он пристально посмотрел на подоконник.

— Вы что же, снимать его будете?

— Не знаю!.. Надо посмотреть…

Вахтер внимательно оглядел всех.

— Только, смотрите, мрамор не попортите! — и добавил уже мирным тоном: — А эти ребята тем-то… внучатами, что ли, приходятся?..

— Да, папаша, почти!.. — сказал Цветов. — Нет ли у тебя отвертки?..

— Как же, есть! Сейчас принесу!.. — Вахтер выбежал в коридор и тут же вернулся. — Ломать-то без меня повремените!.. — попросил он.

Теперь все внимание сосредоточилось на широкой каменной плите, которая, казалось, намертво закреплена в стене. Присев на корточки, Грегуар костяшками пальцев стал простукивать стену под подоконником. Везде глухой звук. И признака нет свободного пространства. Цветов пристально разглядывал промежутки между ребрами железной батареи.

— О каком же крюке написано в записке? — шептал он. — Какой же нижний крюк!.. — и вдруг ударил себя по лбу. — Как же я не догадался… Ребята!.. Грегуар!.. Помогите мне приподнять батарею!

С разных сторон схватились за нее, и через мгновение батарея была приподнята. Встав на колени, Цветов быстрым движением схватил вделанный в стену железный крюк, на который она опиралась, хотел выдернуть его, но он не поддался; хотел повернуть влево — не удалось; направо — с большим сопротивлением крюк стал поворачиваться.

— Открылось!.. Открылось!.. — вдруг крикнул кто-то из ребят.

Он вскочил на ноги. Мраморная доска подалась вперед, и в глубине под ней обнаружилось углубление. В нем лежали связки каких-то бумаг, бутылочка с чернилами, бланки удостоверений, напечатанные по-немецки и по-русски, батарейки от радиоприемника.

В этот момент в комнату вбежал вахтер с отверткой в руках.

— Уже больше не надо, папаша! — сказал Цветов, доставая содержимое тайника и раскладывая все на столе.

Вахтер взглянул на подоконник, на документы и, поняв, что дело здесь нешуточное и ответственности ему не избежать, сказал, что пойдет звонить директору.

Ребята разглядывали старые документы. Им хотелось поскорее узнать, что в них написано. Но Цветов пока не разрешил их трогать. Они могли только дотронуться до пузырьков с чернилами и до бланков фальшивых немецких удостоверений, которые выдавались подпольщикам.

Присев у стола, Грегуар молча наблюдал за руками Цветова, который раскладывал на зеленом сукне стола ветхие листки. Это были напечатанные на гектографе листовки и написанные от руки сводки Информбюро об успехах советских войск. Подумать только! Ведь когда-то каждому, у кого обнаружат такой листок, грозила смерть.

Мадлен казалось, что Цветов читает слишком медленно. Если бы только он разрешил, она бы сама стала читать весь этот ворох бумаг, строчку за строчкой. Он почему-то упорно не заглядывает в маленький листок, который торчит из пачки пожелтевших листовок. Вдруг в нем-то и написано главное, что надо поскорее узнать.

Осторожным движением Мадлен вытащила листок из пачки, придвинула его поближе к Цветову и, вся собравшись, стала ждать, когда дойдет до него очередь. Но Цветов лишь мельком проглядел записку и положил ее поверх пачки. Мадлен разочарованно вздохнула.

— Не волнуйся! — сказал ей Грегуар. — Он еще не все просмотрел!..

Он понимал, что для этого невысокого человека означает эта находка. Нельзя сейчас вырывать его из мира волнующих чувств, в которые он погрузился!..

— Ребята! — вдруг воскликнул Цветов и взмахнул обрывком желтой оберточной бумаги; она лежала у всех на виду, но до этого не привлекала ничьего внимания. — Слушайте!.. — Все придвинулись к столу. Даже лицо Грегуара, который не понимал по-русски, стало при этом сосредоточенным и серьезным. — «Федор! Я получил срочное задание, — читал Цветов. — Ночью ухожу. Забираю рацию! Если к утру не вернусь, значит, погиб. Запомни: Резеда! Держи связь с ней». — Цветов помолчал. — Он никогда меня не видел и думал, что Резеда женщина…

— Значит, это он тот радист? Это он разговаривал с вами в ту ночь по радио? — спросил Алеша.

Цветов кивнул и стал собирать документы. Мадлен помогла ему связать пачку обрывком веревки, который оказался у кого-то в кармане.

Пачка лежала на краю стола, а за сдвинутым подоконником зиял черный провал. Странно было теперь сидеть в этой чисто прибранной, тихой комнате, куда внезапно ворвался шум горячих страстей. И человек, который вдруг прикоснулся к своему прошлому, невольно задумался. Ведь один человек погиб ради того, чтобы он жил и боролся, а другой из тьмы подземелья обращался к нему со своим последним словом…

— Ну вот, Мадлен, — сказал Цветов, нарушив царившее в комнате молчание. — Теперь ты можешь сказать твоей Марии, что ее отец погиб геройской смертью…

Они задвинули мраморную плиту на место, опустили на повернутый в прежнее положение крюк железную батарею. Потом прошли длинным, уже совсем темным коридором, спустились вниз и тогда услышали хриплый голос вахтера. Он никак не мог дозвониться до своего директора.

— Вот что, папаша, — сказал Цветов, — открой-ка нам дверь! Я завтра зайду к твоему директору и обо всем ему расскажу. Запиши мою фамилию: Цветов!..

На углу улицы он попрощался с мальчиками, долго жал руку Грегуару и потрепал Мадлен по волосам.

— Ну, прощай! — сказал он. — Вырастешь — приезжай к нам учиться!..

И он деловитой походкой быстро зашагал по улице, держа в руке маленький, обвязанный куском простой веревки сверток, и скоро затерялся среди толпы, которая в этот жаркий вечер заполняла улицу.

А ребята и Грегуар пошли медленно, разглядывая все, что встречали на пути. Горели витрины магазинов. Из кафе выходили люди. Большой город жил своей полнокровной и во многом им еще непонятной жизнью.

Мадлен молчала. Все, что она пережила с того мгновения, как в день приезда вышла из гостиницы, оставив в номере спящую бабушку, было таким замечательным, таким важным, что ей еще надо было во всем этом разобраться…

Она представила себе Мориса Шантелье, его густые брови и чуть приглушённый голос, когда он говорил с Далишаном. Тогда ей казалось, что Шантелье слишком жесток и упрям и что Далишан хочет ему и Жаку добра. Но вспомнив, как боялся Эдмон отца, когда они ходили с кружкой по Парижу, она уже не могла поверить в это. Каким смешным показался бы Эдмон среди ребят, которые сейчас ее окружают. Ведь каждый из них стремится к чему-то большому, доброму. А Жак, милый Жак, он даже и не подозревает, сколько у него здесь оказалось товарищей!..

— Завтра я вас уже не увижу! — вздохнула Мадлен.

— Когда твой самолет?

— В семь утра.

— Я поеду тебя провожать, — сказал Алеша. — И привезу тебе фотографию Курбатова, Михаил Иванович обещал…

— И я тоже приеду! — подхватил Толя.

Мадлен радостно улыбнулась.

— Но это ведь очень рано. Вы будете еще спать!..

— Нет! Нет!.. — твердо сказали мальчики. — Мы поедем!

Приморский бульвар. На высоком гранитном пьедестале темнеет громада старинной пушки. Невдалеке от нее, на каменном барьере стоят юноши и девушки и смотрят на залитый огнями порт. Вдали мерцает море, узкий луч маяка приятельски перемигивается с невидимыми кораблями.

Они остановились на краю широкой лестницы.

В порту шумят крапы. Освещенный яркими огнями, на рейде медленно двигается большой корабль.

Вдруг Мадлен услышала знакомую мелодию. В полной тишине она звучала особенно волнующе, проникая в сердце. Она была и грустная и мужественная в одно и то же время. Казалось, что даже бронзовый Дюк повернул голову, чтобы лучше слушать ее. А потом часы медленно начали отбивать время.

Ребята подошли к пьедесталу, он был весь в царапинах от осколков снарядов… В одном из углов, вонзившись в гранит, торчал неразорвавшийся снаряд — память о давнем сражении.

Все четверо стояли и слушали.

Не будем их торопить. Пусть они еще побудут вместе, пройдутся по Приморскому бульвару, посидят рядом на скамейке, смотря на огни ночного порта.

А когда завтра, рано утром, самолет поднимется с аэродрома и Мадлен взглянет на просыпающийся город, увидит море, над которым будет разворачиваться перед дальней дорогой могучий ТУ, у нее защемит сердце и на глазах навернутся слезы.

Пройдет еще несколько дней, и она вернется в Париж к отцу, к своему другу Жаку. И опять будет посылать письма в Одессу и получать ответы, но теперь уже не от далеких, а от близких и дорогих друзей…

1963 г.