Российскую Империю трясёт лихорадка Гражданской Войны, и Алексей, не желая участвовать в братоубийстве, уезжает из страны. Какого чёрта он должен убивать людей ради чужих барышей и идеалов, вызывающих у него отторжение!
Но в России остались его родные, не пожелавшие уезжать, и душа молодого человека рвётся на части от боли и понимания, что страну, а вместе с ней и его родных, ждут десятилетия тяжелейших испытаний, и далеко не факт, что они останутся живы. Но что может сделать один человек?!
А действительно… что? Ведь даже пытаясь оставаться в стороне, он уже изменил Историю! Что будет, если герой начнёт действовать?!
1.0 — создание файла
1.1 — чистка, правка — Starkosta
Остановив поезд на полустанке перед Выборгом, финские таможенники весьма бесцеремонно вывели из вагонов всех пассажиров вместе с багажом, начав выстраивать нас в живую очередь.
Полустанок небольшой, с бетонной платформой, несколькими строениями и грунтовой дорогой, обочины которого засажены чахлым, но аккуратно подстриженным кустарником, на котором кое-где виднелась редкая, скукожившаяся, пожелтевшая листва. В спину бьёт порывистый ветер, иногда срывается дождь или мокрый снег, мироощущение под стать погоде.
Никто из нас ничего не понимает, отчего настроения в толпе скачут шалыми зайцами, петляя самым причудливым образом. Но как это всегда бывает, некоторые спешат высказать своё мнение, выплеснуть его из помойного ведра в собственном сознании на окружающих, окатив как можно больше народа.
— Этот большевики! — с кликушеским надрывом вещает престарелый господин в дырявых галошах, подрагивая реденькой седой, совершенно козлиной бородкой, не скрывающей скошенного безвольного подбородка, — Я вас уверяю…
В чём именно он уверяет и кого, я так не понял. У козлобородого господина тотчас заклинило что-то внутри, и он так и остался стоять, подрагивая бородкой и раз за разом уверяя окружающих в том, что это большевики. Вскоре выходящие из вагонов пассажиры оттеснили его, и толпа, прежде толкавшаяся на бетонном пятачке, пришла в движение.
Финские солдаты в форме Русской Императорской Армии, но с нарукавными шевронами молодой республики, придали этому броуновскому движению вектор, и мы, подобно овечьей отаре, потянулись к отдельно стоящему домику, украшенному большой свежей вывеской, почему-то только на финском.
— Таможня! Таможня! — махал рукой рыбоглазый финн в партикулярном платье в сторону домика, — Там!
К нему тут начали подтягиваться с вопросами пассажиры, но рыбоглазый, замечательным образом не понимая русского языка, всё твердит:
— Таможня! Таможня! Там!
— Нет, господа, я решительно не приемлю! — астматически пыхтит позади меня интеллигентного вида немолодой мужчина с чёрной окладистой бородой, тянущий свои чемоданы волоком по весенней грязи, — Какая-то чухна… а-апчхи! Нет, я…
Подхватив потёртый, но ещё добротный чемодан жёлтой кожи в левую руку и саквояж в правую, обгоняю его по обочине, по самые щиколотки влезая в вязкую весеннюю грязь, перемешанную с хрустким ледком. Тяжёлая поклажа сразу оттянула руки, заныли связки и плечи, но лучше уж так, чем стоять потом в очереди на сыром ветру.
— Сатана перкеле! — ругнулся пробегающий мимо финн, прикладом винтовки отпихивая грузную даму со шляпными коробками, шествовавшую посреди дороги с тем неторопливым курортным достоинством, которое в данный момент выглядит скорее издевательством, — С дороги, рюсся!
Не оглядываясь, он тяжёлой потрусил в конец состава, где пассажиры всё ещё выгружаются из вагонов.
— Хам! — в голосе дамы не боль, но возмущение, — Павлик! Сделай же что-нибудь, ты же мужчина! Как ты можешь спокойно смотреть, как оскорбляют твою супругу?
В её голосе нотки зарождающегося семейного скандала. Павлик, низкорослый лысеющий мужчина с потным лицом английского бульдога, бросив быстрый взгляд в спину удаляющемуся финну, только втянул голову в узкие жирные плечи и смолчал, крепче вцепившись в чемоданы.
— Нет, я решительно…
Дама возмущена, и это возмущение настолько наглядно, что буквально электризует воздух. Голова её, артиллерийской башней возвышающаяся над меховым воротником, ворочается по сторонам, а несколько заплывшие водянистые глаза, будто корабельные оружия, наводятся на цель.
— Молодой человек! Вы…
Прохожу мимо, старательно игнорируя даже не просьбу, а требование дамы остановиться и помочь слабой женщине с поклажей, чухной и вообще — решить её проблемы, ведь я же мужчина! Слышу в свой адрес нелицеприятное, но да и чёрт с ней!
Оскальзываясь попеременно то на грязи, то на осколках льда, иду в голову зарождающейся очереди, выстраивающейся возле небольшого домика, стоящего чуть в стороне от железнодорожных путей. Выборг виднеется где-то на горизонте, да и он ли это? Чёрт его знает… Право слово, дурацкая ситуация!
Почему, зачем… Наверное, у финнов есть резон поступать именно так, но сдаётся мне, резон этот насквозь пропитан тем мелким национализмом, в котором очень мало национального патриотизма, и очень много — торжествующего мещанства.
Порывистый сырой ветер быстро выстудил философские мысли из моей головы, а грязь, норовящая забраться в ботинки, свела их к самому что ни есть приземлённому.
Через несколько минут я оказался в голове очереди. Впереди меня несколько потрёпанных жизнью и алкоголем господ в статском, два офицера со споротыми погонами и ожесточёнными лицами людей, обиженных на весь мир разом, и молодая некрасивая пара, постоянно переговаривающаяся тем шёпотом, который слышен за несколько метров.
Очередь тянется удручающе медленно, и чтобы хоть как-то занять себя, украдкой разглядываю стоящих впереди, пытаясь разгадать их. Занятие это одновременно увлекательное и немного постыдное, но это хоть как-то скрашивает томительное ожидание, заставляет отвлечься.
Знобит. Вроде и одет достаточно тепло, по погоде, но потряхивает вполне ощутимо. Не то нервы, не то простуда решила вдруг напомнить о себе.
— Заходи, — внезапно манит меня выглянувший из двери финн.
— Позвольте! — возмутился один из господ в статском, срываясь на фальцет, — Я…
Почти тут же он осёкся под взглядом финна, и катнув желваки, ожёг меня ненавидящим взглядом. Я же, как человек в некотором роде бывалый, отмолчался, и подхватив багаж, шагнул в распахнутую дверь, из которой пахнуло́ теплом, табаком и тем кислым казённым запахом, что возникает в присутственных учреждениях будто по мановению волшебной палочки.
В помещении жарко и несколько тесно из-за избытка мебели, совершенно не подходящей для таможенного пункта. Вся она производит впечатление трофейной, уместной скорее в кабинете товарища министра. Массивный письменный стол красного дерева, совершенно не подходящий к столу письменный шкаф, роскошное кресло, богатые стулья как бы не от Гамбса[1], и тут же — полки из струганных досок, плохо окрашенный облезлый пол и чахлого вида фикус в старом глиняном горшке.
Смеются… наверное, не надо мной… а если и да, то и чёрт с ними! Глава таможенного пункта, плотный белесый финн под тридцать со знаками различия поручика, развалился на кресле самым похабным образом. Хохочет, не закрывая рот, шутит с подчинёнными на финском и подписывает бумаги, старательно не глядя в мою сторону.
Финны громко хлопают дверьми, громко говорят, необыкновенно отчётливо щёлкают каблуками, козыряют перед лицом начальствующим, и так же громко не замечают меня. Всё это похоже на какой-то дурной самодеятельный спектакль.
Оглушительно тикают ходики, минута тянется за минутой. Всё также хлопают двери, козыряет ефрейтор, а поручик таможенной службы шутит, хохочет, небрежно подписывает бумаги и демонстративно не замечает меня.
Тик-так… каждая секунда кажется вечностью. Стоять вот так — мука мученическая, но… жду.
Наконец, тот самый ефрейтор, такой подобострастный и услужливый с командиром, манит меня рукой в другой комнату, где разом преображается во властного и свирепого начальника.
— Раздевайся, — небрежно приказывает он, нетерпеливым жестом показывая на ветхий стул, куда можно сбросить одежду. Рядовые уже копаются в моих вещах, открыв чемодан и бесцеремонно вытряхнув вещи на нечистый пол.
Мне не полагается ни коврика, ни какой-либо тряпочки, стою обнажённым прямо на холодных, истоптанных сапогами досках. Нещадно дует из окон, мои вещи на полу, и финские солдаты небрежно ворошат их, наступая безо всякого стеснения на сорочки и носовые платки.
— Не положено, — взгляд ефрейтора прикован к маленькой бронзовой нимфе, славной скорее натуралистичной эротикой, нежели художественными достоинствами, — конфисковано.
Он уставился на меня, ожидая возмущения и споров, но я смолчал. Короткая зубастая улыбка и шуточка на финском, смешки рядовых…
Одеваюсь. Меня торопят, и вещи в чемодан я закидываю как есть, навалом. Нет времени даже отряхивать их после финских ботинок и сапог. С трудом затягиваю ремни на раздувшемся чемодане, застёгиваю саквояж, и накидываю на плечи пальто.
— Ступай! — и небрежная отмашка рукой. Снова шуточка, очевидно про меня, и я выхожу из таможни с противоположной стороны. Ботинки не зашнурованы, пальто расстёгнуто, а сорочка, кажется, надета наизнанку.
Во рту вкус полыни и унижения, и одновременно облегчения. Ну здравствуй, Европа!
Номер крохотный, узкий, полутёмный, похожий на тесный деревянный пенал. В маленькие оконца с двойными рамами едва протискивается свет заходящего солнца, освещая убогое внутреннее убранство. Кровать у самой стены, оклеенной дешёвыми бумажными обоями, щелястый рассохшийся шкаф, стул, несколько крючков для одежды на двери, лампочка в абажуре из цветной бумаги, да у самого выхода крохотный умывальник с облупившейся эмалью.
Пахнет сырым бельём, мылом и железной дорогой, близость которой ощущается в мелочах. В подрагивании оконных стекол, в звуках паровозных гудков, лязге сцепляемых вагонов и звучащих объявлений, которые хоть и отдалённо, но слышны в гостинице. Пахнет железом, угольной копотью, морем и почему-то рыбой. Под окнами подгулявший пролетариат отмечает окончание рабочего дня. Словом — та рабочая окраина, из которой я когда-то вышел и очень надеялся, что навсегда!
Поставив чемодан и саквояж на пол, я сел на скрипнувшую кровать и усмехнулся криво. Как-то всё… неинтересно, тускло и тухло. Не так всё… не так!
С силой вдохнув, полной грудью вобрал затхлый воздух отеля и раскашлялся.
— Да чтоб ты! — кашель никак не унимается. Простуда, не простуда… но привязалась какая-то зараза ещё с Москвы, а Выборгское стояние усугубило моё нездоровье. Да ещё воздух… Это ж как надо расстараться, чтобы в номере отчаянно дуло изо всех щелей и при том было затхло и душно?
Пожелав мира и добра строителям отеля, а пуще того, его хозяевам, портье и горничным, принялся разбирать вещи, чертыхаясь поминутно. Видеть на сорочках следы грязных подошв едва ли не физически неприятно, каждый раз вспоминался тот унизительный обыск, стояние голышом на холодном полу, хлопающие двери и зрители, видевшие мой невольный стриптиз.
Настроение ни к чёрту! Попытался утешить себя тем, что вырвался из России, погружающейся в Гражданскую Войну, но попытка не удалась. Я в самом начале квеста, и подозреваю, он не закончится с моим прибытием в Париж. Чёртов возраст…
Кое-как разложил вещи, оставив чемодан полуоткрытым, и задумался, кусая губы. Несколько дней в дороге без возможности помыться, это по нынешним временам не Бог весть какие трудности, но…
— Сорочкой обтереться, что ли? — нерешительно озвучил я, поглядывая на умывальник. Сауна при отеле есть, но оставлять багаж без присмотра…
Встав, заглянул в жестяной бачок умывальника, приоткрыв потемневшую от времени крышку, и увиденное меня отнюдь не порадовало. Бачок давно пора вымыть изнутри, на дне застоявшаяся вода, да с десяток мелких тараканов.
— В баню, что ли… — задумался я, делая мучительный выбор между паранойей и стремлением к чистоте. Сразу же зачесалось всё тело, да так, будто на меня высыпали полную жменю клопов вперемешку со вшами!
Почёсываясь, заметался по номеру, выискивая возможные тайники и мучительно размышляя о степени порядочности финских горничных, но плюнул отнюдь не метафорически, и решил положиться на уже выручившую меня психологию. Собрав узелок с чистой одеждой, методично разложил взятые с собой обманки по тайникам, которые здешняя прислуга знает уж всяко лучше меня!
— Сработало на таможне… — не договорив, дёргаю плечом и спускаюсь вниз, утешая себя тем, что финны один из самых законопослушных народов. Получается так себе, таможня с её скотством произвела на меня неизгладимое впечатление.
— Чем мок-ку помо-очь? — поинтересовался портье, не сразу отвлёкшись от увлекательного наблюдения за половой жизнью тараканов. Выслушав меня, он закивал важно.
— А как же… одна из лучших саун в Хельсинки!
Сильно сомневаюсь… но спорить не стал, напротив — подбросил в хилый очаг его разума немного сырых дров, вспомнив некогда посещённые бани и сауны разных стран и народов и весьма лестно отозвавшись о собственно финской. Лобызать меня в дёсны портье не стал, но взгляд его, прежде тухлый и несвежий, оживился и стал вполне осмысленным, почти дружелюбным.
Сауна не показалась мне заслуживающей высоких эпитетов, но впрочем, сносная. Единственное, несколько тесноватая, да и соседство компании моряков, благоухающих парами алкоголя и переговаривающихся на дикой смеси нескольких языков, не сильно порадовало. Так что мылся я наскоро, а в парилку сделал всего два захода, исчезнув сразу, как только голоса моряков стали громче, а движения размашистей.
— Ещё мне не хватало в морду выхватить от пьяного быдла, — бормотал я в раздевалке, наскоро вытирая голову полотенцем и настороженно прислушиваясь к происходящему в парной.
Поднявшись в номер, проверил наскоро тайники и швы в одежде, и только тогда выдохнул облегчённо. В дверь постучали, и я невольно насторожился…
— Да, сейчас, — отозвался я, делая шаг к двери и поворачивая торчащий в замке ключ.
— Топрый вечер, сутарь, — сухо поздоровалась со мной приземистая немолодая горничная, даже не пытаясь натянуть на лошадиную физиономию любезное выражение, — Пельё?
— Вечер добрый, — отзываюсь озадаченно, — Простите?
— Пельё, — горничная закатила глаза и пробормотала несколько слов на финском. Не уверен, но кажется, в её монологе прозвучало и «рюсся» в соседстве с парочкой не менее лестных эпитетов, — грязное пельё, стирать.
— Ах да! — понял я наконец, смутившись неведомо чему, — Да, вот… держите.
Забрав узел с грязным бельём горничная ушла, на прощанье выразительно качнув толстым задом и не менее выразительно хлопнув дверью. Я попытался понять её… понять всех финнов, которых веками угнетал Петербург…
… но не получилось. Естественно, я многое не знаю и не могу натянуть на себя чужую шкуру, но… Нет, не получилось.
В животе забурчало, и я, прихватив загодя припасённую газетку, пошёл в туалет, находящийся в конце коридора. Здесь мне пришлось отстоять прокуренную очередь, сжимая ягодицы и слушая неторопливые разговоры на финском, шведском и датском, приправленные туалетной музыкой и соответствующими запахами.
Дождался… Внутри — два посадочных места, разделённые невысокой перегородкой, два писсуара и единственный подтекающий умывальник в обрамлении мелкой, неровно выложенной кафельной плитки грязно-синего цвета. В одной из кабинок тужится грузный финн, комментируя всё происходящее безо всякого стеснения, и меня аж ностальгия пробила…
… как в армии когда-то! Только что посадочных мест побольше было, а так один в один.
Вернувшись в номер, шуганул тараканов из умывальника, и не прибегая к помощи горничной, тщательно вымыл бачок, натаскав потом воды из туалета. Уборка, как ни странно, помогла привести мне мозги в порядок, пребывавшие до того в каком-то интеллектуальном оцепенении.
Да, всё по-прежнему хреново! Но я жив, относительно здоров, вырвался из объятой войной страны и имею все резоны смотреть в будущее с толикой оптимизма!
— Бывало и хуже, — пробормотал я, усаживаясь на кровать, но мантра эта помогла слабо. Впрочем… и чёрт с ней! Думать буду завтра, а пока — спать! Уснул я, кажется, едва коснулся головой подушки в вылинявшей наволочке, из которой торчало жёсткое перо…
… а разбудила меня перестрелка и взрывы гранат в непосредственной близости от гостиницы…
Не сразу понимаю, где я нахожусь и что, собственно говоря, происходит! Снилось мне всякое… соответствующее, так что даже проснувшись, первое время ещё не осознал этого, считая за отголоски кошмара.
Снова выстрелы, и в этот раз — точно наяву… пуля, разбив окно в моём номере, расщепила дверцу шкафа, застряв в ней. Окончательно проснувшись и с силой втянув воздух в грудь, я скатился с кровати и залёг под ней с колотящимся сердцем на ледяном полу, ругаясь на всех известных мне языках разом.
Чихнув, подтягиваю под себя выцветший даже не от старости, а от ветхости, прикроватный коврик из лоскутков, запихивая себе под грудь, живот и пах. Босые ноги мёрзнут страшно, а обнажённая спина покрылась мурашками, атавистически топорщащими отсутствующую шерсть.
Сердце колотится, заходясь в невообразимой лезгинке, адреналин выделяется, кажется, через поры, а мозг судорожно перебирает варианты, перескакивая от «затаиться и не дышать» до «бежать хоть куда, но очень быстро!» Меня начинает колотить дрожь, разом нервная и от холода, снова чихаю, сжимая нос рукой и вслушиваясь в пальбу, пытаясь на слух определить, что же там, чёрт подери, происходит!?
Выстрелы из винтовок и охотничьих ружей щедро разбавлены револьверной трескотнёй, да где-то вдали послышалась длинная пулемётная очередь из «Мадсена». Взрыв! Лязг огромной кучи железа и небольшое, но явственное сотрясение почвы.
— Не иначе как паровоз рванули, — соображаю я, постукивая зубами, — ну или вагоны… хрен редьки не слаще! Резво начали… знать бы ещё, что именно! И, собственно, кто…
Топот ног в коридоре, крики, ругательства… и чуть помедлив, я выкатился из-под кровати, собирая на себя пыль и дохлых тараканов.
— Проклятье какое-то, право слово… — сдавленно шиплю я, и от обиды — аж слёзы на глазах! Как-то всё это неправильно… Стрельба эта, тараканы… Больше всего, пожалуй, меня раздосадовало весьма своеобразное пробуждение и дохлые насекомые, которых я с превеликим отвращением стряхиваю, теряя секунды. Как-то это всё унизительно и гадко…
Отряхнувшись, первым делом вытаскиваю из саквояжа «Браунинг» с запасными обоймами, остро радуясь тому, что по нынешним временам личное оружие считается таким же уместным аксессуаром, как запонки и часы. С оружием в руках чуть успокоился, и не отрывая взгляда от двери, пытаюсь одеться, не вставая с пола.
— Весь мусор собрал, — злюсь я на ситуацию, натягивая брюки лёжа на полу. Некстати напомнил о себе мочевой пузырь, отчего настроение резко ухнуло вниз. Если приспичит, я могу использовать ведро под умывальником, и не сомневаюсь нисколько, что большая часть постояльцев делает тоже самое. Но…
… я чужак! Веналайнен[2].
Обыденное действие, ничуть не зазорное для аборигенов, мне могут попомнить, а слышать оскорбительное шипение «Рюсся!» в спину, или пуще того — публичный выговор, который та же горничная с лошадиной физиономией сделает с наслаждением, ой как не хочется!
Стрельба тем временем несколько затихает, отдаляется от вокзала. Помедлив немного, перебрался с пола на кровать, улёгшись на простыни прямо как есть, в одежде. Из разбитого окна сильно дует, и горстями насыпается на дощатый пол быстро тающий снежок. Уже решил было прикрыться одеялом, но в коридор начали выходить возбуждённые постояльцы, и я, подумав немного, присоединился с ним.
На финском я знаю порядка пятисот слов, добрую половину которых могу различить, только если собеседник произносит слова, тщательно их выговаривая, так что хотя бы общий смысл ухватил не сразу. Зато потом разом, ушатом ледяной воды на голову…
… красные подняли восстание!
От такой новости у меня аж зубы заболели… Как всё не вовремя! Историю я, к сожалению, знаю кусками… и почти ничего не знаю о Финляндии!
Помню только, что была гражданская война между красными и белыми, и победили вторые, но не сразу. Резня русских офицеров в Гельсингфорсе, уже случившаяся в этой реальности. Постоянные стычки на границе, несколько незначительных по масштабам Советско-Финских войн в двадцатые. Зимняя война в тридцать девятом. Кукушки. Осада Ленинграда. Маннергейм.
Коридор наполнился табачным дымом, людьми и сквозняками. Из своих номеров вышли, кажется, решительно все постояльцы, многие полуодеты и все растеряны. Говорят все разом, и если одни ничего не понимают, то другие знают слишком много и вываливают на собеседников всё, что сгенерировал спросонья пропитанный алкоголем мозг.
Снова напомнил о себе мочевой пузырь, и я заспешил в туалет, пока снова не образовалась очередь.
— … красный флаг на народном доме[3]! — орошая писсуар, слышу из открытой двери обрывочные фразы. Рядом, попёрдывая и натужно сопя, отливает здоровенный докер, косясь по сторонам пьяными бессмысленными глазами. Алкогольные пары и перегар от него едва ли не перебивают туалетное амбре, а стёсанные костяшки кулаков говорят о характере много лучше полицейского досье.
— Свет, дурень! Какой флаг ночью! Красный свет! Я тебе точно говорю! Тойво, мой кузен…
В кабинке закряхтели, и я так и не узнал продолжение истории с Тойво, о чём на несколько секунд даже пожалел. Сюр…
После туалета снова зашёл в номер, вернувшись с портсигаром и кисетом с турецким табаком, доставшимся мне по случаю. Сам я почти не курю, но с собой таскаю, чтобы проще было завести беседу.
— Угостишь? — на ломаном финском интересуется коренастый морячок с датским акцентом, светя фонарями под обоими глазами. Он до невероятия похож на очеловеченного панду, только что запойного. Это так забавно, что я невольно улыбаюсь, впервые за несколько дней.
— Откуда? — протягивая кисет, спрашиваю у него на датском. Побитый, но не сломленный, с заплывшими глазами и драным ухом, он, те не менее, вызывает невольную симпатию.
— Мальмё, — охотно отзывает тот, сворачивая щедрую самокрутку за мой счёт и блаженно нюхая её, прежде чем прикурить, — Дан?
— Мать в Дании живёт, — чуть уклончиво отвечаю я, также сворачивая самокрутку. «Земляка» это вполне удовлетворило, нас уже двое…
Говорят здесь преимущественно на финском и шведском, государственных языках Великого Княжества Финляндского. Русский, к слову, в число государственных вошёл только недавно… хотя казалось бы!
Но именно что недавнюю историю Финляндии я знаю, хотя и не слишком хорошо. Знаю также, почему произошёл всплеск русофобии, хотя не могу одобрить ни русофобию в частности, ни национализм вообще.
Началось всё с Февральского Манифеста 1899 года, установившего право Великого Князя издавать законы без согласования с представительными органами власти Финляндии, вызвавший бурю возмущения в народе. А дальше всё было как нарочно, да ещё с незабываемым оттенком чиновничьего произвола и бюрократической неуклюжести, коими так славится крапивное семя Российской Империи.
Русский язык как третий государственный — ладно — поворчали, но приняли. Ликвидация вооружённых сил Финляндии как отдельных, и включение их в состав вооружённых сил Российской Империи — возроптали, но проглотили…
А вот ограничение прав финского Сейма в пользу думы, и частично — правительства Российской Империи вызвало взрыв! Финны, прежде баловавшиеся разве что лёгкой фрондой, чуть ли не поголовно стали националистами и сепаратистами.
— … не отсыпешь чутка? — интересуется ещё один дан, черноволосый крепыш лет под тридцать, с грубым, обветренным лицом профессионального рыбака, прерывая мои раздумья. Делюсь… собственно, для таких случаев и брал.
— Откуда сам? — интересуется рыбак, сворачивая самокрутку.
— Россия, — затягиваюсь, не глядя на него. Он тоже молчит, пуская дым кольцами.
— Из наших? — всей кожей ощущаю, что на меня смотрят не только эти двое, и какой ответ будет правильным… не знаю!
— Русский, — криво усмехаюсь я, переводя на него взгляд, но не давя а так, для лучшего понимания.
— Мать в Дании, — прерывая неловкое молчание, говорит панда, записавший меня как бы не в приятели. Киваю, и на этом вопросы исчерпаны.
Датская родня у меня и правда есть… как собственно, и шведская, немецкая, шотландская и американская. Ничего особенного, на самом-то деле, тем паче для аристократии. Собственно русской крови во мне не больше четверти, для дворянства Российской Империи это скорее норма, и это замечательно подчёркивает расхождение культур и то, почему российское дворянство вело себя в России, как на завоёванной территории.
Просто… как-то не хочется говорить обо всём этом. Всё-то кажется, что объяви я о скандинавской крови в моих венах, я предам что-то невидимое и неведомое, непонятное мне самому. Притом, что скандинавской родни я не стыжусь…
… но здесь и сейчас — я русский! Однако и педалировать национальную тему не хочу. Спросят конкретнее — скажу без утайки, а так… не хочу.
Все эти расспросы, подробности… к чему? Они ведь не узнали меня, чем я совершенно не огорчён. Право слово, слава у меня несколько сомнительная! А учитывая контингент, можно ожидать весёлого гогота, хлопков по спине, пожелания непременно выпить со мной (непременно напоив до изумления) и благопожеланий мне лично, причудливо смешанных с оскорблением русского государства и религии (что я переживу легко), и собственно русской нации и культуры, чего я не хочу ни выслушивать, ни терпеть.
Потихонечку просыпаясь, народ стал разбиваться на кучки, и я оказался среди датчан. Очень хочется делать хоть что-то, но… я здесь чужак, и лезть в местную заварушку мне кратно опасней, чем финнам.
— У портье узнать бы… — вполголоса говорю я, затягиваясь и пуская дым через ноздри. Слова мои были услышаны, но остались без ответа, а минуту спустя среди местных финнов нашёлся лидер, который решительно затопал вниз. За ним овечьим стадом потянулись и остальные.
Внизу заговорили разом, перебивая, переспрашивая и не слушая. Минуты две стало выстраиваться что-то вроде диалога, и из обрывочных фраз я понял, что в Хельсинки восстание, вокзал захватила (будь она неладна!) Красная Гвардия, и сейчас в городе идут бои, так что лучше не высовываться.
Назывались также конкретные имена, но мне, за почти полным незнанием финского языка и скверным знанием местных реалий, говорилиони мало. Ладно ещё Свинхувуд, ибо сложно не знать председателя Сената Финляндии, которому Ленин, не имея на то никаких прав и полномочий, лично вручил акт о признании независимости Финляндии. Остальные имена, за редчайшим исключением, не говорили мне решительно ни о чём!
«Надо было сразу в Турку ехать, — мрачно думал я, толкаясь среди финнов, — или сразу с поезда на любое судёнышко, идущее в Данию. Но нет, отдохнуть решил! Отдохнул…»
Соседство взбудораженных людей, которых я понимаю я пятого на десятое, то ещё удовольствие… Дело даже не в том, что пахнут они отнюдь не розами, на Сухаревке бывала всякая публика, подчас куда как более трущобная в сравнении с местным пролетариатом. Недаром я старался стричься коротко, ибо вошки…
Проблема в том, что я чужак, веналайнен! К России и русским, как я уже успел убедиться, в Финляндии относятся враждебно, что не ново…
… но вот сейчас — можно! За мной, за любым из русских, не стоит сейчас мощь государства, а законы по отношению к нам действуют не в полной мере!
Вот решит сейчас кто-то из представителей финского пролетариата выместить своё раздражение и испуг на мне, и…
… что? А ничего… им ничего, а мне — да что угодно, и никакое оружие не поможет! Останется только утереться, и быть может — буквально.
Некоторое время колеблюсь, подстёгиваемый желанием уйти в номер и забаррикадироваться там до утра, а дальше — видно будет! Но потом вспоминаю горничную, с её особым отношением к «рюсся», и этот план уже не кажется мне хоть сколько-нибудь умным. Зато…
… перевожу взгляд на датчан, шведов и прочий интернационал, который — вольно или невольно, слегка отделился от массы финнов.
— А ведь мы чужаки, — негромко говорю черноволосому Хенрику, и достаю кисет. Дан охотно ухватил табака на халяву, следом подтянулся Оскар-панда…
… и мои слова упали на благодатную почву.
Сначала от финнов дистанцировались мы трое, а потом, по мере того, как аборигены начали заводиться всё больше, весьма живо обсуждая местную политику и то, кого нужно повесить, а кого расстрелять, фонтанируя кровожадными идеями о Всеобщем Счастье Страны Суоми, постояльцы гостиницы поделились на два лагеря. Не резко, нет…
Но в итоге «они» остались в крохотном холле, переместившись частично наружу и шастая туда-сюда, хлопая дверьми и пуская морозный воздух, выпуская взамен спертый, пополам с табачным дымом и алкогольными парами, а «мы» поднялись наверх. Не то чтобы мы разом сплотились, но большая часть остановившихся здесь иностранцев — моряки, которые по определению умеют встраиваться в коллектив, и притом любой, независимо от степени интернациональности и паскудности этого самого коллектива и встраивающейся личности.
«Три часа ночи» — отмечаю я «для истории», вытащив те самые, помятые и памятные «Сухарёвские» часы, ставшие для меня в этой жизни первыми. Спать никто не собирается, да и как тут уснёшь?! Стрельба хоть и сильно отдалилась, но стала заметно гуще, а вдобавок где-то вовсе уж вдали забухали орудия, и как бы не корабельные!
Устроились мы на втором этаже, заняв узкий коридор ближе к туалету, и несколько номеров, в которых настежь распахнули двери, а в парочке и окна для проветривания. Разом все закурили, загалдели, начали обсуждать ситуацию в меру своего понимания.
Я сижу на полу, подогнув под себя ногу и прислонившись спиной к обшитой досками стене. В руке, чтобы не выделяться, тлеет папироса, и время от времени я затягиваюсь, чтобы она не погасла.
— … чёртовы финны, — бурчит грузный, одышливый сосед слева, как я уже знаю — механик на каком-то мелком шведском транспортнике, — всё-то у них не как у людей!
— … а я тебе говорю, они все жиды! — в маленьких свиных глазках эксперта напротив — ноль готовности к диалогу, но святая уверенность в своей правоте, подтверждённая габаритами племенного быка, — Все!
С экспертом, в силу его внушительных габаритах не спорят. А нет… не только поэтому!
— Жиды, — закивали просвещённые европейцы, — всё так и есть!
— Христа распяли, — подвякнул кто-то православно, — Спасителя нашего!
В руку мне ткнулась липкая бутылка с каким-то пойлом, машинально беру и оглядываюсь.
— Глотни чутка, — щерится беззубо механик, доброжелательный и почти святой, как Мать Тереза, — добрая аквавита! Х-ха!
Выдох его заканчивается благородной отрыжкой, наполненной парами аквавиты, копчёной селёдки и табака, ну и больных, отродясь нечищеных зубов, но к запахам такого рода я давно привык.
Киваю… задержав дыхание, и приставив горлышко к губам, смачиваю губы, для видимости дёргая кадыком и стараясь не думать, что там в бутылке, и кто её касался губами. Сифилис, в том числе и бытовой — бич современного мира… а лечат ртутью[4], бывает даже — успешно. А ещё туберкулёз…
— … чёртовы русские! — врезается в череп дребезжащий баритон, — Поднялись на бунт сами, так какого чёрта…
Передаю бутылку назад, и механик, сделав пару жадных глотков, глубоко затягивается, как бы закусывая горючую жидкость, и передаёт бутылку дальше. Я слушаю про экспорт Мировой Революции, и к слову, народ высказывает в том числе и здравые мысли по этому поводу. Хотя бреда, разумеется, значительно больше…
— … а я тебе точно скажу — вся эта Мировая Революция — жидами и для жидов выдумана! — «Панда» уже окосел на старых дрожжах и наседает на свинообразного «эксперта», — Кто, как не они…
Эксперт, которому мой новый приятель зеркалит его же собственные мысли, кивает и кажется, считает «Панду» за отличного парня!
— … а я тебе — с крестей! — в одном из номеров играют в карты, поставив узкие кровати «на попа» и рассевшись на полу. Дыма там — столбом! Все пыхают так, будто задались целью поскорее потратить запасы имеющегося при себе табака.
— Мальчики, — пожилая прелестница, потрёпанная жизнью и тысячами херов, выглянула из номера по соседству, держась за дверь, чтобы не упасть, и глядя на нас косящими в разные стороны глазами, — кто хочет развлечься? Недорого?
Голос пропитой, хриплый. В качестве рекламной акции блядь вытащила из сорочки длинную грудь с крупным, обвисшим соском, и пожамкала её с улыбкой, которую сама, по-видимому, считала эротичной. Мятые губы с размазанной помадой, раздвинулись приветливо, показывая сперва недостаток окрашенных красным зубов, а чуть позже — язык с жёлтым налётом и немалые таланты к оральному сексу.
— О, фрекен! — шумно возрадовался один из моряков, отважно воздеваясь на ноги и отправляясь к ней штормовой походкой, — Вы… ик… прекрасны как утренняя роса, я… ик… мужественен и могуч, так почему бы нам… ик… не поебаться?
Прелестница жеманно захихикала и утянула могучего и мужественного моряка в номер. Поскольку дверь они не закрыли, вскоре мы все имели удовольствие слышать донельзя фальшивые стоны проститутки, а несколько минут спустя — победительный рык любителя подвядших прелестей.
К этому времени у дверей уже выстроилась очередь, в которой самые нетерпеливые заглядывали внутрь, комментируя увиденное и теребя через штаны первичные мужские признаки.
— … ух, как она его ногами обхватила! Горячая штучка!
В руку мне снова утыкается бутылка, но кажется, уже другая. Спрятав горлышко в кулаке, дёргаю кадыком и передаю её дальше. Кстати…
— Турецкий! — объявляю громко, — Угощайтесь, братья!
«Братья» ответили радостным рёвом, запуская в кисет загребущие лапы, и через несколько минут вернули почти пустым.
«Вовремя, — холодно отмечаю я, растягивая губы в приветливой улыбке, — чуть раньше, и моё предложение прозвучало бы подхалимски, чуть позже — уже не заметили бы, и забыли через пять минут».
Это странно, но ситуация, в которую я попал, будто встряхнула меня, ставя мозги на место. Появилось не просто желание жить, а вкус к жизни. Здесь и сейчас, сидя на полу и передавая бутылку по кругу, я чётко осознавал, что именно такие мгновения годы и десятилетия спустя, на склоне маразма, и будут вспоминаться как самое…
… нет, не лучшее, но яркое и выпуклое. Здесь и сейчас я живу!
— А я те г-варю… — отвлёкшись от своих мыслей, перевожу взгляд ссору, чувствуя себя естествоиспытателем в зоопарке. В желудке плещется толика алкоголя, в руке очередная самокрутка, которую я не курю, а в голове рефреном крутится «Эх, однова живём!»
— Нет, ты послушай…
Ссора пьяных не всегда интересна, особенно когда она происходит рядом, и последствия ссоры можно нечаянно ощутить на себе. Прислушиваюсь… кажется, спор по поводу очерёдности… хм, опыления. Да, так оно и есть!
— Вдвоём идите, — советую неожиданно для самого себя, или вернее — советует алкоголь во мне.
Престарелая блядь, захихикав, назвала меня «пошлым мальчиком», но ссора была решена.
— Что? — пожимаю плечами, отвечая на безмолвный укор механика, считающего себя добрым христианином, — Свен, эти два дурня сейчас бы подрались! Будь это обычный выходной, так и Бог с ними, а сейчас…
Качаю головой, и мой резон находит понимание…
… а ждущие своей очереди моряки — новый для себя опыт.
Какой же здесь, оказывается, невинный мир…
— Утром всё так или иначе решится, — озвучил один из моряков витающую в воздухе мысль, — надо ждать.
… и мы ждём.
Народ — в основном с оптимизмом, будто надеясь, что все неприятности рассеются с первыми лучами солнца, как дым. А я…
… всем седалищным нервом ощущаю, что снова вляпался в приключения! Хотя они, собственно, и не заканчивались…
К утру, беспрестанно накручивая себя и вынуждая к актёрской игре, я измотался совершенно, чувствуя себя на грани срыва. Во рту кислая горечь от табака, сердце часто бухает, а мышцы и суставы ноют так, будто я всю неделю упражнялся в ремесле грузчика, ночуя притом где-нибудь на бетонном полу.
Невольные мои товарищи, напротив, в большинстве своём успокоились и свято уверены, что всё обойдётся, и скоро можно будет посмеяться над ночными страхами. Несколько человек, опаздывая на свои суда, засобирались в порт, не дожидаясь скорого рассвета.
— … чёрта с два я здесь лишнего останусь, — укладывая немногочисленные матросские пожитки, громогласно басит Олаф, сухопарый норвег, длиннорукий и длинноногий, вымахавший под самую притолоку и уж явно повыше двух метров, но при этом он гармоничен, красив, ловок и отменно подвижен, — чертовы финны со своей…
Он длинно и изобретательно ругается, связывая воедино морскую терминологию, Священное Писание, химерологическое происхождение финнов и генеалогию большевиков, так что в конце моряки одобрительно загоготали и начали предлагать свои варианты, подчас более чем причудливые.
«До толерантности ещё очень далеко», — спокойно констатирую я, растягивая губы в одобрительной улыбке. Это даже не национализм, а скорее нацизм, притом неприкрытый, не отшлифованный, в его первозданном виде. Никто… ладно, почти никто не видит в этом ничего дурного, воспринимая расизм как норму.
С точки зрения Олафа и большинства собравшихся, представителей несомненной высшей расы, есть они, потомки асов и завоевателей мира, и есть все остальные…
… то есть ниггеры с монголами и жидами, которые по определению являются недочеловеками. А разные полячишки, ирлашки, славяне и финны — тоже люди, просто второго сорта. По определению.
В короткой речи Олафа, причудливо мешаются Асы, Ваны, Священное Писание, мнение приходского священника и отца, Дарвин и Ницше, давая на выходе тухлый фарш нацизма.
При этом Олаф знает, что я русский и дружески хлопает меня по плечу во время своего монолога, толи показывая тем самым, что я в его глазах выделяюсь из массы грязных славян, толи считая славян хотя и безусловно ниже себя, но всё же людьми, с которыми можно иметь дело. А может быть, я «хороший русский»?
Олафа легко представить на мостике драккара, в мантии судьи или во главе собственного бизнеса, но он, этот сверхчеловек, этот полубог, среди простых смертных… Но разумеется, это только здесь, на Землях Асов, среди прочих потомков богов и титанов! А если вдруг (не приведи Один!) ему придётся переехать куда-нибудь в Польшу, то он, как сверхчеловек, сразу займёт там подобающее ему место!
… аж скулы сводит.
Рукоять «Браунинга» в накинутом на плечи пальто дружески тычется в бок, и очень хочется вытащить его и познакомить со сверхчеловеком, но… молчу. Сколько ещё такого будет, даже представить сложно… но точно — будет!
— … и всякая там чухна не будет диктовать викингу… — продолжает свой монолог Олаф, спускаясь вниз по лестнице с несколькими единомышленниками. Слова «чухна», кстати, норвег произносит на русском, он вообще способный к языкам, хотя и несколько… хм, однобоко.
За ними, старательно топоча ногами, потянулись и остальные — провожать. За эти несколько часов «мы» о «они» уже успели поцапаться по самым ничтожным поводам, срывая друг на друге испуг.
То кто-то из «нас» выходил на улицу, вслушиваясь в ночь, и натыкаясь на финнов. То финны, добрая половина которых снимает номера наверху, пробирались мимо нас по тесному коридору к себе в номер или в туалет.
До драки не дошло, но искрит, чёрт подери! Так искрит, что рвануть может в любой момент. А межэтнические столкновения во время кризиса, это ж основа основ!
— … жидовская всякая сволочь воду мутит! — одышливо ругается механик, идя вниз по скрипящим ступенькам и не думая даже понижать голос.
— А чего от финнов ожидать? — оборачиваясь на узкой лестнице и создавая ненадолго затор, живо отзывается Панда и отпускает несколько солёных «национальных» шуточек, к которым я хотя и привык…
… но как же он, сука, не вовремя! Слышно же!
Финны внизу замолкают…
… замолкаем и мы. Слышен только скрип полов и тяжёлое дыхание. Всё будто перед дракой… а нас почти в два раза меньше, и это не детские гимназические драки, в которых редко заходит дальше сломанных рёбер и носов.
Перед нами портовые и железнодорожные рабочие — взрослые, матёрые мужики из низов общества, многие из которых прошли войну. Для них поножовщина — обыденность, а профсоюзная борьба за свои права означает стычки с полицией и штрейкбрехерами, после которых десятки людей оказываются в госпиталях, а нередко и на кладбище.
«Дело пахнет погромом» — деловито сообщил внутренний голос, обзавёдшийся по такому случаю еврейским акцентом.
Вон, здоровенный парняга, как две капли похожий на Вилли Хаапасало, разминает шею, не отрывая взгляда от Олафа, и на простоватом лице его прямо-таки написано желание «втащить» чужаку. Коренастый, белесый докер с широкими скулами и явной примесью лапландской крови, хрустит кулаками и смотрит на меня, на рюсся…
… обошлось. По крайней мере — пока. Позже, вероятнее всего будет ох как весело! Особенно русским… веналайнен… рюсся…
На улицу, застёгивая пальто, я вывалился с облегчением — лучший бой тот, который не случился. Было за что драться, и то сто раз подумал бы…
… мельком успеваю заметить, что глаза у финнов нехорошие. Мы не переиграли их, не передавили взглядами. Они просто ждут… чего-то. Отмашки, наверное! Когда точно будет ясно, что — можно! Вот тогда они всё припомнят… всем… и не факт, что именно нам. Просто — припомнят. С процентами.
— Красная сволочь! — один из моряков оставляет за собой последнее слово, захлопывая дверь с видом победителя. Хельсинки действительно «красный» город, равно как и почти все крупные города Финляндии. Не большевистский, нет… ну да какая к чёрту разница! Левые эсеры, анархисты и прочие — одна сволочь[5]! Но ах как зря он это сказал…
Воздух на улице сырой, невкусный, пахнущий железнодорожными мастерскими, портом и дымом недалёких пожаров. Но после табачного угара не могу надышаться, и дышу чуть ли не до боли в лёгких, насквозь пропитавшихся табачным дымом.
Под ногами мокрый снег, грязный, многажды перемешанный сапогами и ботинками, с промоинами воды, в которой плавают островки рыхлого льда. Скользко, сыро, ветрено. На улице горит единственный тусклый фонарь, но кое-где светятся окна, и в общем, ориентироваться можно.
Олаф с товарищами, оскальзываясь, уходя вдаль, не оглядываясь. Несколько десятков метров, и они скрылись из вида.
Гулко ухают пушки, следом слышно пулемётное стакатто, трещат выстрелы из винтовок, что-то рвётся вдали, и снова слышны выстрелы артиллерии.
— Корабельные, — закуривая, со знанием дела говорит один из моряков, прислушиваясь к звукам редкой канонады, — шестидюймовая ухнула!
— Русский Флот, — согласно кивает механик, и остальные соглашаются с ним. Да собственно, больше и некому… а у меня аж зубы сводит. Как всё это не вовремя!
Во время Февральской Революции матросики в Хельсинки-Гельсингфорсе поддались р-революционному угару и левацкой пропаганде, и изрядно сократили количество офицеров на кораблях. Цифры называют разные, да и интерпретация события отличается порой диаметрально.
Одни увидели в этом происки вражеских разведок и в подтверждение своей версии ссылаются на опыт Французской Революции, когда британские агенты руками местной сволочи изрядно ослабили французский флот. Сперва — убив лучших офицеров, а после — устроив гонения аристократии, которой среди флотских всегда было полно.
Другие говорят, что морские офицеры, которых озверевшая матросня сбрасывал с кораблей на лёд, топила в полыньях и вешала на реях, вполне заслужила своей участи. Дескать, остальных-то не тронули! Нормальных.
А убивали, дескать, только «дантистов» и любителей закручивать уставные гайки, подводя служивого человека под трибунал за всякую мелочь. Ну и интендантскую сволочь, их-то всегда есть за что!
Чёрт его знает… Но верно то, что насытившись крови, матросы вернулись на корабли, где и сохраняли какое-никакое, а подобие нейтралитета, неся донельзя странную службу и не вмешиваясь в дела Княжества Финляндского, отныне независимого государства.
Большевики, меньшевики, социал-демократы… но более всего — обычные анархисты, признавшие власть Петрограда ровно в той степени, в какой она их устраивала. А теперь, значит, вмешались в Гражданскую Войну чужой страны…
— Как всё это не вовремя! — непроизвольно вырывается у меня вслух.
— Если начала бить корабельная артиллерия русских, — постоянно затягиваясь, начинает грузный механик с именем Петер Ульрих.
… а у меня закладывает уши от подавляемой ярости. Русские! Снова русские! Не красные! Не взбунтовавшиеся матросы-анархисты! Русские! Притом наверняка, зная сущность анархизма, в боях принимаю участие далеко не все, возможно даже — меньшая часть.
«А отвечать за это, как всегда, будет народ… Весь, — бьётся у меня в голове, — И никому, ни в какие времена, не будет интересно, как всё обстояло на самом деле!»
Тем временем на горизонте начало всходить солнце, и небо окрасилось в цвет сырого мяса. Ветер принёс химический запах гари, и снова донёсся звук пушечных залпов.
— Уходить надо, пока не поздно, — постановил Петер Ульрих. Я думаю иначе… но какого чёрта?!
Оставаться здесь, одному, с горничной с лошадиной физиономией и тем широкоскулым, с примесью лапландской крови, может быть опасней, чем уходить в рассвет в воющий город!
Забежав наверх, быстро одеваюсь и подхватываю чемодан на спину, приспосабливая его парусиновыми лямками. Получается какое-то подобие рамочного рюкзака, притом даже вполне сносное. В левую саквояж, правая в кармане, сжимает «Браунинг» и бегом-бегом-бегом вниз по лестнице!
К чёрту Финляндию! К чёрту всё! Это ещё не настоящая Европа!
— Рюсся… — скалит крупные, лошадиные, отродясь нечищенные зубы скуластый финн с лапландской кровью, привалившись к входной двери. Нехорошо щерится, ножичком финским поигрывает, а вокруг — рожи. Финские, что характерно. Недружелюбные.
А у меня спину оттягивает чемодан, и дружественных рож вокруг — нет, все на улице, ждут. Надеюсь…
Быстро прогоняю ситуацию в голове: сбросить чемодан, выхватить «Браунинг»… нет, не успеваю ничего! Не помню точных цифр, но на расстоянии до трёх метров нож эффективней пистолета. Быстрее.
Ни-че-го… бьётся в висках, и все остальные мысли пропадают, остаётся только угрюмая решимость умереть не в одиночестве, а захватив с собой как можно больше финнов. Успею… и наверное, даже не одного.
В левый рукав проваливается нож, тычась рукоятью в ладонь. Правая готова разжаться, отпустить саквояж и… сколько ни успею, а все — мои!
— Рюсся, — снова скалит зубы финн.
— Чухна, — скалю зубы в ответ, и мне, чёрт подери, смешно! Губы сами раздвигаются в улыбке — той самой, на зависть всем гаргульям с собора Парижской Богоматери. Меня сейчас будут убивать, это же так смешно! Играем в гляделки… я вижу его зрачки, прожилки глаз, время замедляется…
Меня обступили тесней, слышу смешки, разговоры на финском, а потом внезапно…
— Веналайнен… — склонил голову скуластый страж Врат, отступая в сторону. Он не боится, нет… это что-то другое. Уважение к сильному противнику? Не знаю…
Вышел, и как меня бросило в пот! Разом, будто в одежде сунулся в сауну и задержался там. Литр через поры выступил, не меньше.
— Ну? Всё? — нетерпеливо сказал Петер Ульрих, притоптывая ногой, — Пошли!
Пошли быстро, без лишних разговоров. Только механик ещё раз обернулся и смерил меня задумчивым взглядом, но смолчал.
— Давайте через переулок… — изредка командует кто-то из моряков, и мы лезем через какие-то закоулки, оскальзываемся на возвышенностях и влезаем в лужи, таящиеся под рыхлым снегом. Под ногами то снег, то сплошная вода, то чёрные пятна грязи с буро-жёлтыми прожилками прошлогодней травы, но хуже всего — грязная, мокрая брусчатка, скользкая неимоверно.
— Якорь мне в жопу! — тихо, но очень эмоционально ругается Панда, упав задницей в лужу со всего размаху. Смеёмся тихонечко…
— Тихо! — почти тут же приказывает Эрик, боцман с «Кашалота». Как вкопанные… слышится приближающаяся стрельба.
— Назад, — командует Петер Ульрих.
… но мы не успеваем.
— Стоять! — и лязг взводимых затворов, от которых холодеет душа, — Кто такие?!
Финны. Мужчины средних лет в гражданской одежде, небритые и самые что ни на есть обычные. Разве что основательные такие, увесистые. Не буквально, а так… видно, что люди, уважающие себя.
Вооружены разнообразно, но серьёзно — тут и винтовка «Маузера» со снайперским прицелом, и трёхствольное охотничье ружьё с внушающим почтение калибром. На рукавах белые повязки, уже легче…
— Моряк… — на финском отвечает Петер Ульрих, а дальше я понимаю через пятое на десятое, — Гражданские… домой… идти…
— Ступайте! — коротко приказывает старший из белоповязочников, шевельнув дулом ружья, — Да осторожней там! Снаряд, он гражданства не разбирает.
Эрик, до того державшийся напряжённо, переглянулся с несколькими товарищами-шведами и заговорил сперва на финском, и почти тут же перескочил на шведский, который я понимаю достаточно хорошо…
… и понимаю, что наши пути расходятся. Нюансы не улавливаю, но это какой-то шведский центр чего-то там… и принимают, что характерно, только шведов. Взмах рукой, скупые кивки… и они пошли своей дорогой, ну а мы, не-шведы — своей. Семь человек.
Настроение слегка подтухло, хотя винить шведов я не могу… Да и в чём?!
Короткая перебежка через широкую улицу, и как же, зараза такая, мешает принайтованный за спиной чемодан! Чемодан, саквояж, ледяная грязь под ногами, кроваво-тухлый рассвет, пробивающийся через грязно-серые облака и дым многочисленных пожаров…
… а ещё стрельба. Снаряды стали рваться на улице, оставляя глубокие воронки и разрушая при попадании целые дома. Сердце колотится, дыхание давным-давно запалённое…
Бегом… упасть в воронку, переждать. Рядом тяжело дышит Петер, лицо у него багровое, предынсультное. А я, ещё не отошедший толком от простуды, немногим лучше. Да ещё чемодан…
Гулко бахают взрывы, слышны пулемётные очереди, потом взрыв… Затишье.
Киваю механику и встаю, подавая тому руку и помогая подняться. Вместе вылезаем из ямы, и ноги, чёрт подери, подгибаются! А ещё я ни черта не могу понять, где же мы находимся?! Вчера попытался привязаться к карте, и вроде как получилось, но после…
После были закоулки и проулки, пробежки по железнодорожным путям, воронки и разрушенные дома, изменившие облик города. Могу только догадываться, да и то — примерно!
Обстрел прекратился, и мы припустили со всех ног. Выбрались…
— … стоять! Стоять, суки! Ну! — и лязг взводимых затворов. Не сразу понимаю, что сперва приказали на русском.
— Кто такие? — фу ты, ну ты… бескозырка, расстёгнутый ворот… и взгляд человека, привыкшего убивать. Зрачки огромные[6], шрамированная щека дёргается, и ах, как ему хочется нажать на курок или ткнуть штыком в живое[7]… А за ним шестеро товарищей, и все, что характерно — с винтовками!
— Моряки! — мешая морской балтийский жаргон с дрянным английским, быстро отвечает Петер Ульрих, и едва заметно запнувшись, добавляет:
— Датчане!
— Федулов! Ну-ка, братка, обыщи их, — не то приказывает, не то просит шрамированный. Чёрт их знает, как там у анархистов с приказами… или кто они там?
— Ну-ка… — один из моряков, отдав винтовку товарищу, опершемуся на них, как на костыли, как-то очень ловко зашарил по карманам Густава, красивого и щеголеватого парня, одетого с претензий на шик. В понимании выходца из низов, разумеется.
Р-раз… и серебряные часы меняют хозяина, а ещё один р-революционный матрос, отставив винтовку по примеру товарища, обшаривает механика. Я ставлю на землю саквояж и снимаю чемодан, поводя плечами…. как же я устал!
— … жирные караси! — слышу возбуждённый говорок одного из моряков, — Ваня, ей-ей, да не убудет с них!
— Да отдай же ты, чёрт… — ткнув механика под ложечку, он хватает того за руку, и вывернув кисть, пытается содрать массивное обручальное кольцо, намертво приросшее к толстому пальцу, — ишь, жадоба какой!
Не все революционные матросы согласны с экспроприацией ценностей их чужих карманов, но…
— Да какие они моряки! — напоказ горячится Федулов, сдирая кольцо, — Буржуи! Как есть, буржуи замаскировавшиеся!
— … прекратить! — слышу издали, и вижу торопливо приближающуюся фигуру в долгополом кожаном плаще, — Товарищи матросы, проявите революционную сознательность…
— Ряба? Ты? — спотыкается комиссар на полуфразе.
— … гнида! — с силой тычет один из матросиков наганом в грудь Панде, — Я тебя…
… а тот, так и не протрезвевший, толкает революционного матроса в грудь в ответ и…
… выстрел! Наверное, случайный…
Но уже вздёргивается к обтянутому бушлатом плечу «Мосинка» с примкнутым штыком, и события ускоряются многократно!
Тычется в ладонь деревянная рукоять финского ножа, миг…
… и комиссарское горло прочерчивает узкая красная полоса! До шейных позвонков.
А я уже делаю шаг вперёд, и подбив рукой винтовку вверх, вбиваю лезвие ножа в глазницу усатому, зверски ощерившемуся матросу, и…
Время, время!
… пытаюсь подсечкой уронить третьего, но не удержавшись, падаю вместе с ним. Но я мягко, а тот — бревном на брусчатку!
Ещё в падении успеваю заметить, как Ульрих Петер, повалив Федулова, ещё недавно выворачивавшего ему руку, вбивает его голову в брусчатку мостовой. Раз, другой…
В падении, извернувшись самым немыслимым образом, ухожу от длинного, неумелого штыкового укола. Не учат моряков штыковому бою, и хорошо, что не учат!
Тут же, оттолкнувшись ногой от всё ещё бьющегося в агонии комиссара, не вставая, проскальзываю матросу с винтовкой между ног и режу внутреннюю поверхность бедра. Раз, другой… а потом вбиваю нож в пах!
Вскакиваю…
… и всё уже закончилось. Закончились. Мертвы революционные матросы, затихают предсмертные судороги лежащего в луже крови комиссара…
Панда мёртв, такой ещё недавно смешной… Мёртв и Петер Ульрих. Один из датчан зажимает раненый бок. Я в кровище, и выгляжу, наверное, натурально — Дракулой! Чемодан на спину, саквояж в руку.
Но уже гремит…
— Стоять, суки!
… и стреляют на бегу товарищи убитых нами матросов. Пока — мимо.
Бегом, бегом, бегом…
Бегу из последних сил, ноги натурально подкашиваются, а дыхалка, сорванная короткой, но ожесточённой схваткой, отказывается нормально работать. Дышу сипло, запалено… и не черта не получается дышать по правилам! Рот пересох, пузырятся сопли, а чужая кровь, которой до чёрта попало мне на лицо, да и не только на него, начала шелушиться и стягивать кожу.
— … мы вас, сук… — доносится сзади прерывистое и яростное, — на ремни…
— Долго… умирать будете!
Выстрелы, выстрелы… стреляют на бегу, и пока — мимо! Пробегая мимо чудом сохранившейся зеркальной витрины, успеваю заметить краем глаза, как один из преследователей, закусив зубами ленточки бескозырки, встал на колено, вскидывая винтовку к плечу.
Резко шарахаюсь в сторону! Звучит выстрел… Шарахаюсь в другую…
… выстрел и мат! Мимо! Но расстояние чуть сократилось…
Ноги дрожат, норовят согнуться, и больше всего хочется — упасть! Плевать уже, что убьют. Нельзя так, невозможно просто! Кажется, будто вся жизнь — бег, запалённое дыхание, выскакивающее из груди сердце и подкашивающиеся ноги, которые от усталости сводит злая судорога.
— … на кол! — доносится яростное и прерывистое! — За Сашку!
… и сразу находятся силы бежать! Эти не просто убьют, они до-олго могут убивать. Они уже попробовали человеческой крови, когда забивали до смерти, стреляли, сбрасывали на лёд и топили ненавистных офицеров. Да поверх этого — идеология «Режь буржуев!», кокаин и месть за убитых товарищей. Нельзя к ним попадать живым… нельзя!
Воздух уже не хватаю ртом, а натурально кусаю! Он твёрдый, холодный, колючий и проваливается в лёгкие, острыми гранями раздирая их в кровь. Больно дышать…
— Х-ха… — вырывается у меня, когда под дрогнувшую ногу попадает кусочек льда, и я черепахой валюсь на спину! Барахтаюсь томительные секунды, хватаю воздух руками, но ухитряюсь воздеть себя на ноги, и снова начинаю бежать.
Тяжёлый чемодан чертовски мешает, и я думаю, как бы половчее сбросить его на хрен… Но нет. Вот так, на бегу, его точно не сбросишь, а нож остался в паху того матроса.
«Вот почему на кол…» — мелькает в голове, и снова бег… снова падаю, и снова встаю. Выстрелы, выстрелы, выстрелы… пули толкают меня в спину, и каждый раз — смертный ужас, волосы дыбом! Но нет, спасает чемодан…
Предательски хрустит колено, и я начинаю припадать на левую ногу, но всё ещё не слишком отстаю от датчан, спины которых мелькают метрах в двадцати пяти впереди.
Взрыв! Между мной и датчанами впереди встаёт на дыбы земля, брусчатка, снег и грязная вода. Но я, двигаясь уже какими-то рывками, рвусь вперёд. Снаряд, если что, он сразу… Ну или по крайней мере — быстро!
Оскальзываюсь и падаю в неглубокую воронку, но выбираюсь почти тут же, успевая оглянуться. Отстали! Не сильно, но отстали!
Снова бег, выстрелы и толчки в спину. Впрочем, редко. Много чаще они цвиркают рядом, рикошетят от мостовой и стен домов.
Пулемётное стакатто… падаю, но ползу вперёд. Не в меня! Но и не в преследователей. Здесь свой праздник, и мы на нём лишние.
Ползком, потом на карачках, аки гордый лев, и снова на пузе, собирая в пальто, и далее, до голой кожи, всю хельсинскую грязь. Дышу через раз, с присвистом, но ползу, бреду и бегу вперёд. Глаза заливает то ли пот, то ли грязная вода… А чёрт его разберёт!
… но оторвался! Оторвались.
Не полезли революционные матросы под чужие пули. Видно, жить хотят больше, чем отомстить за товарищей.
— Догнал? — прерывисто выдохнул один из датчан, обернувшись на меня. А рожа… не вдруг и поймёшь, что этот клошар и щеголеватый чистюля Густав — один и тот же человек. Но… улыбается. Рад.
Может быть, не только мне, но и тому, что мы вообще оторвались, живы пока, и можно дышать, дышать, дышать…
Дальше пошли уже медленней, но всё ж таки не мешкая. Некогда! Прохожих на улицах почти нет, а те, что есть, то почти все вооружены или как мы — бегут куда-то и от кого-то. Кто есть кто, понять ни черта невозможно! Все спешат, пригибаются, прячутся друг от друга и боятся…
А ещё бы! В один день — Красный Мятеж и корабельные пушки по городу! Много ли надо обывателю? Даже если он некогда воевал, сидел в окопах и сходился в штыковых с неприятелем.
Ведь сейчас сражение идёт не где-то там в специально отведённых местах на линии фронта, где специально обученные, давшие присягу люди убивают друг друга во имя чужих интересов, а в мирном городе! Городе, где живут не только мужчины, способные носить оружие и (главное!) желающие это делать, но женщины, дети, старики.
Да не абстрактные старики, женщины и дети, а его, обывателя, родные, на которых падают тяжёлые снаряды корабельной артиллерии! А в родном городе обывателя — чужие люди с оружием в руках, решившие навести порядок так, как они его понимают.
— К стене, — хрипло сказал кто-то из впереди идущих датчан, — плотнее! Порт в той стороне, и значит, снаряды будут лететь на ту сторону улицы.
Прижимаемся… Плотно! Так плотно, как только можем, обтираясь грязной одеждой о дома и собирая побелку.
— Бегом! — командует красавчик Густав, явно ориентирующийся в Хельсинки лучше других, и мы бежим. Потом замираем, прячемся… и снова идём.
Время уже перевалило за полдень, когда мы чёрт те какими путями вышли к порту, но притом как-то сильно сбоку. Какие-то пристроенные возле порта даже не складские помещения, а скорее большие сараи, донельзя кривые и напоминающие времянки, построенные из Бог весть какой дряни, и наполненные, скорее всего, такой же дрянью.
Хорошо спрятанный, аккуратный пролом в стене, прикрытый старыми гвоздлявыми досками. Мне, чтобы войти, пришлось снять чемодан, о котором я позабыл! Сказать кому… а вот получилось именно так!
Протискиваемся внутрь, тяну чемодан за лямки. Нет сил, чтобы просто идти, сплошные морально-волевые, а не мышцы, нервы и сухожилия. Нет их! Воплощённая Воля, тяга к жизни.
Внутри, на удивление, не слишком даже и темно, хотя не горит ни единой лампочки. Немногочисленные грязные окошки под потолком и многочисленные прорехи в крыше дают достаточно освещения. Помещение завалено ржавым хламом — так, что сам дьявол ногу сломит!
Старые станки, якоря, сваленные в кучу проржавелые рельсы. Лабиринт! Но Густав ориентируется вполне уверенно, что значит — бывал. Ну… контрабанда по нынешним временам решительно осуждается Законом, но лояльно воспринимается людьми.
«Надо бы сохранить контакты, — мелькает вялая мысль, — не помешает».
— Разведать надо, что там в порту, — выдыхает Густав, оббегая нас глазами. Встаю… и только потом осознаю, что вечное моё «Кто, если не я» в данном случае сработало не совсем к месту.
Остальные сидят, не в силах встать. Ну да… я-то пусть даже с чемоданом, пусть не отошедший толком после болезни, но всё ж таки тренированный спортсмен. А моряки хотя и привычны к тяжёлому труду, но уж точно — не к таким пробежкам!
— Не спеши, — советует Густав, зябко поведя плечами, — след в след, как в лесу! Здесь в иных местах двинешься лишнее, так не то что загремит железо, а и засыпет к чертям!
Киваю молча, да и что тут скажешь? Всё понимаю… Густав, похлопав себя по карманам, вытащил было кисет с табаком, но передумав, положил обратно, скривив лицо.
— Потом… — сказал он сам себе.
Пошли по железному лабиринту — след в след, как велел датчанин. Местами здесь и действительно… разом накроет железная лавина! Хор-рошее место для тайников!
Далеко идти не пришлось. Густав, кошкой взобравшись наверх к одному из окошек по качающемуся под ногами металлу, показал пример, и через минуту мы осторожно выглядывали сверху, стараясь не прислоняться к грязному стеклу.
Не сказать, что внизу шатаются толпы вооружённого народа, но мелькают, и все, что характерно, с оружием! Выстрелы тоже слышны, хотя и редко. Ну да понятно… Против массы вооружённых матросов, подкреплённых корабельными орудиями, гражданские не вытягивают при всём желании. Благо, стоянка военных судов достаточно далеко, и серьёзных сил красных здесь не должно быть по определению.
— Ночью пойдём, — тихо сказал датчанин, спустившись вниз.
— Ночью пойдём, — достав трубку и кисет, повторил он, когда мы вернулись к остальным, — Порт под красными, сейчас не стоит соваться. Пройти, может быть, и пройдём…
Он пожимает плечами и замолкает, раскуривая трубку и давая остальным самим оценить риски. Решаем переждать.
… а я только сейчас начал нормально дышать. Сразу ушли куда-то морально волевые, и пришла слабость, желание свернуться калачиком, а ещё — холод. Я же, оказывается, насквозь промокший!
Ругаясь на всех известных языках, берусь за чемодан, прислоненный к старому, наполовину разобранному станку, и…
… батюшки! Пулевых отверстий более полудюжины, а поверху — там, где была бы моя голова, изрядный кусок кожи располосован, не иначе как осколком! В образовавшуюся дыру вывалилось бельё, да торчит уголок учебника, будто обрубленный топором.
Холодно… быстро убираю лямки, расстёгиваю ремни, и вспоротое брюхо чемодана показывается моим глазам.
— Да чёрт… — вырывается у меня. Внутри — одни сплошны дыры, и мало того — некоторые из них обугленные! Не всерьёз, а так… Но одежда попорчена изрядно.
Впрочем, плевать! Есть сухое бельё, тёплые подштанники и даже свитер плотной норвежкой вязки, и я, не теряя времени даром, начинаю переодеваться, вытряхивая на пол пули. Выбрав сухое место, срываю сырую одежду и кидаю её на ржавый металл, чтобы хоть как-то просушить.
Дрожа всем телом, наскоро обтираюсь простреленными подштанниками и сорочками, приобретающими вид заслуженных половых тряпок. Ещё одна сорочка…
Но уже колотит дрожь, и я быстро одеваюсь, стоя босыми ногами на ворохе испорченного белья. Надеваю две пары шерстяных носков и снова вбиваю ноги в сырые ботинки. Ну нет запасных! Как нет и запасного пальто, отчего я одеваю на себя всё, что только возможно, и сам себе начинаю напоминать городского сумасшедшего.
Но сухо! А ещё — почти тепло, хотя дрожь никак не проходит, и это мне решительно не нравится! Состояние полуобморочное, хочется лечь и не вставать, болит горло и ломит не только мышцы, но и суставы, а голову начинает сжимать металлический обруч, предвестник грядущей мигрени.
Датчане тоже переодеваются, меняют носки и выжимают мокрую одежду — кому есть во что переодеться. Но они, в отличии от меня, не ползали по-пластунски и не падали так часто, отчего и не слишком промокли.
Ганс, рыжебородый здоровяк из Ютландии, движется медленно, как сонная муха, оберегая раненый бок, перемотанный чёрт те чем на скорую руку.
— Давай-ка я гляну, что там у тебя с раной, — предлагаю я, и не дожидаясь ответа, начинаю развязывать грязный, пропитанный кровью узел, — Присядь… Густав, кинь моё пальто на ту кучу досок! Садись.
Ганс покорен и вял, бледно и как-то безнадёжно улыбается, усаживаясь на пальто.
— Соображаешь? — интересуется Олаф, ковыряя в носу грязным пальцем.
— Немного, — отвечаю рассеяно, рассматривая рану. Сама по себе она не опасная, пуля всего лишь прочертила длинную кровавую борозду аккурат под нижними рёбрами. Если бы ютландцу сразу оказали первую помощь, то при должном уходе он забыл бы о ранении недельки через две. А сейчас…
— … спиртное есть? — интересуюсь я, выбирая среди своих простреленных рубах те, что почище, — Рану промыть.
— Да и не только, — хрипит кто-то из датчан, и мне передают бутылку дешёвого, но крепкого картофельного пойла. Протираю алкоголем руки, затем осторожно промываю рану и как могу прочищаю её, и при этом действе Ганс уплывает в страну грёз и мечтаний, но что характерно — молча.
— Ну как? — кусая ус, оперевшись бедром о станину раскуроченного станка, спрашивает Густав.
— Так… — пожимаю плечами, продолжая перевязывать парня, — сами видите. Крови потерял много, да боюсь, как бы заражения не было.
Завздыхали, совместными усилиями привели ютландца в чувство, помогли ему одеться и сунули в руки фляжку с чем-то горючим и вкусно пахнущим, к которой Ганс и присосался, как к материнской груди. Вскоре он заулыбался, слегка порозовел и явно опьянел. Ну да много ли надо после такой потери крови?!
Мне тоже хочется вот нажраться и не думать ни о чём… Но пересилив себя, занялся разбором вещей, которых осталось удручающе мало.
— Трассирующими, сволочи, лупили, не иначе, — бурчу я, перебирая книги и рубахи, пришедшие в полную негодность. Мало того, что продырявлено, да ещё и будто обожжено!
Заодно, подобрав с пола пули и отряхнув, кидаю их себе в кисет, на память. Две от трёхлинейки, каким-то чудом не пробившие мой импровизированный щит, «Арисака», «Винчестер» и «Маузер» по одной. Сохраню, если получится, и что-то мне подсказывает, что с моим везением сувениров такого рода у меня может накопиться ох как много!
Перекладываю одежду, разглядывая дырки и морщась с всё сильней. Если пуля прилетает в одежду, сложенную стопочкой, штопать там… много.
— Да какого чёрта… — обозлился я, — бегать с дырявым хламом под пулями!
Решительно отделяю продырявленную одежду и попорченные книги, более всего расстраиваясь именно последнему. С собой у меня учебники, как некий символ моего студенчества и нежелание тратить время впустую, и не то чтобы очень ценные, но всё ж таки далеко не дешёвые томики из последней букинистической партии, которую не удалось удачно пристроить.
Ну и разумеется — относительно недорогой хлам, призванный отвлекать таможенников и не копаться слишком уж тщательно в моём багаже. Впрочем, все эти Венеры, Психеи и Ганеши вполне ликвидны, так что…
— … оставляю, — откладываю Ганеша и беру в руку маленькую Венеру, с округлой бронзовой задницей, повреждённой пулей, но всё-таки оставляю. По крайней мере, пока…
Пока я перебираю вещи, датчане, с вялым интересом поглядывая в мою сторону, устроились как могли удобно, и завели разговоры о недавнем, щедро мешая их с политикой, географией и ругательствами.
На свет Божий появился табак и алкоголь в немалых количествах, да и не только они, отчего я почувствовал некоторое облегчение, ибо чемоданный мой одиотизм не оказался чем-то из ряда вон! Никто не бросил свои пожитки, будто то матросский деревянный сундучок, чемодан или мешок с широкой лямкой через плечо.
«Жадность и глупость интернациональны» — констатировал я, язвя самоё себя, увидев такие матросские ценности, как дешёвый картофельный алкоголь в товарных количествах, остро нуждающиеся в починке запасные ботинки и сапоги, грязное нижнее бельё, с полпуда мёрзлых яблок, мелких и кислых даже на вид, и купленный по дешёвке домотканый половичок. Утешить себя идиотизмом матросни, впрочем, не слишком-то удалось…
— Всё… — констатирую я результаты своих трудов, отряхивая руки и с немалым трудом вставая с корточек. Чемодан на выброс, а от всего немалого багажа остался только саквояж, не самый большой узел с бельём, куда я завернул и ликвидные статуэтки, да туго перевязанная бечевой стопка книг, доходящая мне до середины бедра. Расположившись кто где, в ожидании ночи ведём беседу ни о чём. Все слишком устали, отчего разговор выходит обрывистый, с перескоком с темы на тему. Ругают датского премьера, русского царя и всю Великокняжескую свору, финских политиков, большевиков и…
— … не европейцы, — качает головой Густав, сосредоточенно набивая трубку. Он вздыхает и старательно огибает меня взглядом, что значит — не хочет обидеть, но считает своим долгом донести горькую правду, или вернее — то, что он считает правдой.
— Русские… — он затягивается и выпускает клуб дыма, — по своей сути азиаты. Не обижайся!
Он выставляет вперёд руки.
— Я не о… — защёлкав пальцами, Густав секунд тридцать подбирает слова, — Не о крови! Душа, понимаешь?
Киваю, что дескать, понимаю… и зеваю украдкой. Сколько раз я слушал это, даже приблизительно сосчитать не могу! Тогда ещё, в двадцать первом веке…
… и вот сейчас.
— … народ, который любит кнут и не свергает тиранов, азиатский по своей сути, — разглагольствует он, — Не все! Я же вижу, что ты… ну, европеец по духу, да и наверное, по крови?
Киваю… а чего спорить? Приводить контраргументы и рассказывать, что демократия в Европе, изобретение не такое уж давнее, и что в Российской Империи восставших крестьян усмиряли пушками, и что таких случаев было не десятки и даже не сотни, а тысячи…
… бессмысленно. Да и отчасти он прав… Отчасти! Здесь и сейчас «азиатчина» это синоним тьмы, невежества и отсталости. Вспомнить если, сколько в России грамотных, вспомнить «железный занавес», придуманный отнюдь не большевиками, «ловушку нищеты» и прочее, что перечислять можно бесконечно долго, то выходит, что… не так уж он и не прав[8]!
… но всё равно обидно.
Коротаем время, беседуя о разных разностях, едим мёрзлые яблоки и курим. Пить, кроме картофельной выпивки, решительно нечего.
Хотя вокруг много грязно-ржавых луж, терпим. Народ собрался бывалый и понимающий, что от такой воды ты может и не станешь козлёночком, но животом будешь маяться очень и очень всерьёз! Но не сказать, что мы так уж сильно мучаемся от жажды, погода очень сырая и влажность, по ощущениям, процентов этак под девяносто.
Ганса лихорадит. Меня не так чтобы сильно… но потряхивает. Простыл, и кажется — всерьёз. Всё никак не могу согреться, хотя одет достаточно тепло. В попытках не замёрзнуть окончательно, много хожу, делаю короткие частые разминки да провожу бой с тенью, неизменно выигрывая у последней.
Всё время поглядываем на часы и в окошки, когда же стемнеет… С наступлением сумерек все начали нетерпеливо поглядывать на Густава, но тот, хотя и тяготится вниманием, пытается балагурить и делать вид, что ничего не понимает и не замечает. Наконец, где-то через час, он выкурил трубку и выскользнул в темноту, отказавшись от моей помощи.
— … вернусь, и в баню, — негромко говорит Олаф, просто чтобы говорить что-то.
— Да, — вяло улыбается Ганс, пытаясь держаться бодрячком, — я тоже.
— Угум…
Говорим вовсе уж ни о чём, тяготясь тишиной и постоянно замолкая, вслушиваясь в темноту. Порт не спит никогда, да и на складе что-то шуршит, капает и лязгает, не переставая. Нервы на пределе…
— Всё чисто, — коротко сообщает возникший из тьмы Густав, устало падая задом на половичок и подвигая сидящего на нём Свена. Подрагивающими руками он достал трубку и начал набивать, — Нас…
Затяжка.
— … ищут, — сообщил он, и взгляды датчан скрестились на мне, но этим дело и ограничилось. Все прекрасно помнят, что нас тогда начали убивать…
— Всё, — докурив, Густав выколотил трубку и бережно спрятал её, — пора.
— Ты как? — поинтересовались мы с ним одновременно у Ганса.
— Дойду, — слабо улыбнулся тот, — не родился ещё тот стрелок, который меня убьёт.
Подхватили вещи и пошли за контрабандистом кружными путями, то и дело прижимаясь к стенами и замирая, приседая за штабелями досок, а то и возвращаясь назад. Кружили этак долго, и у меня от усталости начали на ходу закрываться глаза.
Но вот оно, обшарпанное судёнышко под флагом Аргентины, трап…
… а далее всё обыденно. Никакой стрельбы, бондианы и прочего, чего подсознательно ожидалось. Был матросский кубрик со спертым, сырым и изрядно вонючим воздухом, брошенные под койки вещи и елё тёплые, вялые струи душа, а потом — чистое, застиранное, многажды штопанное бельё не по размеру, сладкий некрепкий кофе с галетами, и сон…
… и никому до нас не было дела. Утром мы снялись с якоря и вышли в море.
— Ряба?
… и я наконец-то понял, что это сон, и что убитый мной Севка Марченко мне только снится, но…
… легче от этого не стало. Снова и снова, в разных вариациях — кожаный плащ, перерезанное горло…
— … такая, скажу тебе, девка! Огонь! — слышу на грани сна и яви, усилием воли просыпаюсь, но встаю с узкой койки не сразу, пытаясь сперва собраться воедино, из тысяч и тысяч кусочков паззла, рассыпанных между сном и явью. Чувствую себя препаршиво, и это тот самый случай, когда физическое состояние полностью гармонирует с душевным.
«Не весь собрался, — мелькает на грани полусна, — какие-то кусочки меня остались там…»
А потом я просыпаюсь окончательно, и сон быстро выветривается из памяти. Остаётся только высокая фигура в кожаном плаще, перерезанное горло и…
«Ряба?»
Севка… мы не то чтобы дружили, но всё ж таки почти приятельствовали, а потом наши пути разошлись, но при нечастых встречах общались вполне приязненно. Притом, что оба мы придерживались левых взглядов, вышло так, как вышло. Я — умеренно-левый, а Севка… не уверен, что он был таким уж радикалом, скорее тот же выверт Судьбы, что и у меня.
До сих пор вспоминаю тот чёртов броневик и пулемётную очередь, прорезавшую студентов, собравшихся возле Университета. Пролившаяся кровь моих товарищей поставила точку на нежелании участвовать в Революции каким бы то ни было образом, и я, до того даже не думавший брать в руки винтовку, пошёл по кровавым следам и убивал, убивал…
Очень может быть, что у Севки был свой броневик, приведший его к революционным матросам Гельсингфорса, и что он (скорее всего!) был искренен в своём порыве прекратить чинимое матроснёй. Но нас уже убивали…
… а потом я убил Севку, который просто оказался ближе других и из-за своёго чёртова комиссарского плаща показался самым опасным!
Всю жизнь помнить буду… до самой смерти. Кажется, себя уже помнить не буду, а Севку не получится забыть.
— … вот такие, — слышу я, и отбросив одеяло, сажусь на койке, опустив вниз босые ноги и нащупывая стоящие в узком проходе ботинки. Потерев лицо руками, вбиваю босые ступни в обувку и иду в гальюн, где уже образовалась нетерпеливая очередь.
К запахам и скажем так, некоторому скотству я уже притерпелся или вернее будет сказать — вернулся к истокам. Однако же это не значит, что я воспринимаю как должное длинную тухлую отрыжку, зевание во всю нечищеную пасть и прочие вещи, естественные для этого времени и среды.
Тем слаще будет вернуться к какому-то подобию цивилизации, где имеется нормальный ватерклозет, окружающие пахнут не застарелым потом, а одеколоном, а обсуждая женщин, не употребляют обсценную лексику. По крайней мере — часто не употребляют.
Сделав свои дела, наскоро чищу зубы, умываюсь холодной, несколько затхлой водой и возвращаюсь в кубрик, где уже стоят клубы табачного дыма. По мере возможности делаю лёгкую зарядку, повращав в разные стороны корпусом и покрутив шеей. Затем одеваю высохшие за ночь постиранные носки, и иду есть, стараясь не зевать слишком уж широко.
Кормят на «Ольборге» сносно, и уж во всяком случае не хуже, чем во время срочной службы. Картошка во всех видах, тушеноё мясо, солонина, рыба, овощи и дешёвый, дрянной, но крепкий и сладкий кофе. Сносно.
У меня ещё несколько обложено горло и заложен нос, так что всё кажется почти безвкусным, да и аппетита особого нет, ем через силу, потому что надо. Нет ни возможности, ни желания отлёживаться в постели, да и откровенно говоря, в таких условиях отлёживаться как-то и не тянет.
— … придём домой, и я со своей Мартой неделю из кровати только пожрать и посрать вылезать буду! — лязгая ложкой о жестяные бока миски, заявляет лопоухий, совсем молоденький парнишка вряд ли старше меня, но уже женатый и имеющий ребёнка, — Нового делать будем!
— Мин — как клёцок! — эмоционально рассказывает кочегар, — не забывая торопливо жевать, — Четыре парохода уже на дно…
— … стучит, говоришь? — озабоченно хмурится механик, забывая жевать и замерев с полуоткрытым ртом, — Озадачил ты меня! Послушать надо движок и…
— … а я ему в рыло — на! — щурит густые брови Эрик, любитель кабацкого бокса и гордый обладатель трижды сломанного носа, — С одного удара!
— Во! — он демонстрирует соседям сбитые костяшки на увесистых, мосластых кулаках, — С такими лапами и кастета не надо!
— В трюм сегодня, — не переставая жевать, обращается ко мне боцман, — я тебе потом покажу, что делать надо.
Киваю молча, прикладываясь к полулитровой кружке с кофе. Свой проезд, дабы не вводить по искушение малых сих, отрабатываю в качестве трюмного матроса, занимаясь самой грязной и черновой работой. Гальюны мне, к слову, не доверяют, хотя я был внутренне готов. Но нет, здесь какая-никакая, но квалификация требуется! Вроде как…
Хотя подозреваю, дело не в отсутствующей квалификации говночиста и гальюнщика, а в красках расписанной расправе над революционными матросами и моей выразительной физиономии палача мафии.
В море мы уже больше недели, и если честно, это изрядно мне надоело. Я, понятное дело, не думал, что «Ольборг» отправится в Копенгаген из Хельсинки прямым ходом на предельных скоростях, но всё ж таки что-то такое, на уровне подсознания, наверное, таилось.
Но пароход пошёл по выверенному маршруту Таллинн-Рига-Готланд-Клайпеда-Данциг-Копенгаген, где я рискнул сойти на берег только на принадлежащий Швеции остров Готланд, не произвёдший на меня хоть сколько-нибудь яркого впечатления. В памяти остался только сильнейший сырой ветер, овцы, дрянное пойло в местном кабаке, да короткая драчка с британскими моряками, закончившаяся нашей безоговорочной победой и совместной попойкой, а поутру — совместным жесточайшим похмельем, от которого я отошёл только на следующий день.
В Латвии, Литве и Эстонии сходить на берег не стал. Там сейчас становление независимости, немецкий фрайкор и отдельные части Русской, уже не Императорской Армии, подчиняющиеся неведомо кому. А ещё символические подразделения британских и французских войск, ̶к̶о̶л̶о̶н̶и̶а̶л̶ь̶н̶а̶я̶ ̶ администрация стран-победительниц, какие-то параллельные правительства, большевики с эсерами, радикальные националисты и всякий мутный сброд.
Настолько всё интересно до оторопи, что среди «ссыкунов» (по терминологии ценителя кабацкого бокса), решивших не сходить на берег в Таллинне, оказалась почти четверть экипажа. Что характерно, в Риге и Клайпеде «ссыкунами» оказалось больше трети…
В Данциге, который по итогам войны остался Вольным Городом, но уже под юрисдикцией Польши, а не Пруссии, дела творятся ничуть не менее интересные. Польша, что закономерно, пытается подмять власть, урезав автономию Вольному Городу, а Данциг (что не менее закономерно) пытается эту автономию сохранить.
Попутно идёт передел власти, денег и сфер влияния, вплоть до докерских профсоюзов и языка, на котором до́лжно учить детишек в местных школах. Передел, как это обычно и бывает, идёт самыми грязными методами, и участвовать в нём в качестве статиста резона не вижу.
— … вот здесь отскребай, — ожесточённо почёсывая мудя, наставляет боцман, коренастый и кривоногий морской волк, — но, смотри, поосторожней! Так-то крысы у нас опаску имеют, но если наткнёшься на гнездо с крысёнышами, то мамаша может и покусать!
Угукнув, взял орудия производства, оглядел фронт работ и…
… приступил. А что, собственно, мне ещё делать? Боцман некоторое время постоял рядом, кряхтя, сопя и обрывая себя на полуслове, и скорее всего — матерном. Потом, махнув рукой, он что-то пробубнил себе по нос и оставил меня наедине с крысами, грязью и матросскими суевериями.
На «Ольборге» ко мне относятся с некоторой опаской, как к взятому на передержку взрослому псу служебной породы с серьёзным характером. То есть выполняет зубастая увесистая тушка команды «к ноге» и «фу», и не рычит просто так на домочадцев, так и ладно!
Под ногами вода и грязь, очень сыро и тухло, судно скрипит всеми своими железными сочленениями, а волны лупят по корпусу так, что человек, вовсе несведущий в морском деле решил бы, что мы вот-вот пойдём на дно. А ещё крысы и совершенно никакое освещение, представленное несколькими эпилептично мигающими электрическими лампами и одной переносной керосинкой типа «Летучая Мышь», но в общем…
… сносно. Даже с поправкой на крыс, сырость и затхлый холод. Завтра около полудня мы прибудем в Копенгаген, и хотя ничего ещё не закончится, но…
… я увижу маму.
— Мрав? — боднув мою ногу одноухой башкой, басовито муркнул корабельный кот, заслуженный ветеран, покрытый шрамами, полученными в сражениях с превосходящими силами крысам, потрёпанный зимними штормами и нежно любимый экипажем.
— Мрав, — в тон отозвался я, нагибаясь, чтобы погладить заслуженного кота, выгибающегося под моей рукой. Несколько секунд, и крысолов, задрав хвост трубой и боднув меня головой напоследок, затерялся в корабельных надстройках. Попрощался…
— Ну ты это… давай! — жмёт руку Эрик, записавший меня в кореша после сломанного в четвёртый раз носа и нескольких уроках бокса, — Будет чо надо, ты того… всегда буду рад кулаки о всякие рожи размять. Тока намекни!
Киваю серьёзно, и хотя в глубине души очень надеюсь, что его помощь мне не понадобится никогда, но… зарекаться не буду. По Сухаревке помню, как причудливо могут ветвится личные связи, и как много от них бывает пользы. Впрочем, и докуки.
— Ага…
— Увидимся.
— Матушке привет…
Прощаюсь со всеми, и подхватив поклажу, схожу на качающийся берег, где едко пахнет гниющими водорослями, рыбой, углём и железом.
Сейчас, после всех перипетий, выгляжу я не то чтобы представителем пролетариата, но всё ж таки нынешний образ далёк от желаемого. Не сказать, что меня это несказанно радует, но впрочем, всё поправимо!
Благо, одежда у меня после хельсинских весёлых стартов под пулями хотя и несколько поистрепалась, но всё ж таки видно, что изначально она была достаточно приличной, а владелец оной хотя и переживает нелёгкие времена, но является выходцем из приличной семьи. Намётанный глаз такие вещи различает, что называется, «на раз», и дело не в стоимости одежды, ибо в ломбардах и у старьёвщиков можно найти вполне приличные вещи.
Ключевое здесь — подобрать не просто вещи, а именно что ансамбль, что дано не каждому, а ещё — в умении носить, как бы банально это не звучало. Даже мои узлы с книгами и бельём, связанные верёвкой и повешенные через плечо, как это носят деревенские бабы из простонародья, не портят картину.
«Ольборг» остановился чёрт те где, и я, несмотря на подробные инструкции боцмана и помощь докеров, изрядно поблудил по порту, прежде чем вышел в город.
— Ха… — опустив саквояж на грязный сырой асфальт, закрутил головой, переживая мучительное и радостное чувство узнавания. Прежде, давным-давно вперёд, я не один раз бывал в Дании, и хотя не могу сказать, что решительно ничего не изменилось, но всё ж таки, кажется, я могу ориентироваться в городе!
Настроение странным образом поползло вверх, и я пошёл, насвистывая что-то и улыбаясь разом всему миру. На голову начал сыпаться дождь, мелкий, как крупа манки, но это не испортило мне настроение. Дания! Всё как всегда… как обычно, только велосипедистов очень мало.
На трамвай я садился с чувством ребёнка, дорвавшегося до аттракциона. Пожилая матрона, поняв это по-своему, покосилась на меня выразительно, сделала морщинистые губы куриной жопкой и демонстративно отсела. Когда трамвай попадал на стыки рельс, или в окошко показывалось что-то, что я помню по двадцать первому веку, я непроизвольно улыбался и настроение, чёрт подери, стало совершенно замечательным!
Заехав чуть ли не в предместья, снял номер в дешёвом, но приличном отеле из тех, где обычно останавливаются фермеры, приезжающие в город по делам. По уровню цены и удобства он не слишком отличается от тех, что можно снять ближе к порту, но вот публика здесь совершенно другая!
За время плавания мне изрядно осточертели неизменные потрёпанные карты, ходящие по рукам порнографические открытки, анатомически подробные разговоры о женщинах, фантазии о собственных мужских способностях, клубы табачного дыма и завиральные морские байки, рассчитанные на неискушённого новичка. Всё это, разумеется, интересно, выпукло и этнографично, но не тогда, когда нервы и без того натянуты как струна, и тем более — не двадцать четыре на семь!
В крохотном, но уютном номере, пахнущем свежей древесиной и выпечкой из соседней кондитерской, я разобрал вещи и прилёг, желая оценить матрас…
… да так и заснул, весьма крепко и уютно, проснувшись ближе к вечеру, и чувствуя себя не то чтобы выздоровевшим, но всё ж таки много лучше. По крайней мере, горло уже не саднит, а насморк хотя и остался, но дышать я могу нормально, не прочищая ежеминутно нос и не шмыгая им совершенно плебейским образом.
— Так-с… — отщёлкиваю крышку часов и вглядываюсь в циферблат, спросонья не сразу разбираясь в хитросплетениях римских цифр, — четыре часа? Однако…
Зевнув, тру лицо и решаю сперва умыться и привести себя в порядок, а думать буду потом. Всё равно сейчас не думается, будто мозг, после длительного режима постоянной готовности, утомился и решил уйти в отпуск.
Душевая и туалет в конце коридора, всё как и везде. Всё очень по спартански, но чистенько и уютно, что значит — семейный отель. Ни тебе откормленных рыжих тараканов, бегающих по кафельной плитке цвета морской волны, ни чужих волос в сливе, ни сквозняков, ни канализационных запахов.
В наличии старомодная жестяная ванна, намертво закреплённая лейка душа с деревянным поддоном под ноги внизу, несколько тазиков, пара мочалок общественного пользования, да куски мыла из тех, что потом в СССР назовут хозяйственным. Даже горячая вода потекла чистая, и притом — сразу!
Вымывшись до скрипа, будто смывая с себя неприятности и дурное настроение, вернулся в номер и задумался, не без труда заставив мозг работать. На «Ольборге» я как мог отстирал и починил одежду — достаточно, чтобы не косились прохожие и не останавливали полицейские, но совершенно недостаточно для того, чтобы чувствовать себя в должной степени уверенно.
— В прачечную сдать… — задумался, кусая губу и машинально отмечая, что нужно бы купить крем и привести обветренную, воспалённую кожу в относительный порядок, — проблемка! Распороть одежду и вытащить ценности труд невелик, сделаю. А вот не поймут ли в прачечной этого? Поймут, непременно поймут!
Задумываюсь, прикидывая все «за» и «против»…
— Впрочем, а не всё ли равно? — решаю наконец, — Мелкой контрабандой промышляют, наверное, все моряки, по крайней мере — время от времени. Не удивятся.
— Надеюсь, я не сильно выбиваюсь из этого образа, — подытоживаю решение, и достаточно быстро распарываю тайники в одежде, вытаскивая золотые монеты, английские фунты, американские доллары, швейцарские франки и…
… увы, но и рубли тоже. Какую-то ценность они имеют, и насколько я помню, как минимум несколько лет будут иметь хождение на территории Российской Империи, даже развалившейся на части. Понятно, что столь ненадёжную валюту стоит обменять как можно быстрее, равно как и обесценивающиеся на глазах французские франки.
Ещё раз перепроверил, всё ли на месте? На месте… Отставив рубли в номере, разве что запихав их под матрас, рассовал пачки купюр и столбики монет по телу и отправился в прачечную, которую подсказал мне радушный портье.
Далеко идти не пришлось. Пройдя несколько домов, повертел головой, ориентируясь на местности, и решительно свернул за угол.
Скрипучие деревянные ступеньки, низкий вход, специфические влажные запахи из приотворённой двери… Решительно берусь за ручку и вхожу в помещение с несколько облупившимися стенами, в котором царствовал немолодой, здоровенный, но несколько рыхлый мужик с недовольной похмельной рожей.
Буркнув что-то нечленораздельное в ответ на моё приветствие, он нехотя, будто делая одолжение, принял у меня узел с одеждой. Вытаскивая вещи, он встряхивает их и тщательно осматривает, кривя рожу и набивая цену.
Я уже было подумывал забрать вещи и отправиться искать другую прачечную, как его позвали из задних комнат, и на смену ему вышла очаровательная молодая женщина лет двадцати пяти. Рыженькая, фигуристая, с красивым лицом той чеканной лепки, какая часто бывает на скульптурах, но очень редко в жизни, она оказалась настолько в моём вкусе, что у меня чуть не выбило пробки.
— Молодой господин хочет отдать бельё в стирку и починку? — проворковала она чудесным грудным голосом, встряхивая мои подштанники перед собой и разглядывая мотню.
— А? Хм… да, — отзываюсь, внезапно охрипнув и пялясь на неё совершенно бесцеремонно, тем похабным взглядом, за который в более приличном обществе можно получить по морде.
«Богиня!!» — пульсирует в висках…
… и в штанах с этим утверждением более чем согласны!
Она настолько хороша, настолько секси…
… а потом она подняла глаза, и в них отразилась та тщательно замаскированная блядинка, которую я всегда ценил. Подозреваю, в моих глаза тоже отразилось… что-то.
Рыженькая фыркнула совершенно как лисичка и окатила меня весёлым взглядом женщины, которая знает, что она хороша, умеет этим пользоваться, и безо всякого стеснения морочит головы своим поклонникам.
«Облом», — констатировал во мне взрослый и поживший мужчина, но семнадцатилетний юнец не сдавался вопреки очевидным сигналам.
— Сложная работа… — качает она головой, и тяжёлая грива медно-рыжих волос качается в такт. Киваю, не слушая цены, и вижу только раскачивающиеся локоны, розовое ушко и высокие холмики грудей, таящиеся под тканью простенького платья.
Забрав часть вещей, она скрылась в задней комнате, и я перевёл дух, покрутив головой.
— Вот чертовка!
Будто отзываясь, из дверного проёма выглянула сперва хорошенькая фру, внимательно меня оглядев, а потом ещё одна, похожая, но несколько моложе и не столь красивая. Потом они выглянули ещё раз… какое-то шуршание, голоса…
… а потому фру с очаровательным именем Эмма вышла ко мне, и кажется, она несколько поменяла своё мнение обо мне!
— … А-алекс, — тянула она мурлыкающе, гладя маленькой ручкой ткань моей рубашки, лежащей перед ней, — такое мужественное, красивое имя! Но в вас чувствуется что-то варварское… Скажите, Алекс, вы русский?
— Русский, — признался я, чуть напрягшись. Я… признаться, это очень глупо, но здесь, в Европе, я больше русский, чем в России!
Понятие «национальность» я не то чтобы считаю вовсе устаревшей, по крайней мере, не в начале двадцатого века, но чем-то вторичным. Важнее воспитание, образование, мироощущение, какие-то культурные ценности и парадигмы, но никак не генетика и не язык.
Но и отказываться от своей «русскости» не собираюсь! Право слово… какое-то предательство иначе выходит, по крайней мере — сейчас.
«Да и хер с ней с русофобкой чёртовой, — мрачно протянула взрослая часть меня, а потом, без перехода, — Напьюсь сегодня…»
— Да-а? — заинтересованно протянула фру Эмма, — Как интересно…
… и глазами — хлоп! А я, хм… тоже отреагировал — пуговица от ширинки оторвалась. Не от… этого самого, а просто — совпало. Но кажется…
— Всегда мечтала познакомиться с русским варваром поближе, — прошептала фру, перегибаясь через стойку и почти качаясь своими губами моего уха.
— … удачно!
Несколько минут флирта, когда важнее не слова, а намёки, взмахи ресниц, поворот головы и участившееся дыхание, и…
… всё совершенно ясно.
— Где ты остановился? — шепчет она почти неслышно припухшими губами, стоя мучительно близко. Называю отель…
— Иди… — велит она, — я следом. Ну же!
Сердце колотится так, будто ЭТО мне предстоит в первый раз, хотя что в той, что в этой жизни я был далёк от эталонов скромности. Выхожу, чуть придержав дверь и оглядываясь мимолётно, но так, чтобы запечатлеть каждое мгновение…
Вижу не только Эмму, но и её более молодую и менее совершенную копию. Сестра? Племянница? Плевать…
Иду в отель по раскачивающейся земле, не видя ничего и никого. По лестнице не захожу, а взлетаю! Трясущейся рукой вставляю ключ в дверь и срываю с себя верхнюю одежду. Ладонь к лицу, дышу… едва заметно пахнет мятой. Ах да, я почистил зубы, когда мылся. Минута…
… и вот она, Эмма. Какая-то накидка поверх, хотя кого этот маскарад обманет! Плевать…
Раздеваем друг друга, и вот мы обнажены. Я пожираю глазами её фигуру, и… Боже, как она хороша! Тонкая, узкая талия, выраженные бёдра с округлым приподнятым задом. Грудь высокая, в форме чаши, с тёмно-розовыми вздёрнутыми сосками. Кожа чистая, без родинок и прыщиков, и кажется, будто светится изнутри. Она пахнет мёдом и молоком, а ещё — женщиной…
Делаем шаг навстречу друг другу и…
— Не ищи меня, — просит она, приводя себя в порядок.
— Я…
— Не ищи! — приказывает Эмма, затыкая рот длинным поцелуем, — Не надо! Дай Слово! Ну!
Киваю молча, и наваждение отпускает меня. Слегка… Я, наверное, буду вспоминать о ней и сожалеть, но…
— Прощай!
Накинув на голову накидку, она выскользнула в коридор, и только удаляющийся топот каблучков по коридору. Чуть помедлив, беру портсигар, накидываю верхнюю одежду и выхожу покурить.
Привалившись потной спиной к двери, щёлкаю портсигаром и достаю папиросу, вертя её в пальцах и ни о чём не думая. В голове пусто и так легко, будто и не было всех этих мучительных недель. Так, будто ещё вчера было одно бесконечное лето, звенящее от жары, стрёкота кузнечиков и полной надежд юности.
— Да… — протягивает вышедший в коридор жилистый фермер под сорок, вышедший из соседнего номера вслед за мной, — вот это да!
— Женщина… — он прикуривает, выпускает клуб дыма, и подмигивает всем лицом светловолосому крепышу, стоящему в приоткрытой двери соседнего номера, — у парня была, а курить весь отель выбрался!
Он оглушительно хохочет, его приятель подхватывает, в коридоре начинают хлопать двери и шуточка расходится широко. До меня внезапно доходит, что стены здесь тонкие, а было у нас… громко. А ещё — разнообразно и временами — с диктовкой — что, кому, и как нужно делать!
Покраснев неожиданно для самого себя, вылетаю на улицу остыть, подставив лицо под мелкий дождик. А потом опускаю лицо и…
— Да нет, не может быть!
… вижу Эмму, удаляющуюся под руку с мужчиной чуть за тридцать, изрядно на меня похожего, разве что несколько более благообразного.
— Что за… — в голову, отталкивая друг друга, лезут конспирологические версии, но плюнув отнюдь не мысленно, решаю забыть и забить! В моей жизни происходит столько странного и непонятного, что одним событием больше, одним меньше… плевать! Отпустило.
В животе забурчало, и я, нащупав портмоне, решительно зашагал к виденному по дороге семейному ресторанчику из тех, в которых столуются квалифицированные датские рабочие, служащие и мелкие торговцы. Остановившись у сколоченного из досок и ярко раскрашенного газетного киоска, подобрал себе несколько газет, сунув их подмышку. В плавании, считая стоянки в портах, я был больше недели, да и несколько дней до этого не причащался прессой.
Поев одуряющее пахнущего и совершенно невозможно вкусного супа с клёцками, заказал кофе и выпечку, которая в Дании изумительно хороша. В ожидании заказа, поглядывая иногда на полную, немолодую, но всё ещё миловидную хозяйку, принялся изучать прессу, цепляя заголовки глазами и проглядывая заинтересовавшие меня статьи по диагонали.
Основательно, всерьёз, я почитаю в номере, на сон грядущий, а пока нужно хотя бы знать, что случилось в мире за минувшие дни. Датская пресса глубоко провинциальна, здесь на первых полосах не важнейшие события в мире, а проблемы со сбором средств на восстановление старинной церквушки в глубокой провинции, недостаточная яйценоскость кур в Ютландии, да жаркие дискуссии о небольших изменениях в школьной форме.
Это говорит в пользу датчан, вернее — о здоровой психике большинства населения, крепко стоящего на ногах и озабоченного прежде всего проблемами своей семьи, затем родного городка, провинции и страны. Патриотизм у них очень практичный, понятный абсолютно всем, ассоциирующийся с безопасностью, теплом, полным желудком и безмятежным будущим, и только потом (по желанию!) с величием страны.
Но чтобы найти информацию о делах международных, особенно не затрагивающих Данию ни прямо, ни косвенно, приходится постараться. Порой кажется, что подавая информацию таким образом, датские власти играют не только на местечковом патриотизме сограждан, но и дистанцируются от Большой Политики.
— Та-ак… — я слегка и встряхнул газету, расправляя листы и вглядываясь в фотографию, — однако!
— Однако… — ещё раз повторил я, вглядываясь в такую знакомую физиономию, и не в силах собрать глазами прыгающие буквы, — Я, оказывается, Силы Реакции представляю… дожил.
— А-а… цитата! По мнению Совета народных уполномоченных Финляндии, мнение редакции не совпадает с мнением «Правительства Красной Финляндии», уже легче…
Делаю глоток кофе, который наконец принесли, и почти не чувствую вкуса.
— Эмиссар, значит… — неверяще качаю головой, листая газету, — это кто ж так умствует? А-а… Викжель всплыл, и моя роль в переговорах? Ясно… что ничего не ясно. Особый агент некоего Центра? Хм… знать бы ещё…
Задумываясь, судорожно пытаясь сообразить, что всё это значит?! Одно дело — досужие домыслы, сиюминутные поддельные сенсации, которые забываются на следующий день. Другое — кого-то очень устраивает моя фигура в качестве дымовой завесы! Ну или как образ «эталонного» врага, что тоже очень может быть. С учётом моей своеобразной физиономии, гуляющих по Москве слухов и…
… некоторых фактов, в качестве Образа Врага я очень удобен. Скорее мелкого, регионального, но всё же, всё же…
Дескать — глядите, люди добрые! Какие образины палаческие против народа выступают! А сверху щепоткой фактов присыпать для достоверности, и всё — готов плакатный Гад, в бумажную физиономию которому так и хочется харкнуть!
— Награда… ага, хутор? Земли из бывших помещичьих? Вечная благодарность Народа Суоми? Ну-ну… а вот этого я совершал! И этого тоже…
Листаю дальше список своих преступлений. Дли-инный… Отсутствует, кажется, только обвинение в изнасиловании крупного рогатого скота.
— Когда б я всё успел? — озадачиваюсь я, но революционная логика, она такая. Своеобразная.
… а потом, в самом конце, как о чём-то малозначительном — короткая заметка о том, как в Финляндии «белые» финны убивают русских беженцев.
С утра голова тяжёлая, похмельная, полная мучительных мыслей и остатков сна. Под куполом черепа вертятся обрывки газетных статей, размышлений и скверной, полусонной попытки анализа, которым я занимался вчера вместо счёта овец.
— Зомби… — зевая во всю нечищеную пасть, бормочу я, поймав себя на том, что уже несколько минут сижу на кровати со штанами в руках, пялясь в пустоту невидящими, заспанными глазами. С силой потерев лицо руками, одеваюсь, прерываясь поминутно на зевоту, и захватив мыльно-рыльные принадлежности, побрёл в ванную комнату.
Свободна… и это радует!
«Ну да, — вяло соображал я, плеская в лицо холодной водой, — встал я как раз не слишком рано, когда большинство фермеров и торговцев уже разошлись по делам, и не слишком поздно — до того, как встанут те же фермеры и торговцы, но уже загулявшие».
Более-менее пришёл в себя, наверное, через полчаса, не раньше. Да и то скорее менее, нежели более.
У меня такое, к сожалению, бывает. В детстве чаще, а потом спорт, и попытка вести здоровый, упорядоченный образ жизни несколько исправили положение. Но по-видимому, запас прочности несколько исчерпался, что и неудивительно. Удивительно скорее, что организм выдержал все эти события, сдавшись только сейчас.
— Ладно, — говорю невесть зачем и снова зависаю, пытаясь сообразить, а что, собственно, мне нужно сегодня сделать? Мысли ворочаются тяжёлыми жерновами, но наконец, в голову вползает, что необходимо обновить гардероб, потому что выгляжу я не слишком презентабельно, а это не есть хорошо!
Расспросив портье об имеющихся в датской столице магазинах а-ля секонд-хенд, развалах старьёвщиков и прочих милому моему сердцу вещей, я отправился пополнять гардероб. Голова так и не отошла, так что по Копенгагену я бродил в режиме «вижу Цель, не вижу препятствий!»
С прохожими не сталкивался, но на красоты города мощностей моего процессора не хватило.
Забавно, но подтормаживание в выборе одежды мне скорее помогло, чем нет. Гардероб выбирал, не отвлекаясь ни на что, и наверное, со стороны выглядел не тормозом, а вдумчивым покупателем, вполне понимающем, а чего он, собственно, желает получить. Благо, опыт Сухаревской площади выручил, я всё ж таки хотя и занимался по большей части букинистикой и немного антиквариатом, но имел дело, хотя бы даже и опосредовано, со всяким старьём.
В номере отеля снова завис, вспоминая, чего же я упустил?
— Ах ты… — впечатываю ладонь в лицо, — самое главное не сделал!
Бросив одежду на кровать, пошёл было к двери, но опомнившись, снова подхватил узел и спешным шагом отнёс его в прачечную, договорившись заодно о мелкой починке. Пришлось, правда, дать изрядный крюк, чтобы миновать заведение Эммы, но ничего не поделаешь…
На почте, с трудом подбирая слова, составил телеграмму и отправил в поместье никогда не виденной тётушки Магды, или вернее «дядюшки» Юхана.
«Наверное, оно и к лучшему, что я сейчас такой отупелый, — мелькнула мысль, когда я расплачивался за телеграмму, — лучше уж так, чем нервы на взводе перед встречей с мамой, которую не видел несколько лет».
Зная за собой, что в таком состоянии я не засну, а если вернусь в номер и лягу, то буду просто валяться на кровати в полусне, а в итоге к ночи не только не отойду, но скорее напротив, устану ещё больше, я решил всё ж таки побродить по городу.
— Программа-минимум, — постановил я вслух, и без особого на то желания отправился кататься на трамваях, пробовать местное мороженое и выпечку. Ну и вообще, всячески ублажать себя в попытках поднять настроение. Без особого на то желания, а скорее из-за галочки в списке туриста, забрёл в кинотеатр, где демонстрировали «фильму» прямиком из Голливуда, который ещё не стал фабрикой грёз в настоящем смысле этого слова.
Кинотеатр был маленький, тесный и щелястый, что оказалось скорее во благо, потому как многие зрители нещадно курили, нервничая и затягиваясь порой излишне часто на некоторых моментах. Когда начинал играть на раздолбанном пианино тапер[9], то ли в такт музыке, то ли просто желая согреться, некоторые зрители начинали топотать ногами, что придавало просмотру фильма весьма своеобразный оттенок.
Немое кино с гримасничающими, откровенно переигрывающими актёрами, мне, в отличии от остальных, не особо зашло. А уж тапер и папиросный дым…
Но о потерянном времени, тем не менее, я нисколько не пожалел! Сперва да, было скорее скучно, и развлекали меня разве только мысленные правки по ходу фильма, а потом дошло…
… я ведь знаю — как надо! Знаю! Ни разу не киноман, но был у меня период, когда я крутил романы последовательно с несколькими начинающими актрисами. Не особо вникал в тонкости взаимоотношений, сценического ремесла, грима и прочего, но даже так — я знаю больше, чем абсолютно любой из современных мэтров!
Впрочем, сейчас, на заре становления кинематографа, это несложно. Я, как и любой человек двадцать первого века, знаю множество вещей, элементарных для нас, и ставших бы откровением, прорывом — в этом времени.
О собственном таланте, разумеется, речи не идёт… Как нет и особого желания влезать в это болото «с ногами». Но ведь наверное, можно как-то… поучаствовать?
В поезде, прислонившись лбом к стеклу, я стоял окна, бездумно разглядывая проплывающую за окном местность. Карман жжёт телеграмма с несколькими, довольно-таки формальными и сухими словами, и я то и дело отрываюсь от созерцания, снова и снова проверяя, не пропала ли она!?
Настроение… да так себе настроение, откровенно говоря. Я и так-то нервничаю, да ещё и эта телеграмма, будь она неладна! Понятно, что матушка не могла устроить приглашение без ведома «дядюшки» Юхана, и наверное, именно отсюда некоторая сухость и двусмысленность отпечатанных на бумаге слов. Но…
… а вдруг!?
Взрослый, поживший мужчина прекрасно понимает подноготную и умеет играть словами. А вот подросток, который давно не видел маму, невероятно нервничает. Причём в голове сплошная ерунда, вроде переживаний о том, что он, то бишь я, недостаточно хорош.
А наша общая синтетическая личность, ещё, кажется, не сложившаяся до конца, в раздрае. Неприятно, нервно… Хочется курить, кусать губы и — нажраться, вроде как заранее празднуя разочарование.
Глубоко вздыхаю, полной грудью втягивая воздух…
… и кашляю, подавившись клубом едкого, редкостно вонючего и крепкого табака.
Кошусь на благодушного фермера с трубкой, беседующего о чём-то с соседом, но тот, не обращая на меня внимания, продолжает курить, беседовать и вдумчиво дегустировать домашние настойки в приятной компании. Впрочем, оно и к лучшему.
Клубы едкого табачного дыма, запахи угля, домашней снеди и алкоголя, пота и одеколона, помад для волос и нафталина вернули меня в настоящее. Раздражение — да, осталось, а вот недавняя депрессивная неуверенность отошла в сторонку.
А вообще… интересно. Да, интересно! От Копенгагена до Оденсе достаточно близко, поезда в Дании ходят точно по расписанию, так что брать купейный вагон я посчитал ненужной, да и опасной роскошью.
По итогу, еду сейчас с фермерами, ремесленниками, коммивояжёрами и всякого рода мелким служивым людом, представляющим, преимущественно, пресловутое «третье сословие[10]», и отличие от Российской действительности — самое разительное!
Добротно одетые, сытые люди с уверенными, спокойными лицами. Это их страна, их земля, их правительство. Да, они маленькие люди, и каждый по отдельности может немногое. Но ведь может, чёрт подери! Даже один… А уж вместе они — вполне весомая сила, и правительство вынуждено прислушиваться к ним, менять жизнь в стране в лучшую сторону для всего народа, а если не справляется — подавать в отставку!
А у нас… Вспомнились вечно напряжённые, полусогнутые крестьяне, приехавшие по нужде в город и готовые тут же, в сей секунд, рвать с головы шапку и склоняться в поклоне перед любым прыщом в кокарде на фуражке.
Горожане из «подлых» сословий, сегрегированные вполне официально, да так, что куда там чернокожим в нынешней Америке! Там, понятное дело, пожёстче…
… но не то что народ — раса другая! Проще находить себе оправдание, абстрагироваться от происходящего и говорить себе «Это не моё дело». А какое оправдание у представителей высших сословий Российской Империи, ещё недавно гнобящих собственный народ? Да полноте, собственный ли…
Вот и вырастают люди, привычные к хамскому окрику, тычку в спину и к тому, что Власть — всегда права! К тому, что они не могут ничего изменить, а если и приходят в голову мысли об изменении существующего строя, то не эволюционным, а исключительно революционным путём!
До основания! Сжечь! Разгромить полицейские участки! Срубить липы на аллее, где когда-то барин до смерти запарывал крепостных и играл с детьми и бабами в «Ку-ку», стреляя по прячущимся мелкой дробью. Отомстить! За всё!
Поколения поротых спин, которые просто хотят, чтобы у их детей было — иначе. Но кровь застит глаза…
А по итогу — снова диктатура, но уже — пролетариата. Да, будет образование, дворцы пионеров и Гагарин. Но ведь будет и ГУЛАГ[11], отсутствие паспортов у колхозников[12], и — страх! Другой. Но будет…
А ещё — будет доминирование Государства над Личностью, человек-винтик и — крах. Снова…
… а потом — снова…
Накатила тяжёлая, удушливая тоска. Захотелось — вот так! Чтобы сытно, благополучно, уверенно… без поротых спин и без диктатуры. Какой бы то ни было…
А за окном мелькали пейзажи сытой, благополучной страны. Страны, где давно уже нет поротых спин, зато есть — гражданское общество.
На вокзале Оденсе меня встречал слуга. Пожилой, довольно-таки высокий, тощий, прямой и весь какой-то вытертый, как ручка от метлы, одетый в приличное, но явно перешитое пальто с чужого, скорее всего — хозяйского плеча.
— Херр Пыжов? — шагнув вперёд, поинтересовался он, еле заметно вздёрнув кустистую бровь, пересеченную заметным шрамом. Молча киваю и ставлю чемоданы на пол, глядя сквозь него. Почти незаметная пауза, и слуга, не без труда подхватив багаж, понёс его к экипажу, ухитряясь прямой спиной, походкой и всем своим существом выражать неудовольствие от моего присутствия.
— Херр… — ещё раз сказал он, положив чемодан на задок экипажа и едва заметно склоняя голову. Ожидаемо… и немного смешно. А ещё — грустно.
Все эти игры, призванные показать нежеланному гостю место, выразить своё неудовольствие излишне бесстрастной или напротив, любезной мимикой, постановкой корпуса и прочими психологическими трюками, я прошёл ещё в прошлой жизни на специальных тренингах. А здесь, в этом времени, я сперва улучшил, закрепил их общением с московскими коллекционерами и профессурой, а после отточил в кругу моряков Российского Императорского Флота. Слуги провинциальных датских помещиков, да хоть бы и сами помещики, это не те люди, которым по силам смутить меня.
Смешно! А ещё грустно и… противно. Понятно, что «дядюшка» Юхан опасается проявлять родственные чувства, ожидая, очевидно, просьб о помощи и совершенно не желая предоставлять её. Но право слово, всё это можно было сделать гораздо изящнее!
Впрочем, о чём это я… Это же Дания! Сытая, уютная европейская провинция. Захолустье. При всей моей симпатии к этой стране…
Ехали молча. Слуга, так и оставшийся безымянным (что, к слову, вопиющее нарушение правил приличия) правил лошадьми, бежавшими неторопливой рысцой по хорошо укатанной грунтовой дороге. Поначалу он сидел на козлах излишне прямо, этаким деревянным болваном, не поворачивая головы по сторонам, с напряжённой спиной и шеей.
Полчаса спустя он несколько отмяк и кажется, забеспокоился. По-видимому, согласно его или хозяйским замыслам, я должен был вести себя иначе. Сперва он начал ёрзать на козлах, потом завертел головой, и наконец обернулся всем корпусом, как бы провожая взглядом ничем не примечательную ферму, обсаженную аккуратным прямоугольником деревьев. Очевидно, столь нехитрым образом он вызывает меня на разговор, но… неинтересно.
Не обращая внимания на его оборачивания и кхеканья, сижу молча, с тем скучающим пресыщенным видом, который я подхватил в Севастополе у военных моряков, и который замечательно ложится на мою своеобразную физиономию. Я отчасти благодарен столь холодной встрече.
Погасло, подёрнулось пеплом недавнее очарование Данией, пришло осознание, что милая, сказочная страна, очень походит на пряник с сахарной глазурью, в котором самое вкусное — эта самая глазурь. А само тесто хотя и неплохое, но в общем-то обычное, да и то — на любителя.
Тянутся вдоль дороги аккуратные фермы в обрамлении деревьев, небольшие уютные рощицы и рыбные пруды. На полях видны стада знаменитых датских коров, работающие в поле люди, мелькают иногда где-то вдали отчаянно чадящие трактора, коптящие низкие облака.
В России ещё лежат снега, а здесь уже вовсю растёт молодая зелёная трава и ведутся полевые работы. Без спешки, без страды. Да и куда спешить, если климат ровный, а зима больше напоминает не самую позднюю российскую осень. Даже корма здесь заготавливают от силы на пару месяцев, да и то, самые предусмотрительные и рачительные хозяева. Совсем другая жизнь…
… и отсюда — характер.
Движение на дороге достаточно оживлённое, представленное в основном конными экипажами, да изредка, фырча и попёрдывая несовершенными двигателями, проезжает автомобиль. Вдоль дорог деревянные столбы с электрическими проводами, да вначале, пока мы не отъехали от Оденсе подальше, попадались телефонные линии, которые позже пропали из вида.
Пахнет травой, навозом, дымком из труб и сыростью, а ещё — морем.
Морем здесь, кажется, пахнет повсюду. В Дании невозможно удалиться от моря дальше, чем на пятьдесят километров, и его влияние чувствуется буквально везде. В запахах порта и гниющих водорослей, вплетающихся в пасторальные сельские пейзажи, в развешенной на просушку рыбе и в бесчисленном множестве мелочей.
Заморосил дождик, прерывая мои философские размышления, и я откинулся назад, прячась под пологом экипажа. Вспомнилась датская поговорка «У нас никогда не бывает очень холодно, никогда не бывает тепло, и всегда очень сыро. А если не сыро, то идёт дождь».
Обогнавший нас автомобиль, фыркнув чадом газолина в морды лошадям и слегка напугавший их, несколько разнообразил однообразное путешествие. Несколько минут спустя мы свернули на дорогу, ведущую к поместью. Проходит она через небольшую возвышенность, в этих краях, наверное, считающуюся холмом.
Здесь слуга чуть придержал коней, очевидно, давая мне проникнуться величием поместья, но честно говоря, не вышло. Группа строений, более всего напоминающих фермы колхоза средней руки, неизменные деревья вокруг, да пара прудов.
Когда мы подъехали поближе, я увидел герб хозяев, несколько облагораживающий колхозный облик поместья. Да и то, если задуматься, по большому счёту, по крайней мере визуально, дворянские гербы не сильно отличаются от герба Союза и Союзных Республик, которые во времена оно лепили где только можно, и которые отчасти сохранились даже три десятилетия спустя.
Цокая подковами по вымощенному булыжником подъездному пути, экипаж подъехал к самому дому. Вблизи особнячок всё ж таки отличается от правления колхоза или небольшой конторы, но не принципиально, а скорее некоторым налётом провинциального скандинавского уюта и попыток облагородить жильё с минимальными усилиями.
Вижу в окнах суету, человеческие силуэты и наконец дверь отворилась и вышла мама…
… худая, некрасивая женщина, чья внешность несколько смягчилась, облагородилась с возрастом.
— Алёшенька…
— Мама…
… и меня, синтетическую личность, смяло и отбросило куда-то вглубь. Это всё тот же я, но ещё и Алексей Юрьевич Пыжов отдельно, а ещё — мальчик Алёша, который давно не видел маму…
Всё было очень неловко, скомкано и наверное — трогательно. Наверное. Не знаю.
В небольшой узкий холл, отделанный потемневшими от времени дубовыми панелями, вплыла тётушка Магда, которую я сразу узнал. В своих письмах матушка не описывала внешность кузины, но портрет её, составленный мной по скупым обмолвкам, оказался достаточно близок к оригиналу.
Это рослая, ширококостная дама с некогда привлекательным, но несколько угловатым лицом и массивной, широкой челюстью, какие не редки на севере Европы. Волосы прекрасные, тёмно-русые с медовым оттенком, тронутые лёгкой проседью. Движения несколько размашистые, резкие, почти мужские, но видно, что она пытается сдерживать себя.
— Алекс, — улыбнулась она почти приязненно, но серые глаза, прячущиеся под набрякшими веками, смотрят с…
… холодком? Хм, а пожалуй что и нет, скорее — с некоторым недоумением и опаской. Ну, если она тоже читала газеты, это и неудивительно…
— Фру Магда, — не сразу ответил я, заново собираясь воедино из множества осколков, — рад видеть вас!
Целуя пухлую руку хозяйки, окончательно пришёл в себя. Когда я выпрямил голову, в холле был уже не мальчик Алёша, а Алексей Юрьевич Пыжов, потомок старинного боярского рода, уважаемый букинист и антиквар, принятый (хотя и с оговорками в силу возраста) в салонах Москвы и Севастополя. А ещё — начинающий политик и общественный деятель, который, пусть даже без особого на то желания, оказал на это самое общество заметное влияние.
Мерятся взглядами с хозяевами дома моветон, но на миг наши глаза всё ж таки встретились, и я приоткрыл шторки, позволяя увидеть настоящего себя. Растерянно моргнув, тётушка Магда улыбнулась неуверенно…
… но я уже делаю шаг назад, позволяя ей взять себя в руки, и к её чести, женщина быстро справилась.
— Я провожу вас вашу комнату, Алекс, — улыбается она, — и пожалуйста, зови меня тётушкой Магдой, мы же всё-таки родственники!
— Хорошо, тётушка Магда, — улыбаюсь в ответ, подстраиваясь под её широкий, мужской шаг.
На ходу ведём полусветский разговор ни о чём и обо всём сразу. Внешне поверхностный, легковесный, приязненный, но позволяющий, тем не менее, прощупать собеседника, не переходя некие грани и даже не подступаясь к ним.
Она хозяйка дома и потому имеет фору, но это не слишком ей помогает. Всё ж таки жизнь в древней столице, и бытие провинциальных помещиков средней руки, это несколько разные вещи.
А внешне — да, всё очень тепло, по-родственному, уютно и дружелюбно. Собственно, так оно и есть, просто с поправкой на аристократический менталитет и выстраивание иерархических отношений.
Пытаюсь показать, что я уважаю её и её положение, никоим образом ни на что не претендуя, но не желаю при этом встраиваться в иерархию на положении младшего родственника. В этом уравнении нужно учитывать возраст, пол, настоящее и прогнозируемое общественное положение, образование, знакомства и прочее, прочее…
— … рекомендательные письма, — небрежно бросаю я, называя имена и учёные регалии.
— … на приёме у герцога… — парирует она, нервно обмахнувшись платочком.
— … старинные фолианты, — продолжаю свою связку я, — … переводы старинной поэзии. Считаются эталонными…
Выпад достигает цели! Вещи такого рода почти никогда не приносят денег, но вот статус…
… и связи.
В светском обществе прилично, а скорее даже — уместно интересоваться искусством, историей и литературой, да ещё, пожалуй, лошадьми и военным делом. А монетизация такого рода хобби не считается хоть сколько-нибудь предосудительным даже самыми строгими ревнителями светской морали. Собственно, аристократии прилично заниматься искусством, политикой и войной, желательно совмещая эти занятия.
Хотя я и не имею на то никакого желания, но в образ аристократа, нежно лелеемый ревнителями старины, я вписываюсь почти идеально. Поскольку мне это нисколько не мешает, скорее даже наоборот, время от времени, на публику, я отыгрываю это с должным тщанием. Да и вообще, стараюсь держаться в неких рамках, потому как общество пока сословное, и аристократия в Европе, особенно старая, имеет заметный вес.
Если уж быть точным до последней запятой, полностью эталонный аристократ деньги не зарабатывает, а тратит. Он занимается политикой, управлением Государством или просто путешествует, а деньги, активы и земли прирастают к нему сами по себе. Как бы.
— Кстати, с этой картиной в нашей семье связана достаточно интересная история, — на правах женщины и хозяйки дома меняет тему тётушка Магда, останавливаясь в коридоре, — Кажется, в начале восемнадцатого века…
— В конце семнадцатого, — поправляет её матушка.
— Неужели? — делаю заинтересованный вид и слушаю действительно недурственную семейную легенду, в которой причудливо переплелись малые голландцы[13], игра в кости с капитаном прусских драгун и Наполеоновские Войны, когда утраченная картина снова вернулась в семью. По материнской линии с тётушкой Магдой у нас общий предок, так что слушаю с искренним интересом. Да и рассказчицами матушка и тётушка Магда оказались неплохими, увлечённо дополняя друг друга.
Светские разговоры, по молчаливому соглашению сторон, остались в прошлом. Разговор перескочил на живопись, в которой я, хотя и разбираюсь вполне недурственно, не стал давить ни своим знанием классической школы живописи, ни прогнозами по части современного искусства. Так что разговор закончился, как ему и было должно, на приятной ноте.
… закрыв за собой дверь комнаты, я обессилено стёк вниз и долго сидел с закрытыми глазами на холодном полу, не в силах встать. Наконец, упираясь руками в колени, встал и нашёл в себе силы оглядеть комнату.
Небольшая, но светлая, чистенькая. Окна на задний двор, но не на коровник, как я подсознательно ожидал, вид вполне пристойный и пасторальный.
В комнате, ближе к двери, у окна письменный стол старинной работы, два стула, шкаф и комод. На стенах зеркало в простой раме, несколько пейзажей, не представляющих особого интереса, и потёртый, но вполне недурственный ковёр на полу. Ремонт и общая обстановка приличные, но несколько безликие, так что скорее всего, комнату используют в качестве гостевой.
В дверь постучали, и не дожидаясь ответа, женский голос произнёс:
— Ванна готова, херр Пыжофф!
— Хм… — стало ясно, что на полу я просидел много больше, чем показалось. Тяжело дался разговор… Вести светские разговоры, когда одна часть сознания рассыпалась на пушистое облачко просто потому, что рядом мама, мягко говоря, непросто.
Взяв из чемодана чистую одежду, прошествовал в ванную и погрузился в мир начищенной старинной меди, кувшинов с кипятком и услужливо-деловитой горничной, предложившей мне свои услуги.
По законам жанра, горничной полагается быть молодой и привлекательной особой с чёртиками в глазах, но увы, статями и физиономией она напомнила мне скорее старую клячу, да и пахло от неё какой-то конюшней. Впрочем, даже если всё было иначе, я бы не стал распускать руки и каким-либо образом дискредитировать себя.
За время, пока я купался, горничная разобрала мои вещи, развесив их по шкафу и разложив в комоде.
— Ах ты ж… — вполголоса ругнулся я, с колотящимся сердцем проверяя зашитые в одежду ценности. На месте, но…
— Закавыка… — тяну, кусая губы, — а-а, ладно! Вещи чистые, починенные, скажу прислуге, чтобы не трогали. Или…
Скривившись, я понял, что сегодня полночи буду аккуратно выпарывать из одежды золото и деньги, дабы таскать их при себе. А после, в ночь перед отъездом, заново прятать ценности по тайникам.
— И на обеде как на иголках… — бормочу я, наводя перед зеркалом последние штрихи.
Обед не задался. Херр Кирстен, весьма сдержанно, и я бы даже сказал — холодно отреагировавший на знакомство, за каким-то чёртом попытался вести себя со мной с позиции человека, безусловно высшего по положению.
— Алекс, — начал он, разрезая бифштекс, — чем ты думаешь заниматься?
На «Алекс» я вздёрнул бровь, но не стал реагировать резко. Посмотрим… может, он решил-таки принять меня в качестве родственника?
— Учиться, дядюшка Юхан, — спокойно отвечаю, цепляя вилкой морковь.
— Херр Кирстен, — с нажимом сказал он, откладывая столовые приборы.
— Очень приятно, херр Кирстен, — едва заметно склоняю голову, — херр Пыжов.
Разом похолодело так, будто из оконных проёмов выставили рамы.
— Херр… — произнёс одними губами хозяин дома, снова начав терзать бифштекс. Несколько раз он порывался сказать мне что-то, но лишь плотнее сжимал губы и играл желваками, очень заметными на квадратной физиономии, обрамлённой аккуратной бородой.
В глазах матушки заплескалось отчаяние, а я мысленно заматерился. Кажется, всё идёт хуже, чем я рассчитывал… Впрочем, есть у меня планы и на этот случай. Единственное, хотя бы на первых порах, пока не устроюсь, хотелось бы не иметь при себе… балласта.
Маму я люблю, но нужно быть с собой честным — молодому парню гораздо проще и (что немаловажно!) дешевле устроиться в большом городе. Потом, по мере того как освоюсь и обрасту связями, да…
Дело даже не в деньгах, хотя они и важны. Мы, по факту, почти чужие люди, и я несколько лет рос без неё. А я в глазах матушки, боюсь, остался всё тем же маленьким мальчиком… Ну или вариант не лучше — незнакомым и почти чужим человеком. В любом случае, предстоит длительный период притирки, а заниматься этим лучше, когда в жизни всё более-менее стабильно.
— У Алекса приглашение с Сорбонну и рекомендательные письма, — бросив быстрый взгляд на кузину, попыталась спасти положение тётушка Магда.
Физиономия херра Кирстена могла бы послужить натурой для аллегории «Скептицизм», но на замечание супруги он предпочёл отмолчаться.
Обед проходил в неловкой тишине, нарушаемой лишь редкими репликами. Сразу после оного херр Кирстен удалился к себе в кабинет, одарив меня напоследок неласковым взглядом.
— Пойдём, Алёшенька, я тебе особняк покажу, — заторопилась после обеда мама, переглядываясь с хозяйкой дома.
— Буду рад, — соглашаюсь я, утирая губы салфеткой и поднимаясь из-за стола. Экскурсия началась с холла, о котором мне поведали немало интересного, и перетекла в хозяйственные помещения.
— … вот здесь у нас прачечная, — рассказывала она, пригибая голову перед низкой притолокой и заходя во влажное помещение, где трудится худая женщина лет шестидесяти с чудовищно огромными красными руками, сделавшая неловкое подобие книксена и вопросительно глянувшая на матушку.
— Ханна, — представила её мама, — наша прачка.
Услышав своё имя, женщина снова сделала книксен и попыталась улыбнуться, а после, водрузив на гладильную доску огромный чугунный утюг, наполненный раскалёнными углями, скрылась в облаках кисловато пахнущего пара. Матушка смело нырнула в него, и отдав несколько коротких приказаний, повела меня дальше.
С особым тщанием она показала мне сухую кладовку, где в идеальном порядке были расставлены и разложены присланные мной книги, статуэтки и прочие ценности, которые я смог переслать ей ранее. Матушка всё порывалась устроить совместную ревизию, чтобы я убедился в её добросовестности, так что я еле отговорился, отложив это на завтра.
— А вот здесь у нас варенье и конфитюр… — подсвечивая себе керосиновой лампой, с гордостью демонстрировала она ряды банок, горшков, горшочков, низок с сушёными фруктами и холщовых мешочков с ягодами, — на всю зиму хватит! На ярмарках ещё продаём.
— Ой, Алёшенька… ты бы знал, какие здесь, в Оденсе, замечательные ярмарки, особенно Рождественская! Чудо, а не ярмарка! А сладости? Я тебе обязательно куплю! И петушки на палочке бывают! Помнишь? Ты же их любишь!
Улыбаюсь вымученной улыбкой, не споря и не протестуя. Понятно, что матушка видит во мне всё того же маленького мальчика, отказываясь признать, что я повзрослел.
— Да! Пойдём, я тебе свою комнату покажу! — не слушая ничего, она схватила меня за руку и побежала наверх.
Комната у матушки на втором этаже, довольно-таки просторная, светлая, обставленная с большим вкусом и очень уютная. Письменный стол, большой шкаф, комод, небольшая гардеробная и два мольберта, один из которых стоит прямо возле окна.
— Присядь! — скомандовала она, усаживая меня на стул, — Я набросок сделаю. Подожди…
Вытащив расчёску, мама пригладила мне волосы, повернула голову влево, вправо…
— Посиди смирно, мальчик мой, — рассеянно сказала она, — не шали!
Уехал я через два дня, отговорившись крайней необходимостью быть в Сорбонне как можно быстрее.
— … нет, ну как же так, — растерянно говорила мама, — один, в большом городе…
— Луиза, не переживай за мальчика, — тётушка Магда обняла её сзади за плечи, — он у тебя умный и самостоятельный, совсем взрослый мужчина.
— Взрослый… — прерывисто вздохнула матушка, прижимаясь спиной к кузине, — да, взрослый!
— Обещай… — начала она, обращаясь ко мне, — хотя нет, не надо… Просто живи, хорошо?
Высвободившись из объятий кузины, она подошла ко мне, провела рукой по щеке, вздохнула прерывисто…
… а потом с неожиданной силой притянула мою голову, поцеловала в лоб и оттолкнула.
— Ну же… — выдохнула мама, — иди! А то я тебя никогда не отпущу!
Заморгав часто, я простился с мамой и тётушкой Магдой, уселся в экипаж, где на козлах уже восседал сухопарый Гюнтер, укрощённый и присмиревший. Во всяком случае, чемоданы и сундуки, хранимые ранее матушкой, он таскал безропотно и без малейшего намёка на фронду.
— С Богом! — с силой сказал матушка, перекрестив меня, — Ну! В добрый путь!
Гюнтер тронул лошадей вожжами, и подкованные копыта застучали по мощёному булыжником двору. А я всё оглядывался и оглядывался…
… пока усадьба окончательно не скрылась из виду.
— Вы понимаете, Алексей, как повезло? — проникновенно сказала Эка Папиашвили[14], склоняя набок некрасивую одутловатую голову в скверном парике и пронзительно глядя на меня выпуклыми, базедовыми глазами, испещрёнными багровыми прожилками, — Это Сердце Парижа, его настоящий центр! Лувр, сады Тюильри, это всё ерунда! Там невозможно, просто невозможно жить! Поверьте мне, Алексей. Я знаю, о чём говорю!
В голове, после тяжёлой дороги, звенящая пустота и никаких мыслей. Хочется только затащить наконец свой багаж наверх, помыться и сходить поесть.
— Латинский квартал — вот где сердце Парижа! — патетически восклицает Эка, — Здесь и только здесь настоящая жизнь!
Киваю машинально, сейчас я готов согласиться на что угодно… Да и русский язык хозяйки стал для меня изрядной неожиданностью, несколько выбив из привычной колеи.
— Вам повезло, Алексей! — снова восклицает она, и я вяло отмечаю, что восторженности и восклицательных знаков в её речи избыточно много, — Вы не представляете, сколько было желающих здесь поселиться, но я отказала всем, потому что я вижу, вы порядочный юноша! Вы понимаете, как вам повезло, Алексей?!
Киваю, вымученно улыбаясь…
— Да что вы меня задерживаете! — внезапно возмущается она, — Пойдёмте!
Грузно переваливаясь с боку набок, она начала подниматься по узкой, скрипящей деревянной лестнице, ощутимо прогибавшейся под её весом. От женщины ощутимо пахнет застарелым потом и духами. Большой отвислый зад ходит ходуном перед моим носом, прямо на глазах пятна пота на спине и подмышками становятся больше.
— Уф-ф… — выдохнула она, взойдя наверх, — утомили вы меня, Алексей!
— Ну, смотрите, смотрите! Видите, как вам повезло? Вот здесь… — она сделала широкий жест, показывая на стену мансарды, украшенную картинами самого дурного вкуса, — Сорбонна! А подойдите к окну…
Она распахнула окошко и встала сбоку, указывая меня рукой куда-то в небо.
— … видите?
— Н-нет, — отвечаю озадаченно, не в силах протиснуться мимо Эки, — Я, собственно…
— Это Латинский квартал! — перебила она меня, — Кто бы вам что ни говорил, но это самый центр Парижа! Вы понимаете, как вам повезло? Там, менее чем в километре, Сорбонна! Храм наук! Профессура, друзья, студенческая жизнь… Ах, Алексей, как я вам завидую!
— Кстати, — Эка переменила тему разговора, — вы французский язык знаете? Я на шести языках говорю!
За каким-то чёртом Папиашвили произнесла несколько фраз на скверном немецком, на иврите и на довольно-таки сносном английском, уставившись на меня с видом победительницы. Киваю, натягивая на лицо уважительную гримасу.
— Дочка на девяти говорит, — похвасталась Эка, — она оперная певица! А я математику преподаю…
— Кстати, эти картины, — повела она рукой, — я сама писала!
Вид торжествующий, будто мы участвовали в каком-то важном соревновании, и она выиграла, прямо сейчас позируя на пьедестале под вспышками фотоаппаратов. Ликует толпа фанатов, скандируя «Эка! Эка!», а журналисты, наперебой, восхищаются её знанием языком, картинами и талантами преподавателя.
Выбросив из головы дурацкую кинематографическую сценку, киваю… мне ещё весь остальной багаж наверх затаскивать, а хочется только есть, спать и пить. В поезде по ряду причин не удалось поспать, а ел больше двенадцати часов назад, да и пил, кажется, немногим меньше.
— Нигде… — надавила она голосом, — нигде вы не найдёте такой шикарной квартиры за такие деньги! Вам очень повезло, Алексей! Вы понимаете? Я могла сдать квартиру кому угодно, но я решила сделать счастливым молодого человека из России, уехавшего от ужасов Революции. Вы, кстати, чем занимаетесь?
— Эм… — в голове мелькает список, чем же я собственно занимаюсь, но решаю ответить максимально нейтрально, — студент.
— Замечательно, — кивает Папиашвили, чем-то удовлетворённая, — учитесь, Алексей! Если нужна будет помощь, непременно обращайтесь! Вы любите оперу? Я могу достать билеты в оперу, у меня дочка — оперная певица!
— Да… — выдавливаю я, — благодарю.
— Всё, Алексей! — замахала Эка руками, — Вы меня задерживаете! Давайте деньги, и я пошла!
— Да, конечно… — начинаю вытаскивать портмоне, но немного медленно, силясь вспомнить что-то.
— А давайте я вам покажу Латинский квартал! — внезапно предлагает она, ловко выхватывая портмоне и вытаскивая нужную сумму, — Багаж занесите, и пройдём со мной.
— Эм… да, буду благодарен, — машинально киваю я, несколько ошарашенный подобной непринуждённостью и силясь придти в себя.
— Давайте, давайте! — Эка машет пухлыми руками, подгоняя меня, — В темпе!
Подхватываю чемодан с книгами и с натугой тащу наверх, обтирая плечами давно не белёные стены. Лестница узкая, неудобная, как это часто бывает в старых парижских домах, где экономится каждый квадратный фут.
— Ох, Алексей… — качает головой Эка, — что же вы такой неосторожный! Всю стену ободрали… Да быстрее, быстрее же! Не задерживайте меня, я спешу!
Затащив наверх последний чемодан, я ссыпался вниз по лестнице, на ходу кладя ключ в карман и вытаскивая деньги.
— Пошли! — командует Папиашвили, срываясь с места. На ходу она, перескакивая с одной темы на другую и ни одну не заканчивая, поведала о дочке и об улицах Латинского квартала. А ещё о том, что она, Эка Папиашвили, порядочная женщина, и мне невероятно повезло с хозяйкой и жильём. Она всем помогает и относится к постояльцам как к родным, потому что она, Эка, святая женщина!
Долго, впрочем, экскурсия не продлилась. Эка, астматично дыша и повествуя о своём величии, необыкновенных знакомствах и о том, что ней считают за честь общаться исторические личности, потаскала меня по улицам взад-вперёд минут пять, ухитрившись не выдать ни на йоту полезной информации.
Во время экскурсии я снова услышал только, что мне необыкновенно повезло, что она, Эка, живёт не здесь, и о том, что русские — генетические холопы. Пока я переваривал услышанную информацию, не вполне понимая, а не послышалась ли она, Папиашвили вывалила на меня ещё один ворох сумбура, и поймав такси, уехала.
Я же, проводив её взглядом, покрутил затёкшей шеей в разные стороны, крутанулся в пояснице, и повинуясь желудку, пошёл в ближайшее бистро. Посетив туалет, вымыв руки и умывшись, взял сперва стакан воды, а потом, отринув желание заказать всё и сразу, взял киш по лотарингски немного вина.
Пара глотков вина… а недурственно! Не самое лучшее, но для недорого бистро несколько даже неожиданно хорошо. Киш оказался ничуть не хуже, так что я, смакуя каждый кусочек и не забывая запивать его вином, принялся наслаждаться обедом, рассеянным взглядом поглядывая по сторонам.
До вечера ещё далеко, и потому бистро стоит полупустое. Но даже сейчас здесь есть занятные типы, наблюдать за которыми довольно-таки интересно. Впрочем…
… это всё потом. Сейчас у меня не то чтобы закрываются глаза, но после бессонной ночи и тяжёлого путешествия, сознание работает на холостых оборотах.
Попытавшись вспомнить список дел, потерпел сокрушительное поражение и прибег к помощи записной книжки. Листая её и не забывая о кофе, составил план действий, к реализации которого приступил без промедления.
— Сперва в банк! Хотя… — хлопаю себя по карманам, — сперва в квартиру вернуться надо.
Заскочив по дороге в несколько магазинчиков за всякой хозяйственной мелочёвкой, вернулся в свою мансарду и не без труда открыл дверь, постоянно вспоминая недавние наставления квартирной хозяйки о том, что с ключом нужно обращаться «нежнее». Затем, закрывшись изнутри, разобрал часть вещей и только потом обратил внимание на обстановку в комнате.
— Да-а… — протянул я, тыкая носком ботинка в засохший огрызок яблока на полу, — это по её мнению «немного грязно»? Вот это свинарник! Ладно, приберусь… хотя Эка тот ещё кадр!
Снова захотелось в туалет, но посетив его и рассмотрев наслоения гуано на унитазе, я решил снова сходить в бистро. А квартира… придётся нанять кого-то, чтобы вычистили этот хлев!
— Ну, Эка…
Открыв щелястое, нещадно скрипучее окно, обещающее постояльцу постоянный приток свежего воздуха, а иногда и виды, я подтянулся и выскользнул на черепичную крышу.
— Ну… хоть в этом не ошибся, — констатировал я, озирая возможные пути отхода. Собственно, я и выбирал временное жильё прежде всего по близости к Сорбонне и путям отступления, случись вдруг что.
… и только сейчас стало ясно, что «вдруг что» осталось в России, а здесь, разумеется, не «тишь, гладь и Божья благодать», но уж точно — квартиру следовало выбирать по иным параметрам!
— Ладно, — я попытался утешить себя, — пара недель максимум, и найду нормальную квартиру!
Стараясь зачем-то, чтобы меня не было видно с улицы, осторожно прошёлся по крыше, запятнанной голубиным гуано, кошачьими «подарками» и разным сором, принесённым ветрами. Виды потрясающие! Хоть здесь владелица квартиры не соврала…
Оценив возможность устроить на крыше пикник, нашёл эту идею вполне интересной. Прибраться слегка, и пожалуйста — можно будет попивать кофе или вино, обнимая девушку и любуясь видами Латинского квартала в качестве прелюдии. Ну или пить вино с такими же студиозусами, беседовать с ними о всяком разном, орать с крыши песни и строить грандиозные планы на будущее.
Спустившись вниз, зашёл к консьержу, листающему в своём закутке старую газету и не выпускающему из тонкогубого рта потухшую трубку. Завидев меня, он вопросительно приподнял бровь и перекинул трубку во рту, шевельнув роскошными усами.
— Позвонить? — зачем-то переспросил он, — А… звони, только платите сразу. А то знаю я вас, студентов!
— Да, месье, — киваю я, протискиваясь мимо него к телефону, стоящему на отдельном столике.
«Винтаж! — мелькнула восхищённая мысль при виде сего девайса, — Не удивлюсь, если это один из первых аппаратов современного типа, очень уж вид соответствующий. Скорее всего, его купили где-нибудь на блошином рынке…»
Мелькнула и ушла (но не до конца!) мысль о том, что лет через несколько, когда (и если!) дела пойдут более-менее хорошо, неплохо бы прикупить где-нибудь в Швейцарии домик. Не только как вложение капитала и убежище от Смутных Времён, но и как хранилище для подобных винтажных вещиц.
Присмотреть особнячок в глуши с большими, сухими подвалами, и покупать потихонечку на блошиных рынках Парижа то, что лет этак через полсотни будет цениться на два порядка дороже. Потому что картины, это само собой, но и вещицы такого рода, особенно не нуждающиеся в каких-то сложных условиях хранения и не боящиеся плесени, вполне недурственное вложение капитала!
Да собственно, и не только капитала… по крайней мере, не напрямую. Большинство значимых коллекционеров люди состоятельные, с так называемыми «старыми» деньгами. Влиться в эту среду, стать в ней не просто «своим», но и в некотором роде заметной фигурой, дорогого стоит.
Листая записную книжку, чьи страницы набрякли от сырости, нахожу нужный номер и снимаю трубку с рычагов.
— Мадемуазель! — слышно плохо, будто барышня на телефонной станции держит трубку в полуметре от себя. Да ещё какие-то потрескивания, будь они неладны, — Мадемуазель, соедините меня…
Консьерж, пожилой носатый француз, низкорослый, несколько полноватый и заросший обильным волосом, слушал мои разговоры безо всякого стеснения, нещадно дымя и не пытаясь даже делать вид, что ему это неинтересно.
— … да, месье, да… Алекс! Нет, из России! Из Москвы! Да, да, Пыжов!
— … да, в любое удобное для вас время, месье Николя!
— Мадемуазель! — консьерж выразительно трясёт пустым кошельком, показывая, что надо доплатить. Телефон нынче удовольствие ох какое недешёвое!
Киваю понятливо, и удерживая трубку плечом и шеей, роюсь в карманах. Где же, где…
— … соедините меня…
Наконец, несколько охрипнув и заработав лёгкую головную боль от беспрестанных попыток вслушиваться в треск, кладу трубку и устало приваливаюсь к стене, разминая шею.
— Студент? — фамильярно поинтересовался консьерж, окутываясь клубами дыма и приобретая известное сходство с хоббитом, — Слышал, рекомендации получил? Это много значит!
Ссорится с консьержем последнее дело, но и тратить время на беседы со скучающим стариканом я не имел особого желания. Поэтому вежливо покивав, узнал о славном боевом прошлом дядюшки Жака, отговорился недостатком времени и ушёл в банк.
Несовершеннолетнему, да ещё и гражданину другой страны, открыть во Франции счёт не так-то просто. Но как обычно это и бывает, нашлись обходные пути. Всё, разумеется, полностью законно… просто надо знать, куда и к кому стучаться.
Рекомендательные письма сделали своё дело, счёт был открыт в кратчайшие сроки, и всего через два часа, открыв не только счёт, но и арендовав ячейку, я отправился за привезёнными из Дании книгами.
— Переезжаешь? — удивился дядюшка Жак, вздёргивая кустистые брови, — Уже?! Быстро иудейка в этот раз…
Последнюю фразу консьерж пробормотал себе под нос, так что мне могло и послышаться.
— Нет? — он покивал, посасывая трубочку, — Ну да, ну да… С другой стороны — квартира, между нами, хотя и дрянь, но недорого, да и расположение удачное.
Смелость его объяснялась не только военной пенсией, но и тем, что Папиашвили владеет не всем зданием, а именно мансардой. Какая-то сложная система долевого домовладения, подробности которой мне не слишком интересны, так что я особо не прислушивался, пропуская ворчанье, сопенье и кхеканье старика мимо ушей.
Понял только, что дядюшка Жак — человек заслуженный, а Эка — не то чтобы мошенница в юридическом смысле этого слова, а скорее — ловкая и пройдошливая особа, не обременённая моральными принципами. И она, чёрт подери, не француженка! Французы, по крайней парижане, люди хоть с хитрецой, но порядочные, а не всякие там…
Поднявшись со мной (без моего на то желания), консьерж удивлёно вскинул брови, пройдясь по комнате.
— Это надо же… — только и сказал он, зайдя в туалет, засвистев что-то похоронное и брезгливо рассматривая обстановку. Затем дядюшка Жак примерился задом в кресло, ощутимо продавившееся и раскорячившееся под его весом.
— Н-да… — протянул он, осторожно встав и отряхиваясь, — у нас, во Франции, так не принято! Это надо же… Супруга моя здесь приберёт, ты не против?
Сумму он запросил не то чтобы маленькую, но я, сделав поправку на столичные цены и общую засранность квартиры, нашёл её адекватной. Оживившись будущему прибытку, дядюшка Жак выскочил на улицу за извозчиком и помог мне с чемоданами.
— Книги, что ли? — пыхтел он, вытаскивая их на улицу.
— Да, дядюшка Жак.
— Никак ценные? — в его маленьких глазах, спрятанных в кустистых бровях живое, какое-то детское любопытство. Таиться не вижу смысла, и потому откровенно, хотя и опуская некоторые детали, рассказал о своих заработках, надеясь на рекламу.
Во Франции, а тем более в Париже, такого рода деятельность вызывает самое полное одобрение. Здесь всё дышит Историей и Искусством, а французы, не без основания полагая Париж культурной столицей Европы, находят в этом не только удовольствие, но и некоторый профит.
Обычный парижанин, нередко даже такой вот простецкий дядюшка Жак, сносно разбирается в искусстве, и пользуясь возможностью, наполняет своё жилище тем, что он считает предметами искусства или просто милыми безделушками, и как правило, очень задёшево.
Париж, он как Молох, перемалывает судьбы Творцов, приехавших с разных частей света. Лишь немногим из них достаются слава и почести, и совсем немногим — при жизни. Большинству же достаётся безвестность, разочарование, очень часто — чахотка, саморазрушение всеми возможными способами, и ранняя смерть. Но все они, так или иначе, оставляют после себя творческое наследие, пусть даже и остающееся по большей части безымянным.
А парижские обыватели, элегантно небрежные при любом достатке и при любом режиме, имеют возможность приобщаться к прекрасному и смотреть свысока на прочих неудачников, которым не удалось родиться в Париже и даже (о ужас!) во Франции. Они, обыватели, считают себя выше других просто в силу рождения, и чёрт побери, они не так уж неправы!
Нередко бывает так, что картина, купленная у нищего художника, десятилетия спустя составляет основу семейного благополучия. Вещицы, приобретённые по случаю на блошиных рынках, в магазинах старьёвщиков и попросту с рук у обнищавших приезжих, при наличии хотя бы минимального вкуса и чутья, стоят до поры на полках парижан, формируя художественный вкус и украшая жилище. При нужде эти вещицы относятся на блошиный рынок или в антикварную лавку, и парижский обыватель, поправив свои дела, всё такой же элегантный и внешне легкомысленный, обращает свой взор на Творцов, приехавших в Париж из провинции.
— Ну, это правильно, — покивал дядюшка Жак, окутываясь клубами дыма, — ты мне вещички-то показывай, хорошо?
Разобравшись с банком, не стал терять времени и сразу пошёл на почту. От усталости и бессонницы, да на полный желудок, накатила умственная вялость и некоторое равнодушие к происходящему, так что с красотами Парижа и собственно парижскими обывателями решил разбираться потом.
На почте передо мной оказалась пахнущая луком и потом немолодая парижанка, одетая не без претензий на элегантность и кокетство, но страшная, как горгулья. С выразительным торчащим носом, скверными зубами, почти отсутствующими скулами и маленькими, глубоко посаженными тёмными глазами, она необыкновенно походила генерала де Голля, за каким-то чёртом затеявшим игру в переодевания.
Пожилая прелестница вздумала было строить мне глазки, и честное слово, это прогнало весь сон! Одно дело — хмыкнуть при виде интересного типажа, и совсем другое, когда это деголлевский типаж начинает кокетничать!
Стараясь не дышать и не морщиться слишком уж выразительно, я старательно изображал тупого провинциала, решительно не понимающего, что женщина «чуть старше» может многому научить «неискушённого молодого человека». Под конец чуть не сорвался на грубость, сдержавшись только из опасения, что скандал отнимет у меня время.
— Добрый день, месье, — здороваюсь с телеграфистом, крепким мужчиной лет под сорок, протягивая заранее написанный текст и пытаясь не замечать ужимок немолодой кокетки, решившей во чтобы то ни стало записать меня в свои трофеи.
— Куда? — деловито поинтересовался месье, краем глаза косясь на даму и еле заметно усмехаясь.
— Севастополь.
— А, Россия… — взгляд служащего затуманился воспоминаниями, — славный город!
… и неожиданно:
— У меня там дед погиб.
Хмыкаю… а что, собственно, можно ответить на такое?
— На Малаховом кургане, — ностальгически вздыхает служащий, — в рукопашной схватке… Ладно, что там у вас?
Отдав служащему загодя написанный текст, поясняю зачем-то:
— Сёстрам!
— Да… — кивает тот, — Революция!
Ему, французу, всё ясно. Да и что тут говорить? Революция!
А меня внезапно догоняет запоздалая тоска, уже, казалось бы, давным-давно пережитая. Как там сёстры? Когда я был в Дании, справлялся по телеграфу, и всё у них было хорошо. А сейчас?
Как, случись вдруг что, я буду вытаскивать их из России? На что содержать? Не знаю… нет ответа.
«А ведь поеду… — понял я с внезапной тоской, — случится что, так всё брошу и поеду. Дуры! Дурищи! Но свои дуры, родные и любимые. Так вот…»
По возвращению домой я договорился с дядюшкой Жаком об услугах его супруги на регулярной основе, и затеял мыться. Водопровод в доме есть, но вода идёт только холодная, и греть её надо отдельно, что не радует. Притом титана в мансарде, разумеется, нет, как нет, собственно и плиты.
Со старым примусом, позаимствованным у консьержа под символический залог, я изрядно намучался. Дело это не такое простое, как казалось при наблюдении за слугами. Основательно пропахнув керосином, я всё ж таки разобрался с этим технологически сложным устройством, и вытащив из-под кровати жестяное корыто, начисто его протёр.
Мыться, сидя посреди комнаты в корыте, поливая себя из кувшина и стараясь не слишком сильно плескать на пол, удовольствие ниже среднего. Вода под задницей грязная, стынет моментально, да и привычки к такому мытью у меня нет.
Но отскрёбся. Отмыл с себя дорожную пыль, пот, угольную копоть из паровозной топки и запахи чужих людей.
Время ещё относительно раннее, но раз уж тянет в сон, то нечего противиться такому желанию. Расстелив бельё, попытался было уснуть, но кровать так отчаянно скрипела и раскачивалась, что я плюнул на всё, и стащил матрас на пол.
Помянув Эку недобрым словом, я признал, что получил хороший урок. Вот поди ж ты! Вроде и битый жизнью, и с мошенниками на Сухаревке сталкивался, а оплошал.
Наверное, встреча с матушкой и тяжёлый переезд выбили меня из колеи, но всё же, всё же… Впрочем, невелика цена и хорошая прививка от куда более серьёзных неприятностей. Буду помнить, что в Париже подобных особ предостаточно, и есть куда как более хваткие!
Несмотря на усталость и закрывающиеся глаза, сон не шёл. Слишком много впечатлений, событий и…
… ошибок.
Немного больно от того, что встреча с мамой прошла так неловко и скомкано. Думалось, всё будет как-то… не так. Иначе.
Но с другой стороны, её жизнь в поместье кузины оказалась не такой серой и беспросветной, как я себе напридумывал. Так… жизнь как жизнь, не самая скверная. Обычная.
Тётушка Магда несколько старше, и судя по тому, что я увидел, дама она властная, но без склонности к тиранству и самодурству. Маменька же, напротив, всегда была несколько… травоядной. А потом ещё был папенька, здорово проехавшийся по её самооценке, да и кажется — психике…
С кузиной мама дружит с детства, они давным-давно притёрлись друг к другу, и судя по всему, никаких неудобств в таких отношениях не находят. Это пусть несколько покровительственная, но всё ж таки искренняя дружба и родственная приязнь.
Роли ведомой и ведущей выстроены с детства, привычны, и наверное, даже уютны. Ничего, в общем-то такого, обычное дело. А как, что… не суть важно.
Уже засыпая, я подумал о скачках настроения, не до конца слившихся личностях из двух времён и возникающих от этого проблемах. Только вот что с этим делать… не знаю. Не к психиатру же идти, чёрт подери?! Медитацией заняться, что ли?
Как вариант — взять в Университете психологию дополнительным предметом? Не очень-то хочется…
… но похоже — надо!
Громыхнуло так, что задребезжали стёкла в домах, а потом снова, и снова…
— Дьявол! — экспрессивно выразился немолодой мужчина, придерживая чуть не слетевшую шляпу и ускоряя шаг, — Не иначе там, в Небесах, кто-то затеял наступление и начал артиллерийский обстрел неприятеля!
К его ногам, путаясь в поводке и прижимаясь к земле, прижался испуганно скулящий пожилой фокстерьер.
— Тибо, трусишка… — ласково произнёс месье, подхватывая собаку под живот, — Ну, маленький… не бойся!
Ускорив шаг, он догнал трамвай и заскочил на ходу, опередив первые капли дождя, упавшего на мостовые Парижа. Почти тут же в спину меня толкнул порыв ветра, заставляя ускорять шаг.
В небе ураган закручивает облака в причудливые узлы, набухающие на глазах, наливающиеся грозовой чернотой. Время около полудня, но в самый короткий срок стемнело так сильно, будто солнце уже садится на край горизонта.
Наэлектризованная атмосфера топорщит дыбом волоски на руках, щёкочет кожу крохотными электрическими разрядами…
… или это мне кажется?!
Всё вокруг стало так готично, мрачно и торжественно, что не нужно даже декораций, чтобы почувствовать себя героем романа о Дракуле, и притом, чёрт подери, не главным! Гроза, молнии, опускающаяся на город Тьма…
… ах, как это восхитительно страшно!
Снова порыв ветра, бросивший в лицо капли дождя, и вот уже по парижским мостовым застучал сильнейший ливень, смывая с тротуаров собачьи «каштаны», окурки и весь тот сор, что не успели убрать нерадивые дворники. Кажется, не прошло и минуты с того мгновения, когда упала первая капля, но вот уже потоки воды на мостовых выше щиколоток.
Сбросив с себя куртку, в последний момент успеваю ухватить сорванную ветром кепку, и скомкав её, запихиваю в карман брюк. Подняв куртку над головой, как зонт, мотаю головой Валери, уже промокшей, но чёрт подери, улыбающейся!
У неё чёрные кудряшки, налипшие сейчас на лбу, тёмно-карие глаза, ослепительная белозубая улыбка и потрясающий голос! Хохоча, она подхватила меня под руку, и мы побежали по лужам, не выбирая, куда ступать.
Брызги, ржание испуганных лошадей, человеческая толчея, отчаянная божба! Бежим, перебегая дорогу перед отчаянно затрезвонившим трамваем, пробегаем мимо испуганной лошади, которую тщетно пытается успокоить извозчик…
… зеркальных витрин первых этажей, захлопывающихся ставен, хлопающих парадных, перепуганных кошек и собак, которые пытаются забиться чёрт те куда, не соображая от страха ровным счётом ничего!
Порыв ветра бросает с балкона тяжёлый цветочный горшок в нескольких метрах от нас, звенит разбитое стекло…
… а мы бежим и хохочем, потому что, чёрт подери, мы молоды и влюблены! Эта не та любовь, которая всерьёз и надолго, а просто Париж, весна, молодость…
Так, взявшись на руки, вбегаем в парадную.
— Здравствуйте, дядюшка Жан, — звонко приветствует старикана Валери, а вслед за ней, чуть запоздав, звучит и мой голос.
Наверх, наверх, наверх… дробно стучат каблуки по деревянной лестнице, поскрипывающей под ногами. Распахивается дверь и захлопывается так, что отлетает штукатурка! Проворачивается со скрежетом ключ…
… и я подхватываю Валери на руки.
— Погоди, — неохотно, но решительно отстраняется девушка, — я в грязи по самые брови!
— Я тебя и такую…
— Не надо, — всё также мягко говорит она, но горе тем, кто обманется этой кажущейся слабостью!
Вздыхаю протяжно… на что Валери смеётся и целует меня в лоб.
— Дурачок! — говорит она, тут же отстраняясь, — Я тоже хочу! Просто я не хочу — так…
С примусом я немного приспособился, да и в целом упорядочил свой быт. Вскоре кастрюля с горячей водой уже кипела, а жестяное корыто было вытащено на середину комнаты.
За окном по-прежнему грохочет гром, дребезжит оконное стекло, и тоненькая струйка воды уже стекает с подоконника с подставленный кувшин. На улице страшно, темно, и наверное, опасно…
… но тем разительней контраст!
Омывая тело Валери, особое внимание уделяю всяким чувствительным местечкам. Не только попа, соски и аккуратно подстриженный треугольник промеж ног, но и поясницу, лопатки, розовое ушко…
— Всё, — хрипло говорит она, выходя на подстеленное полотенце, — иначе я сейчас…
Валери не договаривает, но и так всё понятно. Подхватив корыто, несу его в туалет, где о-чень осторожно сливаю воду в унитаз. Канализация в доме… нежная.
Впрочем, плевать! Вода для меня уже нагрелась, и моя девушка, озорно поблёскивая глазами и сдувая падающие на глаза локоны, манит пальчиком, показывая на корыто.
… я как статуя из древних веков. Не столь совершенный, но такой же мраморный! Ну или бронзовый… не суть. Местами особенно. А когда она, уже закончив мытьё, опустилась на колени…
Потом… сильно потом мы лежали, прижавшись друг к другу. Валери задремала, уткнувшись мне в плечо и тихо посапывая.
Я же, несмотря на приятную истому и опустошённость, ни в одном глазу! Осторожно тянусь всем телом — так, чтобы не потревожить подружку.
— Хо-ро-шо… — произношу одними губами. Сейчас бы закурить… хотя нет. Не тянет.
В Париже я вообще ни разу не курил, просто не хочу. А за компанию… как-то не было необходимости. Компании были, а необходимости не было!
Здесь, во Франции, я решительно никому не интересен, и мне, чёрт подери, это нравится! Я просто перспективный студент. Просто!
Здесь, во Франции, хватает и своих героев. Настоящих, а не как… потом.
Я и в России-то, если судить беспристрастно, второстепенный персонаж! Сейчас там время Гучковых, Деникиных, Троцких, Ленина…
Жив Николай, Второй этого имени. Жива его супруга, Цесаревич, Великие Княжны. Не случилось… во всяком случае — пока.
Российская политика сейчас — как бурлящий на плите суп, варящийся из всякой залежавшейся в кладовке дряни. На миг всплывёт на поверхность Великий Князь Михаил с алым бантом на груди, и почти тут же исчезает где-то в самом низу, и вот уже всплывает Антон Иванович Деникин…
К качестве специй в этом революционном котле такие личности как Дыбенко, «вешатель» Ренненкампф, всевозможные «батьки», и те лихие люди, которым, по хорошему, нужно идти не в Революцию, а к психиатру! А они — не просто на свободе, а делают Историю…
Гнут её под себя, под своё полусумасшедшее виденье Мира! И право слово, нельзя даже сказать однозначно — кто хуже!
Умеренные сейчас не в почёте. Даёшь! И дают… Белый террор. Красный.
Центристы, будь то с левым или правым креном, слишком нормальны для этого сумасшедшего дома. Они готовы договариваться, идти на компромиссы… а сумасшедшие и фанатики просто убивают оппонентов, захватывают заложников и расстреливают у ближайшей стенки за недостаточную лояльность — десятками! Белые, красные… один чёрт!
А где-то продолжается почти прежняя жизнь. Ходят по бульварам барышни, разглаживают усы важные городовые, а всего в несколько километрах может быть совсем другая жизнь!
Страна порвана на куски так, что нельзя однозначно сказать, кто где. Японская интервенция на дальнем востоке, британская — в Архангельске. В Одессе французы и греки, на Волыни германцы.
Я же почти забыт. Нет, обо мне помнят обыватели и журналисты, но так… не на слуху. Не до меня.
Впрочем, не жалуюсь, чего уж там. Моё появление и без того изменило Историю. Не знаю, насколько сильно, но…
… император, пусть и трижды бывший, жив.
Сторонники монархии предпочли бы видеть его убитым, и желательно — мученически. Самодержец, ухитрившийся за время своего правления растерять сторонников даже среди ярых монархистов, которые не видели Россию иначе как Империей…
… кому он, к дьяволу, сдался?!
А ведь сейчас гражданин Романов не где-то там в эмпиреях, сияющих от нестерпимого блеска гвардейских штыков, золота и помазания на царство, а просто — гражданин. Без цензуры, без оглядки на охранку.
Не человек, а живая дискредитация Идеи! Говорящая задница!
Впрочем…
… чёрт с ним!
Осторожно освободив руку, я встал и оделся. Валери что-то пробормотала во сне, нащупала подушку, обхватила её руками и снова засопела. Прикрыв её одеялом от сквозняков, некоторое время стоял у окна, бездумно глядя на разбушевавшуюся стихию.
Улицы Парижа уже не напоминают филиал владения Тьмы, но ветер по-прежнему силён, да и дождь нет-нет, да и срывается. В такую погоду хорошо сидеть дома…
Наступив в лужицу, натёкшую из переполнившегося кувшина, чертыхнулся и пошёл за ведром и тряпкой. Надо всё-таки искать квартиру… или подождать до восемнадцати? Будет немного проще… Ладно, разберусь!
Прибираясь, наткнулся на письмо от сестёр, валяющееся на столе, и перечитал его, за каким-то чёртом не выпуская тряпку из рук.
— Люба ждёт ребёнка… — вслух проговорил я, тягостно вздыхая. Племенник… или племянница, неважно! Вроде и рад, а вроде… рожать в стране, охваченной Гражданской войной, это…
— А всё-таки родная кровь, — подытожил я меланхолично, — какая ни есть!
Окна и двери распахнуты настежь, но всё равно — жарко, всё равно — лето! По аудитории, жужжа, летает солидный шмель, занимаясь какими-то своими шмелиными делами. Он солиден и основателен, как парижский буржуа, почти столь же наряден, и в отличие от буржуа, не вызывает никакого раздражения.
А за окном — июнь, и ах, какие запахи доносит ветерок в аудиторию! Пряные ароматы цветущих растений, подстригаемой зелени, газолина и парфюма, нагретого солнцем асфальта и внутренней свободы. Париж! Город, восхитительно прекрасный даже летом.
В это время большинство студентов и преподавателей разъезжаются на вакации, но есть и те, для кого учёба и научная деятельность превыше всего. Сорбонна, что тут ещё сказать!
— … если мы углубимся в область экспериментальной психологии, — одухотворённо вещает профессор, — то сможем достоверно установить…
Жужжа, шмель опускается мне на голову и ползает там, ероша волоски. Не сгоняю, пусть его…
Хотя я и не намереваюсь делать психологию своей специальностью, но не мешает несколько систематизировать имеющиеся знания. Полагаю, что в некоторых, очень узких областях этой науки, я могу дать фору всем местным светилам. Другое дело, что такие вещи, как психология бизнеса, которую я учил в другой жизни, хотя и способна помочь мне в делах, то вот в проблемах с головой… увы.
К светилам, будь они даже трижды гениями и отцами-основателями, обращаться опасаюсь. Подозреваю, что с точки зрения канонической психологии, и пожалуй, даже психиатрии, меня сложно назвать полностью здоровым человеком. А эта наука, она нынче такая… карательная.
Краешком коснулся, и этаким холодком повеяло, из подвалов НКВД, Гестапо, Инквизиции и иже с ними. Веет, веет ветром перемен… но как вспомню, что впереди ещё такой передовой способ лечения, как лоботомия, за который получат Нобелевскую премию, так дурно становится.
Вообще, медицинские эксперименты в стиле приснопамятного доктора Менгеле[15], в настоящее время вполне распространенны, и не вызывают особого осуждения. В психиатрии и отчасти психологии тем более.
Поэтому слушаю со всем вниманием, да и профессор не какой-нибудь ноунейм, а Светило мировой величины! Совсем уже старенький, но психолог первоклассный, а уж лектор…
Так будут учить в европейских и американских университетах двадцать первого века, и так, увы, почти не учат в настоящее время. Лёгкость изложения, обилие проверенных медицинских фактов и стремление создать из психологии точную науку, не занимаясь подтасовкой данных, чем грешат многие исследователи.
— … не возводя эмпиризма в безусловный принцип, и допуская метафизику как изыскание конечных причин, не входящее в область точных наук…
Голос сильный, звучный, несмотря на ветхость носителя. Чуть ссутуленный, Теодюль Рибо, опираясь на кафедру, пытается донести до нас всю красоту психологии как науки, всю её многогранность и возможности.
Несмотря на лето, слушателей больше сотни, и тишина… Впрочем, как и всегда! Он не только выдающийся специалист в своей области, но и преподаватель от Бога, способный донести знания так, что они, кажется, укладываются в голове сами собой. А это дорогого стоит!
В моих волосах жужжит шмель… Слушаю профессора, сидя на первом ряду. Давняя привычка, не люблю ничего пропускать!
В дисциплинах, подобной этой, важны бывают не только слова, но и интонация, мимика. Нет, они не несут иной смысловой нагрузки, но позволяют настроиться на одну волну с лектором, понимать его чуть быстрее и глубже.
— Задержитесь, молодой человек, — негромко окликнул меня Рибо после лекции. Киваю согласно и опускаюсь назад на скамью, пропуская галдящий поток студентов, спешащих вон из аудитории.
Задержались немногие, и профессор терпеливо отвечал каждому, очень ёмко и поразительно развёрнуто за самый короткий промежуток времени. Но вот ушли последние…
— Я заметил, — неторопливо сказал Рибо, собирая бумаги в портфель, — вы понимаете психологию глубже и яснее большинства моих студентов, и уж всяко — лучше любого первокурсника.
Едва заметно склоняю голову и жду, что скажет профессор.
— Алекс… верно? — спрашивает он, — Вы из России, я помню. Не хотели бы вы заняться психологией более плотно?
— Простите, профессор… — начал я, но Рибо выставил ладони вперёд.
— Не отказывайтесь! Я понимаю, что чистая наука не для вас, и признаться, не вижу вас психологом. Но вот где-то в сопряжённых областях, в социологии или скажем, в политике, эти знания лишними не будут.
— Я… подумаю, — выдавливаю из себя. В ответ лёгкая улыбка, в которой переплелись мудрость и что-то мальчишеское. Ему, кажется, просто интересно…
… что из меня вообще получится! Кажется, моя бесстрастная физиономия, могущая поспорить выразительностью с кирпичом, для него как открытая книга, притом подчёркнутая в самых важных местах. Профи, что тут скажешь!
На улице меня обволокло пряное парижское лето, наполненное звуками, запахами и цокающими женскими каблучками. Разом вспомнилось, что во Франции погибло до трети молодых мужчин…
Хищные взгляды у женщин, откровенные, голодные. Парижанки и без того не славятся благочестием, а уж теперь-то и подавно! Было бы желание…
… и не было бы Валери…
Но у меня есть девушка, а Париж славится не только лёгкостью нравов, но и сифилисом! Я не так боюсь бушующей в мире эпидемии гриппа, как этой заразы, а местным хоть бы что… привыкли.
Заскочив домой, оставил в мансарде учебники и тетради, переоделся и поспешил на тренировку, озабоченно поглядывая на часы. Но успел! В последнюю минуту, но переоделся и вместе со всеми начал разминку.
— Смотри, — на бегу говорит мне Даниэль, молодой адвокат, — Старик сегодня выполз, сам разминку проводит! К чему бы это?
Хмыкаю, но не отвечаю. Даниэль болтлив, смешлив и способен превратить тренировку чёрт знает во что. С ним хорошо сидеть в кабачке, гулять в компании по Монмартру и Елисейским полям, но на тренировке я, чёрт подери, предпочитаю тренироваться!
В Академии Шарля Шарлеманя, как пафосно называется спортивный клуб, я на птичьих правах и плачу за тренировки суммы, которые можно назвать символическими. Случайно в общем-то вышло…
А народ здесь интересный собирается — место, можно сказать, культовое! При всей своей неоднозначности, Шарлемань считается ведущим специалистом по савату, хорошим боксёром и очень недурным фехтовальщиком, особенно в прикладном, уличном аспекте этого искусства.
Богатая публика разбавлена именитыми спортсменами и просто интересными людьми. К последней категории, с некоторой натяжкой, отношусь и я. Благо — не как «политик а-ля рюс», а как хороший переводчик, что стало для меня некоторой неожиданностью. Я до сих пор не разобрался даже, а кто меня, собственно, порекомендовал?
Связи людей искусства, к которым я могу относиться и себя безо всякой натяжки, разветвлены, причудливы и запутаны необыкновенно. Я не до конца разобрался в московских хитросплетениях, а тут — Париж!
Несмотря на открытые окна, в зале стоит густой, вязкий запах пота. Запах, присущий любому спортивному залу, помноженный на отсутствие кондиционеров, дезодорантов и привычку мыться не каждый день. В раздевалке иногда аж глаза режет…
— Руки… руки, Алекс! — кричит тренер.
Киваю, но в большинстве случаев продолжаю делать по-своему.
— А-а… московит! — машет рукой тренер, рассерженно дёргая тонкий кошачий ус и отходя в сторону, — Делай как знаешь!
… а я знаю. Не великий мастер, но за моими плечами Школа, точнее даже — Школы.
Отработка связок, потом — спарринг в вольном стиле по правилам французского бокса, работаем на касание.
Напарники меняются, не выдерживая темпа. Я не панчер, но достаточно техничен, быстр, отменно вынослив и умею думать в бою, что редкость в любые времена. Была бы голова покрепче, и хоть в профессионалы иди…
— … вольный спарринг! — слышу голос тренера, — По правилам английского бокса, работаем на касание!
Бокс так бокс… тоже хорошо. Ссутулившись, вжимаю голову в приподнятые плечи и выставляю вперёд левое плечо, прикрывая голову руками и затанцевав на носках.
Напротив встал плотный, кряжистый светловолосый здоровяк с длинными руками. Ага… а как тебе джеб? Не успеваешь? Хар-ра-шо! То есть мне — хорошо, а ему ровно наоборот… Ну да ничего, научится со временем!
Танцую вокруг, умело выдерживая дистанцию… и тайминг, тайминг, тайминг[16]!
Не нравится? Не успеваешь среагировать? Ну, учись… Приходит в голову мысль, что тренер свёл его со мной именно для того, чтобы показать перспективному, но заносчивому новичку, что есть боксёры много лучше и техничней, и что вес, он решает далеко не всегда!
Порой такая оплеуха ох как нужна… Главное, вовремя врезать, чтобы сознание прояснить.
Медленно бьёт, с плеча… Собственно, здесь почти все так бьют, иначе просто не умеют. Даже профессионалы, за редким исключением, лупят с плеча! Отсюда все эти матчи по сорок и пятьдесят раундов, окровавленные вурдалачьи морды и десятки попаданий, от которых не нокауты, а только рассечения! Великие боксёры прошлого, ага…
А я умею… за мной Школа! Подныриваю под руку, и связка — в печень, в челюсть снизу, и на отходе — джеб, остановить качнувшегося было за много парня. Э нет, родной… хрена с два ты бы смог шагнуть вперед, если бы удары я не обозначал, а бил! Не нокаут разом, но лёгкую растерянность я бы тебе обеспечил! А потом, при желании, и нокаут… пусть не сразу.
Танцую вокруг и бью, бью… Иногда прилетает в плечо, затянутый в перчатку кулак задевает макушку или лоб, но вскользь. Я — умею…
… и как же давно я не стоял в нормальных спаррингах! Полгода, никак не меньше.
С силой начал бить? Ну-ну… только проваливаешься сильнее! Жду окрика тренера, но нет… наверное, для этого его со мной и поставили, чтобы получил чувствительную оплеуху, и начал слушать тренера и не зазнаваться.
Ладно, в эту игру можно играть вдвоём! Я уже размялся как следует, а уж противник прочитан и просчитан до последней страницы!
Показываю всё, на что я способен, раздёргивая противника и не давая ему работать, показать себя. Дистанция, дистанция… и жалящие, беспокоящие удары в лицо. Раз за разом…
Привык? Ну что же… качнувшись под руку, всаживаю кулак в незащищённую печень, да с проворотом корпуса — н-на! А это вдогоночку — снизу в челюсть, сбоку… и на отходе — прямой. Нокаут!
— Нокаут, — задумчиво констатировал владелец заведения, стоя над моим соперником, пытающимся подняться на разъезжающихся ногах, — неплохо. Чемпион Парижа, надо же…
— Москвы, — поправляю его на автомате, не сразу соображая, что он говорит о поверженном противнике. Н-да…
… выходит, это меня поставили в пару с чемпионом, чтобы охладить и показать разницу в классе? Чтобы тренера слушал… Неудобно вышло. Непедагогично.
Не дождавшись помощи, зубами тяну за шнурок на перчатке и сбрасываю её с потной руки, потом скидываю вторую и начинаю разматывать бинты. В голове звенящая пустота, мысли ворочаются вяло, устало, лениво. Никаких тревог, сомнений… всё это выплескивается в тяжёлых тренировках, в спаррингах, в противостоянии с сильным противником.
Это, разумеется, не полноценная замена хорошему психологу, но всё же, всё…
— … ватку, — доносится до меня сквозь гул голосов. Стараюсь не коситься на поверженного чемпиона, рядом с которым озабоченно суетится один из тренеров с молоденьким прыщавым помощником на подхвате «за всё», — Ну, пришёл в себя? Не вставай, не вставай сам! Давай, на плечо опирайся…
Шарль Шарлемань неопределённо хмыкает, качнувшись на носках, и едва заметно склонив голову набок, обращает на меня свой взгляд. Вид у него, как у энтомолога, нашедшего интересную насекомую тварь и пытающегося классифицировать оную.
Потом выражение лица и поза чуть меняются, и я уже не насекомая тварь, а ресурс, который он, Шарль Шарлемань, хочет использовать для своей пользы. Так, по крайней мере, он думает…
«Наверное, придётся менять зал» — вяло думаю я, довольно-таки отчётливо представляя дальнейшие действия владельца Академии. Всегда одно и тоже… во всех временах и странах. Отличаются только нюансы, а так…
— Н-да… Алекс, — медленно цедит сквозь зубы Шарль и делает театральную паузу, выдыхая через нос, — Что ж ты так?
Он укоризненно качает головой и поджимает губы. Не сомневаюсь, что подобные мизансцены разыгрываются в Академии регулярно, десятилетиями! Не нужно быть хоть сколько-нибудь хорошим актёром, чтобы отрепетировать свои реплики наилучшим образом.
Начни я виновато пожимать плечами и мяться, или напротив, наскакивать с обвинениями, что дескать, а где были вы, когда чемпион Парижа в не самом лёгком весе начал размахивать кулаками так, будто желал убить, Шарль Шарлемань нашёл бы, что ответить. Не сомневаюсь!
Вещи такого рода отрепетированы многократными повторениями, вплоть до градуса поворота стопы в нужный момент, вздёргивания вверх уголка рта и тому подобных мелочах. К тому же, это его зал, его Академия… его Место Силы.
— Даниэль, я в душ, — поворачиваюсь к адвокату, — ты со мной, или хочешь ещё сам немного поработать?
— В душ, — без колебаний ответил тот, перекидывая связанный шнурками перчатки через плечо. Судя по нарочито бесстрастным глазам, он оценил мой ответ.
— … сильный ход! — негромко, но очень эмоционально говорит Даниэль, вертясь под струями воды под соседней лейкой, — В суде такая миниатюра дорогого стоит! Хм… но стоит ли она того?
— Хотя… — он даже не дал мне ответить, — наверное, стоит! Шарль Шарлемань — человек многих достоинств и прекрасный тренер, но если бы ты поддался на давление, то опомнится не успел бы, как внезапно оказался бы должен! Интересно, что…
— А-а! — озарило его, — Турнир! Он хоть и любительский, но в букмекерских конторах ставки делают на всё. А тут — тёмная лошадка! Да-а…
Намыливаясь, угукая машинально, слушая приятеля вполуха. Не факт, что турнир… сильно не факт. Меня можно припахать как спарринг-партнёра, помощника тренера или как-то ещё. Хороший администратор всегда найдёт применение подвернувшемуся ресурсу.
А я…
… не ресурс. Ничей! Ни Государства, ни тем более частного лица…
«А не преувеличиваю ли я?» — но вспомнив вид Шарля, решаю, что нет! Я не Бог весть какой психолог, но всё ж таки, когда учился лингвистике, пару семестров прослушал общую психологию. Сугубо для самообразования и общей эрудиции.
А перед этим были курсы по психологии бизнеса, где нас, с минимумом теории, учили массе полезных вещей. В том числе оценке потенциального делового партнёра и ведению переговоров. Не то чтобы я в полной мере пользуюсь этими знаниями…
Но и имеющихся хватает, чтобы понять — Шарль Шарлемань намеревался нагнуть меня жёстко!
— … кстати, начало диалога было на грани хамства, — продолжает приятель, задрав лицо под тугие струи воды, — так что ты всё верно сделал!
Верно… вздыхаю, не отвечая Даниэлю. Но пожалуй, придётся теперь искать теперь новый зал!
Не то чтобы в Париже недостаток оных, но не все удобны чисто географически. Да и в какой? Если только найти обычный боксёрский зал… Да, пожалуй! Кое-где практикуют ещё и сават, так что не всё так страшно.
Раздевалка почти пустая, но въевшиеся за годы запахи пота, несвежего белья, помады для волос, вежателя и одеколона, насквозь пропитавшие помещение, создают иллюзии переполненности. Стоит прикрыть глаза, вытирая голову полотенцем, как начинает казаться, что здесь всё переполнено волосатыми мужскими торсами, ляжками, задницами и прочими частями тела, а особенно — ногами! Вонючими…
Чёрт знает почему, но в Академии, не без определённых оснований претендующей на элитарность, отчётливо попахивает казармой!
Привык, конечно… Но переодеваюсь быстро, стараясь не задерживаться ни на минуту.
— … а я — парирую и… — вытирая голову полотенцем, слышу знакомый голос через раз, — О, Алекс!
— Профессор… — киваю я, оборачивая полотенцем чресла и пожимая протянутую руку.
— Паскаль, просто Паскаль, — смеётся тот, — вне аудитории и вне учебных вопросов, я не профессор! Тем более не в спортзале.
— Хорошо… — делаю едва заметную паузу, — профессор!
Смеётся… он вообще смешлив, этот худой очкастый профессор, преподающий классическую филологию[17] и историю. Гуманитарий… тоже классический.
А между тем — воевал. Капитан… Впрочем, здесь этим никого не удивить.
— Я по поводу перевода, — сходу берёт он быка за рога, — Да ты одевайся, одевайся…
— … в седьмой строфе прямая отсылка…
Слушаю внимательно, он и правда большой специалист в своём деле. А отсылки на сочинения древних поэтов в том произведении, пожалуй, куда глубже и интересней, чем мне казалось. К тому же, это несколько меняет смысл некоторых строф!
— … с филологической и лингвистической точки зрения твой перевод почти безупречен, — слушаю его, продолжая одеваться, — но всё ж таки не хватает знания именно что классической филологии.
— Хм…
… моё хмыканье Паскаль воспринял как согласие заняться классической филологией чуть глубже и ушёл наконец в душ, оставив меня в растерянности. Понятно, что он хочет добра… но надо ли это мне? Не знаю…
Интересно, да! Но вот как насчёт планов заняться инженерией и двигать в массы изобретения? А чёрт его знает!
С другой стороны, профессор из аристократической и очень богатой семьи, влиятелен и уважаем. Войди я в этот круг, и мне откроются многие двери.
Чертыхнувшись ещё раз, обулся наконец и выскочил на улицу, ловя такси. Мне нужно закинуть вещи в мансарду и бежать в тот ресторанчик, время уже поджимает! Всё-таки восемнадцать лет бывает один… хм, нечасто бывает.
Приятели-студенты, Валери… Да и хочется, чёрт подери, отпраздновать новые возможности! Теперь я официально могу совершать сделки, покупать недвижимость и так далее, и тому подобное…
Не в полном объёме, но всё же, всё же! Кто бы знал, как утомительны для взрослого человека эти ограничения по возрасту, особенно когда пытаешься вести дела!
«Странный сегодня день, — подытожил я, — падая на заднее сиденье такси и называя адрес, — очень странный».
Откинувшись на спинку стула и опираясь левым локтем о столешницу, правой рукой играюсь с опустевшим бокалом вина, катая по стеклу оставшиеся капли и вполуха слушая немолодую певичку на сцене. Поёт она хорошо, да и песня со смыслом, но так, немного не под настроение. А фоном да, неплохо…
В кафешантане изрядно шумно и накурено. По летнему времени окна и двери распахнуты настежь, что спасает от жары, но не от табачного дыма, сизыми струйками проплывающего мимо. Курят решительно все — мужчины, женщины… порой даже официанты несут заказ, лихо зажав тлеющую папироску в уголке рта.
Я уже немного опьянел, мир слегка покачивается и крутится, а многажды слышанные остроты кажутся смешными, свежими и удивительно своевременными. Н-да… а пожалуй, что и не немного!
Рядом со мной Валери — раскрасневшаяся, оживлённая и необыкновенно очаровательная. Она из тех женщин, которых не назовёшь по-настоящему красивыми, но эта улыбка, ямочки на щеках и весёлый блеск ясных глаз разят прямо в сердце!
Не любовь, нет. По крайней мере не та, о которой мечтают некоторые дамы, чтобы р-раз и навсегда! Нет, просто влюблённость, просто весна, Париж…
Наклонив стекло, любуюсь рубиновыми каплями вина, медленно и тягуче тянущимися по стеклу. Необыкновенно занимательное занятие…
Здесь и сейчас нам с ней хорошо вместе, а загадывать на годы вперёд… к чему? Я в ближайшее время не намереваюсь связывать себя узами брака. Слишком много всего хочу сделать, а семья… нет, не сейчас.
Боюсь погрязнуть в рутине, в сиюминутном зарабатывании денег, в быте и детских пелёнках. А хочется, чёрт подери, чего-нибудь! Нет, не полёта, не горения… но результатов, наверное. Не знаю, но наверное, тяжко было бы осознавать, что мог… и не сделал. Да не потому, что были какие-то препятствия, а потому, что не сделал шаг навстречу возможностям.
Валери тоже не торопится замуж, да и к чему? Она планирует получить сперва медицинское образование и объездить полмира, а замужество и дети в эти планы не входят. Не в ближайшие пять лет!
Нам просто хорошо и легко вместе, здесь и сейчас. А здесь и сейчас — весна, Париж… и мой день рождения, отмечаемый в широком кругу приятелей и знакомых!
Я ничуточку не обольщаюсь легковесной галльской приязнью, но и не отметаю прочь, а просто принимаю как данность.
В столице Франции у меня под сотню знакомых и приятелей, хотя я здесь совсем недавно. Это Париж! Здесь легко знакомятся и расстаются.
… а я привык собирать людей. Всяких. Сортировать буду потом.
Давняя привычка бизнесмена, ещё с прошлой жизни, и отточенная в этой буквально до рефлексов. Знакомства равно связи равно возможности! А как бы я, собственно, ухитрился стать своим на Сухаревке и в домах московских коллекционеров?
На одних знаниях не выедешь… много людей, у которых знаний куда как побольше моего! Но если они черви кабинетные, не желающие и не умеющие говорить с людьми, и почитающие книжную пыль превыше всего, то кто о них будет знать, кроме узкого круга специалистов?
А я умею говорить и слушать. Не вития и не народный трибун, характер не тот, хотя при необходимости…
… просто не люблю. Но — умею. А знания… это сперва их было на бакалавра, разве что с поправкой на столетнюю фору. Теперь же… шалишь, я и на магистерскую диссертацию могу замахнуться! Да и в классической филологии соображаю…
— Так почему бы, собственно, и не согласиться на предложение Паскаля? — проговариваю я мысли, и протягиваю бокал одному из студенческих приятелей, взявшемуся за бутылку.
Ещё ничего не решено, но… связи, будь они неладны! Будь я хоть семи пядей во лбу, хоть сто раз знающим, как устроен тот или иной прибор, и дипломированным инженером до кучи, это не означает, что я смогу легко внедрить разработки!
— Паскаль? — переспросил Андрэ, худосочный гомик из богемной братии, по-своему интерпретировав сказанное мной. Он вообще любит искать гомосексуальный подтекст там, где его отродясь не было, но притом хороший и достаточно интересный человек, особенно если оставить за скобками его странности.
— Профессор Паскаль предложил сегодня Алексу заняться классической филологией всерьёз, — с нешуточной гордостью ответила за меня Валери, прижавшись к плечу, — он считает его очень талантливым переводчиком и исследователем!
— А-а… — разочарованно тянет Андрэ, и мне становится смешно.
— Профессор? Рибо? — вклинился в разговор Жильбер, долговязая хамоватая жердина, старательно не замечая взглядов влюблённого в него Андрэ, — Да, он просил сегодня остаться после занятий…
— Не профессор Теодюль Рибо, а профессор Паскаль, — поправляю его.
— А Рибо? — заинтересовалась Валери.
— Тоже, — пожимаю плечами.
— Ого! — не сдержался Жильбер, — В один день такие подарки? Сильно!
— Рибо? Предлагал заняться психологией всерьёз? — с нотками ревности удивляется Мишель, некрасивая долговязая девица из тех, что мечтают выйти замуж за науку, и закопавшись в исследования, породить несколько диссертаций, осчастливив человечество своими трудами.
— Много практики, — поясняю я, — Семья очень небогатая, так что с двенадцати лет начал крутиться, пытаясь как-то заработать.
— Ты разве не из аристократической семьи? — подозрительно щурится та. Пожимаю плечами… не хватало ещё рассказывать ей историю своего детства, тем более здесь и сейчас, среди пьяной компании.
Всякие вокруг люди. Разные. С иными приятельствую по зову сердца, с другими поддерживаю отношения, имея в виду их возможную пользу. Собственно, как и все.
Не все из моих знакомцев приятны, но иной раз бездетный, но именитый дядя-адвокат, обожающий единственного племянника, перевешивает своими достоинствами все недостатки юного родственника. Или, к примеру, художники, чьи имена я помню хотя бы смутно, и не факт, что точно.
Личности безусловно талантливые, но не всегда… скажем так — социализированные. Алкоголь, наркотики, беспорядочные связи и откровенная непорядочность в этой среде скорее норма, нежели исключение.
Зато…
… картины. Задёшево, по цене ужина, оплаты убогой комнатушки за неделю, а порой просто бесплатно. Нравится? Бери! Всё равно никто не покупает… А я беру.
В обмен — одалживаю мелкие деньги, не напоминая о долгах, слушаю их разглагольствования и уверяю, что да — вижу… вижу гениальность! Не слишком даже и вру, к слову.
Чуть-чуть везения, и зажравшаяся публика оценит его мастерство, новаторские идеи и прочее… чтобы он там не подразумевал.
… и не стыдно.
Певичка на сцене закончила петь, вяло хлопаю вместе с остальными, но о чём она пела и хорошо ли, даже сказать не могу.
— … а как ты думаешь? — спрашивает у меня Валери, сбивая с мыслей.
— Прости?
— Опять? — девушка притворно дует губки. Улыбаюсь чуть виновато, показывая пустой бокал — вот, дескать, истинный виновник моей невнимательности!
Некоторое время перебрасываемся шуточками, вовлекая всех окружающих. Всё это на грани фола, и крайне… просто невероятно неприлично по меркам куда как более консервативной российской публики!
А девушки, весёлые и раскованные, могут даже (о ужас!) присесть кавалерам на колени! Валери себе такое не позволяет, по крайней мере, не в такой большой компании и не в публичном месте, но среди девушек из богемы попадаются порой интереснейшие типажи.
Довольно-таки распространённый вариант, это содержанка, которая, в свою очередь содержит нищего художника или поэта. Не всегда, к слову, можно провести грань между содержанкой и куртизанкой…
Натурщицы, зарабатывающие на жизнь продавщицами и модистками, но летящие в Мир Искусства, как мотыльки на огонёк свечи. Они и сгорают, как мотыльки…
Девушки из аристократических семей, ищущие себя, острых ощущений и кокаина. Они появляются и исчезают — то ли замуж, а то ли в клинику…
Неприкаянные художницы и поэтессы, всегда — с амбициями, почти всегда — с изломанной психикой, и очень редко — талантливые.
А ещё журналистки, студентки, жёны и случайные подружки художников (подчас решительно не вписывающиеся в среду!), и все те дурочки, что ставят знак равенства между искусством и богемой. Дурочки, не понимающие, что можно стократ восхищаться картиной, но считать при этом её творца человеком аморальным и даже подлым, не желая подавать ему руки.
— Алекс! — окликнул меня Дэниэль от входа, и заспешил, лавируя между столиками, официантами и посетителями, — Я не слишком опоздал?
— Ты всегда вовремя! — отвечаю со смехом, обнимаясь с ним и касаясь щеками, — Не ждал, что ты вообще придти сможешь!
— А… — отмахнулся тот, — суд перенесли… Валери! Ты как всегда очаровательна!
Добрую половину присутствующих адвокат знает, и потому чувствует себя весьма раскованно. Налив вина, и взяв в другую руку тарелочку с закусками, он принялся общаться с народом, не в силах усидеть на месте.
Лёгкий на подъём, отменно остроумный и эрудированный, он моментально завладевает вниманием, успевая вести сразу несколько диалогов. Что сказать… талант!
— … Стефана?! — прорезало внезапно наступившую тишину, — Алекс нокаутировал чемпиона Парижа в полутяжёлом весе?! Алекс?!
— Да он же… он же… — Жильбер не находит слов, глядя на меня.
— Я тут придумала такую штуку… — качнувшись ко мне, тихонько сказала Валери, касаясь губами моего уха, а потом зашептала такое, что встали даже волоски на руках! Недоверчиво гляжу на Анну, миловидную худощавую блондинку, известную в богемной среде декадентскими стихами и нетрадиционной ориентацией.
… кивает и улыбается слегка, а потом переводит взгляд на Валери, и сколько там всего…
«Кажется, — успеваю подумать я, — у моей девушки появилась своя девушка! Забавно…»
— К чёрту вино, — решительно отставляю пустой бокал, — Официант! Кофе!
— … лучший боксёр Российской Империи, — слышу Даниэля краем уха. Ну, это не совсем так… а точнее даже, совсем не так! Лучшим меня называли лишь некоторые газеты, и то лишь имея в виду технику! Ладно, неважно…потом разберусь.
— Я вызову нам такси, — негромко бросает Анна, проходя к выходу мимо нас. Выдыхаю… и невольно гляжу вслед, представляя… разное. А скоро, чёрт подери, я буду это не просто представлять!
Выждав несколько минут, поднимаемся с Валери и наскоро прощаемся с присутствующими.
— Всё, всё… — хлопаю по плечам, — увидимся! Я уже достаточно набрался… Дальше без меня!
На улицу за нами увязалось несколько человек, так что сразу смыться не удалось. Стою… курю…
Я уже не здесь… совсем не здесь! Поглядываю по сторонам и пытаюсь отделаться от назойливых провожатых, но чёрта с два!
— Ах ты… — заметив неладное, бросаюсь вперёд, в последний момент вытаскивая девицу из-под колёс грузовика, — Смотри, куда идёшь, малохольная!
От выпитого вина и от волнения сбиваюсь на русский, но…
— Алексей? — удивлённо спрашивает спасённая девица, — Вы? Я Лиза… Лиза Молчанова!
«А-а, чёрт…» — уже начинаю жалеть, что спас её… хотя нет! Жалею, что вообще встретил её на своём пути!
— … вы, господа, не знаете, — слышу звонкий голос девицы, ныряя наконец-то в таксомотор, где ужи сидит Валери и Анна, — что это за человек! Настоящий…
— Поехали! — облегчённо выдыхаю я шофёру. Потом, всё потом… Не день, а чёрт те что!
Тишину нарушает лишь покашливание, постукивание мела по изукрашенной формулами и чертежами грифельной доске, да нечастое «— Следовательно», изредка произносимое профессором Дюбуа. Судя по напряжённым лицам студентов, закушенным губам и нахмуренным бровям, далеко не все улавливают взаимосвязь, или по крайней мере, делают это с трудом. Формулы, формулы…
— … инерциальная система отсчёта…
Снова формулы.
— Алекс, а как… — слышу сиплый голос соседа слева, но даже не думаю оборачиваться, не говоря уже о том, чтобы что-то объяснять. Какого чёрта!?
— Профессор, не могли бы вы пояснить этот момент…
Дюбуа, рыкнув что-то нечленораздельное и с силой опустив мел на край доски, раскрошив его и отряхнув руки, всё ж таки начал отвечать на вопрос смельчака.
— Всё ясно, Пети? — профессор взъерошен, нахмурен и напоминает воробья перед дракой. Он известный учёный, но вот лектор из него…
Подобное часто встречается, когда человек от природы талантлив и притом чрезвычайно работоспособен. Постигая науки легко и непринуждённо, такие люди часто искренне не понимают, что большинство окружающих не одарены ни талантами, ни трудолюбием.
А ломать себя через колено… Можно, разумеется, но при таком подходе больше шансов заработать нервное расстройство, нежели научную степень.
— Ясно, профессор Дюбуа, — болванчиком закивал сосед, с облегчением опускаясь на скамью и многозначительно косясь на меня.
— Во всех инерциальных системах… — продолжил профессор, возвращаясь в привычный мир чертежей, формул и Высокой Науки.
— Мог бы и объяснить… — шипит мне сосед, по детски прикрыв рот рукой и обдавая волной неприязни.
Да я всё мог бы! Но черт подери, не хочу! Какого дьявола я должен отвлекаться от лекции и выполнять работу преподавателя, упуская какие-то моменты? Если человек, проучившись три года, не понял это, и тем паче, не отучился бояться задавать вопросы профессору, то что он вообще делает в университете?!
В раздражении промокаю чернила, упавшие на тетрадный лист с вечного пера. Достал!
Лекция тем временем заканчивается, и профессор, живо подхватив бумаги, выкатился из аудитории.
— Алекс, а правду говорят, что ты будешь принимать участие в Кубке Эльзаса? — подскочил ко мне тощенький парнишка, которого я даже не знаю по имени, — Я понимаю, что это пока секрет…
Всячески гримасничая и подмигивая, дёрганый любитель бокса и букмекерских ставок пытается выведать интересующую его тайну — буду ли я выходить на ринг, и если да, то с кем? Он понимает, что это секрет и потому не расскажет никому… вот совсем никому! Это ж ставки, я должен понимать…
— … Хесльсинский мясник! — а это привет от левых радикалов…
Во Франции традиционно сильны позиции леваков, и собственно, сейчас у власти социалисты, хотя и весьма далёкие от радикальных мировоззрений. Но хватает и крайней левых, притом самых отмороженных, не признающих полутонов и компромиссов, предпочитающих протестные действия и террор любым дискуссиям.
— … мне буквально несколько слов! — некрасивая девушка, с острым крысиным личиком и выпирающими далеко вперёд зубами, отчаянно строит глазки… что я понимаю далеко не сразу. Жаннет, ко всему прочему, ещё и косоглазая.
Не понимаю толком, что же она от меня хочет!? Познакомиться с представителями русской аристократии для каких-то совместных дел с секцией бонапартистов в Сорбонне? Замолвить слово профессору Рибо? А чёрт её знает…
Мне её жаль, но — уже обжёгся и знаю, что характерец у неё не мёд, можно даже сказать — под стать внешности. Жаннет классическая «липучка», не понимающая социальную дистанцию и при этом невротичка. Но — умна, этого не отнять.
… решительно проталкиваюсь через толпу и выхожу в коридор. Отступление моё больше походит на бегство, чёрт подери, отчасти так оно и есть!
Я сейчас на слуху. Ну, так вышло. В новостях заминка, и потому французская пресса, за неимением собственных, переключилась на союзников. А я так, заодно. Рядом.
Российская Империя, то бишь теперь уже Республика, нынче как тот кот Шредингера, который одновременно жив и мёртв. Собственно, Империи уже нет, и реанимировать этого кадавра предлагают только самые отмороженные и ̶т̶у̶п̶ы̶е̶ патриотичные представители Белого Движения.
Продвигая эти лозунги с упорством ̶и̶д̶и̶о̶т̶о̶в̶ настоящих патриотов, они изрядно дискредитируют как саму идею, так и представителей умеренного крыла, которых в этом движении большинство. Какая, к чёрту, Единая и Неделимая?!
Попытки загнать обратно в Имперский загон Финляндию, Латвию, Литву, Эстонию и Польшу нельзя назвать чем-то иным, нежели идиотизмом! А Закавказье?
Ладно Армения, напуганная резнёй пятнадцатого года[18] и видящая в России, какой бы она ни была, защитницу даже не интересов, а самой жизни армян! Но даже они предпочли бы видеть себя союзной, пусть даже вассальной страной, но не быть в составе России.
Грузия и Азербайджан весьма решительно взялись выстраивать собственную государственность. Становление проходит в муках, с немалой кровью и территориальными претензиями к соседям.
Влезть, разумеется, можно… Только в таком случае Россия, чёрт подери, в глазах народов, населяющих те земли, навсегда останется оккупантом. Всё, решительно всё будет рассматриваться пристрастно, и плохое — особенно!
А Средняя Азия? Какого чёрта лезть туда, где воспоминания о завоеваниях[19] ещё свежи? К тому же, насколько я могу судить по попадавшимся мне источникам, экономической выгоды от присоединения огромных земель не было[20], а был вопрос престижа и Большой Политики, которую (крайне неуклюже!) проводило правительство Царской России[21].
В России же всё очень… очень сложно. А в международной Российской политике — ещё сложней!
В Петрограде большевики, провозгласившие выход из войны. Отчасти эта мера популистская, а отчасти — вынужденная. Не хотели солдатики воевать… и не хотят. При этом лозунг «штык в землю» трактуется исключительно фигурально!
«Самодемобилизованные» с фронтов едут с оружием, включая, на минуточку, и пулемёты. Подчас целыми соединениями снимаются, и не то что ротами, а — полками! Заставь таких…
В Москве сидят те, кого с большой натяжкой можно назвать центристами. Это как бы наследники Временного Правительства, а как бы и не совсем… и там, между прочим, никто не говорил о выходе из войны!
Фронт хотя и прорвался, но какие-то части, верные Временному Правительству, на линии соприкосновения с германцами присутствуют. Местами даже продуктивно.
Не менее интересно в Германии, которая капитулировала, но при этом её части во время капитуляции стояли во Франции и Бельгии[22]! Страна капитулировала, но не проиграла… Очень странная ситуация, если не сказать больше. Сюр!
Капитулировавшая (но не проигравшая!) Германия ещё где-то держит фронт, а например, в Прибалтике, её части стали гарантом независимости новорожденных стран. Причём, что интересно, по распоряжению правительств Антанты!
О таком интересно читать и необыкновенно увлекательно разбирать хитросплетения политики, случайностей и грубой обыденности. Но жить… честно скажу, не очень хочется. Мне бы чего-нибудь поспокойней.
Правительство большевиков в Петрограде страны Антанты, да и все прочие, не признали, и признавать, судя по всему, не собираются. А Москва?!
Если в Москве сидит законное правительство, то…
… Россия автоматически становится страной-победительницей! А это, черт дери, меняет если не всё, то очень многое!
Начиная с того, что не будет похабного Брестского мира. Мало?!
Это был жесточайший удар по репутации и экономике. Была потеря своих, исконных территорий, болезненно сказавшаяся на самолюбии нации, и вследствие этого появился реваншизм!
А если нет? Если Россия станет пусть формально, но победительницей?
Не будет Босфора и Дарданелл, русских стягов в Константинополе и креста на Святой Софии. Да право, было ли когда это, иначе чем в горячечных мечтах?! Все эти устные договорённости с союзниками и секретные протоколы, обставленные сотнями условий… Даже не смешно, право слово.
Но не будет и Брестского мира, национального унижения, и возможно (только возможно!) Гражданская Война окажется не такой ожесточённой. Просто потому, что меньше поводов, противоборствующих сторон, разрухи, эпидемий.
Отпустить! Отпустить Закавказье, Туркестан, Финляндию и далее, оформив их выход де-юре, не призывая вернуть и покарать сепаратистов. Оформить должным образом территориальные границы и взаимные долги…
… что открывает очень интересные возможности для дипломатии и торга. Экономические и политические связи, они же так просто, в одночасье, не рвутся. А родственные? Ох, не стоит их сбрасывать со счетов…
А отпустить тот же Туркестан… и что? Хуже станет? Неужели?
Больше не нужно будет вкладываться в строительство железных дорог, школ, гарнизонов и больниц, содержание чиновников и прочее. России, будь она Империей или Республикой, нужен только хлопок и полезные ископаемые, чёрт подери!
Сами, всё сами. Хорошо ли, плохо ли… сами. А закупать сырьё и подкупать местные элиты, не вкладываясь в инфраструктуру, много выгодней! Доказано США.
А престиж Державы… Право слово, а должен ли он опираться на штыки и стоптанные сапоги русского солдата?
Всё это и многое другое обсуждается сейчас на страницах французских газет. Врут необыкновенно! А уж просто рассуждения с позиции франкоцентризма, без учёта чужих мнений и интересов, это вообще как норма. Но рассуждают. Анализируют. Думают.
А тут я… Русский и некоторым образом — причастный к политике. Газетам я не особенно интересен, хотя несколько интервью у меня взяли, более всего напирая на «Хельсингскую резню», да на речь о «Говорящих задницах», ставшую некоторым образом знаменитой.
Сомнительная известность, как ни крути! Думаю вот, получится у меня трансформировать её в политический капитал или нет? А может быть, и ну её к чёрту!?
Вытираясь после душа, глянул на себя в зеркало и пожал плечами, не найдя в себе решительно ничего интересного.
— Вот и пойми этих женщин…
Одеваться не стал — жарко, ограничившись обвязанным вокруг бёдер полотенцем, и вышел из ванной. Валери тут же юркнула в открывшуюся дверь, одарив коротким, но очень страстным поцелуем.
— Бесстыдник, — одобрительно сказала Анна, по-кошачьи потянувшись на кровати всем телом и демонстрируя золотистую шёрстку лобка и подмышек. Хмыкнув, не стал отвечать на подначку. Нормы морали у… хм, нашей девушки довольно-таки своеобразные, успел уже убедиться.
Поведя плечами, в последний момент придержал падающее полотенце, но расшалившаяся Анна, подскочив, стащила его вниз, и дразнясь, высунула язык. Розовый…
Вспомнив, что она вытворяла этим самым языком пятнадцать минут назад, я повернулся к ней, вопросительно вздёрнув бровь.
— Не-не-не! — зачастила она и бросила полотенце назад, спешно накидывая на себя халат, — Хватит! Было невероятно хорошо, но ты мне всё натёр!
Пожав плечами, снова оборачиваюсь полотенцем. Нет, я не… в общем, вполне среднестатистический, разве что вследствие молодости изрядно… хм, боевит.
Но Анна несколько опрометчиво сказала, что женщины одними только руками могут вознести подругу на вершину… Пришлось доказывать, что мужчины могут ничуть не хуже, и что кроме рук, у них есть и другие достоинства. Хм… достоинство.
… увлеклись экспериментами.
— Валер говорила, у тебя с квартирной хозяйкой проблемы? — поинтересовалась Анна, усевшись на оттоманку и подбирая под себя босые ноги.
— Не то чтобы серьёзные… — неопределённо ответил я, не желая делиться своими проблемами.
— А съехать? — она склонила набок красивую голову, украшенную копной золотых волос.
— Куда? — вопросом на вопрос ответил я, — Студенты по случаю летних вакаций разъехались, но взамен приехали иммигранты.
— Немного…
— Пока немного, — соглашаюсь с ней, — но не так уж и мало. К тому же, люди напуганы и снимают квартиры не глядя, лишь бы было где жить. Так что многие домовладельцы повысили цены, по крайней мере — для иммигрантов. А я хочу в Латинском квартале снять, поближе к Сорбонне. Тратить время на поездки… Время ведь — тоже ресурс!
— Совсем вариантов нет? — поинтересовалась Анна, подаваясь вперёд и обхватывая колени руками.
— Ну почему… — пожимаю плечами, — есть, просто варианты немногим лучше. Дороже или дальше от Университета, или попросту хуже. Такие клоповники попадаются…
Хмыкнув, рассказал ей для наглядности несколько историй, красочно расписывая ситуации, квартирных хозяев и иные особенности съемного жилья.
— А знаешь… — сказала она, замолчав внезапно, — Да! Оставайся!
— Как-то… — Анна беспомощно пожала плечами, — ты не такой мужлан, как… все эти. Свободные спальни у меня есть, займёшь одну, и…
— Но это временно! — поспешила уточнить она.
— Я… а почему бы, собственно, и нет? — соглашаюсь с Анной, оглядывая квартиру, — Никаких условий?
— Никаких! — торжественно пообещала девушка, протягивая руку.
— Переезжаешь? — пыхнув трубкой, поинтересовался консьерж, уютно расположившийся в кресле с развёрнутой газетой.
— Да, дядюшка Жак, — останавливаюсь поболтать со стариком. Он неплохой человек, да и… буду честен — полезен. В Латинском квартале консьерж знаком чуть не с каждым мало-мальски заметным старожилом, а если кого и не знает лично, то уж наверняка — опосредовано.
Не то чтобы незаменимый, вот уж нет! Но времени он мне сэкономил немало, а всего-то — поговорить со стариком, угостить иногда хорошим табачком или подарить бутылку приличного вина.
— Получше квартиру нашёл, или как? — спросил дядюшка Жак, поудобней устроившись в старом, продавленном, но на удивлении удобном кресле.
— Или как, — морщусь я, расслабленно привалившись плечом к дверному косяку, — хозяйка, будь она неладна…
— Хе-хе… — мелко засмеялся консьерж, — она такая! Девчонкой ещё её помню, как она тут появилась. Страшна! Глаза выпученные, скулы — чистый монгол! Этот, как его… Чингисхан. И потливая.
— Болезнь, наверное, — сделал я попытку быть объективным.
— Всё одно к одному, — пожав плечами, убеждённо сказал дядюшка Жак, — пометил её Господь. А льстивая! Сладкая аж до приторности, особенно если ты ей нужен. А вот с постояльцами…
Зашуршав газетой, он поднялся с кресла и выколотил погасшую трубку в массивную бронзовую пепельницу, помнящую времена Директории[23].
— С тобой поднимусь, — постановил он, не спрашивая моего согласия, — гляну, что там и как. Чтоб свидетель, если что…
— Давайте, — несколько озадаченно согласился.
— Хм, — усмехнулся он, поднимаясь по лестнице впереди меня, — Думаешь, чудит дядюшка Жак? Пообщаться хочет, цену себе набить?
— Да ничего… — запротестовал было я, но очевидно, не слишком убедительно.
— Думаешь, думаешь, — убеждённо повторил старик, — Но нет! Общение… вон, в любой кабачок зайду, мне ещё и рюмку поднесут, потому как уважают! И поговорить есть с кем.
— Просто я вижу, что парень хороший, цельный. А эта самая Эка Папиашвили… — он поморщился, — дрянь баба, между нами. Может и напакостить напоследок, тут уж как повезёт. Квартирка-то у тебя — прямо скажу, так себе! Как ты там говорил?
— Из говна и палок, — послушно повторяю я.
— А… точно! Метко, метко… — захихикал он, вцепившись рукой в перила и остановившись, повернулся ко мне, — Так что ты думаешь, она починить не может, что ли? Починить, да сдавать подороже… но нет!
— Каждого… — задумался консьерж, снова начиная подъём вверх, — да почти каждого третьего постояльца на ремонт выдаивает. Дескать, она-то, порядочная женщина, сдавала приличную квартиру, а постоялец, негодяй этакий, её чёрт те во что превратил! А крику-то, крику!
— Она ж и тебе небось рассказывала, какие у неё знакомые? — внезапно поинтересовался дядюшка Жак, встав у двери в квартиру полубоком и пропуская меня вперёд.
— А как же, — хмыкаю я, не сразу попадая ключом в замочную скважину, — чуть не первым делом.
— Врёт! — убеждённо сказал старик, проходя внутрь и оглядываясь, — Как есть врёт! То есть какие-то знакомства у неё и правда есть, но так… на десять делить надо. Да и что знакомства?
Он закряхтел, опускаясь на колени и заглядывая под кровать, которую я починил-таки.
— Знакомства, — продолжил он, — это ещё так… Я вот тоже с несколькими генералами знаком, притом без врак. Награждения, то да сё… Они ж не всегда генералами были, так-то! Я-то про них помню, а они обо мне? То-то! Сколько таких капралов и сержантов им было представлено? Не тысячи даже, а десятки тысяч!
— Я смотрю, ты и туалет починил? — поменял он тему, — Так я того… опробую!
Не дожидаясь ответа, он заперся там, закрыв дверцу на крючок.
— С этой… Папиашвили так же! — громко продолжил он повествование, заглушая словами иные звуки, — Знакомств у неё много, а вспомнят ли? Да и вспомнят… не все добром, я так полагаю.
— Она, Эка, потому и привечает всяких таких, вроде тебя… речь прервалась звуками смываемой воды, — но с тобой, хе-хе… обманулась! Мальчишка ещё совсем, а надо же…
— Ну, всё чистенько, аккуратно, — подытожил он осмотр комнаты, — а ещё и починил много, так что не бойся! Если что, я засвидетельствую — что было, и что стало. Хотя о чём… не бойся, хе-хе! Кому!
— А так да… — он завздыхал, спускаясь по лестнице, — противная баба! Специально таких постояльцев выбирает, чтоб безответных. Приезжих всяких, да чтоб пугливые. Я когда могу помочь, а когда и… она ж, зараза такая, тоже время выбирает! А потом начинает — то проверки внезапные за каким-то чёртом, то ещё что придумает. Бывало, что все деньги ей отдавали, что в кошельке были, а сами… когда и на улице оказывались, так-то.
— Заходи, когда время будет, — попросил он, помогая мне закидывать вещи в багажник такси.
— Обязательно, — искренне пообещал я старику, к которому даже немного привязался.
Недолго я пробыл в Париже, а успел обзавестись всяким хламом, который вроде и не слишком нужен на новой квартире, но оставлять его старой квартирной хозяйке не хочу принципиально! Вся эта мелочёвка… тазик для мытья, дешёвая посуда, старый лоскутный плед времён Второй Империи[24] и прочее, заботливо упакованное так, чтобы человек посторонний не понял копеечную их ценность.
Дом, в котором расположена квартира Анны, достаточно высокого класса, и мне не хотелось бы ставить её в неудобное положение. Париж! Пристрастие к однополым связям или бытие содержанкой (да хоть бы и альфонсом!) не слишком осуждается обществом, а в иных кругах принимается как нечто совершенно естественное. А вот скупость… фу! Фу! Нельзя!
А я не скуп… скорее даже наоборот. В Париже, сняв дешёвую квартиру, в остальном начал жить на довольно-таки широкую ногу. Не по средствам.
Спора нет, молодость даётся только раз. Но ведь и средств у меня не так много!
Если выбор стоит между покупкой крохотной квартиры где-нибудь в Бельвиле и скромной рентой, на которую можно в лучшем случае оплатить счета за воду, газ и электричество, и между (как минимум!) неплохим состоянием и возможностью не задумываться при оплате счетов в ресторане, но через несколько лет, я выбираю второй вариант!
Расплачиваясь с таксистом, выгрузившим багаж возле входа, взглядом ищу швейцара. Положено… тот самый случай, когда затаскивая вещи самостоятельно, расписываешься в плебействе, компрометируя заодно хозяйку квартиры. Самостоятельно можно нести саквояж, трость, и перекинутый через руку плащ.
Швейцар, мигом оценивший как платежеспособность, так и воспитание, был вежлив и услужлив, но как и всякий профессиональный лакей, знал себе цену. Немалую…
Занеся в парадное багаж, он шуганул подозрительного оборванца, крутившегося подле.
— Пошёл прочь, сукин сын! — замахнулся швейцар, но оборванец ловко увернулся от оплеухи, и как мне показалось, с трудом сдержался, чтобы не влепить ему добела сжатым костлявым кулаком в бородатую морду.
— Простите, месье… — отступив на шаг, повинился мне швейцар, — верите ли, едва гонять успеваю!
— Сам ты сукин сын, — сплюнув на асфальт, на русском ответил оборванец швейцару, и запахнувшись в блузу не по размеру, развернулся было прочь.
— Мимо пройти не моги… — едва слышно добавил он, ссутуливаясь ещё сильней, — как собаку отовсюду! Как умирать за Прекрасную Францию, так вив ля рюс! А как…
— А ну-ка постой, — окликнул я оборванца на русском же.
— Месье? — осторожно поинтересовался швейцар.
— Подожди здесь, — приказываю повернувшемуся земляку, кидая тому монету в пять франков.
— Может… — негромко говорю я, — он и сукин сын, но он НАШ сукин сын!
Зайдя с земляком в дешёвое бистро, коих в Латинском квартале не один десяток, взглядом ловлю вертлявого немолодого официанта с прилизанными бриолином волосами и роскошными усами.
Я здесь не то чтобы завсегдатай, но бывает, заглядываю. В таких вот непритязательных заведениях, рассчитанных на студенческую бедноту и мелких клерков, обстановка обычно самая скромная. Однако же готовят, как и почти везде во Франции, вполне недурственно, а два-три фирменных блюда — так, как не во всяком ресторане!
— Месье Алекс, — чуть фамильярно приветствует меня подскочивший гарсон, улыбаясь в прокуренные усы, — рад видеть вас.
— Привет, Жером, — киваю ему с ответной улыбкой, — вот, земляка встретил, посидим у вас. Олья[25] есть?
— Минут через… десять дойдёт, — достав старые серебряные часы на широкой цепочке, не сразу отозвался официант, — Подождёте? Мне пока кофе принести?
— Неси, — соглашаюсь я, — и… какой-нибудь лёгкой закуски, пожалуй.
— Разумеется, месье Алекс, — с лёгкой укоризной отозвался гарсон.
— Живут же люди… — протяжно сказал земляк и прерывисто вздохнул, после чего крепко сжал губы. Хмыкнув криво, он разгладил коротко стриженые усы щёточкой и поинтересовался с вызовом:
— Душу за похлёбку изливать надобно? Так, барин?
— А хоть бы и так, — спокойно отозвался я, прекрасно понимая его состояние.
— Ну… — он пожевал губами и покосился на Жерома, подошедшего с подносом. Кофейник с чашками, молочник со сливками, сахарница, небольшое блюдо с бриошами и крохотная маслёнка.
— Афанасий я, — с каким-то вызовом сказал земляк, подрагивающей рукой беря булочку, — из Москвы, из Хамовников.
Он замолк, вцепившись в булочку зубами, и откусил крохотный кусочек, пережёвывая его истово, как человек, знакомый с голодом не понаслышке. Молчу и я, наливая кофе себе и ему, не спрашивая собеседника о сахаре и сливках — всего, и пощедрей!
— В тринадцатом призвали, — нехотя продолжил земляк, ссутулившись над столом и брякая ложечкой в чашке, — Попервой в запасном батальоне — ать-два, коротким коли, ешь начальство глазами да изучай словесность[26]. Ну и в морду, вестимо дело, при всяком подходящем случае.
— Настроение дурное у унтера, и н-на! — пояснил он с кривоватой усмешечкой, — Как стоишь перед начальством, сукин сын! Оно по закону вроде как и нельзя, в морду-то, а так-то и офицеры не брезговали ручкой с солдатской харе приложиться. Не всякий, знамо дело, врать не буду.
— А потом известно что, — криво усмехнулся солдат, и откусив ещё кусочек булочки, принялся жевать с угрюмо-сосредоточенным выражением лица, — служба! Муштра на плацу, да то дрова пилить, то ещё что… известное дело.
Киваю понимающе… и я действительно понимаю. Традиции советской, а потом и российской армии, они не на пустом месте появились. Сперва — парко-хозяйственная деятельность, как бы она не называлась, потом — муштра во всех вариациях, а уж собственно боевая учёба не так важна.
Главное — чтобы снег лежал ровными ромбиками, трава и деревья были одинаковой высоты, а солдатики маршировали в ногу, печатая шаг и гавкая «здрав-жлав» как можно более дружно, радуя проверяющих. Это, если кто не понимает, самое главное! Потому что порядок должен быть, а ещё — Устав и Дисциплина!
— В морду, правда, у нас в полку не совали, — прожевав, продолжил солдат, — ан при желании человека и без того сгноить можно, и у нас, барин, гноили! Я, веришь ли…
Наконец принесли олью, и разговор естественным образом прервался. Афанасий, перекрестившись, принялся истово есть, подставляя под ложку заскорузлую ладонь. Мне почему-то в голову пришло сравнение с нанимаемым батраком.
Вообще, видно, что человек давно нормально не ел. Быть может, он не голодал в настоящем смысле этого слова, но явно недоедал, ел чёрт те что, да и то урывками.
Но — блюдёт себя человек! По некоторым деталям можно понять, что ночует он, по летнему времени, как бы не под мостом. Однако же потом не пахнет, а одёжа хоть и застирана до крайности, и как бы даже не в Сене, но всё ж таки сравнительно чиста.
Я молчу, поглядывая изредка на земляка, но не так, чтобы досаждать ему гляделками. Ну, ест человек… зачем пялиться?
Сев вполоборота, принялся разглядывать рассеянным взглядом прочих посетителей бистро, налив себе кофе и закурив. Да и так и сидел, думая о всяком разном и забывая затягиваться, так что два раза подкуривал папироску, а потом и вовсе раздавил её в пепельнице, хотя она не дотлела и до половины.
Афанасий ел, потея и отдуваясь. На его лице и шее, загорелых чуть не дочерна, выступили крупные капли пота, а из давно нестриженой шевелюры на кадык спустилась вошь.
Давно уже меня такие вещи не пугают… Знаю, что вши разносчики заразы, в том числе тифа, но таковы уже реалии этого времени.
Вши, туберкулёз, сифилис… Ещё вот «испанка», отчего многие в общественных местах одевают маски.
Хотя маски носили и до того… но всё больше сифилитики с провалившимися носами. В Российской Империи, к слову, таких побольше было, да не потому, что население развращено, сифилис там всё больше бытовой. Целые деревни подчас…
— Благодарствую, барин, — с едва уловимой усмешкой сказал Афанасий, доев и отвалившись от стола.
— Кофе? — спрашиваю я, не обращая внимания на интонацию.
— А давай! — кивает тот. Снова ловлю взглядом Жерома. С ним мы не чтобы приятельствуем, но отношения вполне приязненные, что с его стороны выражается в особом отношении к «своему» клиенту, а с моей — в коротких консультациях по антиквариату.
— Паршиво в полку было, барин, — упорно не называет меня по имени солдат, — Хотя для тех, кто из деревни, и слаще редьки ничего не едал, так оно и ничего. Ну, в морду… зато едят досыта, многие так и вовсе впервые в жизни. А в морду им не привыкать!
— Я на заводе[27], — он остро глянул на меня, — слесарем был не из последних, себя уважать привык. А меня — по матушке… дышу я, сукин сын, не так! Начальство глазами ем недостаточно усердно. Не любят господа офицеры, а пуще того унтера тех, кто себя уважает, да стелиться не привык.
— Веришь ли, барин, — неожиданно зло усмехнулся солдат, — ночами сниться началось, как я штыком унтеру своему брюхо протыкаю! А уж что я делал во сне с поручиком Зубатым…
Он ощерился на миг, вздёрнув верхнюю губу и показав желтоватые, но ровные и здоровые на вид зубы.
— Не боишься, барин? — с вызовом осведомился он.
— Я? — вздёргиваю бровь и усмехаюсь. А я, уж поверьте, могу…
— Погодьте… — напрягся Афанасий. В глазах мелькнуло узнавание…
… и дальше разговор пошёл нормально.
— В госпитале когда пришли, добровольцев стали выкликать во Францию, — глухо рассказывал солдат, вцепившись руками в давно опустевшую чашку из-под кофе, — я так-то не хотел, навоевался — во!
Он рубанул себя по плохо выбритому горлу, сверкнув при этом глазами так бешено, что пробрало даже меня.
— На всю жизнь навоевался… — чуть тише сказал Афанасий, — Подходцы искал, чтоб вчистую списали, ан шалишь! Ну тогда и тово… добровольцем.
— У нас, — оживился он, — вольноопределяющийся был при госпитале, из студентов. Жидёнок, но ничего так… человек стоящий. Этот, Иосиф, он на карте показал, как мы во Францию добираться будем.
На миг прикрыв глаза, Афоня по памяти начал зачитывать:
— Москва — Самара — Уфа — Красноярск — Иркутск — Харбин — Далянь! Это по железке. А потом на французских пароходах, значит — Сайгон — Коломбо — Аден — Суэцкий канал — Марсель! Во!
— Я и прикинул, — бледно усмехнулся он, — что долгохонький нам до Франции путь выходит! А пока в пути, так и поживу…
— Но так-то да, — выплюнул он зло и рассмеялся горько, — добровольцы! Все как один! А сколько к нам всяких делегаций приходило, не поверите, Алексей Юрьевич! Иная придёт, в шляпке… и давай. Европейскую, мать её, цивилизацию, защищать надобно! Очаг культуры! Руки заламывает, стихи какие-то… так некоторым ума хватало на французском, а?! А уж картавили… нас поначалу оторопь брала от такого… прононсу.
Он покосился на кофейник, и я, привстав, долил ему кофе, а потом вылил в чашку все оставшиеся сливки.
— На французском, да, — повторил солдат и сделал глоток, — А некоторые и вовсе… Ах, Триумфальная арка! Ах, Дом Инвалидов! Париж! И щебечет, дура, щебечет… Ах, как она по Парижу тоскует, и как нам необыкновенно повезло… Тьфу!
Он натурально сплюнул на пол, но тут же спохватился, и смущенно пожав плечами, затёр плевок подошвой заношенного, но всё ещё крепкого ботинка.
— В пути французскому говору учили, — поведал он, — а я ничего так… способный показался, живо нахватался. За своего не сойду, но говорю свободно.
— Ну, и здесь ничего было поначалу, врать не буду, — пожал плечами солдат, — хорошо встречали. Я с одной…
Он замолк и захмыкал, вспоминая приятное. Судя по масляно подёрнувшимся глазам, вспомнить ему есть что!
— Широко распахнутыми ногами встречали! — хохотнул земляк, щегольнув явно не своей остротой, — А гостей… каждый день приезжали разные. Артисты какие-то, чёрт их знает… политики местные. Нам говорят — вот важный господин, а мы их и знать не знаем. Но выстраиваемся на плацу, и мать их, слушаем!
— А то приедет какая бабёнка и ну рыдать! — глухо сказал он, — Лопочет что-то… Я хоть на галльском наречии и понимаю малость, но что ты там сквозь бабские сопли и слёзы разберёшь? Господа переводили… Сына, к примеру, у неё проклятые боши убили, и мы, значит, должны за её сына отомстить. Сами, значит, полечь при необходимости, а за её сына отомстить! Он у неё такой, особенный и талантливый, так что мир с его смертью понёс чудовищную утрату.
— А потом всё… — разом посмурнел он, — фронт. И такая, скажу вам, каша там… с мясом. Нас в Шампань кинули, на первую линию фронта, так вот. Только прибыли, и нам приказ — занять немецкие позиции «на одном дыхании». Ни разведки, ни черта… дуриком умирали. Где французы отказывались умирать, там нас гнали.
— Лохвицкий, сука… — зло ощерился солдат, и выдал такую тираду о командующем Русским Экспедиционным Корпусом во Франции, что я уважительно покачал головой. Не знаю, сколько правды в словах земляка… но генерала он точно не любит!
— Правда, награды щедро давали, — признал Афанасий, — но кому они, мать их, нужны? Ну, есть у меня два «Георгия», и что? К жалованию прибавка будет? А шиш! Гордись дырявой шкурой, покуда не сдохнешь, вот и весь профит!
— Позвольте папироску, — попросил земляк, и я молча положил перед ним портсигар. Он сразу прикурил одну и вопросительно глянул на меня, не опуская руки. Киваю, и вторая папироса заняла место за ухом.
— Потом Революция, значит, — глубоко затянувшись сказал солдат и замолк ненадолго, — Не сразу, сильно не сразу до нас новости дошли. Скрывали, суки!
— Собрались… — он снова затянулся, — начали с людьми общаться. Солдатские комитеты, такое всё…
— Ничего ведь такого не требовали! — вскинулся он, предупреждая вопросы, — Не больше, чем французские части, так-то! Чтоб как с людьми…
Думаю, что он искренен, но…
… не уверен, что всё было именно так! События такого рода, с яркой эмоциональной окраской и знанием только части информации, они на логику и последовательность событий плохо ложатся. Да и тем более, это всегда такой запутанный клубок… историки часто однозначного мнения не имеют, а тут — солдаты!
— … а нам — что мы на оружие для Российской Империи обменяны, — ронял слова Афанасий, — и никаких прав не имеем! Марсельеза, Свобода, Равенство и Братство, оно только для Франции и французов…
— А у нас и между своими-то не всё гладко, — затягиваясь, продолжает он, — Первая бригада почти целиком, это рабочие из Москвы и Самары, Третья — крестьяне, так веришь ли, до стрельбы дошло! Потом восстание в лагере Ла-Куртин[28]…
— … артиллерией раскатали, — папироса тлеет между его пальцев, я молча достаю портсигар и подкуриваю ему новую.
Рассказчик из него так себе… плюс эмоции и твёрдая убеждённость, что он-то правду знает! Но картина, даже с поправкой на ошибки, вырисовывается скверная.
— … Легион Чести[29] сформировали, а кто отказался кого куда, — криво улыбается солдат, — Кого в Северную Африку, на каторгу, кого во французские части, а кого и…
— Вот вам и вив ля рюс, — глухо договорил он, и сгорбился.
Ничего не отвечая, я прикурил и затянулся — сильно, до боли в лёгких! Чёрт его знает…
… но это тоже — Европа! Она такая… очень разная.
Проснулся я не сразу, и некоторое время лежал в липкой испарине, отходя от тяжёлого, удушливого сна. Обрывки его сейчас рассеиваются утренним туманом, да оно и к лучшему. Во сне я убегал от кого-то и тонул в болоте, и чёрт подери, очень натуралистично!
Полежав так немного и потихонечку включаясь в бытие, сел на постели и поморщился от ноющей боли в висках и давящем ощущении во влажном от пота затылке.
«Стричься пора, — пришла в голову мысль, — покороче, чтобы голова не так потела».
Нашарив ногами тапки, встал и подошёл к окну, распахивая занавески и глядя на сумрачный город с настроением, стремительно катящимся вниз. Над Парижем сгустилась какая-то нехорошая, неприятная мгла, отдающая мистицизмом и дымом пожарищ. Вкупе с отвратным самочувствием то ещё сочетание…
— Денёк… — хрипло протянул я, поглядывая на часы и мучительно раздумывая, стоит ли мне идти сегодня на лекции или лучше остаться дома? О тренировках, понятное дело, речи даже не идёт.
После того, как почистил зубы и постоял под тугими струями душа, меняя воду от горячей до обжигающе ледяной, стало несколько лучше, однако же в Сорбонну решил сегодня не идти.
— Доброе утро, — вяло здороваюсь с Анной, возящейся на кухне и негромко напевающей что-то на провансальском диалекте, который я понимаю с пятого на десятое.
— Доброе, Малыш, — отозвалась девушка, нежно касаясь губами моей щеки, — Сделать тебе кофе?
— Лучше чаю с ромашкой, — отзываюсь я, усаживаясь за стол и подпирая рукой ставшую тяжёлой голову, — если не сложно.
Пока Анна хлопотала, подвигаю поближе к себе свежий, ещё тёплый багет, за которым девушка с утра сходила в близлежащую пекарню, и маслёнку. Есть не хочется, но по опыту знаю, что хоть чуть-чуть нужно съесть «через немогу», иначе чуть погодя к мигрени добавится ещё и лёгкая, но неприятная тошнота.
С разговорами и ненужным участием владелица квартиры не лезет, лишь изредка роняя несколько фраз, чтобы хоть как-то разбавить моё сумеречное настроение.
— Может, я останусь? — спрашивает она в конце завтрака, вопросительно глядя на меня.
— М-м… нет, не стоит, — не сразу отозвался я, — Когда у меня мигрень, я… хм, не самым приятным человеком становлюсь. Не ругаюсь, а… хм, генерирую плохое настроение, что ли… Если у тебя дела, то иди, а я, наверное, у себя в спальне буду, да может, выползу несколько раз в ванную и на кухню.
— Уверен? — уточнила девушка, едва заметно склонив набок голову.
— Более чем, — морщусь я, и подавив раздражение, поспешил убраться к себе. Благо, Анна не стала играть в сестру милосердия, вот уж чего терпеть не могу!
Всё это вымученное участие, когда женщина из ложно понятого чувства долга ухаживает за тобой, а ты еле сдерживаешься от того, чтобы сорваться и наговорить гадостей… К чёрту все эти глупости!
Вскоре она собралась и упорхнула, а я с облегчением развалился на ковре в гостиной, раскинув конечности, как морская звезда. Ни мыслей, ни…
В двери повернулся ключ, и в гостиную вошла Анна.
— Внизу почтальона встретила, — пояснила она, положив на журнальный столик кипу газет, — тебе письмо из России пришло. Всё, котик… до вечера!
— До вечера, — отзываюсь вяло, не вставая с пола. Сколько я так лежал, не знаю, но наконец, собравшись с силами, поднялся и дошёл до столика, взяв письмо.
— Севастополь?
Взяв со столика костяной нож для бумаг, вскрываю письмо и небрежно бросаю конверт на столик, наскоро пробегая глазами первые строки, продираясь сквозь обязательную словесную шелуху приветствия, благопожеланий и прочих наслоений этикета, которые в настоящее время кажутся исключительно глупыми.
«… милый Алёшенька», — пропускаю несколько строк, морщась от раздражения. В таком состоянии я циник и мизантроп, все благие пожелания кажутся фальшивыми и неуместными.
Позже, разумеется, я неоднократно перечитаю письмо и разберу его на составляющие, проанализировав все мелочи. Это у меня уже профессиональный перекос, какой часто бывает у букинистов. В руки попадают не только книги, но и дневники, письма, которые порой представляют немалую ценность.
Нужно разбираться в сортах бумаги и чернил, в графологии[30] и истории, ну и разумеется — уметь провести лингвистический анализ. Порой достаточно посмотреть на бумагу, чтобы определить фальшивку, потому как в то время этого сорта просто не выпускали!
Да и графология, которую я не считаю наукой, всё ж таки имеет определённую ценность. Характер по почерку определить сложно, но если письмо написано мелким бисерным почерком, притом каллиграфически и якобы собственноручно, то можно насторожиться, зная, что писавший его служил, к примеру, кирасиром.
У тяжёлой кавалерии с мелкой моторикой традиционно неважно…
Ну а сестёр я знаю достаточно хорошо, и могу делать какие-то выводы об их настроении судя по наклону букв, давлению пера на бумагу и прочим мелочам. Но это потом, а пока…
«…вчера мы, после долгого перерыва, вновь появились в свете, на ужине у графини…»
— Однако… — с этих строк начинаю читать внимательней, несмотря давящую головную боль и проблемы с сосредоточенностью. Описание ужина и присутствующих там гостей вызвало новый прилив головной боли и дурноты.
Наверное, в этом описании человек, более сведущий в светской жизни, мог бы почерпнуть что-нибудь важное… или нет…
Наблюдательностью и тонким умом мои сёстры не могут похвастаться, так что сделать на основе их наблюдений хоть сколько-нибудь серьёзные выводы я не возьмусь. Детали, разумеется, имеют свою цену, но очень уж всё разрозненно и поверхностно, да всё это через призму оценочного суждения не умных и не слишком наблюдательных людей.
Дважды пробежав глазами светскую часть и не найдя там решительно ничего полезного, вздыхаю и читаю дальше…
«…Глафира ныне, претерпев немалые злоключения, нынче у нас…»
— Да что за чёрт!? — невольно вырывается у меня возмущённое, — Когда я предлагал им забрать служанку и даже оплатить её переезд в Севастополь, они смотрели на меня, как на идиота. А нынче я, оказывается, виновен в злоключениях бедной женщины!
С трудом давлю яростное желание скомкать письмо в тугой комок и вышвырнуть его из окна как можно дальше, пытаюсь читать дальше…
… но получается плохо. Настроение… хорошо, что Анна ушла, а Валери сегодня ночевала у себя. Наговорил бы всякого, а потом жалел. В такие минуты у меня просыпается женоненавистник, и все, решительно все женщины вокруг видятся исключительно через чёрную пелену!
Я, оказывается, подлец… Нет, не такими словами, а мягенько этак, исподволь, окольно. Но между строк читать умею…
А кто предлагал сёстрам забрать Глафиру и оплатить не только переезд в Севастополь, но и её услуги в дальнейшем?
В Москве тогда стало жарко, а я, вовлечённый в политику и странные игры с якобы имеющимися у меня сокровищами, всерьёз опасался как-нибудь придти домой и застать Глашу умученной до смерти. Почему-то был уверен, что не просто убьют, а живот вспорют… Аж перед глазами эта картина стояла.
А в Севастополе спокойней, и за папенькой, опять же, присмотр. Да и девочкам, как мне казалось, иметь возле себя привычное лицо лишним не будет. Но нет…
В итоге, по осени пришлось сложными путями эвакуировать Глафиру со всем её скарбом в родную деревню. Сколько мне это стоило трудов…
… но разумеется, я подлец. Как там… должен был настоять? Ну да, ну да…
— Так-так-так… — бормочу я, пробегая глазами вниз по строчкам и стараясь не обращать внимания на головную боль, что получалось откровенно плохо, — Севастополь… ага! Есть… теперь ужин у графини понятней стал…
В марте власть в Севастополе взяли левые под предводительством большевиков, и здесь именно что «взяли», а не «захватили». Севастополь управлялся Флотом, а господа флотские офицеры, традиционно далёкие от политики, просто отстранились в те дни от принятия решений, умыв руки.
Вакуум власти заполнили матросские и солдатские комитеты, и общем-то, передача власти прошла бескровно. Были отдельные инциденты, но без особой жесточи…
… а вот идиотизма хватило. Особенно памятна установленная матросскими комитетами корабельная демократия, согласно которой офицеры, наравне со всеми, прибирались в трюмах, мыли палубы и дежурили на камбузе. Наверное, весело было… матросам.
Потом, как можно понять из газет, власть в Крыму и Севастополе от большевиков перешла к левым эсерам и анархистам, а это та ещё… публика. Начались разного рода эксцессы, и реквизиции, прежде точечные и аккуратные, сперва стали массовыми, а потом чем дальше, тем больше походить на откровенные грабежи.
По мнению моих сестёр, именно это морально разложило «пролетарское быдло».
— Х-ха… — от накатившей злой иронии даже головная боль почти прошла, — а кто ещё недавно обвинял меня в «Недостаточной революционности?» Не понравилось единение с народом? Не тот народ, наверное… неправильный.
Оборвав себя, принялся читать дальше… Власть левых, и без того державшаяся на молчаливом непротивлении офицеров и значительной части аморфных лоялистов, перешла к центристам, а чуть погодя, всё так же без особых эксцессов, к правым центристам.
Господам офицерам не понравилось мыть палубы и получать такой же паёк, как и все моряки, без учёта званий и должности. Да и рядовые моряки из тех, кто вырос хоть чуточку выше палубного матроса, от уравниловки, я так понимаю, не в восторге…
— Ага, вот… — отмечаю момент, который Люба упомянула вскользь, не понимая его важности, — мобилизация краснофлотского актива.
— За каким чёртом? — искренне удивляюсь я, не улавливая логики, — Впрочем, красным вождям видней… Решили, что нужно формировать флотские отряды для защиты Петрограда, так и чёрт с ними!
— Хотя… — я задумываюсь, — с точки зрения красных вождей, важнее всего защита Революции, а Флот, по разумению многих из них, есть атавизм прошлого. Ведь стоит чуть поднажать, и мировой пролетариат в едином порыве…
По итогам власть перешла к центристам, которые никого никуда не мобилизовали. Грабежи быстро прекратились, а господа флотские, по-видимому, поняли, что ты можешь сколько угодно не интересоваться политикой…
… но это не значит, что политика не заинтересуется тобой!
В настоящее время планов у офицеров Черноморского Флота с избытком, но всё так… без вектора. От желания громить турок и брать Проливы, до десантов на Петроград. Последнее, как я понимаю, калька с леваков… очень интеллектуально!
Впрочем, о чём это я? Я знаю историю довольно-таки фрагментарно и ни в коей мере не могу считать себя экспертом, всё ж такие кое-какие интересные факты в моей голове засели. Хм… именно потому, что они интересные.
Белое Движение, чтобы потом ни писали большевики, никогда не было единым, и если одни сражались за «Единую и Неделимую», то у казачества, да и не только, были сепаратистские настроения. А казалось бы — все они «Белые!»
Да и сторонники «Единой и Неделимой» никак не могли решить, что им милее — монархия самодержавная или конституционная, Временное Правительство или Диктатура? Царь Кирюха или Михаил? А может быть, нужно кликнуть на царство представителей иных династий?
Раскол с самого начала был сильнейший, вплоть до того, что сторонники «Единой и Неделимой» могли спокойно наблюдать, как красные войска громят сторонников «Казакии», даже не думая оказывать донцам хоть какую-то помощь. Злорадствовали!
Да и между собой «Неделимые» собачились только так! Важнее было подсидеть соперника, а не победить красных. Всё-то казалось, что им, представляющим законную власть (а на законность своей власти претендовали решительно все, включая некоторых «батек»), должно оказывать всестороннюю помощь международное сообщество, ну и разумеется — народ.
А международное сообщество просто не понимало — с кем, чёрт подери, им вести переговоры?! Это притом, что оно, сообщество, никогда не было единым…
Ну и народ, разумеется, подкачал. Нет тот у нас народ… не тот! Неправильный.
Общим для Белого Движения, пожалуй, был только градус идиотизма.
Помню, среди сторонников коммунистической Идеи была популярна теория, что красные-де победили в Гражданской потому, что за ними пошёл народ. Но как я вижу сейчас, народу важнее, чтобы его просто оставили в покое[31]!
А социально активные граждане стоят скорее на позициях эсеров и Временного Правительства, а никак не большевиков. Да и Международное Сообщество, как бы к нему не относится, в принципе не видит в большевиках законной власти!
Условные «Белые» и такие же условные «Красные» ни черта не однородны, притом что кандидатов в Наполеоны явный переизбыток. Но кандидатов-то у Белых полно…
… а вот гениальность, как у Великого Корсиканца, что-то не наблюдается!
Ошибок — будь то военных, логистических, идеологических или политических — невероятное множество!
У Белых — целая плеяда ярких личностей, парламентариев и мыслителей, но в том и беда, что все эти яркие личности, трибуны и витии, основные усилия тратят на борьбу друг с другом, а не с Красными. А вот настоящих Лидеров негусто…
Верх у Белых взяли генералы, славные скорее выслугой лет и былым монаршим благоволением, нежели военными талантами. Как это принято в военной среде — ни черта не разбирающиеся в политике, что в условиях Гражданской Войны — преступление!
Каждый метит в Наполеоны, в Диктаторы, в Верховные Правители, больше сил прикладывая для борьбы с конкурентами, а не с большевиками. И никто из генералов не пытается понять, а что же, чёрт возьми, хочет народ!? Ему, генералу, виднее, на то он и генерал!
В пристяжку к Белым Генералам — гражданские чиновники, парламентарии и политики, призванные легитимизировать их диктатуру, но лишённые, как правило, настоящей власти. В лучшем случае — полностью подконтрольные, послушные и безопасные. Не конкуренты!
Парламентарии и политики Белого Движения, имеющие собственное мнение, как правило, страшно далеки от народа. Даже предлагая хорошие, здравые идеи, они, как правило, не умеют говорить на языке народа.
А народ, скотинка серая, не понимает аллюзий и аллегорий, и почему-то (вот удивительно!) не разбирается ни в политике, ни в экономике, ни в международных отношениях. Ему бы, народу, попроще чего…
Чья земля-то будет, барин? Ах, после победы, всенародным… чем? Чем-чем? Плебисцитом? Ты, барин, не ругайся, а то ведь можно и того… в морду!
А воевать? Ах, до победного… А ты, барин, почему не в окопах, ась?! Сколько вас таких, до победного… чужими руками! Всех бы вас, кто до победного воевать желает, да в окопы, и да-авно бы уже до Берлина дотопали!
А ещё сторонники Временного Правительства верят в Демократию — истово, как первые христиане. Не понимают толком, но верят, да…
В разделение Власти верят… В Судебную, Законодательную и Исполнительную!
А пока они верят в Демократию и пропагандируют оную, генералы, наводя свои порядки и борясь за власть, давят ту самую демократию на корню, при этом будучи не в силах навести порядок в собственных войсках, где царит просто невероятный бардак. Не знаю, как будет сейчас, а в той истории, как мне помнится, в штабах было больше народа, чем в строю! А уж грабежи…
Красные же, в отличие от Белых, во главу угла поставили политику, а не военное дело. Поэтому, проигрывая отдельные сражения, они сумели выстроить некое подобие государственности.
Ну и… Бонапарты у них — из настоящих! Хоть Ленина взять, хоть Троцкого… фигуры! Как бы к ним не относиться…
— Вот же… — помотал головой, вытряхивая из ушей государственные размышления, и снова взялся за чтение, не уходя надолго в размышления о Высокой Политике. Люба пишет гладко, округло, как и полагается человеку, получившему гимназическое образование. Но вот анализ…
Приходится выуживать информацию из косвенных данных, а это весьма непросто! К примеру, о недовольстве в офицерской среде французскими союзниками я прочёл между строк, хотя это не новость, и в общем-то, не тайна.
В прессе вещи такого рода обсуждаются с завидным постоянством, хотя точка зрения на происходящее может отличаться очень значительно. Но как это часто бывает, гражданского мужества больше у людей глубоко штатских, пытающихся думать самостоятельно и не заинструктированных до полной потери мышления вне должностных инструкций.
Вообще, чем дальше, тем больше офицерское сообщество вызывает во мне неприятие и даже отвращение своей аморфностью, готовностью убивать и умирать без рассуждений. Причём сейчас, во время потрясений, прекрасно видно, что господа офицеры в своём большинстве готовы убивать и посылать на смерть, но никак не умирать за Родину!
Говорить, что служат Отечеству и притом не думать о его интересах могут только бараны! Ну или приспособленцы, коих, по моему мнению, в офицерском корпусе большинство.
Командование союзников, оккупировав ключевые города Черноморского побережья, ведёт себя, как в Колониях, не слишком интересуясь мнением аборигенов. Ну… может быть, чуть утрирую. Хотя…
… пожалуй, что и нет!
Это хорошо видно на примере Одессы. Сперва многострадальный город заняли войска Австро-Венгрии, ликвидировавшие Одесскую советскую республику. Затем, после капитуляции, австрийские войска покинули Украину, запомнившись горожанам торопливым, каким-то судорожным мародёрством.
Одесса перешла под контроль опереточного гетмана Скоропадского. Вскоре режим Скоропадского пал, не выдержав столкновения с реальностью, и город перешёл под контроль Директории УНР Петлюры.
Но и Петлюра продержался недолго, обиженно удалившись после ультиматума французского командования, объявившего, что берут Одессу и Одесский район «под покровительство Франции».
Одесситы, утомлённые сменой власти и неизбежными при таком раскладе грабежами и «реквизициями», вздохнули было спокойно…
… но рано! Большую часть пятнадцати тысяч французских военных, прибывших в Одессу, составили сенегальцы, марокканцы и алжирцы из французских колоний. Какие они там вояки, мнения расходятся… но по части грабежей и изнасилований колониальные части вне конкуренции! Даже с сугубо французским контингентом.
Дошло до того, что порядок в Одессе помогали наводить польские, румынские, сербские, греческие и британские батальоны. Были перестрелки между союзными войсками, военно-полевые суды и разделение сферы ответственности.
Порядок, какой ни есть, навели, в Одессе оживилась деловая и культурная жизнь. Съехались промышленники, начали снимать кино, снова открываются театры, магазины и рестораны. Всё хорошо!
… если не принимать во внимание реквизиции военного имущества в счёт долгов Российской Империи, трактующееся подчас весьма вольно. В частности, под это определение попали не только склады с принадлежащим армии продовольствием, но и с вполне «гражданской» пшеницей, которую стали вывозить из портов Черноморского побережья. А в стране, на минуточку, голод!
Вывозят также и промышленное оборудование со станками, но якобы только принадлежащее гражданам стран Антанты. Право собственности трактуется весьма широко, и всегда, без исключения, в пользу иностранных граждан.
Ловкие дельцы, пользуясь благожелательным попустительством властей, смотрящих сквозь пальцы на любые несообразности, вывозят порой целые заводы, хотя доля, им принадлежащая, порой не более пяти процентов. Притом, происходит это не только там, где территорию контролируют войска Антанты.
Станки и оборудование вывозят отовсюду, а за взятки это, или по соображениям высокой политики, не суть важно — результат один. Порой вывезти даже не пытаются, а банально демонтируют оборудование, портят его, курочат, лишь бы уничтожить конкурентов!
Рейдерские захваты в условиях Гражданской войны, так вот. Происходит очень много такого, что в мирное время вызвало бы скандал и пересуды по всей стране, а сейчас вроде как и ничего… Можно!
Вооружённые захваты чужой собственности, сомнительные и откровенно мошеннические сделки, диверсии и повсеместный саботаж стали чем-то обыденным. Некоторые дельцы оптимистично называют это «Временем возможностей», отбрасывая тот факт, что для большинства населения это становится возможностью разве что скатиться в полную нищету или сдохнуть от голода и болезней.
В общем, деловая активность в наличии, но явственный оттенок распродажи имущества перед ликвидацией фирмы заставляет меня относиться ко всему происходящему в стране с большим скепсисом и пессимизмом. Все эти договора о поставках, министры многочисленных правительств и подписанные чёрт те кем обязательства только опутывают Россию всё новыми и новыми путами, ничего не давая взамен. Впрочем, нет… а долги?!
Белые берут кредиты под несусветные проценты, под невыполнимые обязательства. Красные, которым кредитов никто не даёт, с неимоверной лёгкостью расплачиваются кусками территории, считая Мировую Революцию неизбежной. Спорят разве только о названиях — Республика Земного Шара, или, к примеру — Советская Республика Земли? Год-два осталось… а потом будет Коммунизм.
В топку… всё в топку Мировой Революции! Даёшь!
А войска Антанты тем временем заняли и продолжают занимать Симферополь, Херсон, Николаев, Керчь, Ялту, Евпаторию и… Севастополь. Последнее, как по мне — оглушительная пощёчина флотскому командованию, не способному самостоятельно навести порядок на Черноморском Флоте. Заслуженная, как по мне.
Ну и отношение, как к Колониям… тоже отчасти заслуженное, как это ни печально. Командование Антанты пыталось найти общий язык со Скоропадским, но его режим пал без боя.
Деникин — британская креатура, что не понравилось французскому командованию, а Антон Иванович, увы, оказался Фигурой, а не Игроком, не сумев отстоять собственной позиции. Неплохой полководец, он оказался скверным управленцем и совершенно никаким политиком.
В Черноморском Флоте безвластие и шатание. Колчак, вскоре после Февральской Революции был переведён на Балтику[32], где и погиб, застреленный одним из революционных матросов.
Назначенный командующим Немитц, весьма быстро сдав должность контр-адмиралу Саблину, выехал на Румынский фронт к Верховному главнокомандующему Щербачёву[33], которому был подчинён. Верховная Морская коллегия заочно приговорила его к расстрелу, но пока адмирал под арестом, а его адвокат подал апелляцию.
Саблин, в попытках разобраться в происходящем, отбыл в Москву, где и был арестован.
Поговаривали о назначении старого командующего, Эбергарда, да что-то не срослось.
Командованию Антанты просто не с кем договариваться! Есть правительство в Москве, но его легитимность на Украине и на Юге России под большим вопросом. Да и в Москве идёт такая грызня за власть, притом разом бюрократическая и террористическая, что оторопь берёт. Но парламентаризм, ничего не скажешь…
Прочитав многостраничное письмо от сестёр, заработал такую стойкую головную боль, так что как бы ни было велико моё недоверие к современной фармакологии, позаимствовал в аптечке Анны лаунданум. Головная боль начала отходить, прошла дурнота, и я, одевшись и поглядев на распогодившееся небо, вышел пообедать.
Голода не ощущаю, скорее хочется проветриться, пройтись, побыть среди людей.
На улицах после недавнего короткого ливня сыро и ощутимо пари́т, отчего немного тяжело дышать, но в общем — сносно. Мостовые блестят, дворники лихо устраняют недочёты, а парижане, повеселев, улыбаются чаще обычного.
В кафе, взяв к кофе выпечку и газеты, уселся основательно и всерьёз, неторопливо листая газетные листы, смакуя кофе и поглядывая то на проходящих по улице прохожих, то на двух завсегдатаев, затеявших шахматную партию. Мысли ворочаются вяло, тяжело, но как-то основательно, приобретя глубину.
Наблюдая за игроками, размышляющими над каждым ходом и делающими пометки в тетрадях, я никак не могу поймать смутные, ускользающие ассоциации, неуловимо важные… Пожав плечами, перелистываю газету и натыкаюсь на статью, в которой обсуждается Деникин.
— Не игрок… — хмыкаю я и перелистываю дальше, но замираю…
— А ведь в самом деле, — прихожу я к выводу, — он — Фигура, а не Игрок! А я…
— А я ведь кое-что могу… — констатирую задумчиво, вспоминая студенческую Дружину и то влияние, которое я оказал на Историю. Вроде бы и немного… и далеко не факт, что проявится «эффект бабочки» и она, История, изменится неотвратимо, раз и навсегда. Но…
— Не попробую, не узнаю, — подытоживаю я и сворачиваю газету. Не знаю пока, что именно я буду делать…
Хотя нет! Начну, пожалуй, со старых, проверенных временем схем, отработанных в Москве. Кто, с кем, против кого… короткие досье и фотографии…
Поможет или нет, чёрт его знает! Но по крайней мере, приведу мысли в порядок. А дальше…
… мне очень страшно. Один раз я чудом выплыл из водоворота политики, и теперь намереваюсь снова прыгнуть туда с обрыва! Страшно… но в тоже время есть понимание, что делать же что-то нужно…
— Делай что должно и будь что будет, — пробормотал я, вставая из-за столика. Настроение… да так себе настроение, — Но чёрт возьми… а кто, если не я? По крайней мере, попробую…
По дороге из Сорбонны заскочил в магазинчик колониальных товаров, владелец которого обещался удивить меня интересным кофе с бразильских плантаций где-то в горах, и взял на пробу фунт, набрав заодно какао, шоколада, чая и специй, придирчиво перебирая и нюхая предлагаемый товар. Месье Дюбуа, старый педик, суетился вокруг, подкручивая усы и расцветая, пока я, одобрительно кивая, набираю товар.
— Простите, месье… — коротко извинился он, делая стойку на вошедшего в лавку парня, и до невозможности напоминая старую легавую, если только можно представить собаку с подкрашенными глазами, — Луиза!
— Обслужи месье Пыжоффа, Луиза, — коротко велел он племяннице, упархивая навстречу посетителю, здоровенному молодому эльзасцу с рублёными чертами мужественного лица.
— Ох, Артур, ты так давно не заходил, проказник… — послышалось из угла.
Нечасто я радуюсь невыразительности собственной физиономии, но право слово, при всей моей толерантности, наблюдать за кокетливыми ужимками морщинистого месье Дюбуа, обхаживающего потенциального любовника…
Ладно, неважно…
— Замечательный шоколад, месье Пыжофф, — вертится передо мной Луиза, держа обеими ладошками здоровенную плитку и как бы ненароком демонстрируя изгибы фигуры. Говоря «месье Пыжофф», девушка так интимно вышёптывает последние буквы, оставляя пухлые губки полуоткрытыми и вызывая своеобразные ассоциации.
— Дайте две плитки, — киваю, старательно не замечаю кокетства девушки. Я далёк от мысли, что неотразим как мужчина и обладаю неким мужским шармом.
Думаю, моя привлекательность в глазах Луизы складывается из нескольких составляющих, и прежде всего, разумеется, это достаточно условная медийность. Женщины, да и не только они, падки на знаменитостей, и хотя в Париже есть куда как более громкие имена, чем мои, но знаменитости эти, как я успел заметить, не стоят в очереди в магазинчик колониальных товаров. Ну и, разумеется, все эти кокетливые ужимки Луиза оттачивает не только на мне, но и на любом подходящем самце, уж в этом-то я нисколько не сомневаюсь.
Вторая составляющая моей привлекательности — наличие двух женщин. В Париже такие вещи почти невозможно скрыть, да и вообще, очень сложно скандализировать общество. Оно и в Москве с Петербургом встречались союзы такого рода, притом не только в богемной среде…
Здесь скорее извечное женское любопытство: а что же они во мне нашли?! Прекрасно помню из прошлой ещё жизни — пока я был погружён в какие-то проекты и не искал встречи с женщинами, они меня особо и не замечали. А стоило только в моей жизни появиться интересной даме, особенно хоть сколько-нибудь яркой, так сразу вокруг начинали роиться женщины, проявляя недвусмысленный интерес.
Распрощавшись с Луизой, непроизвольно кидаю взгляд на дверь во внутренние помещения, закрывшуюся за эльзасцем и выскакиваю чуть быстрее, чем следует. На улице, отойдя на несколько шагов, поправляю кепку, и глянув на часы, спешу домой.
Я по-прежнему живу у Анны, и она всё также не хочет слышать, чтобы я платил за жильё хоть какую-то сумму. Девушка достаточно богата, чтобы я мог не чувствовать укора совести за то, что объедаю её, но и ощущать себя альфонсом нет никакого желания.
Так что, поразмыслив, нашёл компромисс с совестью, и время от времени покупаю домой какие-нибудь лакомства, да два-три раза в неделю готовлю что-нибудь. Готовить я люблю и умею, чем во Франции никого не удивишь. А вот сами блюда…
Право слово, кого во Франции может удивить луковый суп или пирог киш? А вот харчо, расстегай или настоящий узбекский плов — ещё как! Тем более, учился готовке я не самоучкой, а посещая время от времени кулинарные курсы, беря уроки у признанных мастеров. Сам я мастером в настоящем смысле этого слова так и не стал, но десятка два блюд готовлю очень недурственно!
— Я дома! — громко сообщаю, зайдя в прихожую и закрывая ногой дверь. Руки заняты бумажными свёртками, пакетами и пакетиками, — Милая!
Никто не отозвался, и я, чертыхнувшись, сгрузил пакеты на пол и разулся. Да-да… в Европе никто не разувается, придя с улицы… помню. Вот только это скорее для гостей, так-то в приличных домах сейчас есть домашние туфли, ну или по летнему времени можно босиком.
А в уличной обуви… назвать мостовые Парижа чистыми может только неисправимый оптимист, притом главная проблема не окурки и листья, а собачьи «каштаны», которых дворники не успевают убирать. Да и лошадей пока на городских улицах предостаточно.
Подныривая под развешенные на верёвочках фотографии и краткие досье, перетаскал пакеты на кухню, и помыв руки, взялся за готовку. Обычно мы едим в одном из близлежащих ресторанчиков или бистро, но иногда, в охотку, я берусь приготовить что-нибудь этакое…
Собирается несколько человек гостей, приносят вино, разговариваем о всяком разном, а потом, если есть настроение, продолжаем в одном из кафешантанов. Мило… но несколько утомительно, особенно потому, что некоторые гости в качестве «основного блюда» видят меня.
Слава «молодого Мирабо[34]» несколько потускнела, но теперь добрая половина гостей видит во мне не революционера, а талантливого переводчика, достаточно известного эссеиста[35], и что вовсе неожиданно — поэта.
Последнее не то чтобы вовсе неожиданно, но как-то странно для меня. Казалось, ещё вчера я просто переводил… потом пошли переводы стихотворные, но несколько механистические…
… а потом, как-то очень быстро, я один из самых известных переводчиков европейской поэзии, и вот уже пишу вполне самостоятельные стихи, о которых достаточно лестно отзываются столь разные личности, как Ахматова, Маяковский и Саша Чёрный. Вот, во Франции тоже не затерялся…
Вряд ли я встану в один ряд с Великими, но осознать внезапно, что стал одним из поэтов Серебряного Века… это странно. Пусть даже «одним из» а не «тем самым», но… чёрт, это реально странно!
Может быть, через несколько десятков лет о моём поэтическом творчестве будут писать рефераты и защищать кандидатские… А я всё тот же, ничуточки, кажется, не изменившийся…
Помотав головой, я отряхнул руки от муки, навёл последние штрихи, и засунул коржи в духовку.
— Диссертации, ха… — однако же прозвучало это как-то буднично, и отчего-то стало неловко, будто я самозванец. Вот же ж…
— Ладно, — зачем-то говорю вслух, тщательно мою руки и завожу будильник, — к делу, Алексей Юрьевич… к делу!
В гостиной переплетение верёвочек, на которых, как мухи в паутине, повисли фотографии Деникина и Ленина, Троцкого и Колчака, Керенского и Гучкова…
… и ещё добрая сотня персонажей в моих тенетах. Между некоторыми протянуты ниточки, а на ниточках листочки с родственными связями, землячеством, общими моментами в политических платформах и вообще всем, что я только смог найти.
Я было затеял это дело в своей спальне, но Анна неожиданно пришла в восторг и настояла на том, чтобы перенести в гостиную. По её словам, «Я хочу понять русскую политику, а твоя паутина, Алекс, самая наглядная и самая живая экспозиция, которую только можно представить!»
… поэтому — не стесняюсь! Благо, она до сих пор не переменила своего мнения, и по-прежнему живо интересуется всем. Единственное — пришлось из-за этого все надписи делать на французском, но невелик труд…
Единственное, после сегодняшней вечеринки опять всплывёт тема «молодого Мирабо», ну да и чёрт с ней! Чуть раньше, чуть позже, а пока…
… я остановился посреди гостиной и задумался, глядя экспозицию-паутинку. Всё очень сложно…
Удалившись из Москвы, я не оборвал свои связи, но многие вещи, ранее элементарные, сейчас бы потребовали бы сверх усилий, многоходовых комбинаций и неимоверного напряжения душевных сил. А сейчас…
… всё слишком далеко. Письма? Когда они ещё дойдут… Да и ничто не заменит живого общения, разговора с глазу на глаз и того ощущения единения, которое возникает порой в мимолётных взглядах. Значит…
— Значит, — повторил я вслух, — нужно, чтобы они сами искали меня, моего мнения, моего одобрения… чтобы писали письма, искали информацию в газетах и…
Найдя в папке фотографию Лохвицкого, я положил её на столе. Затем написал на вырванном из блокнота листе имя и адрес Афанасия, потом «Легион Чести» и далее — всё, что только мне известно о Русском Экспедиционном Корпусе во Франции.
— Значит, — ещё раз повторяю вслух, — я пойду другим путём!
… ведь даже если мои потуги по изменению Истории окажутся тщетными, я по крайней мере смогу помочь моим землякам, оказавшимся во Франции не в лучшем положении! А там… видно будет.
Ещё раз пригладив перед зеркалом коротко стриженые волосы, развернулся полубоком и скосил глаза на отражение в венецианском стекле, отступая на шаг и придирчиво оценивая получившийся образ.
— Не то, чёрт бы… — быстро сняв саржевую блузу, кидаю её на спинку стула, уже почти не видного под ворохом одежды из лавок старьёвщиков. Вроде бы мелочь… но чёрт подери, как же сложно подобрать нужный образ!
Кто бы что ни говорил, но породу не скроешь! Физиономия у меня не рабоче-крестьянская…
Дело, разумеется, не в якобы аристократических чертах, а скорее в отпечатке воспитания и гимназического образования. В той почти неуловимой, но явственно ощутимой мимике, реакции на какие-то слова и действия, в манере держаться и тому подобных мелочах, которые принято величать пафосным словом «порода».
В моём случае всё… хм, отягощяется, если можно так выразиться, отпечатком «взрослости» с прошлой жизни. А в этой — необходимостью держать себя так, чтобы взрослые всерьёз воспринимали мальчишку, занимающегося букинистикой и антиквариатом.
Ох, как вспомню… все эти репетиции перед зеркалом, отработка мимики, улыбок и поз на все случаи… А фразы? Проигрывал в голове всевозможные диалоги, самые интересные записывал, вплоть до того, что рисовал постановку корпуса и вида улыбки, и репетировал.
Въелось. С мясом теперь не отодрать. Это даже не часть образа, а скорее — личности!
В общем…
… образ «своего парня» не для меня, увы. Ну или не увы… но в данном конкретном случае это проблема, и притом достаточно серьёзная.
Я… хм, умею носить вещи — так, что даже купленные у старьёвщика, они сидят на мне так, будто я одеваюсь у первоклассного портного. Умение, в общем-то полезное, которым я немало горжусь. Но вот сейчас, чёрт подери, оно не к месту!
Рабочие бараки, в которых проживают земляки, не слишком подходят для демонстрации таких качеств, как умение носить стильные и дорогие вещи. Но в тоже время я достаточно известен, и появление моё в рабочей блузе и образе «а-ля Гаврош» вызовет отторжение и неприятие с ещё большей вероятностью. В сочетании с въевшимся аристократическим поведением и мимикой, я, чёрт подери, буду выглядеть ряженым!
Нужно пройти между Сциллой и Харибдой, подобрав нужный образ, и это, чёрт его дери, оказалось куда как сложнее, чем я думал! Аристократа мне отыгрывать не надо, я так живу… Легко и непринуждённо могу перевоплотиться в Гавроша или (ненадолго!) в парня из рабочего квартала. Но здесь и сейчас…
— Вот же… — снова и снова примеряю вещи в разных сочетания. Пробую небрежно откидывать полу куртки, сдвигать кепку набекрень, щуриться с зубочисткой и без. Не то, не то… не то!
В глубине старинного зеркала всё время отражается собравшийся на бал-маскарад аристократ. Приглядевшись к отражению, можно увидеть небрежно прислоненную к двери шпагу…
… но нет, это всего лишь стойка для зонтов! Да и аристократ какой-то потрёпанный… Не сытый лощёный придворный, а голодный и полунищий некрасивый идальго времён Реконкисты, у которого за душой только Имя и шпага.
Не самый худший образ, право слово, но времена нынче другие, да и то, что было бы уместно для взрослого офицера, не слишком подходит мальчишке восемнадцати лет! Позже — да… может быть.
А пока… пока не время для реинкарнации Сида Компеадора[36], да и не факт, что оно придёт… По крайней мере, я очень на это надеюсь!
Наконец, нужный образ было подобран, и я, уловив суть, составил из одежды и аксессуаров ещё несколько сочетаний, показавшихся мне удачными. Не надеясь на память, записал и зарисовал получившиеся образы, чтобы в следующий раз не мучиться подобным образом.
Сейчас в зеркале отражается молодой и много повидавший парень с жёсткими глазами человека, прошедшего тяжёлые испытания и не сломавшегося. Ну… сойдёт! Сейчас такими лицами никого не удивишь…
Выдохнув с облегчением, перевёл взгляд на кучу барахла, которое предстоит ещё рассортировать и тащить обратно по лавкам старьевщиков. Хорошо ещё, что есть такой человек, как дядюшка Жак, а так… Даже не знаю, как выкручивался бы!
Вздохнув ещё раз, принялся сортировать одежду и обувь, внимательно приглядывась к нанесённым с изнанки меткам. Тащить всё это, пахнущее мышами и нафталином, ох как не хочется! Но иначе пропадёт залог, а денег у меня хотя не так чтобы в обрез, но и не так, чтобы терять сотни франков на всякой ерунде.
Солдат Русского Экспедиционного Корпуса, отказавшихся воевать и ставших военными работниками, поселили в рабочих казармах, преимущественно на северо-востоке столицы. Среди дымящихся заводских труб, высоких заборов и разбитых техникой дорог торчат кое-где гнилыми зубами закопчённые, нередко полуразвалившиеся дома, в которых и живёт парижский пролетариат.
Обычно они лепятся к заводской стене неряшливыми подобиями ласточкиных гнёзд, выстроенные из всякого хлама и без всякого плана. Но встречаются хибарки и на пустырях, а часто работяги с семьями занимают помещения складов или заброшенных фабрик, ютясь по углам в каких-то крысиных норах.
Селятся здесь всё больше выходцы из Польши и Литвы, чётко отделяющие себя от других, теперь уже бывших подданных Российской Империи, да российские евреи, разбавленные выходцами из Марокко, Алжира и прочих африканских колоний Франции. Нищета, и притом нищета бесправная, беспросветная, видна на каждом шагу.
Некоторые дома держаться чёрт те как, больше напоминая руины, но нет — виднеется развешенное на собранной из кусков верёвке многажды штопаное, застиранное бельё, полоскаясь на дымном, грязном ветру. Стоит, прислонившись к стене, палка с выструганной кое-как лошадиной головой с приклеенной паклей, долженствующей изображать гриву.
Изредка мелькнёт женская фигура или пробежит стайка ребятишек, скрывающихся при виде чужаков. Завидев нас, они тут же скрываются меж развалин, готовые при малейшей опаске закидать нас кусками кирпичей, а после бежать, сломя голову. С ними, абсолютно на равных, мелкие облезлые собачонки, блохастые, склочные и трусливые.
Очень грязно, воняет человеческими отходами и нужно быть чрезвычайно аккуратным, чтобы не наступить на одну из многочисленных биологических мин или в лужу из потёков мочи, густо воняющих на жаре. Нет ни канализации, ни водопровода, не считая редких колонок, возле которых, провожая нас взглядами, стоят женщины, дети и старики, настороженно замолкающие при приближении чужаков.
Какие-то подобия уличных туалетов порой виднеются, но судя по роям мух, вьющихся над накрытым для них шведским столом, гигиеничней будет справлять нужду на улице.
Везде, решительно везде виднеется та апатия и бездеятельность, при которой не делается самых элементарных вещей для улучшения своего убогого быта. Хотя есть, разумеется, и исключения — то палисадничек с чахлыми цветами, ограждённый штакетником из палок, то дорожка к двери, выложенная обломками бетона и кусками кирпича, самодельная скамейка или стол под навесом, собранным из всякого хлама.
Мужчин на улицах, если здешние пустыри промеж заводских стен можно так назвать, очень мало. А взгляды… нехорошие взгляды. Если бы не Афанасий, служащий мне чичероне, я бы, пожалуй, уже вынужден был доставать револьвер, а вернее всего, и вовсе не сунулся бы в это гетто!
Судя по поведению моего проводника, где-то ускоряющего шаг, а где-то обменивающегося кивками и скупыми словами с попадающимися на пути знакомцами, отношения среди здешнего пролетариата далеки от безоблачных. Казалось бы, пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, и соответственно — нечего делить.
Но в подобной среде, озлобленной на весь мир разом, порой любая мелочь воспринимается как «Казус белли[37]». Люди озлоблены, ожесточены и готовы вцепиться в горло даже соседу и соплеменнику, дай только повод!
— Нас по всей Франции раскидали, — рассказывает на ходу Афанасий, широко переступая через вонючий ручеёк, тянущийся из узенького проулка, тёмного даже летним днём.
— Да что ж ты… — заругался он, носком потрёпанного ботинка футболя вышедшую среди дня очевидно больную крысу, — Видишь? Вот так и живём…
— Нет, ты не думай, — криво усмехнулся он, повернувшись ко мне и щуря от солнца красные, припухшие глаза, — в Расее многие не лучше жили, но…
Замолкнув, он не договорил, а переспрашивать я не стал. Захочет, так сам расскажет, а не захочет, так и нечего душу травить.
— По всей… — продолжил Афанасий после недолгого молчания, — В основном, конечно, Париж и Марсель, а так-то и Тузула, и Нант, и Безансон… Где только нашего брата нет, так-то!
— Здесь… — он запнулся, пристально вглядываясь в выглядывающие из проломленной стены фигуры, — А пойдёмте-ка, Алесей Юрьич, побыстрей!
Оглядываясь то и дело, мы ускорили шаг, но к счастью, никто за нами не побежал. Так только, вышли некие фигуры, демонстрируя… чтобы то ни было.
— Арабы, — туманно пояснил солдат, когда мы миновали опасный участок, — мы с ними… того. Не в ладах. А с жидами дружим, даже и удивительно! Отсюда мно-огое иньше видится, так-то.
— Не так обидно, что раскидали, — шагая рядом, рассказывает проводник, — сколько то, что ну… как скот! Военные работники, понимаешь? Нас военный министр запродал фабрикантам, которые на войну работают. Дисциплина, мать его, армейская… Не так что, так сразу на каторгу! А платят, сукины дети, как солдатам в тыловых частях, но ни тебе пайка, ни приварка мясного!
— Даже так? — неприятно удивился я.
— А ты думал? — усмехнулся на ходу Афанасий, — Я в город не от…
Он замолк и некоторое время мы шли молча. Спутник мой засунул руки в карманы блузы, и начал было что-то насвистывать.
— А каторга, это таколе дело, — тягуче сказал солдат, сплёвывая на землю, — никому не пожелаю! Хотя не то, что мы сильно лучше живём…
— Война уже закончилась, — подбадривая, сказал я ему.
— Ну! — усмехнулся Афанасий, — Толку-то? Это здесь, в Европе… но и не так, чтобы совсем.
Киваю согласно, ситуация и правда странная. Германия капитулировала, но немецкие части кое-где по-прежнему стоят на территории победителей.
В колониях боевые действия и вовсе продолжаются. Некоторые из них имеют толику самостоятельности, и вот здесь открывается простор для маневра. Ма-ахонький…
… но прибавить сюда передел частной собственности, который (как я полагаю) происходит под шумок, и всё становится очень интересно.
Попутно восстанавливаются и наращиваются арсеналы, чтобы разговаривать с побеждёнными с позиции силы, выторговывая себе более выгодные условия. Впрочем, полагаю, и с союзниками…
Звучит это странно, но если знать, что американские дивизии за каким-то чёртом продолжают прибывать на континент, то становится намного интересней. Они, почти не участвовавшие в войне, решили откусить свой кусок пирога и стать основными выгодоприобретателями. Соответственно, те же французы и британцы вынуждены держать свои войска в тонусе.
— … война как бы и закончилась, — продолжает он, — но мы контракт не отработали, а живём… скот и то лучше, право слово!
— Ну… — он остановился у скученных домишек, — сами сейчас всё увидите!
К домам, однако же, солдат не пошёл, решительно свернув в сторону крепкой кирпичной заводской стены, к которой притулилось несколько несуразных сарайчиков из говна и палок, в один из которых он и нырнул, оглядевшись предварительно по сторонам. Следом за ним зашёл и я, тут же остановившись, чтобы привыкли глаза.
Не то чтобы я жду подвоха… но всё ж таки опасаюсь. А уж наступить в какой-нибудь дурно пахнущий «подарок» в подобных местах и вовсе легче лёгкого!
Однако же, вопреки моим ожиданиям, внутри относительно чисто, хотя всё показывает, что порядок навели здесь сравнительно недавно. Пока я медлил, проводник отодвинул широкую сучковатую доску, противную и склизскую даже на вид, и нырнул в образовавший проём, сдвинув плечом один из кирпичей, чудом не обвалившимся вниз.
Склонив голову, полубоком протискиваюсь в низкую тёмную щель вслед за проводником. Несколько секунд промедления, в течение которых я поправляю за собой доску, и, стараясь не слишком отирать одеждой стены тайного хода, спешу за солдатом, тараща в темноту глаза.
— Обходить… долго, — пыхтит впереди Афанасий, почти невидимый в темноте, — да и не любят сторожа чужих, ох как не любят… Месье Боннар, хозяйчик здешний, отставников из Иностранного Легиона нанимать предпочитает. А это, скажу я вам, такая сволота!
Он наконец протиснулся в полутёмное помещение, заставленное разным железным хламом и остановился, поджидая меня и отряхиваясь от пыли. Пройдя следом, привожу себя в порядок с помощью Афанасия.
— … легионеры эти, скажу я вам, распоследние сукины дети! — негромко повествует он, ступая впереди, — Хуже бандитов, ей-ей! Они и с нами поначалу решили этак… как с маврами, но…
Кривая усмешка прорезала его худое лицо.
— … на одного камешек свалился аккурат на следующий день, а второй споткнулся и головку расшиб. Оба, что характерно, насмерть!
Хмыкаю понимающе, и знаете? Вот ни разу не осуждаю…
— А теперь и ничего так, — спокойно подытоживает проводник, — Злобствуют, не без этого, но чтоб руку на русского солдата поднять? Да Боже упаси! А вот нагадить могут… это они завсегда, от всей души!
— Не пускают посторонних? — интересуюсь я, уже в общем-то зная ответ.
— Не-а! — осклабился солдат, — Я ж говорю — военный режим! Оно если по закону, то вроде как и нельзя так с нами, а в жизни… сами понимаете, Алексей Юрьич!
В помещении, в которое привёл меня Афанасий, тусклый полумрак, освещается оно лишь солнечным светом, протискивающимся через грязные донельзя оконца под самым высоченным потолком. В два этажа стоят широкие нары с подобием тюфяков и какого-то тряпья вместо одеял. В центре — широкий стол, сколоченный из кусков досок, и такие же низкие, широкие лавки вокруг.
Неизбывные запахи сырости, плесени, мужского пота, портянок и прогорклого масла. Притом очень чисто, насколько вообще может быть чисто в комнатушке, примыкающей к цеху.
Всё очень напоминает тюремную камеру, только что относительно просторную, с высокими потолками.
… и сразу пролезло в голову давно, казалось бы, забытое… Правила приветствия, «масти» и прочее… До боли… до рвоты!
А лица, лица какие! Серые, истощённые, угрюмые… оценивающие. Если бы не шинели и гимнастёрки, то и не отличить.
С одной стороны помещения — дощатая перегородка, не доходящая до потолка. Оттуда доносится шум работающих механизмов, изредка лязганье механического молота и шипенье стравливаемого пара.
К потолку поднимаются струйки табачного дыма, быстро теряясь в здешнем грязном воздухе. На столе немудрёная снедь — варёная в мундирах картошка — старая, квёлая, прошлогодняя…
Собственно, она и есть основная пища военных рабочих, остальное так… вприглядку. Бутыль, на четверть заполненная дешёвым оливковым маслом, несколько чёрствых багетов да подвядшая зелень, подобранная как бы не из мусорных баков.
Это даже не бедность и не нищета… и ведь видно, что не прибедняются, а так… привычно всё. Можно так жить, можно… кто ж спорит! Но недолго и уж точно — не счастливо!
Ноги так сразу не протянешь, а накапливающаяся хроническая усталость, проблемы от скверной еды и недоедания… Да какое дело месье Боннару до каких-то русских!
— … мы же предатели, — спокойно, как о чём-то давно отболевшем, рассказывает один из солдат — немолодой, рябоватый мужчина с широким лицом и светлыми пшеничными усами, — в газетах так и пишут.
— Вот покуда… кхе, воевали, — перебил его такой же немолодой приземистый крепыш с костлявыми плечами, — так и годны были! Герои! А как надоело нам в атаки на девять рядов колючей проволоки ходить, так сразу предатели!
— … без разведки, без ничего! — горячится молодой мужчина, левая рука которого плохо сгибается в локте, — Сами, всё сами! На французов надежды нет. Сколько раз…
— … а как же свобода? — наседает на меня мужчина лет тридцати, узкое, костлявое лицо которого испещрено следами близкого разрыва, — А я тебе так скажу — свобода, она только для французов, так-то!
— Э, брат… не всех! — рябой, слегка опьяневший от принесённой мной водки, водит пальцем перед лицом у оппонента, — Всех французов под одну гребёнку не ровняй! Свобода, Равенство и Братство — это для избранных французов, для остальных — лозунги! Поди, потребуй равенства у месье Боннара тот же токарь Жиль? Ха!
Говорят, перебивая друг друга, но это не от неуважения, а так… накипело. Ну ещё и водка, лёгшая на почти пустой желудок давно недоедающих людей.
— А я вам говорю, не везде так! Не везде! — горячится один из солдат, — Это нам такая скотина попалась, а так-то местами и ничего народ живёт… сносно! Не хуже, чем в Расее.
— Эт да, — закхекал-засмеялся Афанасий, — знатная нам скотина в хозяйчики досталась!
— Поискать, — доносится откуда-то из угла, — так не вдруг найдёшь!
— А главное, Алексей Юрьич, что пойти-то некуда, так-то, — вычленяю я основную мысль, — не к кому обратиться! Пресса? Ха! Что думаете, не писали письма, не обращались? Ну, придёт какой щелкопёр, повертится…
— Непатриотично! — вклинился Афанасий, воздевая перст, — Как там… Федот, помнишь?
— Угу… как же, — откликнулся парень с калечной рукой, — слово в слово! Зачесть?
— А давай! — согласился Афоня, — Как там начинается, дай Бог памяти… А! У Франции слишком много серьёзных проблем, чтобы обращать внимание на клевету трусов и предателей… Как там дальше?
— Отщепенцев! — язвительно подсказал кто-то из военных рабочих.
— Во-от… — протянул рябой тёзка, — смекаете, Алексей Юрьевич? Отщепенцы, трусы и предатели, так-то! А если кто-то из репортёров решит-таки написать как есть, и редактор пропустит, так на следующий день эта…
— Возмущённая общественность, — подсказал Афоня.
— Вот… она самая, — закивал тёзка, — выскажет своё негодование. Яйца там тухлые, аль дрыном по голове.
— За кредит банковский ещё можно потянуть такого храброго, — задумчиво добавил я.
— И это тоже, — согласился рябой, явно не вполне поняв меня.
— Табуированная тема, значит, — констатирую я мрачно, и к некоторому моему удивлению, пояснять не потребовалось.
— … полторы тысячи нас таких по Франции раскидано, — слушаю, не перебивая, — А в Алжир на фермы, вместо феллахов? Этих, брат, отдельно считать надо…
— А каторга, каторга?! — перебивают рассказчика, — Некоторые и сами не знают, за какие грехи там оказались! Суд, не суд… Сегодня взяли, несколько дней в каталажке. Потом на суд вызвали, зачитали что-то на французском, и всё — был человек, а стал каторжанин, мать этого судьи ети!
— Ну… не все невинные овечки! — возразил Афанасий, — Не все…
— А суд? — упрямо парировал оппонент, — По-человечески то можно? А не как… со скотом!
— А офицеры что? — спрашиваю я.
— А… — тёзка резко отмахивается левой рукой и замолкает.
— Говно жуют, — охотно отозвался Афанасий.
— Не все, — протянул Федот, явно больше для порядка, — твоя неправда!
— Не все, — кивнул мой проводник, — а много ли таких, что за нас? Даже если и считают, что французы неправы, то ах-ах-ах… как можно… война до победного, опомнитесь, солдатушки-ребятушки!
— Бывают, стреляются, — упрямо возразил Федот.
— Да и хуй с ними, — зло парировал Афоня, — ты если офицер настоящий, так должон не только приказы выполнять, но и головой думать! А ещё за подчинённых отвечать! Эти же… почитай все — кто в Легион Чести записался, кто…
— Один хер на руку французам играют, — мрачно сказал рябой тёзка, — Дескать, вину свою понимают… ну и такое всё. А иной может мно-огое сделать… У многих тут дома, поместья. Катались по Парижам, как на дачу!
— Игнатьев, сука… — он грязно заругался, а я не сразу понял, что речь идёт о русском военном атташе графе Игнатьеве[38] — том самом, который «50 лет в строю», передавшим большевикам какую-то огромную сумму. Вроде как порядочный человек… так получается.
Но почему граф, пользующийся огромным авторитетом во Франции, не заступается за русских солдат? Ведь именно через него проходят военные контракты! Размещение военных заказов во Франции и поставка их в Россию, это огромные деньги!
… мало того, это ещё и политика.
Стоит ему только продемонстрировать недовольство, и ситуация оч-чень быстро начнёт меняться. Но не демонстрирует… почему?
Воспитание? Искренне считает, что так и надо, и что «скотину в серых шинелях» надо держать в узде? Мыслит государственными категориями, видя в этом не трагедию личностей, а статистику?
Не знаю…
… но судя по всему, господа офицеры этой проблемой не занимаются. Не хотят.
Отдельные отщепенцы в невысоких чинах, не отделяющие себя от солдатской массы, не в счёт.
Выводы делать рано, но…
… судя по всему, решать эту проблему придётся мне. Больше, так получается, некому.
Комнатушка в полуподвале низкая, сырая, отчего у меня возникает ощущение, будто я здесь уже бывал, хотя разумеется, это не так. Просто с того раза, как я побывал в рабочих казармах, это да-алеко не первое для меня прибежище русских в Париже, а они всё больше — вот такие, сырые и полутёмные.
Более чем наполовину комната заставлена тюками с разным тряпьём, высотой почти под самый потолок, на котором по облупившейся штукатурке змеятся трещины. Окошки крохотные, символические, под потолком. Насколько я знаю, находятся они заметно ниже уровня земли, в своеобразном «кармане». Света оконца почти не дают и служат скорее для вентиляции, но судя по давящей духоте и сырости, с этой работой не справляются.
В углу, в проходе между тюками, узкая койка из ящиков, с тонким тюфяком поверх, застеленная старым бельем и прикрытая тонким штопаным покрывалом. В стене несколько больших, загнутых вверх гвоздей с тщательно отполированными шляпками, на которых висит расправленная военная форма со знаками различия зауряд-врача[39], да под ней старые, но тщательно начищенные яловые сапоги.
Ни стула, ни стола… Ничего, кроме узкой койки, вбитых в стену гвоздей, тусклой лампочки под самым потолком и тюков с одеждой.
Собственно, на одном из них я и сижу, перебирая бумаги из пухлой, раздутой папки. Вырезки из французских и русских газет, письма и записки, фотографии и копии судебных решений, короткие досье и прочая, прочая…
— Дитерихс, — изредка комментирует сидящий напротив Арслан, знающий, кажется, все бумаги наизусть, вплоть до мельчайшей потёртости.
Память тут же подсказывает мне, что Дитерихс воевал на Балканах во главе Второй Особой пехотной бригады, и единственная его победа была в ноябре шестнадцатого года, когда он вместе с сербами разбил части болгарской армии, после чего союзники заняли город Монастир.
Несмотря на отнюдь не выдающиеся военные достижения, после Октябрьской Революции[40] был отозван в Петроград, где стал сперва генерал-квартирмейстером[41] в Ставке, а потом — начальником штаба у Духонина[42].
Тот самый случай, когда лозунг «Умные нам не надобны, надобны верные», которого истово придерживался последний Самодержец, оказался сильнее здравого смысла. Важный пост достался человеку ничтожному, но верному, и к тому же — рьяному монархисту.
Во время Февраля проявил себя более чем никак, вместо организации сопротивления большевикам сбежав из Петрограда. А казалось бы…
Ныне обретается в Украине начальником штаба Чехословацкого Корпуса[43], и на этом посту прославился пока только как инициатор создания Добровольческих формирований с идеологий защиты веры — православных Дружин «Святого Креста» и мусульманских Дружин «Зелёного Знамени[44]». Личность скорее одиозная, нежели яркая, но удивляться нечему, таких в Российской Империи полно.
— За любую соломинку хватались, — кривовато усмехнувшись, пояснил Арслан, понимая меня без лишних слов, — кому только не писали…
— И всё без толку? — удивляюсь я.
— Почти, — вздыхает медик, усаживаясь поудобней, и ухитряясь даже на тюках с одеждой выглядеть светски, — Там в конце есть…
Быстро перелистываю, но не спешу читать, вопросительно глядя на Арслана.
— Формальные отписки, нотации и обещания непременно разобраться, — отвечает тот устало, прикрывая припухшие от постоянного недосыпания веки.
— Слушай… я пойду покурю? — спросил он меня, разминая пальцами самодельную папиросу, — Или у тебя есть какие-то срочные вопросы?
— Давай… — я поднялся с тюка, подхватив подмышку папку, — я с тобой.
Вышли вдвоём на узкую улочку, пропахшую специями, кожей и восточной кухней, и до того переполненную Востоком, что у меня снова появилось ощущение, будто я оказался в Стамбуле. Турки, арабы… мусульманское гетто…
… и медик который работает в одной из здешних лавчонок продавцом, грузчиком, бухгалтером и не пойми кем, получая взамен очень скромную зарплату и койку в складском помещении.
А папка…
… собственно, она и есть та причина, по которой зауряд-врач с фронтовым опытом и квалификацией, которой вполне достаточно для подтверждения диплома, вынужден ютиться в гетто.
В мятеже он не участвовал, но (вот ужас!) отказался покинуть лагерь мятежников, оказывая тем медицинскую помощь. А потом, наплевав на прямой приказ командования, пытался защищать мятежников в суде, рассказывая, как оно было на самом деле…
… а потом — пытался рассказать репортёрам, что при подавлении мятежа в лагере Ла-Куртин было не трое убитых и тридцать шесть раненых[45], а почти шестьсот! Да и как могло быть иначе, если мятеж подавляли с артиллерией…
Неудобный свидетель. Да, собственно, и не он один… Ещё с десяток офицеров, в чинах не выше штабс-капитана, пытаются как-то облегчить участь военных работников и незаконно осуждённых на каторжные работы русских солдат, но все они — почти парии в офицерской среде.
Не то чтобы вовсе нельзя защищать «скотину в серых шинелях»…
… но при защите оной необходимо давить на большевистских и анархистских агитаторов, осознание солдатиками собственной вины и раскаяния, да обещания непременно, вот сию минуту начать искупать оную кровью, лимфой и иными телесными жидкостями.
Говорить же репортёрам и на суде, что солдаты действовали в рамках изданного Временным Правительством закона, и что имели полное право собираться в Комитеты и решать свою судьбу, нельзя. Дурной этот закон или нет… но Временное Правительство признанно Союзниками законным правопреемником Российской Империи. Точка!
Нельзя говорить и о количестве убитых. О том, что суды проходили с нарушением как международного, там и собственного, французского права, тоже нельзя. Табу!
Можно каяться в былых ошибках, вступать в Легион Чести или Иностранный, просить о переводе в части французской армии. Словом — можно действовать в строго очерченных Системой и обществом рамках.
Наверное… да что там наверное, я точно преувеличиваю. Не все офицеры бросили солдат в беде, не все граждане Франции оказались равнодушными к произволу властей и не все французы считают солдат Экспедиционного Корпуса, а заодно и всех русских — предателями. Но пока — так…
Французы, что не новость, очень эгоцентричны как нация, и решительно любое событие они рассматривают через призму Великой Франции. А эту войну «вытянула» именно Франция, экономические и человеческие потери совершенно чудовищные. Отсюда и болезненное, до судорог, восприятие войны и всего происходящего…
… им попросту больно.
События в России, и без того весьма неоднозначные, с подачи властей трактуются прессой так, что рядовой француз воспринимает это как предательство. Он, француз, умеет думать, сожалеть и сочувствовать…
… но всё это потом.
Француз горяч, пылок, и у каждого, решительно у каждого есть погибшие на фронте родственники и друзья. Отсюда и такое болезненное отношение к русским солдатам… как они могли?! Как?!
Им, французам, всё кажется, что русские топчутся по памяти павших воинов, что они предают некие общие цели и идеалы, решительно забывая о том, что цели и идеалы русских солдат столь решительно отличаются от идеалов французского общества. Забывают они, а вернее всего, и не задумываются о том, что это Франция болела реваншизмом, и что именно в груди французов тлел пожар захваченных в прошлой войне Эльзаса и Лотарингии.
Россия в этой войне — вынужденный союзник, почти вассал, отрабатывающий французские кредиты. Кредиты, которые не видел, не ощутил в своём горшке со щами русский крестьянин или рабочий. Кредиты, которые оседали в виде бриллиантов на шее Матильды Кшесинской, поездок в Ниццу и Биарриц сановных господ, их жён, любовниц, детей и секретарей.
Русский же народ жрал пустые щи, молился закопчённым иконам, и думал, как бы не сдохнуть по весне от голода. А потом — война! Нашему царю показали фигу! Умрём же за это!
… и пропаганда. Дурная, нелепая, совершенно непонятная русскому обывателю. Какие, на хрен, союзнические интересы?
Отчасти, именно поэтому подняли на щит Царьград и Святую Софию, Проливы и Братьев Славян, хотя последнее вовсе уж бред… Но если нет ничего больше?!
Поначалу было хотя бы кликушеское «Шапками закидаем», подготовленное патриотической прессой и раздуваемое всеми силами. А несогласные — враги! Германские шпионы! Смутьяны!
… но хватило этого ненадолго. В похмельные от кликушества лохматые головы начали возвращаться трезвые мысли.
Понимания, за что же, собственно, они воюют, у русского народа как не было, так и нет, и какая тогда, к чёрту, война до победного конца?! Штык в землю! Даёшь! А что именно, не так уж важно… Всё обрыдло. Всё!
Попробуй, объясни это рядовому французу? Далёкому от реального понимания политики и искренне считающего, что там, в далёкой России, такое же гражданское общество, как и у них, во Франции. А чёрта с два!
Думать трезво, взвешенно, обсуждать русскую политику отстранённо, а не сквозь искажённую призму Франкофонии, способен не каждый французский обыватель. Думать, это вообще сложно…
А раскрученный французскими властями маховик, призванный отвести от себя обвинения в неумелом руководстве и коррупции, перемалывает судьбы и жизни российских солдат.
На улице, под взглядами прохожих, тут же опускающих глаза, стоили только им встретиться с моими, говорим о разном. Арслан прекрасный рассказчик, лёгкий, смешливый и ироничный собеседник. Смеюсь до слёз…
… хотя иногда хочется плакать.
А потом в лавку зашёл покупатель, толстый араб средних лет с оспинами и выражением спеси на толстом лице, и фронтовой медик, усмехнувшись криво, в две затяжки докурил папиросу и нырнул в лавку.
— … чего изволите, эфенди? — услышал я, уходя прочь.
Поглядывая иногда на маленькую сцену, вяло ковыряю вилкой еду, забывая есть. Со сцены картавит небесталанная певичка, жеманно ломая руки и высоко вздёргивая брови, весело галдит студенческая молодёжь, основные посетители этого кафешантана, а я…
… ковыряю вилкой салат, расчленяя на части зелёный лист и не могу собраться с мыслями. Я не знаю, что делать…
Гостиная в квартире Анны увешана листочками и фотографиями, и мне в общем-то понятны непростые построения родственных связей, политических и финансовых интересов, жажды славы и прочего, составляющего суть людей, определяющих российскую политику.
В общем… а вот с частностями сложнее. Анна, несмотря на всё неутолимое любопытство и неплохие связи в кругу людей, причастных к миру Искусства, никак не может помочь мне. Ну… может только организовать интересный перформанс или вздёрнуть на дыбки не такую уж малую часть богемы.
Но всё это так… несерьёзно. Политика так не делается. Нужен выход на серьёзных людей, репортёров ведущих газет, именитых писателей и политиков.
Бросаться же в этот омут с головой, надеясь как-то выплыть? Да как-то не хочется… Я обыватель, чего и не скрываю, хотя мне приписывают…
… да чего мне только не приписывают! Но…
— Господин Пыжов? — стягивая с руки перчатки, брюзгливопоинтересовался молодой, статный штабс-капитан кавалергардских статей с кинематографичным шрамом на щеке, — С вашего позволения…
Не дожидаясь оного, штабс-капитан, подвинув стул, присел напротив меня. Его спутник, немолодой подпоручик зверовидного вида и ещё более устрашающих габаритов, с солдатскими «Егориями» на широченной груди, уселся вслед за командиром, тут принявшись сверлить меня маленькими, глубоко посаженными глазками, спрятавшимися под навесом кустистых бровей.
… продолжаю гонять вилкой салат, нимало не смущаясь хамством. В эти игры можно играть вдвоём, и право слово, господа офицеры… левел у меня куда как повыше!
Не дождавшись реакции, штабс-капитан, откинувшись небрежно на спинку стула, принялся цедить слова, поигрывая снятыми перчатками:
— Ваши действия, господин Пыжов…
… зеваю. Широко, от души, не прикрывая рта. А затем, подперев подбородок кулаком, киваю, улыбаясь…
Офицер сбился, замолчал… но наверное, ему нужно откатать обязательную программу, и всем уже ясно, чем она закончится. Даже певичка со сцены, продолжая петь, поглядывает в нашу сторону с нескрываемым интересом, а студенты, куда как более бесцеремонные, начали заключать пари.
Слушаю… что я должен делать и что не должен. Как жить. Перед кем извиняться и что делать со своей никчёмной жизнью. Самое достойное, по мнению капитана — застрелиться.
— … буффонада, недостойная любого приличного человека, но вам…
Слышу всё, но понимаю через раз. Верхняя губа сама собой вздёргивается, обнажая в злой усмешке зубы.
Мне, оказывается, нельзя, неприлично заниматься защитой солдат. Всё это — суть мерзость и крысиная возня.
— … Легион Чести…
В голове странным образом проясняется, и если ещё недавно я готов был сдаться, отступить, то сейчас…
… перчатки хлёстко бьют меня по лицу. Не уклоняюсь, принимая удар. Трогаю пальцем нос… кровит. Горит щека и ухо. Ладно…
— До вашего прихода, господа офицеры, — мягко говорю я, промокая салфеткой кровящий нос, — в деле защиты русских солдат я думал действовать в рамках неких правил. А сейчас…
Снова промокаю нос и улыбаюсь…
— … будет вам буффонада, господа офицеры. Обсмеётесь!
… и выскользнув из-за стола навстречу встающим незваным гостям — ткнувшимся в ладонь бронзовым кастетом от всей души — да в упрямо выпяченную кавалергардскую челюсть — до хруста костей, до разлетающихся по залу зубов…
А потом с левой зверовидному поручику тыльной стороной ладони по виску. Нокаут…
Ещё не свистят ажаны, но я уже знаю дальнейшее развитие событий. Время стремительно утекает сквозь пальцы…
— Буффонада, говорите? — вслух говорю я, повысив голос, требую, обращаясь ко всем разом, — Перо и чернильницу, господа!
Несколько секунд, и мне в ладонь ткнулось искомое, а я, сдвинув посуду со стола, под взглядами столпившихся зрителей, рисую на салфетке Жопу! Смешки…
Французы славятся умением уловить подобные моменты, а моё инкогнито, если оно и было, уже раскрыто.
… вот Жопа встаёт на коротенькие кривые ножки, обзаводится фуражкой и генеральскими эполетами, потом знаменем Легиона Чести. Наконец, обзаведясь ручками, Жопа подносит к анусу горн.
Напоследок, вытащив из кармана нож, пришпиливаю салфетку к столу. Это тоже — символ…
А в голове — странная лёгкость… Я принял решение и нырнул в омут. А там… война план покажет!
— Честь имею!
За спиной звучно захлопнулась дверь полицейского участка, и я, моргнув несколько раз на ярком свету, принялся неторопливо спускаться по каменным ступеням, изо всех сил сдерживая нещадную зевоту. Ночь в переполненной камере выдалась ох какой непростой…
Проведя языком по нечищеным зубам, чувствую брезгливость и отвращение на самого себя. Попахивает от меня…
Двенадцать часов в камере с переполненной парашей, клопами и вшами, с въевшимися в стены запахами и тяжёлым, давящим ощущением несвободы. А уж постояльцы…
Право слово, я хотя и не испытываю полной уверенности, но всё ж таки склоняюсь к мысли, что и камера, и сидельцы, и вызов ажанов — всё было подготовлено заранее. Особенно, чёрт дери, параша! Какого чёрта она вообще делала в камере полицейского участка? Арестованных проще выводить в уборную, а не наслаждаться непередаваемыми ароматами, проникающие во все уголки здания.
Разумеется, вряд ли военные дипломаты ожидали, что я одержу безоговорочную победу нокаутом в нашей интеллектуальной дискуссии. Но в остальном…
Не думаю, что сильно ошибусь, если предположу, что в предполагаемом сценарии я должен был получить по морде, затем немножко поскандалить, и может быть, получить по морде ещё раз, уже не перчатками, а скажем — оплеухой. А далее — классика в представлении господ офицеров, то бишь мордой в салат, пощёчины на виду почтенной публики и прочая составляющая качественного скандала.
Господа офицеры, особенно гвардейские, любят и умеют буянить в заведениях, да и вне оных, пользуясь фактической своей безнаказанностью. Они нисколько не сомневаются в том, что «право имеют», и собственно, до недавней поры и не в этой стране, так оно и было.
А что со мной не по плану пошло…
… так господа офицеры никогда умением планировать не отличались! Карту… карту, чёрт дери, не всё генералы читать умеют[46]!
— Месье Пыжофф! Месье Пыжофф! — замедляю шаг и вижу приближающегося репортёра, щеголеватого, одетого с большим вкусом мужчину средних лет, в сопровождении потного фотографа, вооружённого массивной камерой, которую он прямо сейчас выволакивает из авто.
— Месье Пыжофф! — голос репортёра много громче, чем нужно, и случайные парижские зеваки, вездесущие и неотвратимые, несмотря на раннее утро, обратились в слух, — Объясните, для чего вы устроили тот безобразный пьяный дебош?!
А, вот оно что… Не отвечая, пытаюсь обойти наглого репортёра, а тот, преграждая путь, пытается одновременно позировать для совместного фото. На контрасте работают, с-суки! Я, помятый и кажется, даже на вид грязный после ночёвки в полицейском участке, и этот…
Делаю шаг влево, репортёр дёргается влево… А фотограф суетится, выбирая нужный ракурс. Ну, в эти игры можно играть вдвоём…
В глазах у него азарт, репортёр заряжен и уже заранее знает, что и в каком ключе будет писать. Так что… да какого чёрта?
Как бы случайно бью ребром ботинка щиколотке, и пока тот хромает, чертыхаясь, спокойно прохожу мимо. Да, да, да… хорошие отношения с прессой, это основа-основ для любого политика! Но есть, как говорится, нюансы…
— … какие наркотики вы употребляете, месье Пыжофф?! — несётся мне в спину от худосочного молодого хлюста с дешёвой фотокамерой в мосластых руках, — Читатели должны знать о…
— Месье Пыжофф! Месье Пыжофф! — перебивая хлюста, кричит соскочивший с подножки фиакра полный невысокий господин с солидным брюшком, — Дайте комментарии о Хельсинской резне! Правда ли, что вы испытываете сексуальное удовлетворение при виде агонизирующих людей!?
— Месье…
… захлопываю дверь таксомотора и водитель, с интересом поглядывая на меня, тут же трогает с места. Выдохнув, откидываюсь на спинку сиденья, напряжённый и злой. Валери, прижавшись ко мне, называет адрес.
— Бедный… — говорит она негромко и берёт мою руку в свою, — не переживай…
— О нет… — искренне говорю я, — вот уже чего-чего…
Откровенничать при таксисте нет никакого желания. Нет никакого сомнения, что он расскажет о нашей поездке любому желающему всё, стоит только предложить несколько франков. А уж после такого представления…
… но молчит. Наверное, под впечатлением слов о сексуальном удовлетворении при виде агонизирующих людей…
— Потом, всё потом! — зайдя в гостиную, издали останавливаю бросившуюся ко мне Анну, — Я в ванную!
— Спинку… — пискнул кто-то из девушек, но я уже закрыл за собой дверь.
— Да, чуть не забыл… — открыв дверь, кричу, зная, что меня услышат:
— Персидскую ромашку[47] купить надо!
… и снова запираюсь. Оттираюсь без ожесточения, но старательно, раз за разом, будто стёсывая пропитавшийся тюремной вонью слой кожи. А заодно думаю…
Проблем на самом деле много, и часть из них внахлёст идёт. Суд… даже не сомневаюсь, что будет та ещё волокита, мотающая мне нервы и мешающая не работать даже, а жить.
Классика: отмена заседаний, вскрывшиеся новые обстоятельства и прочая, прочая… Даже если переложить это на юриста (на что нужны деньги!), то будут необходимы консультации, и хоть иногда придётся появляться на заседаниях.
Французское правосудие неподкупно, но иногда пристрастно. Судьи могут игнорировать давление Власти, но не Общества. Осудить за самооборону… вряд ли, сильно вряд ли! Не та страна.
А вот поднять вопрос о законности моего пребывания во Франции, это запросто.
— Хотя… — я задумываюсь, — нет, точно нет! Сорбонна с давних времён экстерриториальна, и если власти поднимут этот вопрос, весь Университет взовьётся на дыбы! Не потому, что я свой или ещё что-то в этом духе, вот уж нет. Но и прецедент им ни черта не нужен. Так? Да вроде…
— Хм… а если всё-таки поднять это вопрос в суде? — кладу намыленную мочалку на мраморный бортик ванной и начинаю тереть коротко стриженые волосы, — Не через судейский корпус, разумеется, а скажем, через командование Легиона?
Прихожу к выводу, что хорошо бы… но вот как, чёрт подери?! Решительно не представляю! Идея хороша, но кажется, это типичный «сферический конь в вакууме», и всё же…
— Надо записать, — решаю я, снова берясь за мочалку, — и подумать как следует. Если вояки из Легиона, привыкнув к российским реалиям, выскажутся в таком ключе во Франции, это может быть… интересно. Отношения с профессурой и студенчеством они себе как минимум осложнят. Знать бы, как…
Анна, и без того ни разу не флегма, шипит и искрится так, что вот-вот полетят фейерверком разноцветные искры её эмоций. У меня настроение под стать, весёлое и злое, в голове рефреном крутится «Вы сами этого хотели!»
Всё очень странно… и очень легко, будто лопнул давно зреющий гнойник. Весь мой конформизм и желание жить для себя никуда не пропали, но вместе с тем появилось понимание…
— Не стоит прогибаться под изменчивый мир… — промурлыкал я, вставая с дивана, — пусть лучше он прогнётся под нас[48]!
Бывают в жизни такие периоды, как сам чёрт не брат и море по колено! Часто… да чёрт… почти всегда это чушь, муть и компот, но не попробуешь, не узнаешь!
А я, при всём своём конформизме и… да, буду говорить прямо — внутреннем мещанстве, всё ж таки прогнул этот мир под себя! Чуть-чуть… но ведь было? Было же?!
Всего-то — желание сделать своё положение в обществе чуть более устойчивым, а своё окружение — по-настоящему своим! Результат… не знаю, а вернее — не помню, были ли в прошлой истории какие-то студенческие объединения.
А вернее — были, наверняка были! Но судя по всему, как-то неуверенно были. Зато был Колчак, была захваченная большевиками Москва и…
… а теперь не так. Всё не так! Пусть чуть-чуть, но иначе. История ещё может свернуть на проторенный путь, но я, чёрт подери, доказал, что могу менять курс огромного корабля под названием «Россия».
Чуть-чуть… капля в море. Я не преувеличиваю собственную значимость, вот уж нет! Но наверное, иногда достаточно и одной капли, одной соломинки…
Я просто знаю, как было и знаю, как не надо… Как надо, я пока не знаю и не претендую на это сакральное знание. Никто, наверное, не знает. Думают, что знают, но ни черта…
Но если я сумел хотя бы смягчить последствия страшного крушения огромного, полусгнившего линкора «Россия», начав изменения ещё будучи фактически юнгой, то что, чёрт подери, я сумею сейчас?!
Восторг охватил всё моё существо…
… и я решительно помотал головой, вытряхиваявыплёскивающуюся из ушей эйфорию.
— Абсент есть? — хрипло поинтересовался я у Анны, похлопав себя по щекам.
— Да, — удивилась она вопросу, вставая с оттоманки, — но ты же его не пьёшь? Всё время говоришь, что эта дрянь мало того, что на вкус гадкая, так ещё и ядовитая.
— Именно поэтому, — туманно пояснил я, — надо…
… вкус эйфории смыть.
Но объяснять это не стал. Потом… может быть. А сейчас…
— Помнишь, ты вечеринку устроить хотела? — почёсывая кончик носа, спрашиваю у Анны, возящейся у буфета.
— Не думаю… — медленно начала она, повернувшись ко мне, — что вечеринка сейчас будет уместной…
— А если, — не даю ей договорить и обвожу руками гостиную заполненную хитросплетённой паутинкой, в тенетах которой повисли фотографии и биографии… — вот так? Прямо вот так?
— Это… — задумалась Анна, покусывая нижнюю губу, — очень интересно! Политический формат?
В глазах её загорелись весёлые, предвкушающие огоньки. Хищные!
— В самом широком смысле этого слова, — подтвердил я, скалясь как сумасшедший, весело и зло, во все белоснежные тридцать два, — В ОЧЕНЬ широком…
— В широком… — повторила она, кусая губу, — Заманчиво… ах, как заманчиво!
Всё также пребывая в раздумьях, Анна налила в рюмку немного абсента и пригубила её, сморщившись и с недоумением уставившись на недопитое.
— Ф-фу… гадость какая, — выдохнула она, — держи!
Протянув мне недопитую рюмку и открытую бутылку, девушка скользнула к окну и замерла, бездумно глядя на утренний Париж.
— В широком, — ещё раз повторила она, будто пробуя это слово на вкус.
— Действуя по привычной схеме я… а вернее — мы, не сможем добиться ничего значимого, — поясняю я девушкам и залпом выпиваю абсент, морщась от полынной горечи.
— Мы… — шепчет Анна.
… нет, в этом нет ничего… супружеского или чего-то подобного. В самом начале наших странных отношений мы выяснили без обиняков, что между нами приязнь, симпатия, дружба, сексуальное притяжение… но не отношения в настоящем смысле этого слова.
Отношения, притом достаточно лёгкие, без обязательств, у нас с Валери, а Анна не на шутку влюблена в мою девушку. А я так… приятное дополнение, без которого она в общем-то обошлась бы, по крайней мере — в постели. А вот подружились мы с ней, кажется, всерьёз!
Несмотря на показное отвращение к политическим процессам, Анна весьма честолюбива, но ей претит роль, уготованная женщинам современной политикой. Выбор, собственно, невелик…
… потому что у французских женщин нет права выбора! Они, чёрт подери, не могут избирать и быть избранными! В России у женщин уже есть право голоса, а во Франции — нет…
Основа-основ — стать женой и матерью, стоять за спиной мужчины-политика и поддерживать, давая советы.
Есть вариант заняться благотворительностью, зарабатывая таким образом некое политическое влияние. Опять же, желательно в качестве жены и матери, этакой дамы-благотворительницы, тени влиятельного и богатого мужчины.
Р-революционный вариант — движение суфражисток и иже с ними. Однако политического влияния у этого движения нет, оно (и недаром!) считается крайне радикальным, а его последовательницы, занимающие хоть сколько-нибудь активную позицию, подвергаются преследованиям.
В общем, не без оснований, методы у суфражисток… громкие. Они не только приковывают себя наручниками к полицейским участкам и бьют стёкла, но и, чёрт подери, занимаются террором!
Собственно, у женщины остаётся только один вариант — салон[49]. Финансовая независимость, красота, остроумие и пылкость у Анны имеется. Известность? Снова да…
— Забрызгать может, — буднично говорит Анна. Киваю молча и перевожу взгляд на Валери.
— За… а, вот оно что! Поняла… — девушка задумывается всерьёз, а стоит ли оно того? Сейчас её ведёт юный азарт, жажда изменить мир. Противовесом — проблемы с возвращением в мир цивилов[50] и нотка пикантного скандала, тянущаяся шлейфом до конца жизни.
Не участие в салоне, само собой… но вот формат! Ещё недавно мы никого не интересовали, а ныне недоброжелательное внимание прессы обеспечено нам на месяцы, если не годы вперёд.
— Я уже не могу отойти в сторону, — отвечаю девушке на незаданный вопрос, — а вот ты…
Кивает медленно и снова задумывается, наматывая на палец волосы.
— А… плевать! — Валери решительно мотает головой, и на её красивое лицо падает прядка волос, выбившаяся из причёски, — Мнение обывателей мне не интересно, а так…
Она улыбается так широко и озорно, что ответная улыбка невольно раздвигает мои губы.
— … будет весело! — подытоживает Валери.
— Мы, наверное, пока даже не представляем — как… — тоном Кассандры говорит Анна и ухмыляется.
— … они, — кивок головой в сторону окна, — тоже этого пока не представляют!
— … к чёрту русских! — положив трубку телефона, я решительно, хотя и несколько нервно, перечёркиваю список с именами, а потом, озлившись, рву его на мелкие части.
— Ну, не волнуйся… — мягко говорит Валери, прижимаясь сзади упругими округлостями, — мы что-нибудь придумаем!
— К чёрту, — повторяю уже спокойней и подрагивающими руками беру портсигар. Но помяв папиросу и вдохнув несколько раз запах табака, кладу её обратно.
— Осторожничают господа творческая интеллигенция, — констатирую я, вертя в руках портсигар, — всё пытаются выждать, чья же возьмёт. Ну-ну…
Гнев потихонечку уходит, но список… список я составлю! Черт… да ты, сукин сын, хотя бы позицию обозначь! Дескать, так мол и так, дорогой Алексей Юрьевич — с вами, неуважаемый, я на одном поле срать не сяду, потому как считаю вас говном и мизераблем.
Пойму! Честное слово, пойму. Ну, не нравится тебе моя политическая позиция и… хм, резкость высказываний, бывает. Опять-таки, человеку может не нравится моё творчество как поэта и переводчика, не интересен я лично ему или ещё что.
Но когда начинается козлиное блеяние с «понимаете…», то чёрт подери, я не понимаю!
Вас, лично вас, последствия этой вечеринки не коснутся. Так… брызгами может слегка замочить, да и то вопрос, а к худу ли? В чужой стране, чем прозябать в безвестности, не лучше ли иметь хоть какую-то прессу, чем никакой? Повод для разговоров, опять-таки…
— Да оно и к лучшему, — подытоживаю я, — Бунины и Горькие пока в России… хотя и на разных сторонах. А в иммиграции пока всё больше кордебалет от мира Искусства. За редким исключением.
— Хм… — привстав, я взял листок и карандаш и начерно набросал обзвоненных в виде кордебалета. Потом… а пока чтоб не забыть.
— А давай всё-таки по-моему, — мягко предложила Анна.
— А? Да, прости… я всё на себя перетянул, — улыбаюсь виновато, — Даже не помню сейчас, что ты предлагала. Понесло…
— Понимаю, — засмеялась девушка, — грешна! Давай не будем приглашать никого конкретного, а просто сходим в несколько мест и там оброним, что собираемся устроить небольшой приём для интересных людей…
— Вот пусть сами и выясняют, кто из них наиболее интересный! — захохотала Валери, — Ну, Аннета… иезуитка!
— Чёрт… — восхитился я, — а ведь действительно — блестящая идея! Только сперва нужно понять, а кто же нам нужен… Хотя погоди! Студенчество, и вообще активная молодёжь, это не обсуждается! Есть идея…
— Профессура из Сорбонны, — азартно подхватила Валери, — обязательно профессор Паскаль.
— В яблочко, — согласился я, и настроение у меня сменилось на самое благодушное, — Он благоволит ко мне, не любит Пуанкаре и его политику, и обладает самыми широкими связями. Тогда ещё Даниэля… это разом адвокатские круги и спортивные.
Списки составляли с азартом, споря до хрипоты над каждым именем. Каких нужно приглашать обязательно, как Даниэля и Паскаля, каких — отмечать как людей интересных и стоящих внимания…
… на тот случай, если они вообще соблаговолят поинтересоваться вечеринкой.
— Так… — постукивая карандашом, ещё раз проверяю списки, — вроде всё. Теперь другое… как пойдём? Поодиночке или втроём?
Взгляды наши скрещиваются на Анне. Она дама светская, и притом тесно связанная с миром богемы, то бишь в скандалах и умении подогреть интерес публики разбирается на порядок лучше меня и Валери вместе взятых.
— Латинский квартал мы с Валери обойдём, — постановляет девушка после короткого раздумья, — а на Монмартр втроём отправимся.
— Я пока дома… ладно, — киваю согласно, — Тогда может антураж навести?
Показываю на паутинку с фотографиями и поясняю:
— Наглядности побольше.
— Наглядности… — повторяет Анна, склоняя голову набок и разглядывая гостиную, — интересная идея, давай! Ну, всё…
По очереди поцеловав меня, девушки упорхнули из квартиры, а я, присев на диван, решил для начала набросать, хотя бы тезисно, вопросы, которые могут подняться на вечеринке, и самое главное — темы, которые мне (кровь из носу!) необходимо поднять.
— Так… — кусаю карандаш и задумываюсь, — рефреном — политику делают старики, а умирают молодые. Годно? Вполне…
— Далее… меритократия[51]? А почему бы и нет? — пишу в блокнот, — Студенты, они как никто другой подходят под эти два определения, и если я продумаю всё как следует, то может быть очень интересно!
На губы наползла ухмылочка… Повторить что-либо всегда проще, нежели делать с ноля! А я, чёрт подери, учёл все свои ошибки…
… вроде бы…
Спустившись, попросил швейцара купить газет, и через несколько минут его младший сынишка принёс целую кипу, глядя на меня снизу вверх с выражением такого восторженного обожания, что стало неловко. Отдав ему всю мелочь, оставшуюся от сдачи, и добавив шоколадку, закрыл дверь, и кинув кипу на журнальный столик, принялся пролистывать прессу, улёгшись прямо на ковре. На страницах влиятельного «Журна́ль де Деба́ Полити́к э Литэрэ́р» развернулась интересная целая полемика о чести, достоинстве и патриотизме.
— Осуждают, но не безоговорочно, — делаю вывод и выдыхаю облегчённо, — Что ж… от газеты консервативной направленности большего и пожелать нельзя! Радует…
Открыв тетрадь, записываю основные тезисы, так или иначе касающиеся меня.
— Хм… я искренне заблуждающийся и излишне пылкий, но по мнению редакции — порядочный молодой человек.
Далее следовало донельзя запутанное и парадоксальное, но не лишённое изящной литературности словоблудие о том, что все стороны по-своему правы, после чего следовали рассуждения об этике в политических действиях. Отложив было газету, я, задумавшись, снова взял её и пробежал глазами подчёркнутые моменты.
— Не уверен, — бурчу я, морща лоб и пытаясь понять мысли писавшего, — но более всего это похоже на осторожный подкоп под Легион, замаскированный под пространные рассуждения интеллектуалов. Этакая мина замедленного действия. Ха! А ведь может быть!
Переворачиваюсь на спину и бездумно гляжу в потолок, собираясь с мыслями. Всё походит на то, что Легион, переставший быть удобным, этаким штандартом для патриотов «А-ля Рюс» и образцом для подражания для оных же, потихонечку спихивают с пьедестала. Не все, разумеется… далеко не все участники политического процесса.
Но в общем-то — ожидаемо. Ситуация поменялась, а вечно держать равнение на Легион Чести, переставший быть по-настоящему нужным Франции, никто не собирается.
Шельмовать, впрочем, вряд ли будут… Скорее — низведут, в том числе и правильным освещением подобных конфликтов, в ранг воинского соединения, безусловно храброго и с людьми, чьи сердца наполнены отвагой, но которых нужно держать подальше от политики.
Потому как хоть это и не Иностранный Легион с его отребъем, а люди, без сомнения более порядочные. Но Иностранный Легион — это французская сволочь, воющая за французские интересы, а вот Легион Чести…
… какого чёрта, господа, иностранцы, а тем более — иностранное воинское формирование, лезет в политику европейской страны? А они, чёрт их дери, лезут!
Хотя справедливости ради нужно заметить, что ещё недавно сами же французы подталкивали к этому командование Легиона. Впрочем, ничего нового…
Это только для господ офицеров Российской Империи, с гражданской и политической девственностью, незыблемость политического курса, даже самая нелепая, кажется нормальной. Здесь — другая страна и другие реалии, вовлечённость в политику Армии не считается чем-то неправильным. Хотя спорно, да…
— Очень похоже на правду, — решаю я, — Помоями поливать вряд ли станут, но воинское формирование, укомплектованное иностранцами, и претендующее притом на политическую повестку, в том числе и во Франции, это за гранью здравого смысла. Низведут с уровня Игрока до уровня Фигуры…
— Впрочем… — сделав пометки, решительно убираю газету, — время покажет! Делать окончательные выводы на основании одной статьи явно преждевременно. Хм… но соблазнительно.
Коммунистическая «L’Humanité» высказывается куда более резко и безапелляционно, не стесняясь в эпитетах. Недавняя редакционная политика в пользу войны во имя защиты Республики ушла в прошлое вместе с военным временем и прежним редактором, Пьером Реноделем.
Новый, Марсель Кашен, ярый сторонник Коминтерна и Социнтерна, начал отход от «Священного Союза» в сторону интернационализма и защиты интересов трудящихся — так, как он это понимает.
В статье досталось всем, но акценты, согласно коммунистическому мировоззрению, были расставлены так, что Легион Чести выходил сборищем жестоких карателей. Меня же, признавая за человека умного, Марсель Кашен страстно ругал за отрицание собственно коммунистических идеалов и позицию «Соглашательства», в чем бы она ни выражалась.
Как-то так было сформулировано, что я, собственно, и не понял, чему ни черта не расстроился…
— Переживу, — похмыкав, решаю, сворачивая газету. Наверное, для правоверных твердолобых коммунистов и радикальных леваков вообще, эта статья показалась бы катастрофой и страшным ударом по репутации. Но для меня упор на собственно политические взгляды, пусть даже сто раз неправильные с точки зрения правоверного коммуниста, скорее полезен…
… а в глазах обывателей — уж точно! Не радикал, не твердолобый «красный», не…
… что в глазах большинства означает человека здравомыслящего, пусть даже и придерживающегося иных взглядов. В плюс, однозначно в плюс!
Старейшая ежедневная «Le Figaro», специализирующаяся на самом пикантном и скандальном в парижской жизни, и притом в самом занимательном изложении, посвятила мне целый разворот. Всё очень…
… специфично.
На развороте была Жопа, трубящая в горн и опирающаяся на знамя Легиона Чести. Далее… в том же духе, с напоминанием читателям о моём нездоровом пристрастии к анальным темам и…
— А ведь это успех, — оскалился я, рывком вскакивая на ноги, — большой успех! Надо же…
— Так вот почему… — я тихонько засмеялся, понимая обожание мальчишки, которому, в силу возраста, «Le Figaro» заменяет собственное мнение.
Зная особенности французской политики и общественного мнения, я не обольщаюсь чрезмерно. Французская пресса, равно как и французский обыватель — флюгер, послушно разворачивающийся вслед малейшему изменению воздушных потоков. Сколько в истории случаев, когда вчерашних любимцев прессы походя втаптывали в грязь…
… и сколько примеров обратного! Не сосчитать.
— Это всего лишь задел для хорошего старта, — бормочу вслух, а по спине, меж тем, гуляют мурашки.
После такого всё будет очень… слишком громко! Потяну ли? Не факт… совсем не факт!
А стоит дать слабину, чуть не дотянуть, и французская пресса, только что благосклонная, развернётся на сто восемьдесят градусов. Так что… если раньше я думал начать по чуть, напомнив сперва о себе, и после, выбрав удачный момент, ударить наотмашь, то теперь, судя по всему, выбора у меня нет. Или-или… притом без разминки.
— А монархисты? — напоминаю себе одну из причин, почему я не посещаю места, облюбованные русской иммиграцией. Бывали уже… прецеденты. Сколько раз меня, ещё в Москве, обещали убить или покалечить, даже подсчитать не могу!
В газетах, через знакомых передавали, в спину шипели… Да просто на улицах иной раз, узнав, скалились бешено, заставляя стискивать браунинг в кармане.
— Пренебречь… — скалюсь, вспоминая старую шутку из прошлой жизни, — вальсируем!
— Анна, Алекс, Валери… — по очереди касаемся щеками с Даниэлем, — рад вас видеть! О!
Вытряхнув из кармана футляр с очками, юрист нацепил их на нос и повторил ошарашено:
— О… необычно, тысяча чертей! — загорелся он, изучая поближе фотографию Ленина, с иронией взирающего на буржуйскую вечеринку, — Ах, как необычно! О! Это кто? Керенский? Ах, как необычно…
Анна тихо засмеялась, подхватив меня под локоть и прижимаясь сбоку.
— А? — рассеянно обернулся Даниэль, — Вы что-то сказали?
— Нет-нет! — уже открыто засмеялась Анна, — Просто твоя реакция, за исключением деталей, практически стандартная!
— А… — протянул приятель, и сам засмеялся, оглядывая гостей, бродящих по гостиной, между развешенных портретов и досье, — понимаю! Действительно необычно! Кто придумал?
— Он!
— Она!
Переглянувшись с Анной, пожали плечами и сказали хором:
— Оба!
На смех подтянулись гости, и мы, перебивая друг друга, рассказали, как я собирал досье на каждого из участников Большой Игры, и как Анна предложила оставить всё как есть, посчитав такое оформление интересным. Выступление наше срежессировано и отрепетировано несколько раз, а мелкие шероховатости лишь добавляют рассказу достоверности.
— А Морис Палеолог[52]? — интересуется один из гостей, — Разве эта… хм, экспозиция, не посвящена России?
— Палеолог? — не наигранно удивляется Валери, — Он ведь один из основных участников Большой Игры в Российской Империи!
— Да? — задумывается тот, — А ведь и верно!
— Очень недооценённый политик и дипломат! — убеждённо говорит Валери, сделав глоток шампанского, — Сложно переоценить его роль в вовлечении России в Великую Войну!
— Да, да… — киваю я, и, замечая внимание остальных гостей, начинаю говорить громче, — Николай, это Царственная Жопа…
Пережидаю смешки и несколько острот разной степени пошлости.
— Николай как личность…
— Едва ли его можно назвать личностью! — перебивает меня Анна заранее придуманным экспромтом.
Смеюсь…
— Да, ты права, дорогая… — целую её в висок и ловлю любопытствующие взгляды некоторых гостей, осознавших внезапно, что у меня ДВЕ девушки. Не то чтобы парижан можно удивить чем-то подобным… но щепотку пряной пикантности, пожалуй, добавляет, — Ничтожество на троне, коронованная задница! Но как бы то ни было, хорошо известно, что в войну вступать он не хотел, и если бы не настойчивость Палеолога…
Всё! Двойную подоплёку гости если и понимают, то не видят в этом ничего дурного.
Одни — искренне считая, что Россия ОБЯЗАНА была воевать, памятуя о союзнических интересах и договорах. Навязанных, невыгодных… но об этом потом.
Другие, более здравые, полагают резонно, что каждая страна отстаивает прежде всего свои интересы, и если Франция оказалась в этой ситуации «сверху» то гражданам Франции нужно этим гордиться, а не смущаться! В общем-то, логично…
Разговор сам по себе сворачивает на политику и роль Франции в политике России. Да! Да! Да!
Франкофония, наверное, в крови каждого, считающего себя французом, так что ведущая роль Франции в Европейском Концерте полагается ими единственно правильной. А я не оспариваю и киваю, киваю…
Подливаю шампанского, слушаю о ведущей роли Франции в минувшей Великой Войне. О французских политиках, диктовавших Петербургу волю Великой Страны и эт сетера[53]…
Чёрт! Да о большей части того, что сейчас рассказывают, я был ни сном, ни духом! Передо мной разворачивается эпическое полотно, на котором широкими мазками показано настоящее влияние Франции в России. Культурное, экономическое, социальное… Колоссальное!
И ведь для большинства присутствующих это, чёрт подери, не тайна! Они не знают какие-то детали, спорят о роли конкретных граждан Франции в каких-то делах, и несмотря на всю подоплёку, наждаком скрежещущую по моей душе, это, чёрт дери, необыкновенно интересно!
Разумеется, это не секрет Полишинеля, а скажем так… Люди, собравшиеся здесь, далеко не от сохи. Это те самые два процента, которые и составляют сливки общества — те, кто имеет реальное влияние, даже если не занимает никаких официальных постов.
«Только бы не налажать…» — бьётся в голове единственная мысль.
Анна блестяще выполняет роль хозяйки вечера, встречая гостей и вводя их в курс разговоров. Я по ситуации — то рядом, то в глубине гостиной, повествуя о личном опыте участия в политическом процессе.
— Очень рад вас видеть, месье Рибо! — радостно устремляюсь к появившемуся академику.
«Чёрт! Рано говорить, но кажется, вечер определённо удался!»
— … совсем ещё мальчик, — слышу краем уха, пока, подцепив академика под локоток, вместе с Анной ввожу его в гостиную, объясняя идею сегодняшнего вечера.
— Нет-нет-нет! — Валери, необыкновенно очаровательная, с бокалом шампанского в тонкой руке, активно участвует в беседе на стороне профессора Паскаля, — Пуанкаре-война[54] — не тот человек, который нужен Франции! Сейчас время мира, и нам нужно думать о восстановлении экономике и дипломатии, а не готовится к грядущей войне!
Разговор естественным образом перескакивает на грядущие выборы, и снова — имена, факты…
… и Бог мой, какие это факты! Вперемешку — политика, сексуальные пристрастия уважаемых и (казалось бы!) незыблемых столпов общества, непотизм, коррупционные схемы. В газетах такое если и всплывает, то как домыслы, становясь иной раз причиной нешуточного скандала, а здесь…
— … Алекс, а как вы считаете? — и вот я уже с бокалом шампанского в руке, обсуждаю голубые пристрастия одного из Великих Князей и то, как это может сказаться на политике России, если…
Всё очень поверхностно, легкомысленно… но это только кажется. Затронув какую-то тему, её могут тут же забросить, перескочить на нечто совершенно иное, не имеющее к предыдущему разговору никакого отношения.
Разговоры пенятся и пузырятся шампанским. А я говорю, говорю…
… демонстрируя эрудицию в области классической литературы и поэзии, политики, и неожиданно — схемы антикварного бизнеса с опорой на ресурсы русских иммигрантов. Последнее — вполне всерьёз, и кажется…
Нет, я уверен, что через несколько дней, недель или месяцев этот разговор оформится в нечто более серьёзное. Не знаю, какова будет моя доля, но что-то мне подсказывает, что да-алеко не решающая. С другой стороны, охват… иной раз выгоднее иметь малую долю в большом деле, чем большую — в малом!
А сейчас меня оценивают… Умение реагировать на стремительно меняющуюся ситуацию быстро, правильно и остроумно у серьёзных людей очень ценится. А здесь, чёрт побери, собрались именно такие!
«Свой-чужой», — мелькает и пропадает мысль, когда я ловлю взгляды, в которых за весельем скрыт тщательный, почти бухгалтерский расчёт. Впрочем, расчет ничуть не мешает приятно проводить время.
— … да, за спиной России, — буднично, как о чём-то, давно всем известном, рассказывает журналист влиятельнейшего «Ревю де Дё Монд» о предложении Палеолога провести англо-французские переговоры с Османской Империей за спиной империи Российской, — Не стоит удивляться, Алекс! Возможно, я покажусь вам старым циником, но это и есть реальная политика! Золото, кровь и грязь, вот что такое дипломатия!
… и почему я не удивлён?
Так же буднично, с конкретными примерами, журналист рассказывает о ничуть не менее циничном поведении Российского МИДа…
… и я снова не удивлён.
— … Бриан[55]? — вздёргиваю бровь, — Да, мне его взгляды близки…
— Простите, месье, — Паскаль, раскрасневшийся от вина, подхватил меня под руку, — Алекс нужен мне как консультант в области букинистики… Ещё раз простите!
— … бокс? — слышу я, проходя мимо Даниэля, — А как же! Алекс! Алекс, как тебе показался тот поединок у Шарлеманя?
— Да ничего особенно, — дёргаю плечом, — техника, как по мне, достаточно слабая…
— … как бы не относиться к поведению взбунтовавшихся солдат в лагере Ла-Куртин, — мягко, но непреклонно обозначаю свою позицию спустя несколько минут, — нельзя отрицать, что расследование и суд французской стороны, равно как и действия российских властей, вызывают закономерные вопросы.
— Я бы сказал, прежде всего — действия российских властей, — так же мягко, но неуступчиво, обозначает свою позицию репортёр «Ревю де Дё Монд».
— Соглашусь, — склоняю голову, — Я помню, что Франция предлагала отправить назад ненадёжные части. Желание российских властей «привести их в чувство» вызывает искренне удивление, и прежде всего — встаёт вопрос о компетенции командования Корпуса, не сумевшего удержать дисциплину и давшего Коренскому неверные сведения, что и привело к трагедии.
Одобрительные кивки…
— В результате, бунтовщики, от которых фактически отказались Российские власти, оказались как бы вне закона.
— Это… — пожимаю плечами и криво усмехаюсь, — нисколько не удивляет меня. В конце концов, несколько столетий азиатской диктатуры не могли сказаться бесследно. Даже демократические преобразования, чёрт подери, у нас с душком азиатчины!
— Но… Франция, господа? — вздыхаю, удивлённо качая головой.
Эта позиция французам близка…
… а тем более — французам, которые терпеть не могут Пуанкаре и отчаянно хотят ткнуть правительство носом в совершённые им ошибки!
— Думаю, — подытоживаю разговор, — Аристид Бриан на посту президента будет смотреться много более достойно. А Пуакаре, Клемансо и прочим воинствующим старикам место на пенсии!
— … потому что, чёрт подери, я решительно не понимаю, — распинаюсь несколькими минутами позднее перед молодёжью, — почему ошибки совершают старики, а расплачиваться за них приходиться нам!
— Войны начинаю старики, а умирают на них молодые, — с горечью поддержала меня Валери.
— Нам, молодёжи, — подхватываю я, — нужно не бояться говорить, а если это необходимо, то и кричать! Не боятся отстаивать своё мнение, и если это потребуется, то и радикальными методами!
Взгляды оценивающие… студенчество знает, что мне восемнадцать, но я, чёрт подери, уже имею право так говорить! И ах, как их душит честолюбие…
… ведь можно! Можно же! Вот он я, живой пример того, что студенчество может участвовать в политике как самостоятельная сила, здесь и сейчас! Да, пришлось уйти в изгнание…
… но чёрт подери, могу поклясться, что минимум половина собравшихся уже примерила на себя мою биографию и она им показалась вполне притягательной!
Окрестности Страсбурга превратились в огромный военный лагерь, где всё, кажется, пропиталось запахами мужского пота, оружейной смазки, табака, пороха, армейских столовых и отхожих мест. Вся эта причудливая смесь ароматов преет под лучами летнего солнца, как одно из тех деревенских блюд из потрохов, копыт и всего того, что изначально употребляется по бедности, а после, с течением времени, становится национальной кухней.
Стоит только подуть малейшему ветерку, и будто приоткрывается булькающий на плите котёл, накрывая Страсбург облаком своеобразных ароматов. Сейчас, как назло, роза ветров принесла неведомо откуда тонкие, но явственно ощутимые запахи перепревших нужников, отчего главную площадь столицы Эльзаса обволокло удушливыми газами, проникающими даже через прижатый к носу воротник сорочки.
Сегодня я, как нельзя больше, пожалел об отсутствии привычки носить бутоньерку…
Горожане и гости города, морщась и ускоряя шаг, пересекают площадь Клебера как можно быстрее, вполголоса ругаясь на армейское руководство всех стран разом, бошей, и на собственное руководство города, не сумевшее отстоять у армейцев и парижских политиков свою позицию в этом вопросе.
Впрочем, что они там могли отстоять… Недавно ещё Страсбург принадлежал Германской Империи, и несмотря на всю франкофильскую позицию большинства жителей, выборная администрация города с началом войны, названной современниками Великой, оказалась оттеснена на обочину политической жизни.
Верх в Эльзасе взяли навязанные Берлином ставленники и наиболее прогерманские эльзасские немцы. На долю довоенной администрации, то бишь тех из них, кого вовсе не удалили из политики, остались только решения сугубо технического характера.
После захвата Эльзаса войсками Франции и Союзников, франкофилы начали возвращаться в органы местного самоуправления. Пока же в новообретённых провинциях командует военная администрация и парижские политиканы…
… и они себя не стесняют!
Армейцам важнее показать силу оружия, лишний раз поиграть мускулатурой и крикливо напомнить о своих заслугах, как действительных, так и мнимых. Такое тоже наличествует… наказание невиновных и награждение непричастных интернационально, хотя конечно, здесь нет такого размаха, как в спасаемом Богом Отечестве.
Не потому, разумеется, что у европейцев иная генетика… но вот менталитет заметно отличается. Прежде всего — привычка к правам и гражданским свободам, отягощённая всеобщим образованием на протяжение поколений, что, собственно, и формирует пресловутый менталитет.
Народишко здесь, сволочь такой, имеет привычку совать носы в вопросы государственного управления, и что характерно — не стеснятся задавать вопросы! А ещё — не молчать, если им что-то не нравится…
… но вот именно сейчас, увы, это работает с изрядной пробуксовкой. Тот самый случай, когда права и свободы вроде как и есть, но по политическим соображениям и ради всеобщего блага совершенно конкретных личностей отодвинуты в сторону.
Несмотря на то, что Страсбург считается полностью французским городом, право голоса у жителей, бывших ещё недавно гражданами Германской Империи, урезано, и местами — официально. В Париже лучше знают…
Собственно, планы уже озвучены и не являются хоть сколько-нибудь секретными. Прежде всего, это повторное[56] навязывание французского языка как единственного государственного, административная гиперцентрализация, догматическое следование законам Французской Республики без оглядки на местные[57]… Ну и далее, в том же духе.
Но сначала — триумфальный въезд в Страсбург войск Франции и союзников! Вроде как в ознаменовании… чего-то там.
Разбираться в этом досконально не тянет совершенно, здесь очень много психологии, ссылок на додревние законодательные акты, постановления времён Хлодвига и прочее, базирующееся скорее на вере, нежели на фактах. На черта это мне, решительно не могу понять, и потому не забиваю голову лишней информацией. Она у меня сейчас и без того забита…
Я не военный, и тем паче не военный историк, но знаю, что незначительно отличаясь в деталях, триумфальный вход войск в город, может быть предметом гордости для его жителей, а может — уничижением. Есть, как говорится, нюансы…
Единственное, что я уяснил точно, так это то, что триумфальный проход войск по городу планируется с некоторым душком.
Парижские политиканы, десятилетиями бьющие во все европейские колокола о том, что Эльзас и Лотарингия это исконные, неотъемлемые земли Франции, и о родственных чувствах, которые испытывает каждый француз к любимым родственникам, волею злого Рока оказавшимися гражданами другого государства, как только пали границы, сразу поменяли своё мнение. Эльзасцы всё такие же родственники, но (внезапно!) нуждающиеся в особой опеке в силу психической и культурной ущербности.
В итоге, даже триумфальный вход войск в город будет носить привкус парада в захваченном городе. Не освобождённом, а именно захваченном! Не полностью так, далеко не полностью… но тем не менее.
Не знаю, в чём тут суть и почему принято такое решение. Если навскидку, то можно считать это давлением на эльзасцев, чтобы проще было навязать всё ту же централизацию власти и полное «офранцуживание» присоединённых регионов.
Попытка просчитать, что это может значить для конкретных политиков, партий, общественных объединений и прочего, заставляет меня жалеть о том, что я в принципе не интересовался политологией в прежней жизни. Кажется, это весьма интересная штука…
Кубок Эльзаса, как легко можно понять, часть этого всеобъемлющего давления на местных, призванный одновременно потрафить их гордости и прижать автономность, показав, что развиваться они могут только в рамках, указанных Парижем.
Здесь, и не только, на фоне грандиозных празднеств, развернётся борьба за голоса будущих избирателей.
С одной стороны — Пуанкаре-Война и Клемансо-Тигр, продвигающие милитаризм и величие. Да — под их руководством Франция победила в Великой Войне…
… но какой ценой?! Потери, будь то человеческие или экономические — чудовищны. А Величие… ну, так жрите его! Тем паче, у жителей Эльзаса и Лотарингии вкус Победы на губах с явственным оттенком хинина.
С другой стороны — Бриан и все те представители умеренно-либеральных кругов, которые делают ставку не на административное давление, централизацию всего и вся, и продолжение милитаризации. В программе — восстановление экономики, отмена некоторых «военных», законов, некоторая либерализация экономики в частности и общества в целом.
С каждой из сторон — не сотни, а тысячи сторонников, активно вовлечённых в подготовку к политической гонке. Я, как не трудно догадаться, в команде Бриана.
Выбор не идеальный… ох, какой не идеальный! Но в том-то и соль, что у меня выбора нет.
В детали, в виду иного гражданства и нехватки времени, меня не посвящают, хотя если что-то спрашиваю — отвечают. Насколько искренне и точно, это уже другой вопрос… но тем не менее.
В Страсбурге я уже несколько дней, за которые произошло столько событий, что голова идёт кругом, а реальность кажется каким-то Зазеркальем. В один час может произойти столько всякого, что право слово, это какой-то калейдоскоп из людей, событий и всяческой чертовщины, с трудом укладывающейся в рамки нормальности.
Время моё занято тренировками, встречами с самыми разными людьми, бесконечными интервью любому желающему, которого представит мне Анна или Валери, и консультациями. Я, чёрт возьми, считаюсь специалистом по «русскому вопросу…»
Не знаю, какой из меня специалист на деле, но судя по всему, всяко не хуже офицеров Российского Генштаба с их политической девственность и полным непониманием политических реалий в распавшейся Российской Империи. Хотя казалось бы…
Ну или скажем — российской интеллигенции из тех, кто неплохо знает точку зрения каждого, представляющего его весьма узкий круг знакомств, и думающего притом, что может говорить о «всей России».
Я, по крайней мере, всегда делаю оговорки вроде «судя по моим данным» и «могу судить, опираясь на имеющуюся у меня информацию», объясняя притом, какой у меня круг общения, и почему, собственно, я пришёл к тем или иным выводам.
— Простите, месье… разрешите… — народу на улицах много, так что иногда приходится слезать с велосипеда и вести его, удерживая за руль. Благо, ветер переменился, и обычные запахи города, где ещё само понятие «экология» не введено в обиход, после такого Авгиева испытания кажутся невообразимо прекрасными.
Очень, просто невообразимо много военных, в том числе и американцев, британцев и черт те кого, включая такую экзотику как сипаи, гурки и какие-то чернокожие молодцы из колониальных войск. Горожане, да и приезжие французы, косятся на них без особой приязни, не испытывая к союзникам ни малейшей (а казалось бы!) благодарности, и в общем-то, к слову, их резоны вполне понятны.
Одних только чернокожих американцев в Европе порядка двухсот тысяч, и их, на минуточку, в несколько раз меньше, чем американцев белых! При этом непосредственно в сражениях приняла дай Бог пятая часть американцев, а остальные в значительной степени прибыли уже к финалу, а то после.
Есть американские соединения, которые помогли отстоять Париж от немецкого наступления, и говорят, дрались вполне крепко и умело… когда научились воевать. Не сразу, сильно не сразу!
Но большая часть американцев не сделала ровным счётом ни-че-го, не побывав даже на линии фронта… Они — инструмент Большой Политики в продолжающейся делёжке мира, и находятся во Франции исключительно как инструмент политического давления на союзников. Очень, к слову, грамотный подход… как бы к нему не относиться.
— … в предместьях, — горячится идущий впереди однорукий мужчина, припадающий на левую ногу, — засрали всё…
Обгоняю его, получая в спину «чёртовы иностранцы» и немного жалею, что не дослушал подробности истории о засранцах. Впрочем, суть ясна!
Войск разного рода вокруг Страсбурга тысяч под триста, и если какой-то полк или дивизия, да вместе с мулами, встал на постой в месте, никак не предназначенного для подобных испытаний, то и получается… что получается. А судя по тому, что я успел увидеть, бардак и неразбериха царят знатные!
Да и может ли быть иначе, если к финалу войны в анти-германской коалиции состояло ровным счётом тридцать стран! Да, добрая четверть состояла в оной формально, и не все участники воевали собственно в Европе, но даже Гаити, чёрт его подери, прислало в Европу батальон (ротного состава) каких подозрительных оборванцев со ржавыми винтовками!
Остальные… по-всякому. Но своё присутствие в Европе так или иначе обозначили почти все члены коалиции. А это — генералы, военные наблюдатели и переводчики, шпионы и дипломаты, представители торговых и политических кругов, и всё, что характерно, представляют свои страны!
Не у всех есть дипломатические паспорта и хотя бы толика власти, но почти все, за редчайшим исключением, пытаются произвести впечатление, наладить контакты и как-то поучаствовать в таком грандиозном событии. В Страсбурге сейчас происходят мероприятия достаточно значительными для того, чтобы все эти без сомнения достойные (и очень, очень активные!) люди считали присутствие здесь своим долгом.
Довеском — несколько сот тысяч человек, пьяных от того, что теперь они точно останутся живы! Порядка трёхсот тысяч молодых мужчин с синдромом отпускников и оружием, являющиеся представителями разных культур, это очень…
… сложно.
Дороги близ Страсбурга пока далеки от знаменитых автобанов будущего. Стоило только немного отъехать от города и свернуть с шоссе, как асфальт под колёсами сменился совершенно заурядной грунтовкой, к тому же весьма разбитой ввиду избыточного движения. Нет, я не жалуюсь… в оставленной мной Российской Империи всё больше направления, а не дороги.
Да и здесь… зверски чихнув из-за поднятой проезжающим грузовичком пыли, я невольно вильнул в сторону и влетел в совершенно прозаическую колею, навернувшись с велосипеда. Слава Богу, не расшибся и не угробил велосипед, а то было бы весело!
Пока я отряхивался, чертыхался и тревожно осматривал одолженную технику на предмет повреждений, на дорогу выехала американская военная часть, растянувшись во всю ширь. Решив было вклиниться в этот поток, я некоторое время стоял на обочине, выбирая момент.
Одну сторону целиком заняли гружёные всякой амуницией грузовички, водители которых, очевидно, о правилах дорожного движения только слышали. Во всяком случае, интервал движения они соблюдают, как Бог на душу положит, отчаянно виляя по сторонам, выезжая на обочины и беспрестанно сигналя по всякому поводу.
Благо, скорость передвижения невелика, никак не больше двадцати километров, а скорее десять-пятнадцать, и это отчасти нивелирует бесшабашно-опасную манеру вождения.
На другой стороне столпотворение запряжённых мулами телег и растянувшихся по обочине солдат, по какой-то, неведомой для меня причине — вперемешку.
Солдаты идут с развальцой, переговариваясь и смеясь, и если бы не военная форма со знаками различия, и не оружие, опознать военнослужащих в этих расхлябанных парнях было бы непросто. Скорее — туристы, парни из рабочих районов, выбравшиеся в выходной на пикник в ближайший парк и предвкушающие все удовольствия выходного дня.
До стандартов НАТО, да и до любых европейских, Армии США ещё очень далеко!
Всего несколько лет назад Армия США представляла собой разрозненные полки и бригады, воюющие разве что с индейцами и мексиканскими повстанцами. Да изредка, под прикрытием корабельной артиллерии, помогающие американской дипломатии налаживать дружественные связи с туземцами.
А сейчас… во сколько раз увеличилась Армия США с началом Великой Войны? Дай Бог памяти… но кажется, в десятки раз[58]!
Проблем… много, пальцев не хватит загибать. Но при всём притом, логистика у янки налажена на зависть европейским державам, а это, как по, мне в военном деле будет как бы не поважнее всего остального.
— Да чёрт бы вас… — в чувствах ругнулся я, приглядевшись к колонне, хвост которой терялся где-то в паре километров позади, — я так долго стоять могу!
— Эй, парень! — окликаю забуксовавшего в колее водителя грузовичка, молодого парня с чумазым от пыли лицом и тонкой самокруткой в углу губастого рта, — Тут что, вся Армия США в колонну выстроилась?!
— А? — растерянно обернулся он, — Эт ты мне?
— Да, парень!
— А… заморгал он, пытаясь поймать ускользающую мысль, — нет, только наша дивизия.
Поблагодарив, прикусываю губу, и не долго думая, сажусь на велосипед, по обочине догоняя голову колонны. Ехать тряско, приходится то и дело заезжать на поле с каким-то турнепсом или брюквой, спешиваться и перетаскивать велосипед через канавы, отчего мои полуботинки быстро превратились в комки глины.
Но чёрт… лучше так, чем ждать пару часов, когда проедет дивизия! Немногим лучше ехать назад, проезжая через чёрт те какое облако пыли.
Пару раз, правда, я сильно пожалел о своём решении, ибо молодые парни, набранные в основном из реднеков и городских трущоб, считают очень остроумным вильнуть в сторону, попытавшись задеть меня бампером или бортом грузовика. Про многочисленные гудки автомобильных клаксонов и попытки напугать, прицелившись из винтовки, скорчив при этом гримасу, которую они считают грозной, даже говорить не хочется…
Вырвавшись наконец вперёд, обогнал колонну и свернул на нужную мне дорогу, изрядно вымотавшись к этому времени. Настроение тоже… вымотавшееся. Время ещё раннее, на часах нет и девяти утра, а ощущение, что день катится к закату.
— Ч-чёрт… — выдыхаю я обессилено и слезаю с велосипеда, уводя его на обочину, под растущее метрах в тридцати от дороги дерево с раскидистой кроной, — вот это кардио-тренировка… Говорили мне… но я же, чёрт подери, лучше знаю!
Прислонив велосипед к дереву, пару минут отдыхаю, а потом, чтобы не тратить время зря, начинаю избивать воздух, переходя постепенно от простого к сложному. Злюсь сам на себя…
Не в первый раз сталкиваюсь с ситуацией, когда реальность не совпадает с картинкой из будущего, подкинутой услужливой памятью. А главное — подсознание, чёрт бы его подрал…
Просчитывать каждый шаг, анализируя всё и вся, невозможно! А точнее — можно… но это прямой шаг к нервному срыву, а то и к постоянной прописке в палате с мягкими стенами.
А если не просчитывать… то вот, подсознание, мать его ети, подкидывает дровишек. Ладно сегодня, всего-то кардио неудачное… но и оно перед боями может ой как сказаться!
Вот засела у меня где-то в глубине подсознания красивая картинка окрестностей Страсбурга из двадцать первого века, и всё! А такие вещи, чёрт бы их подрал, работают незаметно, исподволь.
Всего-то педали покрутить решил, а подсознание, не подсовывая напрямую красивые картинки с велосипедными дорожками и прочей, отсутствующей в этом времени инфраструктурой, транслировало уверенность, что всё будет хорошо. Ведь раньше я здесь бывал…
… а что это было в другом времени и теле — не существенно!
Двигаюсь неторопливо, с ленцой, время от времени взрываясь, выбрасывая в воздух кулаки, уворачиваясь и уклоняясь, работая с дистанцией и тактикой. Насколько это вообще возможно при такой работе, разумеется.
Метрах в ста пятидесяти, дальше по дороге, виднеется кирпичная ферма, выглядящая необыкновенно живописно. Обрамлённая высокими деревьями, с прудиком чуть поодаль, стадом тучных коров, смотрится она так, что не хватает, наверное, только рамки…
Наконец, утомившись как следует, я сверился ещё раз с картой, оседлал велосипед и покатил в Страсбург кружными путями, надеясь не пересечься больше с армейскими колоннами. Проезжая мимо фермы, я невольно замедлил движение, стараясь разглядеть всё получше, и может быть (чем чёрт не шутит, пока Бог спит?!) набросать по возвращению в гостиницу пару эскизов по памяти.
Оказалось, что вблизи ферма выглядит не столь живописно, а скажем так… более приземлёно. Побелка заметно облупилась, кирпичи местами вывалились, некоторые окна составлены из осколков стекла. Полощущиеся на ветру дырявые подштанники и неистребимый запах хлева добавили красок в это полотно…
… и это странным образом примирило меня с действительностью.
«Россия, конечно, отстаёт от Европы, — мелькнуло у меня, — но чёрт подери, не на века! Догоним… есть ведь шанс, чёрт подери! Есть…»
В городе пришлось слезть с велосипеда и идти пешком, ведя железного коня под уздцы и слышать то и дело нелестные комментарии в свой адрес. Не огрызаюсь, ибо… да сам дурак, чего уж!
Народу стало ещё больше, и тут я с велосипедом. В итоге, пока дошёл до гостиницы, морально устал так, будто совместно с бухгалтерией закрывал налоговый год.
В голове… всякое, но всё больше желание помыться, поесть, да завалиться спать!
Некстати вспомнилось, что у меня на сегодня запланировано несколько встреч, вечерняя тренировка и две консультации — одна сугубо политическая, а другая — по организации букинистического и антикварного бизнеса. И право слово… не знаю, какая из них важнее!
— … Алексей Юрьевич? — услышал я, — Именем…
… и дуло «Нагана», ставшее внезапно огромным. Успеваю поднять на дыбки велосипед…
… выстрел…
… и будто кнутом по рёбрам, да с оттяжкой!
— С-сука… — выдыхаю с ненавистью, и, раз уж всё равно не жить, бросаю велосипед в ненавистную харю с тонкими щегольскими усиками, вкладывая все силы в последнее перед смертью движение!
Грязное колесо с силой врезалось в массивный подбородок с ямочкой, кровавя его и запрокидывая назад. А велосипед, отскочив от офицерской физиономии, стукнулся задним колесом о брусчатку, о мою голень…
… и снова влетел в моего убийцу, опрокидывая его навзничь и запутывая ноги. В сторону полетела фуражка, покатившись по асфальту, отлетел на несколько метров наган, и набриолиненая голова стукнулась о брусчатку.
Выдернув нож из ременных ножен, делаю шаг вперёд…
… мешает велосипед, который держит убийца, выставив перед собой как щит. Подшаг влево… бью по локтю жёстким носком полуботинка…
… и сзади меня хватают какие-то люди в военной форме!
Рычу, выворачиваясь изо всех сил, бью ступней назад, попадая, куда и целил — в пах! Отшатывается с проклятьем… а я, вывернув руку второму военному и уже собираясь ударить его в висок…
… как замечаю британскую военную форму.
А потом осознаю, что я — жив, и умирать, чёрт дери, не собираюсь! Бок болит так, будто к нему приложили раскалённый прут, но почти не кровит, и кажется, я ещё поживу!
Ну а британцы…
— Прошу прощения, сержант, — скачущим голосом говорю я, отпуская его руку, — сгоряча принял вас за сообщников этого ублюдка.
Плюю всем накопившимся в окровавленное лицо с усиками и замечаю, с невольно вылезшей на лицо кривой усмешкой, что кажется, ямочка на подбородке у моего несостоявшегося убийцы стала заметно больше!
— Ефрейтор… — останавливаюсь у болезненно кривящегося немолодого мужчины в британской военной форме, стоящего в неловкой раскоряке, — приношу свои извинения. Вот…
Сую ему в руки серебряный портсигар.
— … возьмите на память о сегодняшнем дне и не держите зла!
— Благодарю… сэр, — после короткой паузы ответил тот, забирая портсигар, и бросив взгляд на золотую отделку, шутит осторожно:
— Теперь точно не буду!
Толпа тем временем, будто по отмашке невидимого режиссёра, отмерла, разом загомонив, заволновавшись, и вытолкнула из своих глубин помятого жандарма, непонимающе крутящего головой.
— Месье, я… — начал было жандарм, обращаясь ко мне.
— Вы должны арестовать убийцу и допросить свидетелей, — устало перебиваю его, — а я тем временем поднимусь к себе в номер и вызову врача. Понадоблюсь, спросите обо мне у портье!
Не дожидаясь ответа, иду к дверям отеля, и народ не то что расступается — шарахается от меня! А, нож… Прячу его в ножны и на ходу снимаю пиджак, непроизвольно морщась при неловких движениях.
— Я уже вызвал врача, месье! — кланяется из-за стойки бледный портье. Повернувшись, киваю благодарно и успеваю заметить, как возле моего несостоявшегося убийцу окружают жандармы.
Портье не лукавил, врач прибыл всего через несколько минут, я всего-то и успел, что сходить в уборную по-маленькому, да кое-как умыться, изрядно забрызгавшись сам и забрызгав выложенный плиткой пол.
В дверь постучали, когда я, выдернув зубами пробку, наливал себе бренди, позвякивая горлышком бутылки о стакан.
— Входите, — крикнул я, не прерывая своего занятия, но готовый, если вдруг что, с силой швырнуть бутылку в голову сообщнику убийцы, и схватив пистолет, лежащий на буфете, дорого продать свою жизнь.
Но нет, врач оказался совершенно обыкновенным немолодым мужчиной — с пузиком, мешками под глазами, закрашенной по моде этого времени сединой в волосах и уверенными, властными движениями хорошего профессионала, знающего себе цену. С ним — такая же немолодая, основательная и я бы даже сказал — монументальная дама, статями и физиономией напомнившая мне незабвенную фрекен Бок.
— Здравствуйте, месье, — коротко поздоровался он, ставя саквояж на стул и сходу оценивая моё состояния. Фрекен Бок, изобразив книксен, промолчала, стоя чуть позади шефа.
Видя, что вот прямо сейчас я умирать не собираюсь, медик немного расслабился и зашарил глазами по номеру.
— Вот та дверь ведёт в ванную комнату, — подсказал я.
— Благодарю, месье…
— Пыжов.
— Благодарю, месье Пыжов, — на удивление чисто произнёс мою фамилию медик.
Пару минут спустя я сидел перед ними с голым торсом, и знаете…
… всё оказалось не так уж и страшно! Пуля прочертила борозду по рёбрам справа, ближе к соску, зацепив заодно бицепс правой руки.
Борозды эта кровят и уже опухли, выглядя довольно противненько… или брутально, это уж кому как. Но мышцы, собственно, не задеты, что уже радует…
— … повернитесь… — командует врач, и я послушно поворачиваюсь, — Так-с… запишите…
Торопливый топот женских каблучков по коридору…
— Алекс… — Валери бросилась передо мной на колени.
— … ты жив? Жив, слава Богу! — вторит ей Анна, целуя меня, — Живой, живой… живой… Слава Богу!
— … обещай, что никогда… — сквозь слёзы требует Валери, а я…
… да чёрт! Я никогда с таким не сталкивался! Весь мой жизненный опыт спасовал перед двумя эмоциональными француженками…
Девушки обнимали, целовали меня, что-то требовали от меня и от месье Кольбера разом, взирающего на это с видом Будды, привычного решительно ко всему. Физиономия фрекен Бок сделалась кислой, но впрочем, ненадолго, и вскоре она вернула на щекастое лицо профессионально-любезную гримасу.
С некоторым трудом я убедил девушек, что не просто жив, но и в общем-то здоров, и ничто…
— Сфотографировать! — перебила меня Анна, вскакивая на ноги и снова обуваясь, — Непременно! Алекс, ты привёз с собой фотоаппарат?
— Да… — заторможено киваю я, и Валери, зная мои привычки, уже залезла в саквояж.
— … чуть повернись и замри… — послушно замираю на фоне окна, устало поглядывая на переполненную народом площадь внизу. Я далёк от мысли, что все они собрались из-за меня… так, разве что лепту малую внёс.
Страсбург, как и любой большой город, изобилует всякими… ситуациями. С поправкой на только что закончившуюся войну и стоящие вокруг войска двунадесяти стран, происшествий такого рода должно быть много. Нет… очень много!
— … болезненно, но ничего в общем-то страшного, — поясняет месье Кольбер Валери, пока фрекен Бок мазюкает вздувшиеся рубцы ваткой с какой-то на диво вонючей мазью.
— … задери штанину, — командует Анна, и снова — фото, фото, фото… Голень выглядит непрезентабельно, и это мягко говоря. Кожа содрана, местами чуть не до мяса. Чудо, что велосипедное колесо пошло по ноге юзом, изрядно ободрав кожу, но почти не зацепив кость. Так что в общем-то я могу нормально… почти нормально ходить.
Меня фотографировали, обнимали, целовали, мазали вонючей мазью и кололи задницу чем-то очень полезным и очень болючим. Только я опомнился, как гостиничный номер заполнился жандармами, и я никак не могу сосчитать, сколько же их здесь!
— … да, я никогда не видел этого месье, — в очередной раз отвечаю я, и жандарм, недоверчиво покачивая головой и поджимая губы, делает пометки в блокноте.
Его коллеги, не особо скрываясь, разгуливают по номеру, заглядывая куда только можно, и куда нельзя — тоже.
— … нет, я решительно протестую! — медик ни черта не боится, и только щурит глаза на невнятные, но явственные угрозы «Рассмотреть его сотрудничество с германской администрацией», — Праздное любопытство в данном случае решительно неуместно!
Анна шипит от злости, Валери белая от бешенства, а я…
… а мне совершенно ясно, что жандармы — ярые сторонники Пуанкаре, Клемансо и иже с ними. Предвзятость, чёрт бы их подрал, даже не скрывается! Я уже не уверен, а действительно ли я — жертва?!
— Звони Даниэлю, — коротко командую Анне, и та, бросив на жандарма взгляд, полный ненависти, выскочила из номера.
— … под протокол, — десять минут спустя гремит в номере голос юриста, — Неправомочное требование жандармерии…
Наконец, жандармы удалились, и в номере, пропахшем потом, табаком и сапожной ваксой, раскрыты окна — настежь, так широко, как это только вообще возможно. Даниэль, стоя у окна, курит. Еще недавно такой горячий, страстный оратор, он совершенно холоден. Хотя…
… всё-таки нет! В глубине серых глаз искорки азарта — ему, чёрт подери, это интересно! Не могу осуждать… Напротив, приятно знать, что человек болеет за дело.
Снова и снова он спрашивает нас о недавних событиях. Вопросы, в общем-то, об одном и том же, но заданные с разных углов, они неожиданно неплохо показывают произошедшее.
— … да, могу уверенно сказать — старший из жандармов, уходя, подмигнул, — удивлённо констатирует Валери, — в зеркале было хорошо видно. Я тогда не обратила внимания, а сейчас… Это что получается, месье Трюдо — наш тайный сторонник?!
— Не факт… — тянет Даниэль задумчиво и затягивается, — совсем не факт! А вообще — да, интересно! Попытка убийства, хм… и так быстро сориентировались?
— Наблюдатели, — подаю голос из глубин кресла, шурша шоколадкой.
— Соглашусь, — кивает приятель, — и это говорит о большом количестве вовлечённых людей. Посвящённых.
— Скверно… — хмурится Анна, сидящая на подлокотнике моего кресла. С другой стороны сидит успокоившаяся Валери, с которой мы на пару уничтожаем шоколад, изрядно перемазавшись.
— Ну… — задумывается юрист, — я бы не сказал! Обычного человека могли бы… хм, массой задавить. Но у нас случай особый, а чем больше посвященных, тем больше вероятность утечки.
— Утечка… — задумываюсь я, протягиваю плитку Валери для куся, — а ведь верно! Это, как ни крути, публика разношёрстная, а не масонская ложа! Навскидку — парижские политиканы и местные чинуши от… хм, оккупационной администрации, привязанные к политике Пуанкаре просто по факту. Вояки…
Загибаю пальцы.
— … без которых просто не могли обойтись в городе, которым командует военная администрация!
— Никак, — уверенно соглашается Даниэль, — В теории их можно обойти, но… нет, на практике никак. Ссориться с влиятельными офицерами из-за рядового, по сути, дела… Нет, не обойти.
— Вот! — энергично киваю я, — Затем — Легион! Не знаю, как во Франции, а в Российской Империи господа офицеры были славны тем, что решительно не умеют и не хотят держать язык за зубами!
— Да уж, — засмеялся юрист, — наслышан! Ваши военные…
Он хмыкнул ещё раз, но развивать тему не стал.
— Всплывёт, — констатирую я, — непременно всплывёт! Нужно только выдержать первый удар.
— Не всё так просто, — покачала головой Анна, достав папиросу из маленького портсигара, — Если СИЛЬНО потом и на последних страницах, это уже никому не будет интересно.
— Значит… — я задумываюсь и пожимаю плечами, — скандал!
— Это в любом случае, — бормочет Даниэль.
— Ну… — отдаю шоколадку Валери, — я собрал вырезки с примерами статей французской жёлтой прессы, и в общем-то могу представить, как они будут действовать. Будет… грязно. Очень грязно!
— Наши союзники… — начинает было Анна, но закрывает рот и хмурится, начав накручивать на палец локон. Союзники у нас и правда…
… лукавые. Всё как-то так складывается, что официально упрекнуть их не в чем, но очень уж всё в их пользу идёт! А я всё больше каштаны из огня таскаю…
— Решаемо, — говорю после недолгого раздумья и ухмыляюсь криво, — но будет очень шумно и… грязно.
Замолкаю и взглядом прошу у Даниэля папироску. Прикуриваю и прикрыв глаза, откидываюсь на спинку кресла. Жду…
— Пусть, — говорит Анна.
— Пусть, — эхом вторит ей Валери.
— … переживём.
— П-простите? — рассыпая перхоть по лацканам тёмного пиджака, трясёт седой головой один из представителей судейской коллегии, тревожно уставившись на меня.
— Я выйду на ринг, — повторяю бесстрастно, скользя взглядом по спортивному залу, снятого организаторами под офис. Потрёпанное оборудование, вытертые тысячами ног полы, неистребимый, намертво въевшийся запах пота. Хотя район, к слову, очень хороший, всего-то в паре минут пешком от центра Страсбурга.
В углу взвешивается какой-то чернокожий атлет, нервно скаля кипенно-белые зубы и постоянно оглядываясь на высокого белого мужчину в форме капитана американской армии. Тренер? Капитан команды? А, не важно…
Вокруг чернокожего несколько мужчин в форме, спортивные функционеры в штатском и за каким-то чёртом — военный капеллан. Спорят, сотрясая воздух громкими фразами, трясут бумагами.
В стороне хохочут, хлопая друг друга по плечам, выбивая из пиджаков пыль и нафталин, вспоминают былое бывшие боксёры, каким-то образом причастные к соревнованиям и очевидно, так и не добившиеся хоть сколько-нибудь заметного успеха к своим почтенным годам. Артрит, нищета… это всё потом! А пока — они почти молоды и перед ними целый мир…
Очень много откровенно посторонних: явные букмекеры по виду, мелкие политиканы из Парижа, чиновники из муниципалитета, военные в форме, репортёры и чёрт те кто. Вся эта публика надувает щёки и старательно делает вид, что они — право имеют! Всё как всегда…
На меня глазеют, но без особого интереса. Большинство, как я понимаю, просто не узнали… и к лучшему. А нет… узнали! Вон какой взгляд… охотничий.
Провожаю глазами метнувшегося к выходу неприметного ссутуленного человечка, едва заметно выдыхаю сквозь зубы. Опять… травля натуральная — как волка обкладывают.
— Но… — разом вспотев (и явно приняв моё раздражение на свой счёт), седой снимает очки и беззвучно открывает рот, часто дыша и обдавая меня запахом больных зубов и невообразимым перегаром.
«Странно, что от него потом не воняет» — мелькает брезгливая мысль.
— Вы, кажется, были ранены? — приходит на помощь коллеге упитанный одутловатый коротышка с тлеющим огрызком сигары в углу тонкогубого рта. Едкий дымок поднимается к застывшему в прищуре глазу.
Лицо у него невыразительно и бесстрастно, стёсано тысячами тысяч ударов и почти потеряло не то что индивидуальность, но и человечность. Более всего оно напоминает древнюю каменную бабу, столетиями открытую ветрам и дождям. Глаза мутные, с желтоватыми прожилками, какие-то ящеречьи, и уж точно — не человеческие, — Мы вычеркнули вас…
Вздёргиваю бровь, и он осекается, с силой затягиваясь и пытаясь давить меня взглядом. Короткая игра в гляделки заканчивается моей победой.
Шумно вздохнув, коротышка мигает и отводит глаза, склоняя голову. Через пару минут перебора бумаг меня восстанавливают в списках. Лица недовольные — я, чёрт бы меня побрал, побеспокоил занятых людей!
Какая уж там у них игра… А впрочем, здесь не нужны догадки — всё как обычно, ставки! Для букмекеров такие нежданчики, особенно когда они и их устраивают, подарок Небес.
Господа эти, к гадалке не ходи, связаны с букмекерами теснейшим образом. Да и с организацией турнира не всё так просто — есть некие Имена где-то очень высоко, а есть — такие вот незаметные рабочие лошадки, которые, собственно, и занимаются всей текучкой. Они не на слуху и не очень-то интересуются такой мишурой, как слава, но умеют делать деньги…
… и создавать для этого возможности.
Если к ним и приходили господа из Парижа, то уже как пустая формальность, завершающий мазок на холсте Жизни. Моё участие в соревнованиях изначально внесло нотку Хаоса в упорядоченное.
А теперь, после ранения, бюрократическо-полицейской чехарды и недоброжелательного внимания властей, я откровенно лишний на этом спортивном празднике. Чёрт знает, чего от меня ожидать…
Кубок Эльзаса призван сплотить, показать, доказать… ну и далее, по длинному списку, составленному из шаблонных, трескучих патриотических фраз. Это далеко не рядовое событие, явно вышедшее за рамки Франции.
Теперь это скорее часть переговорного процесса между участниками анти-германской коалиции. На бой заявлены французы, американцы, британцы…
… и чёрт те кто ещё! До кубка Европы или чего-то подобного, пожалуй, не дотягивает, но чёрт подери, близко! У всех свои интересы, в которых бокс — не обязательная, но важная составляющая, часть психологического давления в переговорах.
А тут я. Неудобный… да чёрт, я практически для всех неудобный! Русский… притом не «хороший» русский и не «плохой», а свой собственный, наособицу! Со своим пониманием жизни и своими интересами, решительно ломающий заботливо выставленные шаблоны.
— Чёрт бы вас побрал, — бормочу себе под нос и цепляю на нос солнечные очки, сбегая по ступенькам.
— Месье Пыжофф… Месье Пыжофф! — надрывается краснолицый потливый коротышка, заступая мне дорогу и дыша в лицо чесночно-луковым перегаром, — Скажите, почему вы испытываете животную, зоологическую ненависть к этому несчастному офицеру…
— … объясните, месье Пыжофф… — требует от меня на английском господин латиноамериканского вида, — или может быть, товарищ Пыжофф?
При этом он размахивает перед моим носом дипломатическим паспортом какой-то банановой республики так, будто это неведомым образом даёт ему какие-то права вторгаться в частную жизнь граждан других государств. Вид у него гневный, решительный, под смуглой кожей перекатываются желваки…
… так и хочется закричать — верю! Верю! Сам Станиславский, наверное, вскочил бы со своего кресла, и обнял и расцеловал. Талант… как есть талант!
Впрочем, латиноамериканец с его актёрством даже не раздражает… Не слишком раздражает. Дипломаты банановых республик замечательно дёшево продаются и всегда готовы поучаствовать в скандале, контрабанде наркотиков и государственном перевороте, притом неважно, в какой именно стране будет этот переворот.
А сейчас всей этой шушеры в Страсбурге столько, что удивительно даже, как я раньше не сталкивался с этими господами.
— … почему вы решили убить офицера, который всего только хотел поговорить с вами?! — заступает дорогу молодой прыщеватый парень, — Общественность требует, чтобы вы объяснились и…
Отодвигаю его плечом и прохожу дальше. Несколько шагов…
— Алексей Юрьевич! — окликает меня полный господин, — Щеглеватов, Московские Ведомости! Вы можете как-то прокомментировать ситуацию с попыткой вашего убийства и последующие события?!
— Ба, Илья Евгеньевич! — улыбаюсь, останавливаясь и пожимая руку давнему знакомцу, — Рад видеть вас, хотя признаюсь, предпочёл бы иной повод для встречи!
— Да и я, пожалуй, — смеется тот, — Ну как?
— А пройдёмте со мной в отель, — приглашаю его, — не забоитесь?
Смеётся… но не забоялся. Хотя взгляды вокруг… Лучи Смерти, ей Богу!
— Любая война это кровь и грязь… — делаю паузу и отпиваю глоток чая, — уж вам-то не знать!
Илья Евгеньевич, как человек, не раз бывавший на фронте и не боящийся не только лазать по окопам первой линии, но и вскрывать, так сказать, отдельные злоупотребления, кивает.
— А уж война Гражданская… — машу рукой, — Умножьте на десять, и мало будет! Я, ещё в Москве, столько нового узнал о себе из газет и слухов…
— Да уж, — усмехается репортёр, — наслышан!
Он работает на Московские Ведомости, принадлежащие Университету (хотя до недавних пор весьма формально), и лучше других знает, что такое слухи, и как они могут отличаться от действительности. С ним мы пересекались во время приснопамятного дела с Галь Лурье, когда купленная пресса и раскачанное большими деньгами общественное мнение пытались сделать чудовище из жертвы. Небезуспешно…
Позже мне это сильно аукнулось. Как там… «Толи он ложечки украл, толи у него… ложечки нашлись, а осадок остался!» Московский обыватель, взбудораженный и легко поддающийся пропаганде, охотно поверил в пахнущие кровью слухи обо мне, так что негатив, любой степени нелепости, в дальнейшем хорошо ложился на имеющийся фундамент.
Перейдя на французский, чтобы девушки понимали наш разговор, со вкусом обсудили самые нелепые и острые слухи. Потом я рассказывал, как натолкнулся на военных рабочих, об их судьбах и быте, о судах неправедных и главное — о военном командовании, которое закрыло глаза и умыло руки.
Щеглеватов кивает задумчиво, слушает, иногда спорит. Не со всеми моими доводами он согласен и не все принимает. Но Илья Евгеньевич человек либеральных взглядов, и может, как минимум, понять чужие убеждения.
На Валери и Анну косится, но помалкивает… разве что мелькает иногда нотка зависти. Он большой бонвиван и жизнелюб, так что, полагаю, и сам не отказался бы от большой и чистой любви втроём. Впрочем, про него в Москве тоже рассказывали…
— А всё-таки… — качает он головой, — выходить на ринг раненым…
Отмалчиваюсь, пожимая плечами. Правила в этом времени много гибче, и я действую в рамках оных. Это в будущем снимают при рассечении брови, а сейчас… Жёстко сейчас, очень жёстко.
Да и… не хочу объяснять, что такое пиар, а тем более — пиар чёрный. Илья Евгеньевич хоть и союзник, но «в общем», и тем более — не близкий друг, и не имеющий прямого профита в этом деле.
Сам факт, что я выйду на бой после огнестрельного ранения… это ого! Мне даже Кубок не обязательно брать, а продержаться хотя бы пару боёв, и внимание прессы будет обеспечено.
Притом внимание нужное… хотя они и сами того не подозревают! Отрицательная репутация, репутация отморозка, если использовать её с умом, это вполне серьёзно!
Да и потом, не обязательно брать кубок, достаточно победить в одном-двух боях… Впрочем, видно будет.
— Так-с… — кидаю взгляд на часы, висящие в гостиничном номере, — мне уже выдвигаться пора, через час бой.
— Позвольте, с вами пойду? — предложил Щеглеватов, — Поверьте, лишним не буду!
— Ну… — переглядываюсь с Даниэлем, — почему бы и нет.
— Вот и славно… — выдыхает Илья Евгеньевич, нежданно-негаданно попавший в самый эпицентр и не скрывающий своего довольства этим событием.
Потихонечку собираюсь, поглядывая иногда в окно. Стоят… Ловлю себя на том, что начал собираться медленней, и озлившись на самоё себя, уже через две минуты выскочил из номера.
— Всё? — немногословно поинтересовался Жан-Пьер, отлепляясь от стены в коридоре. Здоровенный парняга из числа местных сторонников Бриана, вместе с тремя товарищами нанятый Даниэлем всего пару часов назад. Какая ни есть, а охрана.
— Пора, — отвечаю так же коротко, поводя плечами. Зябко…
Подстраиваясь под мои стремительные шаги, Жан-Пьер затопотал вниз по лестнице, угрюмо набычившись и пугая всех встречных взглядом исподлобья. Выходим из отеля, выстроившись клином, я в центре.
— … месье Пыжофф!
Вспышки, вспышки… В таких условиях нормальные фотографии не выйдут, это просто элемент психологического давления, но формально не придерёшься.
— Пиф-паф! — кричит какой-то юнец, почти подросток, наставляя на меня кривую палку, — Что, Хельсингский Мясник, меня тоже убьёшь?! Ну давай, давай!
Он кричит что-то с надрывом, но я, не обращая на него внимания, стремительным шагом иду, почти бегу по улицам. Репортёры… а вернее, вся та шушера, что называет себя журналистами, быстро отстают.
Контрольное взвешивание, вопросы, вспышки фотоаппаратов…
— … месье Пыжофф…
— … правда, что вы…
Голоса сливаются в единый гул, проплаченные репортёры перебивают друг, выкрикивая вопросы по списку. Впрочем, какие они репортёры… В основном это мелочь, планктон от мира журналистики, не сумевший подняться выше грязных статеек во второсортных газетах, да беспринципная молодёжь, пытающаяся сделать себе имя на скандале.
Ну, в эти игры можно играть вдвоём… Сморщив лицо, машу перед собой ладонью и…
— Фу… что за сборище дрянных метеористов[59]! Жалкие подражатели Ле Петомана[60]!
… а голос у меня поставленный!
«Шалость удалась!» — злобненько думаю я, пролезая между канатами. Публика не то чтобы тепло приняла меня после удачной шутки, а скорее — приняла моё право на существование, оценив остроумие.
Я уже не плохо вырезанный из картона маньяк и не жертва, а чёрт подери, личность, и притом интересная!
Высокий ринг установлен на площади Клебера, зрителей собралось десятки тысяч! Вблизи — военные в немалых чинах, чиновники ̶о̶к̶к̶у̶п̶а̶ц̶и̶о̶н̶н̶о̶й̶ ̶ администрации, парижские политиканы. Отдельно — писатели, академики и все те настоящие, кто является Национальным Достоянием Франции.
Дальше — человеческое море, при виде которого меня охватывает озноб. Чёрт подери, их слишком много…
Не без труда справившись с волнением, рассматриваю своего противника, представляющего Румынию. Даниэль, секундирующий мне, короткой скороговоркой напоминает, кто это вообще такой, чем знаменит и как, собственно, дерётся.
От волнения пропускаю имя противника и слова судьи…
… но вот Даниэль суёт мне в рот капу, и мир сужается до размеров ринга. Нет ничего и никого, кроме меня, противника и судьи.
Звучит гонг, касаемся друг друга перчатками и расходимся на несколько шагов назад. Машинально отмечаю вздёрнутый подбородок румына и статичную позу, с запрокинутым назад корпусом.
«Что ж… — мысленно усмехаюсь я, видя не слишком умелую работу ног и корпуса противника, — потанцуем!»
Я закружил вокруг, работая классическим челноком и выбрасывая левой джебы…
… и сразу обнаружил проблему. Нога, чёрт бы её подрал, вздумала схватиться судорогой. Сразу пришлось сбавить активность, и от работы с дистанцией перейти к более эффектной, но и опасной манере, когда от ударов уходят прежде всего работой корпуса.
Заныла рана, перетянутая бинтами и…
… чёрт! Это будет сложнее, чем я думал!
Публика, привыкшая к рубке на ринге, к потёкам крови на лицах боксёрах и размашистых ударов, начала было улюлюкать, видя, что я не тороплюсь подставлять морду лица под молодецкие удары Попеску. Но к середине раунда начала сменять гнев на милость, видя, что ни один из его ударов не достигает цели.
Работа корпусом, изначально вынужденная, наглядно показала разницу в мастерстве, а джебы левой, раз за разом достигающие цели, усугубили этот эффект. Вовсе уж близко не подхожу, опасаясь клинча, опасного для меня, и бью, бью…
А потом, с левой же, в выставленный подбородок потомка римлян, воткнулся кросс через руку…
… навстречу. Нокаут. Сломавшись в поясе, румын утыкается лицом в настил ринга, и всё так очевидно, что судья даже не пытается отсчитывать время.
К Попеску через канаты лезут секунданты, тренер, военный врач в форме румынской армии…
… а ко мне — Анна и Валери, и это, чёрт подери, скандал!
Вот только уже по моим правилам. По нашим!
«О ля-ля! — скабрезно воскликнет французский обыватель, обозревая скандальное фото и читая пикантные подробности нашей жизни втроём, — А этот чёртов русский умеет жить!»
И ах, как сложно будет втолковать французскому обывателю, что я кровавый маньяк и упырь, потому что…
… о ля-ля, чёрт подери! Он, французский обыватель, уже представил себя на моём месте, и особенно хорошо — с Валери и Анной. Ну или с симпатичными соседками и продавщицами из ближайших лавок, что вернее… но обязательно — втроём!
А вот кровавые детали моей биографии он, обыватель, не хочет и не готов на себя примерять! Это неинтересно, и, наверное, всё враки…
… на это я, по крайней мере, рассчитываю.
Медь военных оркестров надрывает раскалённый от жары воздух, под звуки бравурных маршей чеканят шаг полки, проходя по каменным плитам главной площади Страсбурга. Идут, высекая искры, кроша камень подкованными каблуками. Лица такие, что кажется, прикажи им, и они с радостью отправятся на фронт — снова — плечом к плечу, на пулемёты. Ура-а!
Красиво и сладко умереть за Отечество[61]… лишь бы вот так, в парадном строю, под музыку, под восхищёнными взглядами обывателей и вспышками фотоаппаратов. Ура-а! Герой, сражённый пулей прямо в сердце, падает навзничь на зелёную траву или свежевыпавший снег. Ведь все известно, что герои умирают именно так!
А боевые товарищи, стиснув зубы, клянутся отомстить за павшего храбреца, и вот они уже врываются во вражеские окопы, и враг бежит, бежит… бежит! Ура-а!
Чеканят шаг Герои, Память о Которых Останется в Сердцах Поколений на Века. А кто-то очень хриплый и пафосный, надсаживается в мегафон, поминутно взрываясь от служебного восторга.
Он рассказывает о каждом соединении, вышедшем на площадь Клебера в таких лестных тонах, будто получает немалые деньги за каждое произнесено вслух слово, наподобие «несравненные» и «отважнейшие». Чёрт… а ведь и верно, получает!
— … этот полк доблестно сражался при Ипре, — захлёбывается от восторга комментатор, встречая вышедших на плац валлийских стрелков, — их непревзойдённая доблесть…
Сменяя друг друга, идут по площади Клебера дивизии, полки и батальоны, все как один — непревзойдённые, храбрейшие, покрывшие себя неувядающей славой. Все как один — герои…
— … даже если вовсе не воевали.
Я в первых рядах, в самом начале площади Клебера, и чёрт подери, ни разу не пожалел! Организация и собственно зрелище… на троечку, честно говоря, да и то с натягом, но только если абстрагироваться от ситуации в целом.
Но это, чёрт подери, не пафосный и отрепетированный парад на Красной Площади! Здесь идут настоящие победители. Не всегда в ногу, часты досадные заминки… но это настоящий парад победителей!
Хотя отношение окружающих к участникам парада ох какое разное! Слёзы радости на лицах и тут же — едкие, ироничные усмешки и ещё более едкие — комментарии.
— … эти бравые парни покрыли себя неувядающей славой, — надрывается в служебном восторге комментатор, — став примером будущим поколениям…
— … будущим поколениям мародёров и насильников, — громко, не скрываясь, произносит мой сосед, — салютуя неведомо кому серебряной фляжкой, — гореть вам в аду, твари!
— Что?! — заметив мой интерес, с вызовом произносит он, — Не нравится?
Скандал здесь и сейчас мне не нужен, тем более такого рода, так что отмалчиваюсь. Хотя, чёрт подери, до чего ж любопытно! Союзники, они всякие… Да и собственно французские войска не без греха. Взять хотя бы зуавов, вот уже где отморозки! Вояки, говорят, отменные… но по мародёрке и изнасилованиям казакам фору дадут! Притом свои ли, чужие…
А Иностранный Легион? После пятнадцати лет службы легионера нужно не на пенсию с почётом провожать, а расстреливать за военные преступления, и он, наверное, даже не будет спрашивать, за что…
Да-алеко пока до стандартов НАТО двадцать первого века, ох как далеко… Во всех смыслах.
А вокруг лица, лица, лица… и до чего разные! Одни — машут флажками, восторженными воплями приветствуя проходящие войска, другие — кривятся в усмешках и салютуют флягами.
Это праздник, безусловно праздник! Для всех французов! Но отчасти — за счёт Эльзаса и эльзасцев. Отсюда и двойственность, привкус хинина на губах, горькие усмешки на лицах.
— Вив ля Франс!
Едут по площади Клебера грузовики с солдатами в кузовах, буксируя за собой артиллерийские орудия. Выбирая моменты, щёлкаю затвором фотоаппарата, а моментов, чёрт подери, предостаточно!
Выехали броневики, поводя по сторонам с куцыми дулами пушчонок. Броня — пуля винтовочная с сотни метров прибивает, если не в лоб. Но — броневики. Сила! Мощь! Ура!
Загрохотали танки — тяжёлые, несуразные монстры с несколькими башнями, с ощетинившимися во все стороны стволами пушек и пулемётов. Медленные… но других нет, а пока и эти — сила!
Аэропланы в небе ромбом, аэропланы с плакатами. Вив ля Франс! Ну да, а что же ещё…
Всё это до невероятия напоминает многажды виденные кинохроники советских парадов двадцатых и тридцатых годов. Не хватает, наверное, только Мавзолея, да усатого Отца Народов на нём, с соратниками в фуражках.
Ну бред, бред же… Время сейчас такое, и логика — такая. Одинаковая. Антураж и идеология — да, разные, а логика и эстетика схожи порой до боли.
На трибуне не Сталин, а Пуанкаре и Клемансо — торжествующие. Это, чёрт подери, их праздник! Вот они — победители, чеканным шагом входят в учебники истории, бронзовея на ходу.
Это Пуанкаре-Война поднял на дыбы всю Европу ради возвращения Франции исконных, несправедливо отторгнутых территорий Эльзаса и Лотарингии! Они — вошли в историю как победители, как собиратели земель!
Рядом с ними — представители союзных держав, среди которых — не вижу, но знаю, есть и Керенский — как бы законный правитель России.
— На площадь выходит сводный полк Русского Легиона Чести! — с необыкновенным пафосом вещает диктор. Теперь уже на моё лицо вползает кривая усмешка, и чем больше он говорит о Долге, Чести и Славе…
… тем горше мне становится. Потому что речь, как и положение России на международной арене — с подвохом. Вроде как и союзники… но очень уж всё на грани.
Когда на параде рассказываю о смытом кровью позоре…
… это лучше тысячи слов говорит об отношении союзников к России.
Не знаю, как насчёт нюансов, но ясно одно — России не достанется доля от Германского пирога! Это как минимум… Я бы, пожалуй, поставил на то, что под истошные вопли общественности о вине России, о её предательстве, будут списываться долги европейских стран России…
… но никак не наоборот!
Народ потихонечку расходится, бурно обсуждая парад и своё отношение к нему, к войне, к политике и политикам как вообще, так и к конкретным личностям.
Мнений особо не скрывают — это Франция, с её Правами и Свободами (пусть даже в значительной мере только декларативными), да ещё и после Великой Войны. Даже если человек не воевал лично, то тяжёлое, смрадное дыхание Смерти так или иначе коснулось его губ. А после этого, хочешь ты или нет, отношение ко многим вещам меняется очень сильно.
— А ты… ты же русский? — цепляется ко мне какой-то упитанный обыватель, вкусно дыша в лицо свежим арманьяком и ветчиной. Полное его, чисто выбритое лицо с усиками-щёточкой, раскраснелось от жары, алкоголя и эмоций, но вполне доброжелательно — ему, чёрт подери, просто охота поговорить!
— Боксёр! — вместо меня отзывается его приятель, такой же упитанный розовощёкий малый, отличающийся разве что размером усов, — Вчера дрался, и славно так!
Давлю смешок… столько усилий на ниве политике, и — боксёр… Хотя впрочем, чему я удивляюсь?!
— А… — понимающе тянет упитанный и протягивает пухлую руку, — Адриан! Я в молодости тоже боксом занимался…
… и начинается монолог о славном спортивном прошлом. Взахлёб!
— Да! — нежданный приятель наступает на горло собственной, многажды отрепетированной песне, — Русский, ты что думаешь о войне?
— О войне? — собираюсь с мыслями, незаметно поглядывая на сопровождающего, который пожимает плечами — дескать, на твоё усмотрение…
— Ничего хорошего, — отвечаю честно, — Вам, французам, она быть и была нужна, а нам, русским — ни черта!
— Да никому она была не нужна, парень! — внезапно соглашается один из прислушивающихся, немолодой узкоплечий работяга с огромными шишковатыми ладонями, в мозолистую кожу которых, кажется, навек въелась угольная пыль и машинное масло, — Никому! Да тысяча чертей! Если бы эти политики и капиталисты…
— Да что говоришь?! — взвивается один из прохожих, по виду и повадкам из мелких служащих, — Если бы не…
Ухожу, пока они заняты спором. Надвинув на глаза кепку-восьмиклинку, иду вместе с народом по улицам, держа наготове фотоаппарат.
Сейчас, как по мне, шанс поймать интересные кадры много больше, чем стоя в густой толпе и снимая, фактически, одно и тоже вместе с доброй сотней профессиональных фотографов. Люди, на лицах которых ещё не остыли ярчайшие эмоции, но уже не на пике оных, это, чёрт подери, интереснейший материал!
Иду не торопясь, время от времени прицеливаясь через объектив фотоаппарата. Седой старик с наградами за франко-прусскую полувековой давности, идёт, опираясь на костыль, и ведёт за руку, очевидно внучку, если не правнучку. Кроха, лет пяти от силы, важная от осознания своей миссии, несёт портрет отца, не вернувшегося с войны.
Спрашиваю одними глазами и получаю такое же безмолвное разрешение от седого патриарха. Забежав вперёд, припадаю на колено — так, чтобы не потревожить ноющую голень. Щёлк!
Снова хожу среди людей, выискивая интересные кадры, наблюдая и слушая. Необыкновенно много интереснейших типажей и сценок, как это всегда бывает в такие минуты. Потом все эти типажи и личности спрячут свои эмоции в пропахший нафталином сундук подсознания, и их лица станут типичными лицами обывателей, неинтересными и не заслуживающими внимания.
Необыкновенно много иностранцев, в военной форме и в костюмах, что и неудивительно. Парад — это апофеоз многодневного торжества Франции в Эльзасе, и сюда, хотя бы на один день, съехались дипломаты, предприниматели, журналисты и Бог весть, кто ещё, притом, чёрт подери, буквально со всего мира!
В двадцать первом веке видеть такое смешение рас, национальностей и религий нормально, но сейчас… очень необычно. Замечаю, что уже настолько вжился в это время, что проходящий мимо азиат или чернокожий, ведущий себя с уверенным достоинством, кажется, чёрт подери, чем-то диким!
Они не вызывают у меня отторжения, но кажется невероятно странным, что китаец (китаец, чёрт подери!) идёт по середине тротуара в костюме-тройке, а не по проезжей части (китаец!), неся на голове тюк с грязным бельём. Отвык…
Мир сейчас такой — расистский, ни черта не толерантный и часто — неприятный. Это пока ещё — не моя Европа…
Кручусь с фотоаппаратом в толпе, чувствуя себя мишенью. Наблюдатели… да есть ли от них толк?! Чёрт его знает!
С другой стороны, я сам предложил идею с провокацией… Анна устроила хорошую взбучку нашим… союзникам или вернее, попутчикам — так, что впечатлила даже меня. Не истерикой и знанием обсценной лексики, о нет…
Это был качественный разнос от человека, получившего на практике хорошие знания по управлению персоналом и практической психологии. Не ожидал, честно говоря. Я привык видеть её «богемной штучкой» и забыл уже, что она из очень хорошей семьи и училась в частной школе, где дают не только и даже не столько знания, сколько связи и умение выстраивать иерархические цепочки в кратчайшие сроки.
За дело получили. Ладно — само покушение, непонятно ещё, была ли это фактическая самодеятельность офицера, внезапно увидевшего «классового врага», или спланированная акция. Если последнее, то зная нравы и обычаи русского офицерства, с их неумением хранить тайны, и зная также о количестве (и качестве!) французской агентуры, пронизывающей Легион, это не могло пройти мимо моих…
… друзей.
Там такие связи, что уже не имеет значения, работает ли человек в одной из спецслужб, или же нет. Но… ладно, это выяснится потом, и выяснится непременно!
Анне, а уж тем более мне, не понравилась манера сотрудничества в стиле «Иди на амбразуру и постарайся не сдохнуть», так что сперва поговорила она, а потом уже и я расставил точки над Ё.
Были принесены извинения и обещаны обещания… Веры этому немного, прежде всего из-за дилетантского, как по мне, отношения к делу.
Союзники мои недурственно разбираются в политике, умеют вести тонкие разговоры и организовывать утечки в прессе. Тонкие интеллектуалы и эрудиты, люди из хороших семей с отменными личными связями, это серьёзный ресурс! Но…
… вот с агентурной работой — проблема. Есть какое-то количество профессионалов или просто дельных людей, знающих улицы и азы детективной работы, но в основном низовое звено представлено молодцами разной степени плечистости, замечательно умеющих подпирать стенку и организовывать массовку.
Сейчас это считается нормальным, даже естественным порядком вещей. Собственно, спецслужбы многих, если не большинства стран так и формируются: наверху, в руководстве и около, интеллектуалы, утончённые молодые люди из хороших семей, а исполнители — выходцы из трущоб, едва (а часто и без «едва»!) не уголовники.
Одни отвечают за сбор информации в Высшем Свете, придумывают изящные, сложнейшие, едва ли шахматные комбинации по вербовке и внедрению агентов влияния. Другие отвечают за силовые акции самого грубого толка, работают среди обитателей городского дна.
Настоящих оперативников очень и очень мало, и все они — на счету, порой буквально — поштучно. А я хотя достаточно ценный союзник, но всё ж таки не настолько, чтобы отвлекать на меня такие ресурсы, по крайней мере — надолго.
Поэтому и приходится, договорившись о кратковременном привлечении оперативников, работать в манере «вызываю огонь на себя», которую лично я терпеть не могу! Она и так-то… не для всех, а уж когда сомневаешься как в квалификации людей на подстраховке, так и подозреваешь возможность интриги, в которой ты всего лишь расходный материал…
… зябко.
Но деваться, собственно, некуда, и лучше, как по мне, пойти на разовый, хотя бы отчасти контролируемый риск, чем постоянно ожидать подвоха. Так что информация о моём желании «пойти в народ» была аккуратно слита, и вот я уже который час изображаю праздного зеваку, постоянно ожидая неведомо чего…
Несколько облегчает ситуацию тот факт, что в некоторых вопросах господа офицеры предсказуемы и просты, как собачки Павлова. Командование Легиона, а вернее всего, офицеры, поставлены, по сути, в безвыходное положение.
Весьма своеобразные понятия чести российского офицерства требуют «наказать» меня, притом непременно своими силами. Положено так, чёрт подери!
Это не секрет для людей, хоть сколько-нибудь интересовавшихся обычаями и нравами воинской касты Российской Империи. В обычай вошло избиения, а то и убийства тех, кто, чёрт подери, дерзнул покуситься на Святое!
Статистики такого рода, по понятным причинам, не велось, да и в прессу, ввиду обыденной избыточности, попадали разве что самые вопиющие случаи, вроде убийства журналиста, написавшего что-то неугодное полковому собранию. Ну или скажем — студента, отказавшегося встать в ресторане при исполнении гимна.
Наказаний, что характерно, господа офицеры не несли вовсе, или наказывались так символически, что обществом (закономерно!) воспринималось это не иначе как издевательство. Главное — хотя бы видимость того, что убитый был смутьяном и мерзавцем, противником политического строя.
На худой конец, доказать, что убитый, покалеченный или просто избитый, как-то задел гипертрофированную и болезненно воспалённую честь благородного офицера, защитника Веры, Царя и Отечества. Привычка к безнаказанности, привычка решать проблемы пулей, плетью и кулаками въелась в господ офицеров до костного мозга, и то, что здесь не Россия, для многих из них не повод отказаться от своей натуры.
А у меня тоже…
… натура! Хочу, чёрт подери, говорить то, что думаю, а не думать, что говорю!
Поэтому и кручусь с фотоаппаратом среди прохожих, постоянно прицеливаясь через объектив, припадая на колено и резко разворачиваясь. Со стороны — энтузиазмом человек горит, а на деле…
… страшно. А фотографии, уж какие получатся — попутно! Хотя стараюсь, да… не люблю делать что-то плохо, да и по совести — не умею.
Военный оркестр играет вальс, и ах, как играет… Блестит на солнце начищенная медь, кружатся на пятачке пары, и воздух напоён счастьем, мёдом и миром… Это всего лишь аромат продающихся неподалёку сладостей и выпечки, но как же гармонично вплетается он в этот жаркий летний день!
Как же хочется остаться… Хочется танцевать с Валери и Анной, не думая ни о чём, а просто кружиться на брусчатке, глядя друг другу в глаза, и ноги сами замедляют шаг, но… надо! Примерившись несколько раз через объектив фотоаппарата, делаю единственный снимок и иду дальше. Всё согласно плану.
Соревнования силачей проводятся в лучшем ярмарочном стили, с поправкой на местные особенности и колорит. Перебивая гомон толпы, орут зазывалы, которым, чёрт подери, и громкоговоритель не нужен! Ох и орут…
Зазывалы, то растягивая слова, то выплёвывая их скороговоркой, приглашают на помост настоящих мужчин — показать свою силу и попытать счастье, выиграть один из призов! Тут же — реклама местных пивных и харчевен, беспроигрышной лотереи и салона подержанных автомобилей. Без пауз!
На помостах силачи в обтягивающих трико. Могучие пузатые дядьки ломают подковы и гнут пальцами монеты, поднимают зубами тяжести под восторженные крики зрителей.
Вперемешку — откровенно цирковые трюки для неискушённой публики, с пустотелыми гирями и подпиленными цепями, и настоящее, достойное. Сходу, если не знать, и не разобраться…
Ходит по помосту могучий африканец в львиной шкуре, обвешанный «настоящими африканскими амулетами» так, что почти не видно кожи. Поигрывает палицей, скалит свирепо зубы, бьёт себя кулачищем в могучую грудь, рыча не хуже гориллы.
— … из племени зулусов! — надрывается антрепренёр, выдавая несусветную чушь, но неискушённой публике хватает…
Ага, дикарь… он приезжал в Москву ещё до войны, знаю его через Гиляровского. Выпускник Говардского[62] Университета, так вот… Не сложилось у него в США, и хотя подробностей не знаю, но очень жёстко не сложилось — так, что и возвращаться нельзя.
Будь у него черты менее негроидные, он мог бы попытать счастье в Южной Америке, но увы…
— … великий воин, голыми руками задушивший льва! Его ассегай не знает промаха, а палица проломила сотни сотен черепов!
Поймав взгляд великого зулусского воина с дипломом Университета, приподнимаю кепку, и вижу едва ответный уловимый кивок. Дальше…
Атлетических развлечений — на все вкусы! Есть откровенно ярмарочные, простонародные — метание бочонка с якобы пивом на дальность, разрубание бревна на скорость. А есть — изыски, где предлагают полюбоваться, как атлеты плетут галстуки из полос железа, рвут пальцами монеты и аккуратно укладывают лопатками на помост зрителей, решивших попытать счастье в схватке с именитым силачом.
— … Капитан воздуха и Король железа, — слышу я где-то вдали и начинаю идти туда, где объявили легендарного Заикина.
«Если и там не будет, — мелькает усталое, — то хватит на сегодня! Полчаса ещё такого топтания на нервах, и мне на всё плевать будет, Керенского в упор не замечу».
Сделав несколько фотографий Заикина и покружившись вокруг помоста, ежесекундно испытывая дичайшее напряжение, отошёл в сторонку. Перерыв…
Приваливаюсь спиной к стене красного кирпича, и пошарив по карманам, достаю портсигар. Кепка на глаза, ремешок фотоаппарата небрежно намотан на кулак. Закуриваю, не забывая сканировать обстановку.
«А пальцы-то подрагивают» — отмечаю машинально и делаю первую затяжку. Давно не курил, и потому сразу затуманилось в голове. Медленно выдохнув через нос, кашляю…
… и краем глаза замечаю двух офицеров в форме Легиона.
Бешено заколотилось сердце, и разом, вдруг, отступила усталость. Делаю условленный жест сопровождающим…
… и сплёвываю, ничуть не фигурально! Да чёрт бы вас… Поклясться готов, что их заметили только сейчас, по моей наводке! Это, чёрт подери, лучшие… якобы.
Настроение, и без того ни к чёрту, стремительно ухнуло вниз. Союзнички…
Сдвинув на затылок кепку, чтоб уж наверняка опознали, делаю ещё несколько затяжек, не чувствуя никакого вкуса. Заметили… вот теперь — точно заметили! Вон как пошли… чуть не строевым!
— Ну… — говорю неведомо кому и зачем, — поехали!
Затушив окурок в карманной пепельнице, прячу её в карман и отлепляюсь от стены. Хочется верить, что сейчас я играю достаточно достоверно… ну да лишь бы клюнули!
Иван Заикин демонстрирует на помосте чудеса силы и артистизма. Хорош как всегда! Честно слово, он бы и в двадцать первом веке не потерялся!
Кружусь вокруг, то припадая на колено, то привставая на цыпочки, и постоянно оборачиваясь, но разумеется — в рамках роли! Ну, как умею…
«Не двое, — отмечаю машинально, — трое… А здоровые-то какие!»
Становится зябко, но я ни-че-го не замечаю… Только вот кислый комок подступает к горлу, разъедая гортань. Сплёвываю…
… а легионеры всё ближе…
Отслеживаю их боковым зрением и… ах, как же это тяжело — делать вид, что не замечаешь!
— Сволочь краснопузая… — мятно выдыхает поручик, опуская на мою голову закованный в металл кулак, от избытка усердия роняя свою щегольскую фуражку на истоптанную тысячами ног брусчатку.
Ухожу нырком, пропуская удар над плечом, и… чёрт подери! Недооценил противника!
Неожиданно длинные, чуть ли не в три дюйма, шипы окопного кастета задевают плечо, разрывая ткань пиджака, начавшего набухать кровью. Боли пока нет, но по опыту знаю, она придёт потом.
А пока… носком ботинка бью нападающего по щиколотке, вкладываюсь всем весом в удар по почками. Уперевшись ступнёй в откормленную задницу несостоявшегося убийцы, толкаю вперёд, на экспрессивного, очевидного подвыпившего бугая в потёртом, лоснящемся на локтях пиджаке не по размеру.
— Эй! — возмутился тот, поворачиваясь и отмахиваясь от нежданного подарка и набычивая разом побагровевшую шею, но удерживаясь пока от драчки, опасаясь, очевидно, связываться с вооружёнными военными, — Аккуратней!
Не удержавшись, бугай отталкивает жопастого поручика и демонстративно хрустит массивными кулачищами, сопя перебитым носом. Ох, как же ему хочется вмазать наглецу… но жёлтая кобура, из которой торчит массивная рукоять огромного револьвера охлаждает пыл.
С двумя оставшимися чуть проще, но если бы мне было нужно только уложить их… Внимание, чёрт подери! Мне нужно внимание толпы!
Такое, чтобы все видели — вот они, агрессоры! Они напали, все это видели! А ещё хотелось бы вовлечь окружающих в мои разборки с Легионом… но это уж как получиться!
Увернувшись от молодецкого удара второго, подпоручика с избыточно массивной челюстью и физиономией, более подходящей плакатному гангстеру времён Сухого Закона, пробиваю ему в печень, и наступив на ногу, толкаю. В последний момент корректирую падение — так, чтобы он задел плечистого здоровяка, такого же бугаистого и несдержанного, как первый.
— Да чтоб тебя! — ругается обыватель, не решаясь тронуть толкнувшего его человека в военной форме.
— Молчать… — страшно шипит обладатель гангстерской физиономии по-русски, и как-то очень привычно награждает обывателя оплеухой.
А я, увернувшись третьего легионера — пахнущего потом и луком немолодого прапорщика с рыхлым рябым лицом, попытавшегося обхватить меня длинными руками, использую свой фотоаппарат как кистень, стёсывая корпусом скулу и весьма обильно пуская кровь из мясистого носа.
— … аж ты гнида! — слышу яростный рёв и вижу бугая, сидящего на гангстере из Легиона и методично вбивающего его рожу в брусчатку, — Меня… француза… в моей же… стране…
Гангстер в военной форме пытается защищаться, выбраться из-под сидящей на нём огромной туше, но морда у него уже (в секунды!) окровавленная и не соображающая. Он пытается то защищаться от падающих на него чугунных кулаков, то вытащить револьвер, но француз действует весьма умело, показывая неплохую школу рукопашного боя, и пожалуй, немалый опыт траншейных схваток. Чёрта с два у такого вырвешься!
«Ах ты чёрт…» — успеваю подумать я, видя, что легионерам спешат на помощь товарищи. Вряд ли это спланировано, скорее сработало привычное «Наших бьют», но всё равно…
… кажется, ситуация выходит из-под контроля!
Перестав играть с добычей, носком ботинка бью под колено рябого, заставляя припасть к земле, и тыльной стороной кулака — в стриженый затылок, не жалея сил. Нокаут!
Окровавленная физиономия падает на брусчатку, и тут же кто-то из толпы, отмахиваясь от наседающего легионера, наступил рябому на локоть, выгнувшийся в неестественном направлении.
Пару секунд спустя невысокий, но очевидно злой и боевитый француз, походя добавил рябому прапорщику ногой под рёбра, и крутанувшись на носке, совершенно кошачьим движением, растопыренной пятернёй ударил набежавшего легионера с унтерскими лычками, целясь пальцами в глаза.
Истошный, нечеловеческий вопль, и унтер, скорчившись эмбрионом на брусчатке, зажимает лицо руками. Мне его на мгновение даже жалко стало…
Подбежавший на крики штабс-капитан со смутно знакомой физиономией, щеря нечастые желтоватые зубы, уже рвёт из кобуры револьвер…
… и время остановилось. Никаких сомнений, ничего… этот идиот, ушибленный войной, точно будет стрелять! На поражение! В глазах у него — жгучая, очень личная ненависть. Не-ет… это не просто решение полкового собрания, я ему, лично ему, где-то перешёл дорогу!
Рвусь вперёд изо всех сил — так, что нога взорвалась болью, и заныло задетая кастетом плечо, но я успел.
Н-на! Выхваченным из ножен коротким, бритвенно-острым кинжалом, режу по руке, в которой уже зажат револьвер. С силой!
Не могу поклясться, но кажется, пальцев у него станет поменьше!
А потом гранёной рукоятью кинжала ломаю ему подбородок, выкрашивая зубы и уродуя навсегда.
Оттолкнувшись, прыгаю навстречу тому, с кастетом… Ногой в живот, увернуться от молодецкого удара закованной в сталь руки, и в лучших традициях тайского бокса — коленом в голову, ломая лицевые кости. Нокаут!
А вокруг уже разворачивается драка — массовая, ярмарочная…
— Присаживайтесь, месье, — коротко приказал немолодой жандарм, на миг отрываясь от бумаг и поднимая на меня воспалённые, красноватые глаза с набрякшими веками. Надавив большим пальцем в подключичную ямку, адъютант[63] усадил меня на стул и встал сбоку, оставив рукуна плече.
Я попытался было поудобней устроиться на стуле, но рука жандарма на плече стала жёстче, а стул, такое впечатление, и не должен быть удобным — по определению. Ну да старые штучки…
Вяло оглядевшись, прикидываю расположение стула по отношению к письменному столу, лампу на столешнице, и все те мелочи, долженствующие доставлять допрашиваемому психологические и физические неудобства. В рамках Закона, разумеется — очень свободных и вольно трактуемых рамках.
«Вас на стажировку в НКВД надо» — пришла очень странная мысль, и за каким-то чёртом подсознание заняло себя тем, что начало набрасывать «усовершенствования» в кабинет жандарма. Поймав себя на том, что ищу, где здесь можно впихнуть зубоврачебное кресло, попытался пожать плечами, удивляясь собственной дурости, и снова ощутил тяжёлую, каменную ладонь адъютанта, с силой вжавшего меня обратно в скрипнувший стул.
А, ну и ладно… Остатки адреналина потихонечку ушли, и накатила усталость. Начало ныть задетое кастетом плечо, напомнил о себе раненый бок. Пальцы ещё…
Развернув ладони тыльной стороной к себе, принялся тупо рассматривать окровавленные ногти, мучительно вспоминая, а что же, собственно, это такое? Я, что закономерно, оказался в самом эпицентре массовой драки, а там пришлось не только бить и уворачиваться, но и хватать, бросать, толкать…
А может, я последовал примеру того француза с кошачьей лапой и саданул пальцами кому-нибудь по физиономии? Чёрт… не помню.
В целом — помню, но некоторые моменты явно выпали из памяти. Хреново…
— … эй, да какого… — послышался возмущённый возглас в коридоре, слышимый даже за закрытой дверью.
— … я из тридцать шестой пехотной и…
Гул голосов за дверью сливается в нечто единое, лишь изредка можно разобрать отдельные слова или фразы. Непроизвольно прислушиваюсь, подсознательно пытаясь составить картину происходящего в коридоре, но мозг за каким-то чёртом начал подкидывать мне всякую ерунду, вроде обстановки в канонном полицейском участке из американских фильмов сто лет тому вперёд.
Попытавшись отрешиться от происходящего в коридоре, переключаю внимание на кабинет, рассматривая в нём каждую деталь.
Жандармский капитан всё так же возится с бумагами, вздыхая, щурясь и хмуря кустистые брови, одна из которых перечёркнута изрядным шрамом. В кабинете пахнет мастикой для паркета, табаком и бумажной пылью от сотен и сотен пухлых папок с вываливающимся нутром, громоздящихся на полках.
По всему видно, что это казённый кабинет, но это, чёрт подери, всё ж таки Франция! Пусть мебель в царапинах и сколах, в каких-то подозрительных пятнах! Пусть картонные папки с делами пахнут старой бумагой и всем, что они только впитали за месяцы и годы обитания в кабинете!
Но есть и большой фикус, горшки с цветами и вьющимися растениями на подоконнике и на стенах. Есть статуэтки, плед на спинке стоящего в углу кресла и …
… неуловимый, но явственный флер уюта, совершенно удивительный в столь неуютном учреждении.
Зеваю… неожиданно для себя, и как могу, потягиваюсь под рукой жандарма. Я грязный, пыльный, и по-хорошему, мне нужно как минимум как следует умыться, причесаться и почистить одежду, но… да и чёрт с ним!
Накатило состояние какого-то медитативного покоя, и пожалуй, безразличия. Неудобный стул и Рука Закона на плече? Да и чёрт с ними…
Солнечные лучи, проникнувшие в распахнутое окно, бликами играют на натёртом паркете, и в этих бликах танцуют почти невесомые, но явственно видимые пылинки. Залетевшая в окно бабочка, покружив по кабинету, села на миг на потолочный вентилятор и осенним листком сорвалась вниз.
Сатори[64]? Нет… Наверное нет. Но всё же, всё же… я немного не здесь и не сейчас.
По-видимому, поняв моё состояние, капитан перестал изображать возню с бумагами, отложив их в сторону и откашлявшись, начал допрос.
— Имя, гражданство и род занятий, — скучным голосом поинтересовался капитан и уставился на меня рыбьим взглядом, ожидая ответа.
— Стоп! — неожиданно сказал он, не дожидаясь, пока я отвечу, и встал из-за стола, выйдя за дверь, — Пьер! Где там его черти носят!
Несколько секунд спустя в кабине вошёл немолодой капрал с уныло обвисшим красноватым носом и большими, вывернутыми наружу ноздрями, из которых торчат пучки волос, и устроился в углу, за столом с печатной машинкой. Зевнув украдкой, он вытащил из ящика письменного стола папку, взял в руки перо и кивнул шефу.
— Имя, гражданство и род занятий, — повторил капитан.
— … кто именно пригласил вас участвовать в Кубке Эльзаса и каким образом…
Капитан, пытаясь поймать меня на противоречиях или вывести из равновесия, раз за разом задаёт одни и те же вопросы, заходя с разных сторон. Чтобы я ни сказал, в ответ слышу недоверчивое хмыканье, вижу вздёрнутые брови и прочие выражения недоверия.
Даже не обидно… вот честное слово! Я в юности… в той юности, не единожды попадал на допрос в полицию, да и потом, в качестве нелегального эмигранта, сталкивался не раз и не два. Привык…
— … что именно связывает вас с Русским Легионом Чести, и в чём именно заключается ваш конфликт?
«Что-то новенькое» — машинально констатирую я, но впрочем, вяло. Перегорел…
— Это вопрос скорее философский, — в общем-то честно отвечаю я, — Я считаю, что у любого человека есть неотъемлемые права, а они полагают, что права есть у совершенно конкретных людей, а всех остальных — обязанности.
— Как? — капитан внезапно ожил, — Повторите пожалуйста, месье.
Не жалко…
— Однако… — повёл шеей жандарм и откинулся на спинку стула, подав удерживающему меня адъютанту какой-то знак. Каменная длань исчезла с моего плеча, и я, воспользовавшись этим, уселся чуть удобней.
Разговор наш переменил тональность, став не то что дружеским, но всё ж таки более человечным. Я не обманываюсь…
С учётом возраста и чина, жандарм просто поменял модель поведения, раз уж старая не работает должным образом. Это, разумеется, не отменяет его интереса ко мне и к ситуации в частности.
— А всё-таки? — интересуется он, доверительно понижая голос и наклоняясь вперёд, — Не для протокола… Может быть, у вас с офицерами Корпуса[65] остался тлеющий конфликт ещё со времён пребывания в Российской Империи? В чём суть вашего конфликта… хм, если можно, с менее философскими формулировками.
— Понимаете, Алекс… я могу вас так называть? — осведомляется жандарм, доставая папиросы и закуривая, — Я не слишком-то доверяю прессе… профессиональный цинизм, сами понимаете. Но я не могу не спросить вас, раз уж такие материалы появились у наших репортёров…
Он делает драматическую паузу, но видя, что я не собираюсь как-то оправдываться, не понимая сути вопроса, продолжает, не слишком хорошо скрыв раздражение.
— Всё эти… — капитан скорчил гримасу, — слухи. Понимаете? Якобы вы в России сделали что-то не вполне достойное, и потом русские офицеры, не считая уместным воздействовать на вас законными методами или вызвать на дуэль, действуют столь… радикально?
— Если только в политическом смысле, — пожимаю плечами, не обращая внимания на боль, — Назвав Дом Романовых, а вместе с ним и значительную часть российской аристократии и чиновничества Говорящими Жопами, я, некоторым образом, нанёс им несмываемое оскорбление. Хотя…
Снова пожимаю плечами.
— … полагаю, что не сказал ни слова неправды — если толковать мои слова метафорически.
— А я-то думал! — восторженно захихикал капрал в своём углу, — Жопы, ха! Говорящие!
Осёкшись под взглядом начальника, он продолжил хихикать беззвучно, глядя на меня таким взглядом, будто собрался брать у меня автограф сразу после допроса.
— Хм… — глубокомысленно заметил капитан, давя усмешку, — Это интересно… Однако, насколько мне известно, у вас и во Франции произошёл конфликт с командованием Легиона, и уже, как я понимаю, по другому вопросу.
— Совершенно верно, капитан, — спокойно соглашаюсь с ним, — столкнувшись с русскими военными рабочими и немного разобравшись в ситуации, я попытался хоть немного исправить положение, но столкнулся с нежеланием что-либо делать.
— Однако… — усмехаюсь сухо, — если я могу понять… Понять, но не простить (!) служителей французской Фемиды, на которых было оказано чудовищное, просто беспрецедентное давление — как со стороны ряда видных французских политиков, так и общественности, изрядно разогретой этими самыми политиками. Но вот понять офицеров…
— Нет, месье капитан, — качаю головой, — не могу! Я считаю, что именно офицеры Корпуса виноваты в том, что не сумели удержать дисциплину среди рядовых. Не сумели нейтрализовать агитаторов и объяснить солдатам цели войны. Не сумели объяснить, что война уже заканчивается, и именно от них во многом зависит, как её окончание встретит Россия. Не сумели объяснить, что в противном случае все колоссальные потери будут напрасными.
— Интересная точка зрения, — нейтрально заметил жандарм.
— Уж какая есть, — отвечаю равнодушно, — Но главное даже не то, что офицеры Корпуса не справились со своей работой, а в том, что они умыли руки, понимаете? Вместо того, чтобы принять свою вину и попытаться исправить ошибки, они отошли в сторону и отказались хоть как-то помогать своим солдатам.
— Бунтовщикам, — сказал капитан.
— Бунтовщиками, — соглашаюсь с ним, — Но даже бунтовщики — это их солдаты, за которых офицеры несут прямую ответственность. А эти…
Чувствую, как на лицо вылезает кривая усмешка.
— … мало того, что умыли руки, так они ещё и начали мешать тем, кто занялся судьбами солдат! А я…
— … ткнул их мордами в собственное дерьмо, и они никогда этого не простят!
Задумчиво покивав и затянувшись в последний раз, жандарм спохватился, снова натягивая маску недоверчивого служаки, подозревающего меня во всех грехах.
— Есть что-то помимо политики? — с акцентированной скукой интересуется капитан, давя окурок о дно латунной пепельницы, и опираясь подбородком на волосатый, мосластый кулак с расплющенными мозолистыми костяшками.
— Ставки на спорт, — отвечаю, не раздумывая ни единой секунды, — С точки зрения букмекеров я очень нестабильная и неудобная фигура, которую почти невозможно просчитать, а сам факт моего участия в боях для них — потери миллионов, если не десятков миллионов франков.
— Кхе! — поперхнулся жандарм, — Вы думаете? Впрочем…
Он замолк, нахмурив лоб, и, кажется, уже не играя, а я решил добавить угля в топку его мыслительного процесса.
— Я не стал бы обвинять ВСЕХ офицеров, пытавшихся убить меня, в сговоре с букмекерами.
— По словам офицеров Легиона, не было никакой попытки вашего убийства, — сухо поправляет меня жандарм, — Это всего лишь ваше предположение, а истину может установить только суд.
Вздёргиваю бровь на столь странное заявление, но не спешу оспаривать его слова, продолжая, как ни в чём ни бывало:
— Полагаю, это простые исполнители, — подпускаю в голосу толику сомнения, — может быть даже — прекраснодушные идиоты с искаженным пониманием действительности. Но вот те, кто их направил…
Не договорив, замолкаю и пожимаю плечами, давая капитану возможность додумать. Версия с букмекерами хороша тем, что её в принципе невозможно опровергнуть. Господа офицеры, помимо пьянства, испытывают заметную склонность к азартным играм, да и вообще не отличаются особой щепетильностью.
В большей или меньшей степени это относится к вооружённым силам любой страны, ибо армия является срезом общества, что относится в том числе и к офицерскому составу. Если же страна больна, если она переживает духовный и идеологический кризис, то в первую очередь это болезненно, подчас карикатурно отражается на армии.
Кто бы что ни говорил, но среди военных — всегда, во все времена и во всех странах, много больший процент личностей, склонных к насилию. Людей, которые в силу разных причин не нашли себе места, или просто не видят… не хотят видеть себя в гражданской жизни.
Достаточно много фанатиков Идеи, притом не слишком важно, а собственно, какой именно? Военный мундир, полковой марш и флёр некоей избранности, инаковости, идеально укладывается в рамки едва ли не любой идеологии.
Хватает обычных приспособленцев и бездельников, которые, спрятавшись за трескучей мишурой о Долге и Чести, устраиваются поудобней. Они замечательно умеют нажимать голосом как на призывников, так и на людей гражданских.
Сурово повествуя об «обязанности стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы» и «не щадить своей жизни», они говорят заученными, рублеными, патриотичными фразами. Сами же приспособленцы, как правило, устраиваются замечательно удобно, и отнюдь не спешат класть животы ни за други своя, ни за Отечество.
Тяготы и лишения, вкупе с почётной обязанностью умирать за Отечество, достаются на долю призывников и немногих идеалистов, причём (вот совпадение!), возникают они, как правило, потому, что приспособленцы в офицерских погонах самым решительным образом не выполняют свои должностные обязанности.
Есть в армии и люди с психопатическими чертами характера, которые странно смотрелись бы в жизни гражданской, но замечательно востребованы в армии, при толике удачи делая недурную карьеру.
Понятия Офицерской Чести, о которых они любят высокомерно цедить сквозь зубы, не мешают пить до белой горячки, бить по морде безответных солдат, запускать руки в ротную или полковую казну, проматывать имения, мухлевать в карты, бесчестить девиц и делать всё то, что казалось бы, делать не до́лжно. Да, иногда стреляются… но только в том случае, если правда грозиться выйти наружу, да и то, по совести, не так часто, как это принято считать.
Да собственно, какая может быть мораль у людей, которые готовы убивать и умирать, притом не только врага внешнего, но и в первую очередь — собственных граждан? Картечь по безоружным крестьянам, военно-полевые суды с нарушением любых норм Закона, и вовсе бессудные расстрелы — это всё они.
В мирное время мораль ещё держалась в каких-то рамках, а уж после нескольких лет войны… Право слово, достаточно изучить историю наёмников и вспомнить знаменитое «Город на три дня», как иллюзии падут. Не все такие… даже не большинство, но и обольщаться не стоит.
Старшие офицеры, за нечастым исключением, участвовали в подавлении бунтов времён Первой Революции. Они лично стреляли в безоружных демонстрантов и отдавали приказы солдатам, вешали, выносили смертные приговоры заведомо невиновным.
Позже, с началом войны, они выселяли людей из прифронтовой полосы — с чудовищными злоупотреблениями и некомпетентностью, что привело к огромной смертности среди озлобившегося мирного населения. Они брали в заложники граждан собственной страны[66], требуя беспрекословного повиновения, и вешая стариков при малейшем поводе, а часто — выдумывая этот повод.
Они поднимали роты и полки в полный рост на пулемёты, зарабатывая ордена за лихие атаки. Они ожесточили аморфную солдатскую массу своей жестокостью, бездарностью и воровством…
… и ничуть не удивительно, что после Революции солдаты ответили им взаимностью! С офицеров срывали погоны, избивали на улицах, поднимали на штыки и забивали ногами и прикладами так, что после нельзя было опознать тело в человеческом фарше пополам с грязью и лоскутами обмундирования.
Лопатами дворницкими с брусчатки соскребали! И воют потом вдовы — Господи, за что?! Они же всю жизнь служили России! Они защищали её, Господи…
Стискивают зубы сыновья-гимназисты, обещая отомстить, и шли… уже идут в Добровольческую Армию. А там, пылая жаждой мести, упиваются кровью, порождая новую жестокость и не понимая потом, а их-то за что?!
— … пропустите… Да пропустите же, я вам говорю! — услышал я в коридоре знакомый голос, — Тысяча чертей… вы хотите иметь дело с Парижской коллегией адвокатов, я правильно понимаю!?
Дверь распахнулась, и ворвался Даниэль, похожий на Духа Мщения или иную, не менее инфернальную и романтическую сущность. Лицо его пылает праведным гневом, губы плотно сжаты, а энергичная поступь и размашистые, резкие движения без лишних слов демонстрируют всю степень негодования.
— Капитан Видаль… — едва заметно склонил голову адвокат, выдыхая с шипеньем. Некоторое время они меряются взглядами… и чёрт подери, я даже не представлял, что мой смешливый приятель может быть таким устрашающим!
Сейчас он — воплощение самой Фемиды и Немезиды, их аватар, проявлённый в тварном мире. Отголоски божественного столь явно присутствуют в его ауре, а подрагивающем вокруг высокой фигуры воздухе, что проняло даже меня.
Капитан, при всём моём уважение к старым служакам, не тянет… Он, чёрт подери, всего лишь человек! А Даниэль…
… да чёрт подери, он одним своим присутствием увеличивает гравитацию! Пространство трещит и изгибается подле него, сстуливая жандарма своей тяжестью.
— Я забираю месье Пыжова, — спокойно сказал юрист, улыбаясь неприятно и очень… очень адресно.
— Кхм, — кашлянул жандарм и попытался противопоставить Божественной Воле устрашающую обыденность французской бюрократии. Даниэль слушал цитируемые параграфы, ссылки и постановления, неприятно улыбаясь.
— Закончили… пока ещё капитан? — тяжело уронил он и склонил голову набок — еле-еле… буквально на несколько градусов. Усмехнувшись, Даниэль перекрестился по католически и приложил два пальца к моему плечу, показав жандарму кровь.
— Не оказание медицинской помощи… дальше объяснять?
— Не стоит, — помрачнел пока ещё капитан, пытаясь сохранить осколки треснувшего самоуважения.
На выходе из полицейского участка нас уже ждёт изрядное количество народа, и сразу…
— Месье Пыжофф! —
— … правда ли, что… — начало и конец вопроса тонут в гомоне, а незадачливого репортёра оттеснили куда-то назад.
— … расскажите о попытке убийства, месье Пыжофф! — машет блокнотом крепкий эльзасец, привлекая к себе внимание.
— Что вы можете сказать о безобразной провокации, организованной вами на празднике, месье Пыжофф? — это, судя по отчётливому акценту и нездоровому цвету лица, парижанин. Высокий, но несколько одутловатый немолодой мужчина, физиономия которого отчётливо показывает пристрастие к определённым порокам, старательно отрабатывает гонорар, смещая акценты в сторону, выгодную его нанимателям.
Ну, в эти игры можно играть вдвоём… В этот раз мои союзники, кажется, подготовились как следует! По крайней мере, вижу в толпе тех здоровых парняг, которые помогли мне в первую минуту после покушения.
Одни из них, потирая запястья со следами слишком тесных наручников, наклонив голову, внимательно и очень мрачно случает одного из наших, постоянно кивая и что-то односложно отвечая.
— Месье… и мадемуазель! — Даниэль, сняв шляпу и прижав руку к груди, кланяется затесавшейся в толпу девушке, представляющей какой-то журнал, — Я прекрасно понимаю ваш интерес! Общественность должна знать о случившемся!
Хотя мы и репетировали некоторые моменты, нужно сказать, что Даниэль поражает. Это актёрское мастерство высочайшего класса! Потрясающий, просто невероятный накал искренности и эмоций. А этот звучный, хорошо поставленный голос, обрушивающийся на слушателей будто с Небес!
Буквально в несколько предложений он напоминает мою предысторию. Всё очень по делу, не оспорить ни на единую запятую, но…
… вот я уже не подозрительный тип со странными наклонностями, а неравнодушный гражданин, настоящий республиканец по духу и убеждениям. Организация студенческой Дружины, жёсткая критика монархии, непосредственное участие в боях при защите молодой Республики…
Не жалея красок, но всё так же лаконично, Даниэль повествует о моих успехах на ниве науки, и…
— … больше часа продержали в участке, ну удосужившись оказать элементарную медицинскую помощь!
Истинный француз, республиканец, сторонник демократии, Даниэль взбешён, и это, чёрт подери, искренне!
… просто немного акцентировано.
Здесь же, не отходя от полицейского участка, я слегка нарушаю существующие сейчас правила приличия, снимаю пиджак и рубашку. Все желающие смогли полюбоваться запёкшейся на моём плече кровью. А заодно — багровым рубцом с полудюжиной швов на правом боку.
Затем, сбивая фокус, о своём участии в драке коротко говорят свидетели, а их, чёрт подери, предостаточно! Я — снимал, а они — злодеи, подкрались, пытались убить во-от такенным кастетом! Сволочи какие!
Заодно достаётся всем-всем понаехавшим, нарушающим безобразия!
— … вся это марокканская сволочь, черномазые… — добропорядочный француз сплёвывает под ноги, а чуть погодя в число «сволочи» попадают и русские.
Не все! Далеко не все… спохватывается добропорядочный французский обыватель, делая неуклюжий реверанс в мою сторону. Но…
… зарубочка в сознании сделана.
— Месье, мадемуазель… — снова я, — прошу простить, буду краток! Вечером у меня бой…
… и толпа взорвалась! Если это не сенсация, то что же, чёрт подери, можно назвать сенсацией!
Внутри меня аж корёжит от необходимости отыгрывать предводителя спартанцев, но чёрт подери, глупо упускать такую потрясающую возможность! Даже, чёрт дери, не глупо, а грешно!
— … я равнодушно отношусь к чемпионским регалиям, но не найдя иного способа привлечь внимание к бедственному положению моих соотечественников во Франции, решил согласиться на участие в матче.
— Получается, вам это покушение выгодно? — прервал меня немолодой репортёр, говорящий на французском с отчётливыми американским акцентом.
— Если только тактически, — не отрицаю вовсе уж очевидного, — При выстраивании хоть сколько-нибудь долгосрочной стратегии, а я склонен именно к такого рода действиям, эти покушения очень сильно мне мешают.
— Поверьте, — кривлюсь в усмешке, — я сумел бы найти менее опасные информационные поводы для того, чтобы привлечь внимание прессы!
В толпе засмеялись, пошли шутки про «Романовские задницы», и в общем, это моё утверждение восприняли благосклонно. Были, разумеется, и недовольные, а также проплаченные, но их голоса в этот раз оказались в меньшинстве.
— Месье Пыжофф, что вы скажете о ваших несостоявшихся убийцах и вашей позиции?! В чем, собственно, ваши разногласия!? — протиснувшись вперёд, выкрикнула девушка.
— Я считаю, что у любого человека есть неотъемлемые права, а они полагают, что права есть у совершенно конкретных людей, а всех остальных — обязанности, — ещё раз говорю я, — Но ничто не свернёт нас на пути к Свободе! Мы не должны позволить страху встать у нас на пути[67]!
— Месье Пыжов, — вперёд протискивается Щеглеватов, — вы считаете, что покушения на вас — попытка заставить замолчать не только вас, как одного из лидеров Российского студенчества, но и всё студенчество, всю молодёжь Российской Республики?
— Да, чёрт подери! — не задерживаюсь с ответом я, искренне благодарный за столь своевременный вопрос, — Эти люди, отчаянно цепляющиеся за ускользающую власть, готовы на всё!
— Но разве они не ваши союзники в борьбе с большевизмом?! — выкрикивает из задних рядов кто-то, оставшийся безымянным.
— Союзники? — немного театрально задумываюсь и качаю головой, — Едва ли! Их цель — не победа над большевистскими фанатиками[68], организовавшими переворот. Повторюсь! Цель этих людей — вернуть себе власть, уничтожив робкие ростки демократических институтов, едва пробившиеся в нашей стране.
— Они хотят, как и прежде, стоять НАД Законом, — выделив голосом, делаю небольшую паузу, обводя собравшихся взглядом, — Они хотят, чтобы люди, лишённые права голоса, платили налоги и повиновались правительству, которое никак не отвечает перед ними!
— Да! Они много говорят о необходимости борьбы с большевистской угрозой, о необходимости сплотиться. Но много ли веры их обещаниям, если они уже сейчас требуют себе диктаторских полномочий, отвергая не только Дух, но и Букву и Демократии?!
— Союзники ли? — качаю головой, — Едва ли! Своими действиями, своей попыткой ввести диктатуру и уничтожить любое инакомыслие, только ожесточают население!
— Вы хотите сказать, — выскочил какой-то бойкий господин с горящими глазами и итальянским акцентом, — что русские офицеры являются противниками Демократии?!
— Да нет же! Нет, чёрт подери! Я говорю о совершенно конкретных личностях, готовых пойти на любые преступления, лишь бы удержать власть! О людях, готовых пойти по трупам, готовых стоять по колено в крови, не защищая свою Родину, а единственно — образ жизни, привилегии, возможность стоять над Законом!
— Большинство офицеров — люди порядочные…
«Х-ха!»
… и стоят на стороне демократии. Но привычка к субординации, почтение к высоким чинам и полное непонимание политических реалий приводят их под знамёна негодяев и подлецов!
— Сюр! — восклицаю я, — Но таковые реалии Гражданской Войны в современной России! Я призываю всех офицеров задуматься, на чьей же стороне они воюют!
Пауза… и я заговорил медленно, роняя слова.
— Если командование говорит вам о необходимости диктатуры, без которой погибнет Россия. О ненависти ко всем инакомыслящим. О необходимости карать, приводить к повиновению, необходимости массовых расстрелов…
— … задумайтесь! Вы уверены, что выбрали правильную сторону?
Развернув зашуршавшую газету, ещё пахнущую типографской краской, нетерпеливо пролистываю страницы. Парад, историческая речь Пуанкаре, наши доблестные союзники…
— А! Вот и я! — цепляюсь глазами за текст в самом низу разворота.
— Четвёртая полоса? — констатирует Анна, заглядывая через плечо. Шёлковая прядка её волос, выбившаяся из причёски, щекочет мне ухо и пробуждает желание понежничать, которое, признаться, давлю не без труда, — Это успех!
— Так-то да… — с толикой сомнения говорю я, не желая спорить. Права она, права… без сомнения права! Статья, хоть бы самая маленькая, в значимой, пусть даже региональной газете, это и правда — достижение.
Меня посчитали достаточно интересным, чтобы написать (почти без правок!) небольшой материал. При наличии столь значимых информационных поводов, это, чёрт подери, нешуточный повод для гордости! Вот только гложут сомнения, а запомнит ли меня обыватель?
На фоне «Исторической речи», прошедшего в Страсбурге парада, «наших славных союзников», уже подписанных договоров и продолжающейся делёжки Мира я могу потеряться в этом побулькивающем ведьминском вареве. Так… щепотка перца, придающая блюду пикантную остроту. Необязательная пряность.
По-видимому, поняв мои сомнения, Анна, зашуршав газетными листами, быстро нашла заметку обо мне в другой газете, а потом ещё, и ещё… Справедливости ради, все они были на последних листах, а кое-где и в отделе «Курьёзы».
«Ле Фигаро», правда, напечатал меня аж на второй странице, но с такими комментариями и карикатурами, что я не уверен, а к лучшему ли? На выпады в свою сторону я нисколько не обижаюсь…
… хотя кого я обманываю! Неприятно, чёрт подери! Вроде как и стою за свободу прессы, но когда пишут не просто оскорбительные гадости, а изрядно притом перевирают суть произошедшего, хочется сунуть кулаком в рыло!
С другой стороны… это же «Ле Фигаро», одна из самых массовых газет Франции! Замолчать случившееся будет не то чтобы вовсе невозможно, но как минимум проблематично.
— Вот ещё… — включилась в процесс Валери, подсовывая мне очередную газету с заметкой.
— Благодарю… — касаюсь её руки. Засмеявшись, девушка наклонилась и мимолётно поцеловала меня в губы, после чего, присев справа на подлокотник кресла, приобняла меня за плечи.
Анна, выразительно закатив глаза и сделав было шаг в сторону, усмехнулась и последовала примеру подруги. С некоторых пор у них что-то вроде соперничества, что как по мне — очень странно, если учитывать, что Анна по-прежнему скорее девушка Валери, нежели моя. Ну да женская психология… к чёрту!
Даниэль, хмыкнув еле заметно, промолчал, принявшись раскуривать сигару. Он, разумеется, прекрасно осведомлён о нашей жизни втроём, да и не скроешь такие вещи от наблюдательных парижан — при всём желании. А уж когда это и не скрывается…
… чудо, что французской прессе эта сторона моей жизни пока неинтересна. Быть может, разумеется, информация не просочилась пока ещё за пределы близкого круга… но это уже фантастика!
Стук в дверь прервал мои размышления. Пыхнув сигарой и выразительно посмотрев на вскочивших девушек, Даниэль пошёл к двери.
Врач с медсестрой, фотограф, секунданты… номер быстро заполнился народом и началась та суета, без которой я предпочёл бы обойтись. Все вошедшие громко говорят, все курят и все, решительно все (!) считают своим долгом высказать своё мнение по тому или иному поводу.
Предстоящий бой, моя речь, как я должен держаться на публике, и кому, собственно, должен…
… и выходит так, что решительно всем!
От меня требуется внимать, кивать и разумеется — следовать их мудрым советам. Киваю, да…
… но разумеется, не слушаю! Это всё так… персонажи, я бы даже сказал — проходные. Я, честно говоря, даже не пытаюсь их запоминать.
Укладываю в голове, кто есть кто, ну и кратенькое досье, это у меня давно на автомате выходит, с Сухаревки ещё. А так, чтоб всерьёз… да к чёрту! Потом, если будем сотрудничать или как-то пересекаться всерьёз, быть может, а пока оно и ни к чему.
Месье Кольбер снял бинты, и хмурясь, осмотрел раненое плечо, многозначительно переглядываясь с фрекен Бок.
Воспаление, начавшееся было после часа без медицинской помощи у жандармов, пошло на спад, однако же рана выглядит не слишком хорошо. Рваное поверхностное ранение, отягощённое ушибом и расплывающимся синяком, обещает проблемы. В другое время я бы не подумал выйти на ринг, но сейчас, чёрт дери, надо!
… впрочем, от этого не легче.
Фотограф, возбуждённо сопя и кружа вокруг, как акула при виде жертвы, слепит глаза вспышкой, делая десятки снимков. Он, говорят, хороший профессионал, но здесь и сейчас, признаться, чертовски раздражает!
Анна, дотоле не видевшая ранения воочию, в шоке открывает глаза — широко-широко… Заметив, что я смотрю на неё, улыбается сквозь выступившие слёзы, но молчит… за что я ей очень благодарен.
Валери, машинально отмечаю я, ведёт себя заметно спокойней, от чего с одной стороны я чувствую облегчение (ещё девичьей истерики мне не хватало!), а с другой — почему-то немного обидно.
— Встаньте на свету, у окна, — бурчит Кольбер, набирая в шприц раствор кокаина. Да-да… это законно!
Не без трепета ощущаю укол иглы… Обычное, чёрт его дери, обезболивающее в этом времени!
При таком применении оно, как говорят, даёт неплохой обезболивающий эффект, и если не перестараться с дозировкой, несколько подстёгивает рефлексы…
… и снова — да! Это, чёрт подери, законно! Понятия «допинга» пока нет, хотя сам допинг — есть!
Велосипедисты на «Тур де Франс», не скрываясь, делают себе уколы морфина для бодрости, да и прочие не отстают. Холмс, который «для ясности сознания» делал себе уколы морфия, написан совсем недавно.
Обколов плечо, врач вопросительно смотрит на меня. Осторожно двигаю рукой… а ничего так! В смысле — ничего не чувствую.
— Всё хорошо, месье Кольбер, — подтверждаю результат, — болезненных ощущений нет.
Удовлетворённо кивнув, медик обкалывает мне бок. Собственно, под слоем мази он и так не болит, но бой есть бой, и мне, в чём я нисколько не сомневаюсь, будут прилетать удары по рёбрам.
— Пресса, — негромко говорит юрист, выслушав постучавшегося охранника, — впускать?
Подумав чуть, киваю. Даниэль в этой кухне понимает много больше меня, так что если бы это был представитель недружественной прессы, он бы просто завернул репортёра назад, не отвлекая меня.
— Месье Пыжофф! — с порога улыбается щекастый немолодой мужчина, отчаянно потный и при всём притом не вызывающий отторжения, — Очень, очень рады, что вы…
«Рады? Ах да, трое… Ну что ж, не страшно!»
Губы тем временем сами раздвигаются с несколько вымученной улыбке.
— Рад видеть вас, месье, — делаю шаг навстречу — как есть, в пересечении шрамов, и протягиваю руку. Старательно делаю вид, что не замечаю прикипевших ко мне взглядов — я, чёрт подери, отыгрываю роль!
Достаточно противно, к слову. Я так-то не люблю быть в центре внимания, а сейчас и подавно. Но что делать, чёрт подери… это реальный шанс заявить даже не о себе, а о ситуации в целом. Заявить, и главное, быть выслушанным, услышанным!
— Простите, месье, время! — чуть смущённо улыбаюсь я, и репортёры едва заметно расстраиваются, — Хотя…
Делаю вид, что задумываюсь и вопросительно гляжу на Даниэля. Ну же, ну… подыграй!
— Не сомневайся, — солидно кивает тот, пыхая сигарой, — отменные профессионалы! Собственно, с другими и не работаем.
На лицах журналистов смутная, но яростная надежда на Чудо, и я не разочаровываю их.
— Быть может, вы захотите пойти с нами? — предлагаю я, — Увидеть всё не со стороны, а изнутри, как часть команды?
… и меня буквально завалило благодарностями!
— Вы нисколько ни пожалеете, месье, будьте уверены! — трясёт мне руку щекастый Робер, улыбаясь так отчаянно, что кажется — ещё чуть, и треснут щёки. Остальные кивают и всячески поддакивают — ещё бы, такая удача!
Номер покидали по всем правилам спортивного шоу-бизнеса… Суровые телохранители, секунданты, месье Кольбер с саквояжем, и все представители союзников, желающие засветиться в мероприятии. Изрядная вышла толпа!
— Вынужденная мера, господа, — слышу объяснения Даниэля уже в коридоре, — Два покушения, сами понимаете! А теперь, когда он…
Выдохнув, стараюсь отрешиться от всего земного, разминаясь на ходу.
Наш выход (что и было запланировано!) привлёк внимание, и достаточно быстро мы увязли в толпе, передвигаясь со скоростью улитки. Ещё до турнира я считался достаточно интересным бойцом, что подогревалось скорее скандальной славой, нежели упованием на мои бойцовские качества.
Одна часть публики, возмущённая «ненадлежащим» поведением, ждёт, что меня размажут на ринге, притом непременно показательно и кроваво. Это, собственно, и не скрывается…
— Вали обратно в Россию, русский ублюдок! Тебе здесь не рады! — из раззявленных пастей с нечастыми зубами летит слюна и ненависть.
— Русские — вон из Франции! Русские — вон из Франции! — скандируют националисты, развернувшие транспаранты с лозунгами.
— Русские отнимают работу у французов! Русские предатели — вон из страны!
… и свист, огрызки яблок, плевки. Бесноватых немного, но не так уж и мало! Всё больше националистически настроенная молодёжь, которой кажется, что решительно все проблемы — от экономики до нежелания девушек знакомиться с ними, исключительно из-за мигрантов.
Власти, хотя и не всегда напрямую поддерживают такие мысли, потому что, чёрт подери, это удобно! Не война виновата, не собственные провалы в экономике и внутренней политике, а понаехавшие чужаки. Ату их, ату! Ату меня! В капюшон халата, надвинутый так низко, как это вообще возможно, влетает огрызок яблока или какая-то другая дрянь.
Другая часть собравшихся хочет не только и даже не столько победы, сколько продолжения скандала. По разным причинам.
— Надери канадцу жопу, русский! — почти прорвавшись через оцепление, орёт худой, носатый француз, повиснув на руках охраны, — Я на тебя деньги поставил, ты слышишь?! Ты обязан…
— Свободу России! Смерть тиранам! — орут с крыши французские студенты. Они, со всей юношеской горячностью, готовы нести Демократию соседям, пусть даже и на штыках!
Страсбург переполнен мужчинами и тестостероном, разогрет вином и демонстрацией военной мощи. Искры достаточно, чтобы полыхнуло!
А тут — кубок по боксу международного уровня. Впервые, чёрт подери, после многолетнего перерыва! С хлебом пока плохо, но зрелища — вот они, вот!
Накал страстей, наверное, можно сравнить только с футбольным чемпионатом, да и то не каждым. Эмоции через края!
Знаю прекрасно, что я не главная звезда этого шоу. Слава у меня скандальная, с запахом крови и привкусом скабрезности.
Поднимаюсь по деревянным ступеням, едва заметно прогибающимся под моим невеликим весом, к рингу, установленному на высоком помосте.
— Не торопись, — даёт последние наставления Даниэль, озабоченно поглядывая на небо, где как раз разошлись облака, и яростное летней солнце залило площадь беспощадным светом. Это весьма символично и аллегорично, но до чего же, чёрт подери, неудобно! — работай от контратаки.
Знаю, знаю… но слушаю, кивая и не забывая разминаться и смотреть по сторонам. Пуанкаре, Клемансо и Фоша[69] не вижу, что ожидаемо…
… а вот Керенский — на месте! Сидит, скрестив руки на груди, сверлит меня взглядом. Слева от него, наклоняясь, шепчет что-то на ухо генерал в русской военной форме, косясь на меня.
Желая стать лидером для всех разом, но не высказывая ясно своей позиции по ряду принципиальных вопросов, Керенский постепенно теряет своих сторонников. Формальный лидер страны, он так и не стал, не смог стать лидером реальным, и как только прошла эйфория первых недель Революции, Александр Фёдорович начал терять власть.
Чем дальше, тем больше его рейтинг, его реальная власть катится под откос. А я своими речами, своими действиями, ставлю его в неудобное положение, вынуждая выбирать не просто сторону, но позицию!
— Всё, давай… — прерывает Даниэль игру в гляделки, помогая вставить капу и подталкивая к рингу.
— Фу-у! — заорали из толпы.
— Неженка! — истошно завопил какой-то хрипатый француз с отчётливым акцентом овернца, — Какого дьявола ты на ринг выходишь, если за зубы боишься! Трус!
Лезу через канаты и жду противника, пока судья объявляет имена.
— Трус! Трус! Трус! — начинают скандировать в толпе.
Скидываю на руки секунданта халат…
… и тишина, будто разом выкрутили громкость. А потом — вернули, и с лихвой. Настроения у обывателей, а тем паче французских, переменчивы.
Кривлюсь в усмешке, глядя на противника. Мир для меня сузился до размеров ринга. Всё, что вовне, сейчас не существует.
Короткая заминка из-за протеста, поданного командой противника. Сути не знаю, но догадаться не сложно — пластыри, бинты, ссадины и синяки, обильно украшающие мою жилистую тушку, придают ситуации особый колорит.
Победить меня — мало чести, а проиграть…
… впрочем, не мои проблемы! Хватает и своих…
Гонг!
Коснувшись перчатками, начинаем кружить по рингу, прощупывая друг друга.
— Давай, Берти[70]! — орут из толпы моему противнику, размажь слэйва[71]! Не танцуй с ним!
— Русский! — истошно орёт кто-то надорванным фальцетом, — Выплюнь чёртову капу и загрызи немца! Крови! Горло ему перегрызи! Я знаю, ты такое любишь!
— Крови! Крови! — начинает скандировать группа каких-то отморозков. Я всё это слышу, но воспринимаю отстранённо, как фон, как птичий щебет в лесу.
Кружу вокруг канадца голодной акулой, часто кидая джебы — хлёсткие, тревожащие. Берти пытается уклоняться, принимать удары на предплечья и отвечать мощными, короткими сериями.
Голова у меня вжата в приподнятые плечи, подбородок прижат к груди, левое плечо выдвинуто вперёд, и челнок, челнок…
Вперёд… Левая рука кидает джеб, прощупывая защиту канадца, и стелющиеся шаги назад, уходя от размашистых ударов Берти.
Разворачиваю его против солнца, и шагнув вперёд, кидаю сдвоенный джеб. От первого удара он уходит, подав назад корпус, второй принимает на предплечье.
А так? Ещё раз бросив джеб, заставляю канадца чуть-чуть податься назад, и подшагнув к нему, провожу серию из правого хука и левой в печень…
… но ногу сводит судорогой, и удар получается смазанным, отчего меня заваливает на Берти.
«С-сука!» — мысленно выплёвываю я, пока канадец виснет на мне в клинче, задевая плечо, вспыхнувшее болью. Судья разводит нас… бой!
Берти, желая реабилитироваться, весь сжался в пружину, и атакует, атакует… Защита слабая, но чёрт подери, не дай Бог попасть под такой удар! Голову оторвёт…
… а я ей думаю, поэтому не рискую, хотя дыр в обороне ох как много! Был бы я в нормальной форме, бой бы уже закончился, а так, когда ноги нормально не ходят…
«Долго он так не продержится» — холодно констатирую я, уйдя в оборону и огрызаясь редкими, но эффективными контратаками. Раз за разом удары влетают в физиономию Берти, и он уже заработал парочку рассечений, никак пока не сказывающихся на эффективности.
А я и так-то не панчер, так ещё и после ранения удары левой, кажется, потеряли значительную часть своей эффективности. Впрочем, оно и не удивительно.
Уходя от очередной серии ударов, развернулся напротив солнца, и чуйка, взвыв автомобильной сигнализацией, заставила отпрыгнуть назад. Вовремя!
Канадец, оценив момент, снова пошёл в атаку, пытаясь прижать меня к канатам. Почти удалось… по голове меня зацепил хотя и вскользь, но чувствительно.
Спружинив спиной от канатов, ушёл нырком, успев всадить провалившемуся канадцу с левой по почкам. Серию, увы отработать не получилось — сказался пропущенный удар и шум в голове, так что я предпочёл не рисковать, заняв центр ринга.
Замечаю отстранённо, что пластырь уже еле держится и набух кровью, но боли не чувствую. Зато — то ли из-за передозировки обезболивающего, толи после клинча и принятых, пусть даже и вскользь, ударов на плечо, владею я им не вполне хорошо. Отклик идёт с небольшой, но заметной задержкой… и это, чёрт подери, не радует!
Физиономия Берти в сечках, нос разбит, а сам он дышит тяжело…
Гонг! Конец раунда…
Бутыль с водой в зубы, полощу, сплёвываю в подставленное ведро. Влажным полотенцем обтирают лицо, замечаю следы крови, и сразу засаднил лоб. А, вот оно что… рассёк-таки.
— Берти сериями работает, — быстро говорит Даниэль, — переключаться не умеет, думать не умеет, теряется! Ломай серии…
Киваю, слушая наставления, не забывая поглядывать на канадца. Он быстро восстанавливается, дышит уже почти ровно… Скверно!
Гонг!
Срываюсь с табуретки, и в несколько огромных шагов преодолеваю расстояние до Берти, обрушивая на растерявшегося канадца вихрь ударов. Работаю по этажам, не забывая качать перед ним маятник, и бью, бью…
… а эта сволочь не падает! Лицо — в мясо, кровью залит настил ринга, но в глазах нет тумана нокдауна!
Снова подводит нога и снова клинч. Берти цепляется за меня, как утопающий, повисая всей тяжестью, сдавливая локти и мешая дышать.
«Да сука!» — мысленно взвыл я, когда канадец в очередной раз зацепил плечо, окончательно срывая пластырь…
… и опёрся небритым подбородком прямо в рану. В глазах потемнело от боли, и Берти, почуяв это, как хищник чует слабость жертвы, сразу отпустил меня и взорвался серией ударов.
Нырок, уклон… отступаю, принимая удары на предплечья и изредка огрызаясь. Отступаю, отступаю…
… и страшный удар в печень бросает меня на настил ринга. От боли не могу дышать и думать, а рефери открывает счёт.
— Один! — с каждым произнесённым словом он выбрасывает в сторону руку, чтобы зрители могли считать вместе с ним, — Два!
С трудом встаю на одно колено и подтягиваю вторую ногу.
— … четыре!
Мне кажется, или секунды отсчитываются слишком быстро? Ладно…
Встаю на счёте «восемь» и сразу ухожу в глухую защиту, старательно держа дистанцию.
— Рви! — слышу крик Даниэля, — Рви серию!
Качнувшись в сторону, пропускаю над головой удар и бью канадцу в корпус, попадая в подставленный локоть. Ничего…
Потихонечку прихожу в себя, но не показываю виду, всё так же демонстрируя усталость и готовность вот-вот упасть…
… собственно, не очень-то и играю. Состояние скверное, если не сказать больше.
Наверное, в эти секунды мне должно было придти в голову что-то драматическо-кинематографическое, но нет. Осталось только в голове, что падать нельзя ни в коем разе, да бешеное, фамильное Пыжовское самолюбие, а ещё понимание, что долго я так не протяну, и надо — или-или…
Выдохнув через нос кровавыми пузырями, сосредоточился чудовищным усилием воли. Снова уклоняюсь, ныряю под удары и принимаю их на предплечья. А главное — рву, постоянно рву серии противника, и выгадав момент, включаю «Солнышко Демпси[72]», выкладываясь так, так не выкладывался никогда!
Рубка пошла страшная! В каждый удар вкладываюсь, как в последний! Канадец пытается огрызаться, но я, плюнув на осторожность, снова и снова нахожу бреши в его кривой защите, и бью всем телом, всем весом!
Секунды тянутся медленно, тягуче, уже ничем дышать и в глазах кровавый туман. Некоторые ответные удары я пропускаю — вскользь, но много ли мне надо? Голова у меня не чугунная, и я ускользаю, танцую, и снова, снова включаю «Солнышко»!
Кросс через руку, левый боковой и в печень пятящемуся канадцу, задравшему руки к голове. Нокаут!
Рефери медлит, не сразу начиная отсчитывать секунды, потом требует от меня отойти подальше, хотя расстояние и без того достаточное.
— Один! — начинает считать рефери, выбрасывая руку.
— Два!
… считает он медленно-медленно… или это мне только кажется.
— … шесть! — Берти зашевелился — слабо, едва-едва.
— Семь!
Секундант канадца выбрасывает полотенце, и лезет на ринг, становясь перед Берти на колени.
— … победу нокаутом, — в голове всё плывёт, я с трудом — до сих пор — дышу, — одержал Алексей Пыжофф, Россия!
Рефери вздёргивает мою руку вверх, я улыбаюсь и…
… темнота.
Проснулся я из-за переполненного мочевого пузыря, но некоторое время лежал в кровати — толи надеясь, что каким-то чудом рассосётся и перехочется, толи собираясь с силами. Не рассосалось и не перехотелось, увы.
Кряхтя, с немалым трудом сел на противно скрипнувшей кровати, морщась и кривясь от боли, и нашарив ногами тапочки, зашаркал в уборную, придерживаясь стены. Мельком увидел себя в зеркале, и — вот честно — еле себя узнал! Рожа — чистый утопленник, пролежавший несколько дней в тёплом илистом затончике, только что раками не поеденный.
Дошаркав до уборной, с трудом приспустил пижамные штаны и оседлал унитаз, зашипев от боли. Болит всё, и даже, чёрт подери, задница!
Нет, Берти туда не дотянулся, но фрекен Бок твёрдой рукой дырявит мою жопу два раза на дню, притом сериями, и это, я вам скажу, то ещё испытание!
Во-первых — сами шприцы, то бишь иглы, которые да-алеко не комариное жало! Скорее — шило.
Во-вторых — сами лекарства, от которых глаза лезут на лоб, а задницу печёт огнём. Но вроде как помогает… говорят. Сам я этого не чувствую, но наполнение пульса, зрачки… В общем, приходится верить на слово лечащему врачу.
Вообще же самочувствие — дрянь, врагу… Хотя нет, как раз врагу такое и пожелаешь! Злейшему!
Дивное сочетание сотрясения мозга, синяков по всему телу, сломанного ребра, разошедшихся швов и загноившегося (закономерно!) плеча. Гангрена мне (тьфу-тьфу-тьфу!) вроде как не грозит, но это именно «вроде как», а по ощущениям — самое оно!
Ну и температура в районе тридцати восьми, чему месье Кольбер искренне рад, считая меньшим злом и поражаясь динамикой выздоровления. По его словам — хуже не то что могло, а должно было быть!
Хотя какая там динамика… впрочем, ему видней, всё ж таки специалист, и говорят, очень толковый. Но в зеркало, несмотря на всю положительную динамику, смотреться не тянет, ибо страшно на такую рожу смотреть, и понимать, что она, рожа то бишь, твоя! Это динамика положительная, а рожа — полностью отрицательная!
Морда у меня опухшая, жёлто-синяя, с несколькими сечками, распухшими губами, сломанным носом и заплывшими глазами. Ниже… ну, не сильно лучше. Интересное, я бы даже сказал — авангардистское сочетание жёлтого, синего и почти чёрного цветов, на фоне которых естественный телесный цвет как-то теряется.
Даже, чёрт подери, ноги в синяках, хотя казалось бы! Понятно — голени, они ещё после первого покушения травмированы, да в клинче Берти, мать его, добавил. Но ляжки? Ляжки, чёрт подери! Как?!
На спине, говорят, тоже — от канатов и вообще. Сам я не вижу, а глянуть в зеркало не могу — шея толком не поворачивается. Но чувствую… да ещё как, чёрт подери, чувствую!
Сдавленно шипя от боли в кровящих дёснах, долго полоскал рот, не в силах даже нормально сплюнуть треснувшими губами, и потому просто наклоняясь вниз, к раковине, и позволяя жидкости стекать через зубы. Уляпавшись и придя в самое скверное (хотя казалось бы, куда гаже!) духа, умылся, осторожно промокнул физиономию полотенцем и вернулся в постель, где и дождался — сперва визита фрекен Бок, а потом — завтрака, состоящего из воздушного омлета, который благодаря разбитым дёснам отдавал кровью, и зелёного чая, также с железистым привкусом.
Вскоре после завтрака пожаловал с визитом Даниэль, возмутительно свежий и жизнерадостный, с кипой газет подмышкой, пахнущий солнцем и (с утра!) пивом.
— Я ненадолго, — поведал он мне, раздёргивая шторы и выглядывая в окно, — какой день, а? Чудо!
— Всё, всё… — адвокат примирительно выставил руки, услышав моё шипенье, — не злись! Понимаю, всё понимаю… видеть никого не хочешь, так?
— Хм…
— Говорю же, скоро уйду, — разулыбался друг, и непринуждённо усевшись в кресло, запрокинул ногу на ногу, — Да, где там горничная…
Вскочив, он выглянул за дверь и отдал распоряжение дежурящей за дверьми охране.
— Не злись, — засмеялся Даниэль, заметив мой выразительный взгляд, — девочки должны вскоре придти, так я их дождусь и вместе с собой уведу. А то… сам понимаешь.
— Да уж… — непроизвольно скривился я. Нет, Анна и Валери чудесные, но все эти слезы, жалостливые выражения лиц и прочая атрибутика «Девушка у постели умирающего Героя», признаться, изрядно меня раздражают. А самое скверное, что на того же Даниэля я могу рявкнуть и послать, и самое главное, он поймёт и пойдёт…
… а с девушками такое не выйдет! Нет, они не дуры и не мещанки, и наверное, даже не обидятся. Не слишком, во всяком случае… наверное.
Но зная их, и совсем чуть-чуть — женщин вообще, они сами себя сгрызут за «нечуткость» и прочее. А я, понимая это, измучаюсь, чёрт подери, ещё больше!
Дождавшись кофе, Даниэль принялся коротать время до прихода девушек, листая газеты и выискивая всё, что пишут обо мне. Некоторые, особо удачные (на его взгляд) пассажи, юрист зачитывает вслух.
— Ты — новый Леонид! — торжественно объявил он, встряхивая газету.
— Я… кто?
— Леонид, — любезно повторил юрист, — царь такой был, спартанский.
— Ага… — озадачился я, смутно догадываясь о сути статьи. Но Даниэль безжалостно зачитал мне избранные моменты, преисполненные пафоса.
— Я… я в тебя сейчас уткой кину, — пригрозил я другу.
— Погоди, погоди… — развеселившийся юрист зашуршал газетой, — вот ещё!
Перегнувшись, я начал шарить под кроватью, и Даниэль спешно отбросил газету.
— Всё… всё! Шантажист… — пробурчал он, тая улыбку.
— Он в меня уткой кинуть хочет, — пожаловался юрист вошедшим девушкам, — шипит и искрит поутру, как пушечное ядро наполеоновских времён! Гадаю вот — рванёт или нет…
— Леонид, — бурчу в ответ, — тоже мне! Не замолчал бы, так рвануло бы — уткой по голове!
— Не волнуйся, — захлопотала Анна, поправляя зачем-то подушку, — в прессе о тебе почти исключительно восторженные отзывы!
— Минуй нас пуще всех печалей, народный гнев, народная любовь, — с ходу перефразирую Грибоедова на французский, и потом долго ворчу.
— Всё, всё… мы поняли, милый! — успокаивает меня Валери, в свою очередь поправляя одеяло.
— А действительно, — подхватил Даниэль, встав с кресла, — пойдёмте… Сами видите — жив, скоро будет здоров! А пока, в таком настроении, он, глядишь, ещё и покусает кого из нас!
— Я понимаю, — серьёзно кивнула Валери, — сильные мужчины не любят показывать свою слабость.
По очереди коснувшись губами моего лба, девушки вышли вместе с Даниэлем, и я перевёл дух. Обошлось… никаких истерик и прочей слезоточивости.
А то как вспомню, что было в первый день! Я в больнице, открываю глаза, а Валери на грудь мне…
«Живой!»
В общем, как очнулся, так снова в обморок и уплыл, благо — ненадолго. А потом видеть чувство вины в глазах девушки… ох-х!
Хорошо ещё, месье Кольбер отговорил её от роли сестры или сиделки при моей особе. Дескать, личностный фактор в данном случае помешает исполнять свои обязанности должным образом, и она, Валери, будет срываться на всякую ерунду, тревожа пострадавшего своей опекой.
Ну а на следующий день я выписался в гостиницу, где провёл два… а точнее — полтора незабываемых дня с фрекен Бок. К полудню второго, месье Кольбер, удостоверившись, что я могу самостоятельно дойти до туалета и сносно обслуживать себя, ограничил наше общение до двух визитов в день, за что я ему безмерно благодарен.
Оставшись один, пролистал газеты, изрядно устав от этого простого действа. Даже обычное перелистывание страниц вымотало меня не хуже тренировки, а уж чтение в попытках анализировать что-то… жуть! Вот оно что удары по голове делают…
В газетах много славословий, но достаточно и яда, притом отменного. Но как бы то ни было, внимание к проблеме я привлёк, да ещё как!
Будто затычку из ванны выдернули, и вся грязная вода разом пошла в канализацию. Сперва «Русским делом» занялся Ромен Роллан[73], вскоре его поддержали французские интеллектуалы, и уже после, с заметным отставанием — интеллектуалы собственно российские.
Проведя аналогии с печально известным (и весьма болезненным для французского общества) делом Дрейфуса[74], интеллектуалы вынудили французское правосудие начать пересмотр приговоров, вынесенных осуждённым военным Русского Экспедиционного Корпуса. Пока, разумеется, никаких существенных результатов нет, но как минимум, внимание возмущённой общественности привлекло бедственное положение военных рабочих.
Фотографии, интервью и небольшие заметки положили начало дискуссии в обществе, и в целом, отношение скорее сочувственное. Рефреном — даже если они и виноваты, то судить их надо должным образом, сообразно Букве и Духу Закона, а не руководствуясь сиюминутными политическими мотивами, ибо Франция — демократическая страна, а не восточная сатрапия!
… проваливаясь в сон, я подумал, что бой был очень удачным, и пожалуй, даже моя безоговорочная победа в финале не дала бы такого эффекта, как этот злосчастный поединок!
Помимо внимания прессы к «Русскому делу» и ко мне лично, я, чёрт подери, очень вовремя получил по морде! Проблемы со здоровьем, это конечно плохо, но отрезвляющий эффект — потрясающий!
Не скажу, что пересмотрел всю свою жизнь, но сумел заново оценить ключевые события за последний год-полтора, и это, чёрт подери, заставило меня задуматься! Слишком уж я привык знать всё наперёд, считать себя самым умным и знающим, оценивать ситуацию с позиции послезнания, отбрасывая ряд деталей как «несущественные».
А гормоны?! Давят, ещё как давят! Подростковый возраст, это ведь не только гиперсексуальность, но и повышенная нервная возбудимость, чрезмерная уверенность в собственных силах и ощущение, что все вокруг — идиоты! А ты и только ты — центр Вселенной, единственный и неповторимый!
Умножить это на «эффект попаданца» и готов — небесталанный и кажущийся сам себе осторожным и предусмотрительным, но на деле — очень самоуверенный молодой человек!
— Наверное… — я зевнул и поправил подушку, — это очень полезно — вовремя получить по морде, особенно…
… если занимаешься политикой.
Промокнув полотенцем остатки мази с лица, осторожно умылся и посмотрел в зеркало гостиничного номера, услужливо отразившее физиономию опойцы.
— Н-да… — выдохнул я, брезгливо глядя на собственное отражение, — и так-то не красавец, а уж теперь и подавно!
Мазь, приготовленная местным аптекарем по старинным семейным рецептам, работает не хуже, ну или немногим хуже, современных мне лекарственных средств. Я было даже, воспылав, посоветовал почтенному месье открыть производство, обещаясь вложиться рекламой, и прежде всего — собственной физиономией.
Но по уклончивому ответу мэтра понял, что старинные рецепты, они такие… Хорошо, если это козий помёт, а не, к примеру, человеческий жир или порошок из мумий[75]!
В общем, не думаю… стараюсь не думать о происхождении ингредиентов, а мазь да… хорошая. Рассечения и ссадины убрала всего за несколько дней, опухоли спали, а синяки изрядно выцвели. Единственное — физиономия у меня сейчас аккурат как у завсегдатая забегаловок в российской провинции, причём такого… со стажем.
— А мне ведь ещё интервью давать, — мрачно констатирую я, глядя на отражение, — и на светских раутах блистать…
Сипло выдохнув, я с чувством выругался и сплюнул в раковину, на пару секунд включив воду. Настроение, и без того не блестящее, покатилось вниз сизифовым валуном, прыгая на кочках эмоций.
Выйдя из ванной, я глянул на часы, в окно, на кипу газет, дожидающуюся меня на журнальном столике возле дивана…
… и решил заказать завтрак в номер. Во избежание.
Подняв тему военных работников и солдат Русского Экспедиционного Корпуса, я, не слишком желая того, оседлал мутную волну с отчётливым душком гнили. Весьма вероятно, судьбы российских военных, волею ныне низложенного монарха оказавшихся в Европе, и без меня нашли бы своих радетелей.
Быть может, чуть позже…
… и уж наверняка непаханое это поле, в метафорическом, да и в буквальном смысле усеянное мёртвыми телами, постарались бы упомянуть скороговоркой, засадить по границам клумбами с душистыми цветами и забыть… забыть как страшный сон! Забыть если не навсегда, то на десятилетия!
А сейчас… вышло так, как вышло, и на острие атаки оказался не Ромен Роллан, не Швейцер[76] и не другие Великие, а, чёрт подери, я! То самое острие копья в поединке великих гуманистов против французской бюрократии, против Фемиды, одуревшей от ядовитых испарений пропаганды!
Остриё я, в общем, скорее символическое, и на первый план уже вышли имена Роллана, Горького, Швейцера и Бунина. Они-то и бьются на страницах газет против многоглавой и аморфной чиновничьей гидры, пронзая это рыхлое тулово острым пером и прикрываясь щитом Гуманизма, с выгравированным на нём девизом «Свобода, Равенство, Братство».
Но я-то есть! Я никуда не делся, и потому интерес ко мне у прессы более чем заметен. А я, скажем так…
… персона несколько скандальная. Потому что потому!
Заработки на букинистике и антиквариате, притом совсем ещё в детском возрасте. Сюда же — переводы стихов, и собственные стихи и эссе, знакомства с лучшими поэтами России, одарённость (по мнению профессоров!) сразу в нескольких, не слишком близких дисциплинах.
С другой стороны — бокс, драки, стрельба в Университете, уничтожение противника «белым[77]» оружием. Невнятное (но очень громкое!) происшествие с психованной девицей, стрелявшей меня в Москве. Репутация полусумасшедшего, едва ли не маньяка, навязываемая недоброжелателями.
А политика?! В Эпоху Перемен молодые пассионарии, делающие стремительную карьеру (и столь же стремительно низвергающиеся вниз) никого не удивляют, и здесь я один из сотен, если не тысяч.
По отдельности — интересно, но в общем — ничего особенного, особенно во времена лихолетий. А вот всё вместе — персона вполне медийная!
Скорее всего — калиф на час, и через несколько месяцев обыватели забудут обо мне. Но пока…
… тяжело.
В погоне за сенсациями, репортёры перепахивают мою жизнь, весьма вольно трактуя факты, и при необходимости — домысливая их!
Всплыла история о нашей с Валери и Анной жизни втроём. Дала нелепейшее интервью Эка Папуашвили, облив меня, девушек, а заодно и всех русских (генетических холопов!), отборными помоями.
Давно позабытые гимназические знакомцы регулярно выдают на-гора откровения, вызывающие у меня оторопь. Я вас, чёрт подери, даже не помню! В лучшем случае — смутно, как стриженого лопоухого мальчика из параллельного класса, но внезапно мы — близкие друзья…
А папенька?! Не дай Бог, сообразит кто-то из репортёров пообщаться с ним! Столько бреда сгенерирует, что вовек потом не отмыться!
После завтрака без особой охоты принялся за чтение газет, с карандашом в руке вычитывая всё, что только касается меня, России и русских.
— Так… — зажав карандаш в зубах, неотрывно читаю статью какого-то офицера из Легиона Чести, за каким-то чёртом решившего вступить со мной в газетную полемику. Статья, как это обычно и бывает, изобилует пафосом, отсылками на патриотизм, умалчиванием неудобных фактов, и, соответственно, выпячиванием удобных. Ничего нового… но удовольствие такое чтение не доставляет.
Хочется пробежать статью по диагонали и отнести в сортир, где ей и место. Увы…
— Рефрен «Мы умирали за Родину», — подытоживаю я с мрачным удовлетворением, — Ну ничего нового! Ни фантазии у людей, ни…
Задумавшись о скудости и уязвимости такой идеологии, ушёл было мыслями в высокие эмпиреи, но вовремя спохватился.
— Так… мы умирали за Родину, — вернулся я к статье, и задался очевидным для меня вопросом, — А… зачем, собственно? Почему за Родину всегда требуется умирать? И почему умирать за неё обычно требуют те, кто за Родину — живёт, и обычно вполне счастливо! Хм…
Поднявшись с кресла, заходил по номеру, мысленно конструируя диалоги с апологетами идеи «Отдай жизнь за Родину». Не сомневаюсь, что таковые встретятся мне в ближайшее время, и притом в избытке.
В офицерском корпусе, за недостатком идеологии (ну не считать же за таковую «За Веру, Царя и Отечество») насаждалась жертвенность, готовность отдать жизнь за…
… да за любой пустяк!
Кадетские корпуса и юнкерские училища порождают кадавров, для которых одобрение офицерского собрания важнее совести, здравого смысла и закона. Один… дай Бог памяти… кавалерист или казак? А, неважно…
В общем, кентавр в немалых чинах, на учениях, ещё до Революции, лихо вкладывая шашку в ножны, промахнулся и резанул себя по внутренней поверхности бедра, повредив артерии. Перевязаться? Не-ет… Кентавр, как ни в чём ни бывало, продолжил участвовать в учениях, да так и помер от потери крови.
По мнению офицеров — достойная смерть! Не то чтобы пример для подражания, но где-то рядом.
По мне…
… да и по мнению любого здравого человека — психопатия, патология! А по мнению господ офицеров — честь мундира!
Отсюда и лихие атаки в полный рост — на пулемёты, на колючую проволоку! Отсюда же — такое наказание солдат, как приказ стоять в полный рост на бруствере окопа под огнём неприятеля.
А собственно идеологии — как не было, так и нет! Присяга императору с семейством, слова о необходимости служению Империи, это всё ж таки не идеология, а её эрзац.
Пока была Империя, пока была громоздкая, нелепая, неэффективная, но всё ж таки работающая государственная машина, можно было не задумываться об этом. А сейчас, когда всё рухнуло в считанные месяцы, произошло крушение не только Империи и всех её трухлявых подпорок, но миропонимания в офицерских головах.
Отсюда, наверное, и все эти яростные нападки на меня. Они, наверное, даже не понимают, а чувствуют, что я — носитель полярно отличных идеалов, и что эти идеалы и могут стать фундаментом нового государства, чужого для них.
Пристрелить сразу — не вышло…
— Но это не значит, что они не оставят свои попытки, — бормочу я, закусывая губу.
… так что попытаются взять реванш хотя в полемике!
— Однако… — удивился я, ненароком глянув на часы, висящие на стене гостиничного номера, — изрядно вышло! Не работалось ведь сперва, а поди ж ты!
Пролистав блокнот, распухший от мыслей, загодя заготовленных экспромтов и хлёстких фраз, проникся нешуточным самоуважением.
— А не пообедать ли мне? — но глянув ещё раз на часы, не без сожаления отказался. Времени до уговоренной встречи осталось меньше часу, так что и смысла нет.
Заказав в номер кофе с парой бисквитов, решил было поработать ещё, но запал прошёл. Изнасилованный мозг наотрез отказался работать, и по некоторому размышлению, я счёл, что оно, пожалуй, и к лучшему! Успею хоть немного отдохнуть…
— А ведь замечательный кофе, — не без удовольствия констатирую я, сделав первый глоток.
Европа, измученная немецкой блокадой и лишённая (о, ужас!) многих колониальных товаров, спешит наверстать упущённое за многие годы. В Германии ситуация была ещё хуже, да и сейчас не сильно выправилась.
Увы… но «Горе проигравшим» С экономикой Германии творится чёрт те что, и насколько я помню, так будет не один год. Хм… впрочем, для этого не нужно даже обладать послезнанием.
Да… так вот, Европа после войны навёрстывает упущённое, и гедонизм, если таковая возможность у человека вообще имеется, решительно никем не осуждается! Собственно, отсюда и столь лёгкая реакция французов на наш «Тройственный Союз», ибо мужчин, а тем более — мужчин молодых, на всех просто не хватает!
В Эльзасе нравы несколько более пуританские, но и они не лишены пристрастия к чувственным удовольствиям. Снова став частью Франции, они как будто спешат доказать себе и миру, что они, чёрт подери, французы!
Ах, какая здесь кухня…А кофе?! Да чёрт подери, такого кофе я даже в Париже не пил, хотя казалось бы! А ведь после Москвы, где приходилось пить эрзац чёрт знает из чего, или покупать втридорога какую-то дрянь, я в Париже не мог наесться и напиться! Действительно, всё познаётся в сравнении…
Ставя на столик недопитую чашку кофе, я ненароком задел газету, лежащую в толстой кипе уже прочитанных, и она, упав на ковёр, услужливо раскрылась на статье моего оппонента из Легиона Чести. Поднимая её, я ещё раз глянул на фотографию автора, бравого усача, на могучей груди которого наград больше, чем на призёре собачьих выставок.
— Хм… — задумался я, — призёр, да? А ведь действительно! Значок выпускника Пажеского Корпуса, а это значит, что выпустился сей породистый пёс не иначе как в Гвардию, и могу поспорить — в Старую!
— Это можно… нужно отыграть! — я снова задумался, закусив карандаш, — Гвардия, хм… питомник породистых царских псов…
— Обыграть? А ведь можно! — решил я, — Противопоставить Гвардию вообще и Старую в частности… Нет! Мало!
— Так-так… — я заходил по гостиной, вспоминая всякое, слышанное о Гвардии, Пажеском Корпусе и нравах Двора вообще. А знаю я… немало! Папенька, чтоб его… в кои веки его истории на пользу! Как там… при визитах дружественных монархов медали и ордена принято раздавать обслуживающим встречу гвардейцам?
— Хм… — взяв ту самую газету, я быстро пролистал её, ища нужную фотографию с бравым усачом, — Похоже на то! Недаром мне сразу пришла в голову ассоциация с призёрами собачьих выставок! Как там… за экстерьер награды? Да, скорее всего! Рабочие… хм, качества, здесь явно вторичны!
— Да, ещё юбилеи, — вспомнилось мне, — и вообще… за всякое. Награды и царские милости не за действительные заслуги, а за близость к телу! Готов поспорить, что и на фронте таковым… хм, призёрам, награды гора-аздо щедрее давались! Не то что…
— …обычным офицерам, — медленно протянул я, пока в моей голове укладывалась многообещающая идея. Какое, к чёрту, оппонирование с офицером из Легиона Чести!? Мелочь, право слово!
— Они… — я взялся за голову, — Да чёрт подери… они действительно не понимают!
В военных училищах воспитывают кадавров с исковерканной психикой, напрочь оторванных от реалий обыденной жизни! Они — каста! Они — другие! Они…
… психопаты[78], и такими их делают — осознанно! Ведь только психопаты без тени сомнения могут стрелять картечью по безоружным митингующим, лупить нагайками по головам женщин, и считать себя при этом не просто правыми, а — избранными! Власти самодержавной, абсолютной, нужны прежде всего каратели, готовые воевать с собственным народом, а насколько хорошо они умеют собственно воевать, не так уж и важно…
Многих вещей, очевидных для обывателя, для человека с нормальной психикой, они не понимают или не принимают. Но при этом всё равно остаются людьми, и такие пороки, как гнев, гордыня и зависть, присущи им в полной мере…
… и на этом можно сыграть.
Между гвардией и обычной, серой офицерской массой — пропасть! Не то чтобы вовсе непреодолимая, но она, чёрт подери, есть!
Одним — скорейшее продвижение по службе, награды за экстерьер и за близость к императорскому телу, личные связи с первыми лицами государства и возможность сделать головокружительную карьеру при самых посредственных способностях. Они — Гвардия! Защитники Императора и Императорского Дома, самодержавия как такового! Кому, как не им…
Другим — служба в захолустных провинциальных гарнизонах, низкое жалование, отсутствие перспектив…
… и разъедающая душу зависть! Ведь они, именно они тянут лямку повседневной службы и умирают в окопах…
… а вот награды за это получают — другие!
— А неплохо, — решил я, — быстро записывая тезисы и поглядывая на часы, — Оставим за скобками тот факт, что армейскую карьеру, в большинстве своём, выбирают те, кто не способен нормально окончить гимназию! Да и служат они… Сами-то они, несомненно, считают иначе!
— Впрочем… — усмехнулся я, — гвардия в плане интеллекта и образования не лучше, только что языки лучше знают. Плевать! Какой клин можно вбить!
— Мы, — со вкусом сказал я, как бы от имени офицерского большинства, — которые на своих плечах вытянули войну, — и Они, которые получали чины и награда за наши подвиги!
— Царские псы и Серые Волки? Хм… — я обкатал это противопоставление, показавшееся мне не вполне уместным, но всё же записал — потом решу! Здесь важнее не конкретная тема, а некая Идея.
— Отдельно — офицеры военного времени, — лихорадочно записываю, кусая губы, — вчерашние студенты… Да, этих особо! Студентов, семинаристов… и всех, кто желает учиться! Хоть бы и на сельского учителя! А что?! Какой ни есть, а статус! Иному, из выслужившихся рядовых, оно вполне подойдёт!
«Льготы… — вывожу в блокноте, — возможность учиться…»
— Какие именно? Хм… на обсуждение? А пожалуй что и да! Главное здесь — оторвать офицеров военного времени от кадровых. Разделить! Ну и кадровых, соответственно, от Гвардии. Зёрна от плевел, так сказать…
Быстро глянув на часы, я ещё раз пробежал глазами по записям, исправив и дополнив несколько моментов, поёжился от внезапного озноба…
— Ну чем не политическая программа?
Публика в холле собралась достаточно разношёрстная и не всегда светская, так что, наверное, назвать мероприятие приёмом будет не вполне уместно. Но и статус «дружеской вечеринки» для такого события, по моему мнению, не вполне уместен. Впрочем, пусть их.
Это тонкая игра слов и смыслов, понятная лишь человеку глубоко светскому, с детства воспитывающемуся в определённых кругах. Прочие же…
Я, к примеру, вполне понимая суть, не вижу, да и не могу видеть многих нюансов, вполне доступных людям светским. Но и они, полагаю, не видят всего, что совершенно ясно людям этого круга, представляющим аристократические и деловые круги Эльзаса и Лотарингии.
С другой стороны — я непредвзят и не зашорен, так что, полагаю, мой опыт предпринимателя и человека, не чуждого психологии, даёт определённые бонусы. Вижу и понимаю я много больше, чем мнится окружающим, разве что с несколько иного ракурса.
Это, то бишь непривычный ракурс, скорее плюс, нежели минус, и притом, как мне кажется, немалый. Мои наблюдения, Анны, Валери… Даниэль, наконец. Полагаю, все вместе мы сумеем получить вполне подробную картину вечера постфактум.
А пока мы тесной кампанией неторопливо перемещаемся по холлу.
— Месье Жерар…
— … рад, очень рад!
Сдержанно жму руки мужчинам, склоняюсь над затянутыми в перчатки дамскими ручками, целуя воздух подле запястий. Лицо держу невозмутимо-благожелательное, иногда расцветающее лёгкой поощрительной улыбкой.
Кивок, наклон головы…
— … рад, очень рад знакомству…
Для меня это экзамен, и не самый лёгкий. Право слово, много легче было в Университете!
Разумеется, я далёк от мысли, что этот приём устроен ради меня. Собственно, я здесь даже не главное блюдо, скорее — десерт.
Серьёзные люди решают серьёзные проблемы, а я…
… впрочем, и уничижаться не стану. Тот факт, что мы с девушками приглашены сюда, дорогого стоит. И приглашены мы, к слову, должным образом! Есть, знаете ли, нюансы…
На… хм, дружеской вечеринке — представители самых богатых и родовитых семей Страсбурга, Меца, Нанси и Мюлуза, да и не только. Не всегда лично, иногда это уполномоченные от местной верхушки — хваткие юристы, директора компаний и прочие доверенные лица.
Есть, знаете ли, сложности… или вернее будет сказать — особенности, которые приходится учитывать. Значительная часть местного нобилитета в силу естественных причин недавно ещё была на… хм, противоположной стороне, будучи вполне благонамеренными гражданами Германской Империи.
Со всеми полагающимися званиями, регалиями, чинами военной и гражданской администрации. Для подавляющего большинства, являющегося сторонниками Франции, это была вынужденная мера, ибо если нужно отстаивать политические и финансовые интересы рода, то хочешь ты того или нет, но нужно если не принимать в полной мере, то как минимум — учитывать правила Игры.
Они, будучи даже стократ франкофилами, так или иначе работали на Второй Рейх[79], поставляя промышленности уголь, а фронту оружие. Да и сами нобили…
… воевали. Некоторые даже — успешно.
А сейчас так… Эльзас и Лотарингия вернулись в Родную Францию, и да здравствует новое-старое Отечество! Но лучше…
… не нагнетать. По крайней мере — не сегодня.
Присутствует достаточно много военных, и к слову, не всегда в высоких чинах, хотя генералы и полковники в приоритете. Но имеются и капитаны, и даже лейтенанты, нисколько не робеющие при виде высокого начальства.
Полагаю, это отпрыски не самых простых семей, и притом занимающие какие-то важные должности. Ну или просто — многообещающие, к которым прямо здесь и сейчас присматриваются весьма внимательно.
Решать их судьбы, разумеется, будут не в Страсбурге, а Париже, Лондоне и Вашингтоне, но здесь и сейчас — этап важного экзамена, и экзаменуемые прекрасно это понимают. Ну а если кто понимает недостаточно…
… очень жаль!
— … маршал Фош, — слышу обрывок разговора, и подхватываю с подноса лакея бокал с ледяным шампанским. Глоток…
… и зубы заныли так, что я чуть не согнулся от боли. Да чёрт бы побрал этот бой…
«А ведь Валери предлагала таблетки с кокаином» — мелькнула и ушла малодушная мысль.
Дёсны у меня уже зажили, но повышенная чувствительность зубов, чёрт бы её подрал, это что-то с чем-то! На холодное, на горячее… да на всё, чёрт подери, подряд! Так прихватывает иногда, что выть охота, ибо зубная боль, она такая… и сильного скрючит. Благо, и отпускает обычно быстро.
Отчаянно надеюсь, что вскоре пройдёт. Дёсны-то, в принципе, уже пару дней как благополучно зажили, должна и эта напасть пройти со временем.
В который уже раз клятвенно пообещал себе, что больше — ни-ни! Никаких боёв! Тянет… и ох как тянет выступить на грядущей Олимпиаде!
Чёрт… да я даже в такой скверной форме был признан самым техничным бойцом турнира! А всего два боя, так-то. Школа бокса, опережающая современную на сто лет, это очень серьёзно. Многие приёмы и уловки, для меня обыденные и вбитые в подкорку как нечто само собой разумеющееся, для этого времени — откровение, прорыв, шаг вверх по эволюционной лестнице бокса!
Так что и шансы на Олимпиаду у меня более чем достойные, но с другой стороны — последствия! Зубы вот… а как там с головой аукнется в дальнейшем, и думать боюсь. На ровном месте мигрени случались, а тут — по голове! А я ведь ей думаю…
— А что вы думаете, виконт?
Пожимаю плечами…
… и к слову — виконт это я. Как бы. Боярский род Пыжовых, что не редкость на Руси, выводит свои корни из Европы, и согласно архивным данным, имеет право претендовать на ряд давно угасших титулов.
Права эти, как по мне, несколько призрачные, и я бы даже сказал — спорные, ну да это в Европе не редкость. Взять только историю с наследием Королевства Иерусалимского, вот уж где трэш!
Крестоносцы несколько раз захватывали его, сажая на трон очередного короля…
… или не сажая. Или, как это бывало — разные группировки сажали разных королей. Одновременно.
Отдельно — буллы Римских Пап, которые более чем активно участвовали в политической жизни Раннего Средневековья и могли даровать титулы ради какой-то интриги или просто за деньги…
… даже при наличии имеющихся претендентов из «старой» династии, а часто — династий. А ещё титулы продавали, иногда — по несколько раз!
Я, к примеру, не возьмусь утверждать, сколько сейчас в Европе аристократических родов может утверждать (имея на руках соответствующие документы!) о своём праве на трон Королевства Иерусалимского. Полагаю, никак не меньше десятка! Если взять вовсе уж побочные и сомнительные линии, то — десятки.
А ведь это — власть, и достаточно серьёзная. Возможность награждать кого-то династическими орденами[80], может показаться смешным только человеку непосвящённому. А ведь это допуск к определённым аристократическим кругам, которые в Европе сохранили немалый авторитет.
Это возможность оказывать определённое, и подчас значительное, влияние на политику. А при некоторой ловкости и удаче — ещё и Золотой Ключик, открыть которым можно ох как немало дверец!
Люди тщеславны…
… и это в равной степени касается банкиров, политиков и государственных чиновников.
Получая (и главное — принимая!) подобные награды, они тем самым признают и правовой статус лиц, которые их награждают. Мало?
Принимая награды, они, пусть косвенно, принимают и вассалитет!
Всё это, разумеется, много сложнее и интересней…
… так что геральдика — это очень серьёзная наука, и она, по сию пору, не столько про историю, сколько про политику!
Вот и моё титулование — тоже — про политику. Принимая именование виконта, я, неким косвенным образом, принимаю не вассалитет, но — сторону. Партию, если будет угодно.
Не принимая… здесь проще, но таким образом я отказываюсь от неких, пока весьма сомнительных преференций в будущем. Выгоду последних я пока понимаю смутно, но она, чёрт подери, есть! Наверное.
… хотя с равным успехом может оказаться и обременением.
Всё это, разумеется, не окончательно. Но первое, чёрт бы его побрал, впечатление…
— Так что вы думаете?
Киваю медленно…
… показывая тем самым и то, что понял вопрос, и то, что вопросы моего титулования или НЕ титулования — не в компетенции собеседника. Я — это я… а кто именно, решать будут уж никак не посторонние!
«Надеюсь, доходчиво» — мелькает тоскливая мысль. Я, чёрт подери, не знаю многих нюансов и в силу недостаточно светского воспитания, и просто в силу возраста.
А жизненный опыт из другого времени и другого круга общения, будь он даже с приличным пониманием прикладной психологии, не заменит в полной мере знание «птичьего» языка Высшего Света. Одно дело — наблюдать за чем-то со стороны, и совсем другое — когда наблюдают тебя!
— Полагаю, маршал Фош был прав, — качнув шампанским в бокале, заключаю я, — это не мир, а перемирие на двадцать лет! Германия потерпела поражение, не проиграв собственно войны, а заключённый мир…
Качаю головой, не договаривая… да и зачем? Напоминать французам, что Германия понесла национальное унижение, к которому приложил руку лично маршал Фош[81]?Сказать, что в мирном договоре, детали которого всё ещё уточняются, слишком много пунктов, которые не имеют отношения к собственно миру?
Эльзасцы, в силу некоторой двойственности своего положения, знают это лучше других! Они — победители, но они же, чёрт подери, и проигравшие!
… и мне, как гражданину распавшейся Российской Империи, понятно это лучше других!
Покивали, попереглядывались…
«Не люблю такие моменты, — раздражённо подумал я поймав один из взглядов, обращённых не ко мне, — Поди пойми — действительно ли это безмолвный обмен мнениями, как это принято считать, или просто психологическое давление на человека, не принадлежащего их кругу? Вашу ж маму… экзаменаторы херовы!»
Начался беглый, отрывистый разговор, больше похожий на допрос или вернее — на составление психологического портрета собеседника. Давно знакомый между собой люди, жонглируя словами и мимикой, якобы перебивают друг друга, интересуясь моим мнением решительно по всем вопросам.
— Нет, месье, не соглашусь с вами! Я…
Делаю вид, что подбираю слова, хотя на самом деле это чётко рассчитанная пауза, призванная подчеркнуть что-либо в моей речи.
— … хм, больше практик, и полностью согласен с Гегелем, который сказал некогда, что «История учит человека тому, что человек ничему не учится из истории». К сожалению. История движется по спирали, и в последние десятилетия это скорее спираль Бруно[82]! — Но позвольте! — возмущается плотный, коренастый месье с роскошной, ухоженной гривой серебряных волос и апоплексическим красным лицом, — Неужели гуманистические идеалы для вас — ничто?!
Месье Лаваль горячится так искренне, так показательно…
… так и хочется крикнуть ему «Верю!»
Вот только в цепких красноватых его глазах — острая, колючая наблюдательность профессионального провокатора, шулера…
… или светского человека.
А ещё он, на минуточку — банкир! Я не то чтобы знаю всех присутствующих, но по старой, въевшейся привычке, ещё перед поездкой в Страсбург составил подобие досье на основных персонажей Эльзаса и Лотарингии.
Ничего особенного, на самом-то деле. Фотография, а такие господа время от времени появляются на страницах как минимум местной прессы с неизбежностью восхода солнца, и несколько абзацев — кто он такой вообще, политические взгляды, чьи интересы разделяет или представляет, ближайшее окружение. Работа несложная, но очень нудная, а я, не сразу сообразив передоверить её, заплатив неимущим студентам скромную денежку, весьма бестолково потратил немалое количество времени.
Ну а здесь, уже в Страсбурге, имея на руках базовую информацию, уточнить или дополнить какие-то моменты оказалось совсем несложно. Мне ведь, по большому счёту, нужны общеизвестные факты и относительно достоверные сплетни.
Ну а перед «дружеской вечеринкой», зная хозяев вечера, несложно просчитать примерный список приглашённых гостей. Свериться с досье, освежить в памяти данные, прикинуть возможные поведенческие шаблоны и список предполагаемых тем для разговоров — задача несложная.
Не всё, разумеется, вышло гладко. Ну да прогнозы, основанные на столь рыхлом фундаменте, дело неблагодарное! Процентов на семьдесят мои ожидания пока подтверждаются, и это, я считаю, уже немало.
Врасплох их вопросы меня не застали, так уже хорошо! Я же всё-таки не психолог, не профессиональный политик с командой, и не оперативник со стажем. Ну и, что немаловажно — попросту не уроженец здешних краёв. Да и знать местные расклады досконально, будь у меня даже серьёзная поддержка и фора во времени, всё равно невозможно.
А так… месье Лаваль — банкир. Банкир-гуманист, ага… верю! Акула-вегетарианец.
Хотя если изучать его личность поверхностно, то всё так и есть — благотворительность, фонды для неимущих…
… то бишь положительный имидж и уход от налогов. Но так да — меценат и гуманист! Некоторые, наверное, даже верят.
А как он ловко он перетасовал мои слова о неверии в человечество вообще, с отсутствием гуманистических идеалов у меня лично!
Всего-то — эмоциональный посыл, связывающий совершенно разные вещи. Слишком просто? Но ведь работает… как правило. Парировать эмоции вообще не так просто, особенно если оппонент мастерски владеет этим приёмом, а ты пытаешься выстраивать разговор с позиции логики и фактов.
А уж если такой эмоциональный шулер работает в команде, то человек непривычный, несведущий, случайный, практически неизбежно проиграет этот спор. Да, потом он, наверное, придумает достойный ответ… Может быть.
— Право, месье Лаваль, — усмешливо вздёргиваю бровь, — не стоит приписывать людям то, чего они никогда не утверждали. Я… хм, достаточно болезненно отношусь в такому.
«А вот и зубки, — мысленно проговариваю я, отслеживая реакцию оппонентов, — Ну, месье, ваш черёд…»
Не сказать, что меня эта беседа забавляет…
… хотя отчасти всё-таки да! Они выстраивают беседу, приняв изначально неверные предпосылки. Я не юнец… хм, не вполне юнец. Да и какая горячность, Господь с вами?!
Да, возраст тела, разумеется, сказывается, и сейчас, если бы мне вернуться на пару лет назад, я бы многое переиграл. Все эти детские комплексы, доставшие по наследству от двух сознаний разом, гормоны и прочее, действительно, оказали (и продолжают оказывать!) немалое влияние на меня.
Но всё же, хоть действовал я далеко не всегда безошибочно, но даже без учёта имеющегося багажа знаний, эмоций и психологических проблем — вполне эффективно. В целом, разумеется.
Если уж сравнивать меня с опасными тварями, я, пожалуй, гремучая змея. Никогда не нападаю первым, всегда предупреждаю, что недоволен ситуацией, и уж потом, если оппонент не внемлет, то — атакую!
Ну да ничего… я ничуть не расстроен тем, что почтенные месье, собирая информацию обо мне, ограничились лишь «острыми» фактами. Тем более — фактами непроверенными, изрядно раздутыми недоброжелателями и прессой.
Недооценка противника, особенно если недооценили тебя, это иногда так забавно…
Я не могу их в этом винить, всё ж таки я человек скорее случайный, новый и решительно непонятный. Вернее всего, не хватило времени, а быть может, собирая информацию, они делили её на три, а надо было — на десять!
Очень уж много обо мне врак, иным выдумкам поражаюсь, и все, все без исключения заметки, а также особо одиозные и устойчивые слухи, коллекционирую в отдельной папке, сопровождая их соответствующими комментариями. Для истории.
— И всё же месье Лаваль отчасти прав, — пришёл на помощь на мгновение растерявшемуся банкиру месье Кёне, владелец одной из местных клиник, — современные гуманистические идеалы, развитие образования и культуры, не допустят повторения ужасов Ипра и Вердена!
Подросток во мне жаждет доказать всю глубину неправоты месье Лаваля и месье Кёне! Чёрт подери… остроумные шутки и заготовленные экспромты прямо-таки просятся на язык!
Работая с книгами, причём всё больше старинными, я, не будучи большого ума, стал, тем не менее, более чем эрудированным человеком. Да и могло ли быть иначе?! Когда почти каждый день листаешь Сенеку Младшего[83] или Старшего, прижизненные издания Шекспира или подлинные (рукописные!) дневники героев Отечественной войны[84], а после беседуешь с коллекционерами — людьми, в большинстве своём эрудированными и высокообразованными, сложно не развиваться!
… но я — взрослый, состоявшийся человек, и потому просто пожал плечами и плавно увёл беседу в другую сторону, рассказав забавную байку из своего букинистического опыта — одну из сотен.
Дальнейший разговор на всё том же Эзоповом языке, полном психологического давления, намёков, аллегорий и скрытых значений, понятных только посвящённым, смысла не имеет. Уважаемые нобили, просчитавшиеся со мной, решили не усугублять ситуацию, выставляя себя людьми… хм, не вполне компетентными.
Поулыбались друг другу, обменялись забавными историями, уверениями в уважении и обещаниями непременно встретиться ещё раз. Когда-нибудь потом… непременно.
Отойдя от них, выдыхаю незаметно и в кои-то веки радуюсь своей невыразительной мимике.
«Седьмой кирпич в третьем ряду» — подкидывает забавный образ расшалившееся подсознание.
Хмыкнув, вылил согревшееся и вконец выдохшееся шампанское в кадку с фикусом, стоящую возле широкой, раздваивающейся лестнице, ведущей на второй этаж особняка, поглазел на скрытый за ней струнный квартет и отправился на поиски девушек.
Дело это не такое простое, как могло бы показаться на первый взгляд. Народу в просторном холле немало — навскидку, около семидесяти человек, что для… хм, вечеринки, более чем избыточно.
Много мундиров, вечерних платьев, фраков и пиджачных троек, и всё это броуновское великолепие постоянно перемещается по холлу, стоит на лестнице, выходит во двор и поднимается на галерею второго этажа, ища некоторого уединения для беседы, или, к примеру, желая полюбоваться на гостей с некоторого возвышения. А зрелище, и правда, несколько своеобразное, но всё ж таки великолепное.
Пространство зонировано колоннами, лестницей и фикусами, свою лепту вносят огромные зеркала на стенах, а освещение, избыточно яркое, и притом излишне центрированное, слепит глаза. Этакий огромный человеческий калейдоскоп, узоры которого постоянно меняются.
Заметив наконец Анну, вымученно флиртующую в углу с тучным немолодым господином, похмыкал над ситуацией, и отправился выручать девушку. Свою ориентацию она не то чтобы выпячивает, но и не скрывает — благо, в Европе, а тем более в Париже, к сексуальным перверсиям относятся более чем спокойно.
«Не вымерли ведь, — активизировалось подсознание, вспомнив к чему-то многочисленные форумные споры, в которых я никогда не участвовал, но иногда почитывал, просто чтобы быть в курсе настроений бывших сограждан, — хотя какое столетие… хм, загнивают.
— А наука между тем в порядке, армия одна из лучших в мире, промышленность мощнейшая, права и свободы… Может, потому и процветают, что право распоряжаться собственной жопой и право говорить то, что думаешь, неотъемлемо от свободы предпринимательства и научной мысли? Последние пункты, разумеется, для цивилизации важнее, но без первых двух их сложно осуществить, по крайней мере — надолго».
Занятый отвлечёнными размышлениями, я не сразу заметил целеустремлённого молодого человека, направляющегося в мою сторону с бокалом шампанского и тем выражением лица, которое лучше надписей на школьной доске говорит «Сейчас что-то будет!» Что именно будет, догадаться не составило труда, так что от выплеснутого на меня бокала я увернулся и вопросительно посмотрел на держащего его парня.
— Я… — он сглотнул нервно, — такой неловкий!
— Бывает, — максимально доброжелательно отвечаю я, пристально оглядывая его тщедушную и несколько нелепую фигуру. Он старше меня лет на пять, что видно вблизи, но нескладен, прыщеват и узкоплеч, как подросток в разгаре пубертата, — Вестибулярный аппарат хромает, наверное.
Молодой человек неуверенно кивнул и попытался оглянуться на кого-то, спохватившись в последний момент. Выглядело это так нелепо, что мне стало за него неловко и одновременно смешно.
— Ничего страшного, — улыбаюсь зубасто и так искренне, что ещё чуть, и замироточу, — я, как боксёр и гимнаст, хорошо знаком с такими вещами, и могу научить, как выправлять вестибулярный аппарат. Давайте-ка покажу…
… и снова — улыбочка. Парнишка слабовольный и явно ведомый, работать с таким — одно удовольствие!
— Покрутите головой, — и улыбочка, — Уж простите, но показать не могу — сами понимаете, последствия боя всё ещё сказываются.
— Я…
— Крутите, крутите… — ласково говорю ему, кладя руки на подбородок и макушку, — во-от так…
— Замечательно! — искренне хвалю его, краем глаза отмечая внимание гостей к этой нестандартной сценке, — А теперь вокруг своей оси покрутитесь… Кружится голова? Так и должно быть! Каждый день, по чуть-чуть… обещаете? Точно? Ну смотрите…
Отпустив наконец парнишку, так и оставшегося безымянным, позволяю усмешке показаться на своих губах.
«Вот так-то, месье… — я будто дебатирую с невидимым собеседником, — а вы чего ожидали? Скандала? Ну вот, пожалуйста… Никакого безобразия, а зрелища — досыта! Еште, месье, не обляпайтесь! В другой раз найти желающих на провокацию будет куда как сложнее…»
Высоченный капитан со смутно знакомой физиономией отсалютовал мне бокалом. Салютую ответно…
«Де Голль! — отмечает подсознание, — Надо же… Обязательно надо будет подойти!»
Вспомнилось, что капитан побывал в плену, где достаточно долгое время сидел в одной камере с Тухачевским. Они там, кстати, постоянно дискутировали на военно-теоретические темы.
А позже, во время Советско-Польской войны тысяча девятьсот двадцатого, уже в чине майора воевал некоторое время на стороне Польши против бывшего сокамерника.
Притом (по словам французов, разумеется), несмотря на невысокий чин, в победе над войсками Советской России де Голль сыграл едва ли не решающую роль. Звучит… не очень убедительно, согласен.
Но толика истины, наверное, в таком утверждении всё ж таки есть: несмотря на невысокий чин, он пользуется репутацией опытного военного, отличного штабиста и блестящего теоретика военного дела. Во всяком случае, публикуется он, в том числе, и в зарубежной прессе. Или будет публиковаться?!
Слегка запутавшись в вехах несостоявшейся пока что истории, решаю всё-таки, что де Голль подождёт, а сперва нужно выручить Анну. Ориентацию свою, повторюсь, она не особо скрывает, но в тоже время в обществе известно, что она моя любовница, и для некоторых мужчин такое — вызов!
Перевоспитавшая лесбиянка… звучит, а? Объяснять всем и каждому, что она скорее любовница Валери, а мы с ней хотя и не чуждаемся совместных постельных радостей, но скорее (как ни странно это звучит) друзья, желания нет. Да собственно, и смысла.
— Дорогая… — слегка вскинув бровь, подхожу к Анне, — ты не представишь меня своему собеседнику?
— Да, разумеется! — очень искренне обрадовалась мне девушка, глазами обещая быть очень…
… ну просто ОЧЕНЬ благодарной.
— Барон Боде был очень настойчив в желании познакомить меня с местными особенностями, — прощебетала она с видом наивной маленькой девочки, которой дядя-педофил пообещал конфетку, если та пойдёт с ним в фургончик.
— Боде? — делаю вид, что приятно удивлён и перехожу на русский, но мой собеседник не понимает меня.
— Ну что же вы, барон? Неужели вы забыли язык своей новой Родины?
— Это… другая ветвь, — нервно парировал мужчина и поспешил ретироваться.
— Эльзасский род, — объясняю девушке, — но после Французской Революции эмигрировали в Российскую Империю, сменив подданство. Сейчас это Колычевы-Боде, а этот месье, очевидно, из тех, кто любит половить рыбку в мутной воде. Странно, правда, что он представился именно что эльзасским бароном, местные-то в курсе должны быть…
— Впрочем, это их дела, — спохватился я, отставив экскурс в историю, — А ты как? Он не слишком досадил тебе?
Девушка отметила неопределённой гримаской и я мысленно вздохнул: согласное неписанным, но жёстко соблюдающимся правилам этикета, мне теперь предстоит каким-то образом показательно выпороть самозваного барона. А… ладно! Невелик труд, на самом-то деле.
Найдя Валери, начали фланировать по холлу уже втроём, иллюстрируя тем самым вкусный для обывателей пикантный скандальчик о нашей жизни втроём. Повторюсь, для Франции в этом нет ничего особенного, но некоторая демонстрация, и я бы даже сказал — вызов, не повредит. Факты такого рода всё равно рано или поздно раскапывают, и лучше уж так — на опережение.
Это даже не вызов французскому обществу, и не желание свести на нет возможный шантаж. Отчасти, разумеется, и это…
Но вообще, это сложная многоходовая игра, инициатором и идеологом которой стала Анна. В вещах такого рода девушка разбирается стократ лучше меня, и полагаю, сумеет выжать из скандала немалую пользу для себя и Валери.
А для меня это скорее момент политический, как бы странно это не звучало. Анна, умело играя на струнах эмоций, помогает показать меня перед потенциальными сторонниками во Франции бравым шевалье из заснеженной России. Этакий рыцарь — не без упрёка, но и без страха, вылепленный по эталонам века так осьмнадцатого (и да, я когда услышал это, слегка занервничал), и потому безмерно интересный.
С другой стороны этой медали — посыл для моих потенциальных сторонников из России, а это, напоминаю, преимущественно учащаяся молодёжь, студенчество, все те, кто ещё недалеко ушёл от этого возраста.
Дескать, смотрите, молодые граждане молодой России! Будьте такими же решительными и резкими, боритесь за Права и Свободы, и будет вам не только слава, но и любовь красивых женщин! Да-да, сразу нескольких!
Чёрт его знает, как это сработает… но как по мне, идея не лишена определённой привлекательности! С одной стороны — узкая, я бы даже сказал — очень узкая прослойка…
… с другой — они донельзя пассионарны, да и много ли надо для того, чтобы поднять страну на бунт, войну или поворот северных рек? Два-три процента энергичных людей хватит с лихвой!
— Алекс! — окликнул нас Жером, один из людей нашего Парижского пула[85], с которым у нас сложились вполне приятельские отношения, — дамы…
Коротко представив нас своим собеседникам, Жером озвучил суть разговора.
— Шекспир… хм, — тру подбородок в задумчивости, собираясь с мыслями.
— Я, знаете ли, оксфордианец[86], — улыбнулся месье Беккерель, салютуя мне бокалом и чуточки шутовски вздёргивая подбородок, будто делая вызов, — Полагаю, вы правоверный страфордтианец[87]?
— Хм… забавно, — оживился я, — но знаете ли, к подобным вещам не стоит относится слишком всерьёз!
Спор «Кто на самом деле писал Шекспировские пьесы» давний, и, на самом деле, необыкновенно интересный. Это своеобразный исторический детектив, растянувшийся на десятилетия, и затрагивающий ярчайших представителей того времени.
В моё время на эту тему было написано, наверное, десятки книг и сняты фильмы. Ну и здесь, занявшись букинистикой, я невольно освежил в памяти эти данные, и даже записывал их, хотя и тезисно, намереваясь несколько позже написать ряд статей и эссе.
Так что…
… я с удовольствием поделился со слушателями своими познаниями! Поскольку тема оксфордианства свежая, и я бы даже сказал— популярная, мои разглагольствования привлекли немало слушателей. А уж говорить, тем более на хорошо знакомые темы, я умею долго, вкусно и интересно!
— Не знал, что вы, Алекс, настолько хорошо владеете вопросом, — поражённо сказал профессор Паскаль, когда я наконец заткнулся.
— Хм… не сказал бы, что хорошо, — чуточку смутился я, не желая чужой славы, — Это скорее умозрительные рассуждения, этакий исторический детектив с многочисленными допущениями. Серьёзными исследованиями мои любительские изыскания никак не назовёшь!
— Вы не правы, Алекс, — решительно прервал меня месье Беккерель, — Простите… могу я вас так называть?
— Так вот, Алекс, — продолжил тот после обязательного в таких случаях перерыва на расшаркивание, — Профессор Паскаль…
Короткий, но уважительный поклон в его сторону.
— … безусловно прав! Хотя, разумеется, с точки зрения академической литературы это более чем спорно! Но как некий образчик того, как следует проводить литературоведческое исследование, не отбрасывая даже спорные факты и не боясь выдвигать интересные гипотезы, ваши изыскания заслуживают самого пристального внимания!
— Ну разве что с этой точки зрения, — согласился я, переглянувшись с девушками, — Как некий, хм… образчик.
Вечером, засыпая в тесных объятиях прижавшихся ко мне девушек, я подводил итоги уходящего дня.
«Не идеально, но полагаю, экзамен я сдал! До Высшей Лиги мне ещё очень далеко, но полагаю, я достаточно громко заявил о себе, как о человеке, способном к самостоятельной Игре. Полагаю, теперь нужно чётче сформулировать все те тезисы, которые я накидывал журналистам, и сформулировать некое подобие политической платформы».
Не хочется… и ох как не хочется! Я, чёрт подери, хочу просто жить, и благодаря имеющимся у меня знаниям, могу устроиться весьма неплохо! Но кто, если не я?
В России миллионы прекраснодушных, умных, неравнодушных людей, способных здраво рассуждать и выдвигать интересные идеи, которые, как минимум в теории, могли бы принести пользу обществу. Полагаю, среди этих прекраснодушных людей есть сотни, тысячи тех, кто много умнее, много лучше меня!
Просто они, эти замечательные люди, рассуждают там, где давно пора — действовать!
В Париж мы возвращались триумфаторами. Разговоры в вагонах звучат победительно, латинские цитаты сеются щедрою рукой, пиджачные пары и тройки каким-то неуловимым образом начали походить на сенаторские тоги. Победа!
Железные колесницы, влекомые железным конём, неумолимо едут к Парижу, и даже стук колёс по стыкам рельс, это, чёрт подери, не что иное, как реинкарнированный стук конских копыт по Аппиевой дороге. Достаточно лишь элементарной эрудиции и развитого воображения, чтобы увидеть аналогии, и мы, чёрт возьми, видим их!
Ещё не объявлено о грядущих выборах, ещё ничего не решено, но уже можно быть уверенным — Эльзас и Лотарингия будут голосовать за Аристида Бриана! Если не единогласно, то с колоссальным, абсолютным, безжалостным перевесом, не оставляющим его противникам ни малейшего шанса на успех.
Люди будут голосовать за человека, который говорит не о реванше и Великой Франции, бряцая пушечной сталью, а об экономике, восстановлении нарушенной за прошедшие годы логистики и прочих вещах, понятных каждому французу, изрядно отощавшему за годы Великой Войны. За человека, который не делит французов на сорта, предлагая и продавливая равные права — для всех.
В молодости радикал, пропагандировавший идею антикапиталистической революции, близкий идеям анархизма и революционного синдикализма[88], с возрастом он стал менее радикален и значительно более прагматичен, ни в коей мере не отходя от социалистических принципов. По мне, утверждение Бриана, что социалисты должны идти на компромиссы и участвовать в реформах, не дожидаясь всей полноты власти, более чем здраво.
Тем более — в условиях Франции и тем более — применительно к нынешней России! Какой, к чёрту, идеалистический радикализм?! Страна и без того разваливается на куски, погружаясь в пучину Гражданской войны!
Но пока ещё, мне кажется, можно притушить воинственный, тлёющий угольный чад радикальных идеологий компромиссами и парламентаризмом. Не эскалация Революции и вооружённого конфликта, какими бы прекраснодушными идеями не руководствовались разжигатели, а мир!
Для страны — война Гражданская, страшные последствия которой невозможно переоценить, стократ хуже участия в войне Мировой. Страшнейшая разруха, поселившаяся в сердцах ненависть, повсеместная привычка к жестокости, к решению любых проблем не переговорами, а — доносом, ножом в спину, пулей в затылок. Привычка видеть не людей, а цифры в отсчётах, подправленную в угоду власти статистику.
Даже Закон на долгий годы воцарится особый — Революционный! Не Буква, а Дух, который каждый трактует так, как удобно ему. А у судей — не дипломы юридических факультетов Университетов, а одна сплошная Революционная Сознательность!
Когда с одной стороны — могут отпускать врагов под честное слово и назначать «условные расстрелы» соратникам, запятнавшим себя преступлениями, а с другой — брать в заложники членов семей и просто «представителей эксплуататорских классов», и ставить их, непричастных — к стенке!
Пролетарское происхождение — как обратная сторона монеты! Кто был — Ничем, тот станет — Всем! На долгие годы — власть Шариковых…
А с другой стороны, чёрт подери — не лучше! Ничем… Все эти Диктаторы Всея России, грезящие о восстановлении Российской Империи и восстановлении крепостного права в его самых страшных формах. Романовы, рвущиеся обратно на престол — ничего не забывшие и ничему не научившиеся. Жопы как есть…
Люди, желающие восстановить даже не Империю, как бы она ни называлась, а злобную, уродливую карикатуру на и без того больное создание, поддерживавшее свою псевдожизнь совершенно вурдалачьими способами. Хотя нет…
… не люди! Я, чёрт подери, могу не оправдать, но понять Шариковых. Людей из низов, которые не получили ни воспитания, ни образования, настрадавшихся и желающих справедливости — так, как они её представляют.
Они даже не понимают толком, что можно — иначе. А их — во власть… Страшная, чудовищная, фундаментальная ошибка, разом перечёркивающая все благие помыслы радикальных революционеров. Впрочем, эти помыслы хотя бы имеются…
Но какое оправдание у упырей, желающих поднять мертворожденного мясного голема Российской Империи? Стремление вернуть всё, как раньше, законсервировать мир балов, дворянских усадеб и мужиков, загодя ломающих шапку перед барином? Нежелание видеть людей в представителях податных сословий? Действительно, какие там люди…
… так, боты!
Потому-то, несмотря на все проблемы с французскими союзниками, я и держусь стороны Бриана. Не человека, а скорее — идеи. Смотрите, вот так — надо!
Президент союзного государства — социалист, но не радикал, гибкий и умный, готовый идти на компромиссы, но отстаивать принципиальные вопросы — насмерть! Президент — антиклерикал, лично готовивший законы об отделении Церкви от Государства, ещё будучи членом Национального собрания. Последовательно проводивший их в жизнь как министр религий, не испугавшийся принять законы, а главное — последовательно решать непростые вопросы о перераспределении Церковной собственности!
Вот так надо, вот так! Последовательно, постепенно, шаг за шагом, идя на компромиссы и неуклонно продавливая свою линию!
Социализм, но не радикальный. Договороспособность власти, готовность идти на переговоры и уступки в некоторых вопросах, но при этом способность и главное — желание жёстко отстаивать генеральное направление.
Вопросы перераспределения собственности, опять же… Да, частная собственность священна!
Но можно ли отнести Кабинетские земли[89] к таковым? А фабрики и заводы, принадлежащие Дому Романовых? Имущество Церкви?
Наконец, можно ли считать священной частную собственность, полученную в результате обмана, рейдерского захвата и нарушения как Буквы, так и Духа Закона? Даже если это произошло десятки лет назад, и казалось бы, освящено временем!?
Французы, чёрт подери, подали хороший пример! Оказывается, можно и даже — нужно пересматривать что-то, казавшееся незыблемым.
Пусть даже это всё — крохи с точки зрения глобальной экономики. Но, чёрт подери, жажда Справедливости, которая и толкает людей на Революции, будет утолена! Хотя бы отчасти…
Компромисс, готовность идти навстречу пожеланиям большинства, не нарушая притом ни Закон, ни Здравый Смысл. Мало?
Да!
Но если это только часть повестки? Если Власть занимается экономикой и образованием, принимает полезные для страны законы, видя в стране не государственную абстракцию, а людей? Если она, Власть, абсолютно прозрачна для Общества, и люди могут делать запросы, отзывать неугодных им депутатов, и чёрт подери, снимать с высоких постов любого, как бы он не назывался!
Не знаю… вот честно, не знаю! Очень хочется верить, что этого хватит, и страна наконец пойдёт нормальной дорогой, а не пробираясь всё время оврагами и болотами политических ошибок, перманентных кризисов, бесконечным поиском врагов внутренних и необходимостью сплотиться перед врагами внешними.
Ошибок будет — море! Но чёрт подери, а как иначе?! Ребёнок, делая первые шаги, падает и ушибается. Говоря первые слова — картавит и глотает слоги, а словарный запас его крайне ограничен. Но ребёнок, равно как и общество — растёт и развивается!
Воспользоваться чужими наработками, чужими свершениями и чужими ошибками — хотя бы на первых порах! Адаптировать их, изменить где надо, поправить…
… как сумеем.
Поэтому я буду улыбаться, играть на стороне Бриана, и тащить… тащить за уши Россию в Европу, а Европу — в Россию!
Успех Бриана, это и мой успех, и я, чёрт возьми, не позволю замолчать, приглушить свои достижения!
Французы воспринимают Францию как центр даже не Европы, а Мира, и это, пожалуй, правильно. Поэтому в газетах пишут прежде всего о Клемансо и Пуанкаре, Бриане и других…
… но ведь пишут и обо мне! Пишут как об интересном боксёре и молодом русском политике, небесталанном переводчике и человеке, всколыхнувшем оксфордианцев и страфордианцев. А ещё — о том, что я часть команды Бриана, и соответственно — непосредственный участник французской политики.
Пишут о русских военных рабочих, солдатах Русского Экспедиционного Корпуса и Легиона Чести, о французских войсках в Одессе и Николаеве, о Франции в России и России во Франции.
В голове французского читателя уже сформировалось убеждение, что Россия отныне — в орбите французских интересов! Пусть…
… думать они могут как угодно.
Но тем радушнее французы относятся к русским, тем охотнее налаживаются контакты с русскими политиками, общественными деятелями и просто — русскими. Мелочь, да…
Но ведь и русские общественные деятели — из тех, здравых, не склонных к радикальным идеям, обретают вес не только во Франции, но и в России. К ним, чёрт побери, прислушиваются к Европе! Маленькая, но весомая гирька на весах Гражданской Войны. Не радикалы, но центристы!
Это ещё только начало, и как оно будет дальше, сказать пока сложно. Не возьмусь…
Мой призыв к объединению студенчества, к офицерам военного времени, предложение вынести на обсуждение льготы (и прежде всего — образовательные!) всем воевавшим, уже начали печатать. Это ещё не первые полосы французской прессы…
… но первые — российской!
Не знаю, удастся ли остановить разгорающуюся Гражданскую Войну, ибо счёт, по моим ощущениям, пошёл на недели, если не на дни. Но я, чёрт побери, сделаю для это — всё!
Слушая Левина, я молча курил, откинувшись на спинку стула и развернувшись мало не вполоборота. Людской поток привычно обтекает выставленные на тротуаре столы, в разговор органично вплетается уличный шум.
По совести, я не столько слушаю, сколько пытаюсь просчитать старого приятеля, изменившегося за эти месяцы едва ли не до неузнаваемости. Через что он для этого прошёл, понять не сложно.
Голод, испанка, тиф, холера… смерти знакомых и друзей на твоих глазах, некоторые из которых ты мог бы… мог бы предотвратить! Постоянное чувство вины и ожесточение, самоедство и попытка предотвратить, опередить…
Гонка со Смертью и временем, неизбывное ощущение, что ты — опаздываешь, что ты — уже опоздал! Если бы лёг на час позже и встал на час раньше…
Если бы ты бездарно не тратил время на еду, на сон и на самые элементарные вещи…
… то наверное, кто-то из твоих знакомых, родных, гимназических приятелей и соседей по дому остался жив! А сейчас — они умерли, а ты — жив, и потому — должен всем им…
… а что именно, ты и сам не знаешь. Но — должен! Это набатам бьёт в висках, и душа сковывается холодным, мертвящим долгом всем погибшим, просто потому, что ты — жив!
А самое страшное — что это всё не в окопах где-то там, среди молодых мужчин в шинелях, которым и предназначено умирать. За что, почему… неважно! Предназначено, и всё тут! Воспитание ли, пропаганда… да какая разница?!
Окопы обезличивают смерть, делают её почти естественной и привычной. А вот когда умирают на улицах, где ты ещё недавно играл в салки…
… когда случайный снаряд разрывает на твоих глазах татарина-старьёвщика, у которого ты в детстве выменивал всякое тряпьё на леденцы и свистки…
… когда умирают дети — от холода ли, от голода, от эпидемии, пришедшей в твой дом из-за Войны…
… вот это — страшно! Это непередаваемый ужас. Ненависть. Стиснутые до крошащихся зубов челюсти.
За минувшие полгода член Студенческого Совета изрядно заматерел, взгляд его стал тяжёлым, давящим, а костлявые плечи, и прежде не широкие, удивительным образом не производят удручающего впечатления. Лицо у него обветренно — так, что аж до шелушения кожи, до кровящих трещин, но — мимика у него самая живая, и…
… он улыбается.
Это не наигранное, а просто — привычное пренебрежение мелочами, когда привык уже к таким спартанским условиям, что когда есть где спать и что есть — уже хорошо! Что-то большее идёт уже по разряду роскоши, вызывая неподдельную радость.
Подобное часто встречается у бывших фронтовиков, наломавшихся в сырых окопах, намёрзшихся лютой зимой под шинелью, помнящих нехватку даже не патронов или еды, а — воды! Днями, неделями…
Невообразимая аскеза миллионов людей, которые только и могли построить то странное общество, в котором койка в тёплом бараке и гарантированная миска баланды воспринимались как норма. А чего ещё, собственно, надо?! Живы… обуты-одеты, сыты… и слава Богу! А всё прочее — роскошь, которую ещё надо заслужить…
… да и надо ли?
Привычные к самым спартанским условиям, они не видели ничего дурного в том, что вся страна живёт в бараках, и сами готовы годами, десятилетиями жить именно так, лишь бы впереди была некая Цель!
А как там эта Цель называется, не суть важно! Коммунизм, сионизм или как-то иначе…
… право слово — не суть.
Люди такого рода строили СССР и годами жили в Бизерте[90] на кораблях в самых аскетичных условиях, надеясь на распад, развал ненавистного для них ракового образования на теле Российской Империи.
Это особый склад характера, души и… наверное, выработанной привычки. Странная смесь высокого идеализма, ненависти к чему бы то ни было и фанатизма самого дурного толка, перемешанного в самых причудливых пропорциях.
Люди такого склада полезны до тех пор, пока они находятся на острие клинка, стачиваясь в битвах за некие Идеалы. Но насколько они вредны и даже опасны в мирное время!
Жаждущие битв, не умеющие просто жить, и всегда готовые вырвать, как Данко[91], собственное сердце, чтобы его огнём осветить путь блуждающим во мраке! Беда в том, что они, безжалостные к себе, часто столь же безжалостны и к другим, требуя самого невообразимого, горения, жертвенности, готовности положить свою жизнь на алтарь даже не Победы, а всего лишь крохотного шажка в сторону Цели.
Они…
… и зачастую — только они считают эту Цель важной, заражая своей неистовой Верой целые страны!
… и горе тем, кто усомнится…
Это люди, для которых вся жизнь — битва, лязганье рыцарских доспехов, шпор и мечей, беспрестанная борьба, сражение. Они не видят иначе ни свою жизнь, ни жизнь страны, и беда, если они оказываются во власти, а тем более — надолго!
Они необходимы в дни кризиса, и наверное, только такие люди и могли построить Израиль. С ноля, на каменистых пустошах, во враждебном окружении.
Другое дело, что они и им подобные, независимо от национальности и вероисповедания, и в России видят одни только каменистые пустоши и враждебное окружение. До основания!
… и лишь затем…
Людей, с ними не согласных, они воспринимают как препятствия, как врагов, как враждебную среду. Уничтожить! Выкорчевать с корнями и перепахать! Фанатики Идеи…
… а белые ли, красные…
Не суть.
— Ты должен сам всё увидеть, — бьёт голос Левина по моим натянутым нервам, — Сам!
Слушаю молча, сидя почти недвижимо, не спеша соглашаться или спорить.
— … на Дальнем Востоке и в Сибири — японцы, — выплёвывает Илья, и замолкает ненадолго, стискивая зубы так, что желваки вспухают на худом лице, — Высадились… как у себя дома, с-суки… порядок наводят.
Замолчав ненадолго, он достал портсигар и попытался прикурить, ломая одну спичку за другой. Наконец, прикурив, он затянулся глубоко и выдохнул с мертвенным спокойствием:
— … кладбищенский. Когда сами, а когда и…
— Своей сволочи хватает, — криво и страшно усмехнулся Илья после короткой паузы, — В жизни бы не поверил, что вот так — легко… К врагам, к захватчикам в услужение, и — куражатся так, что не приведи Господь! Не видел бы своими глазами, так не поверил бы!
— Кожу заживо, Лёша, это ещё не самое страшное… — глухо добавил он и затянулся, глядя в небо безжизненными глазами.
— В Архангельске — британцы и англичане, — продолжил он, — и мне бы радоваться! Только вот…
— … не получается, — криво усмехнулся Илья.
Собственное, я и так знаю, что происходит в России, но… не лишнее, совсем не лишнее! Одно дело — пресса, и вот уже где врут!
Да и беженцы… «Врёт как очевидец» известно давно. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал… и такие враки на выходе, что слов нет!
Левин же, хоть и пристрастен, но явно врать не будет. Не умеет. Да и можно быть уверенным — он действительно видел то, о чём говорит. Сам.
— В Архангельске у большевиков было полное превосходство в живой силе, — глуховатым голосом повествует Илья, — Шутка ли — три тысячи штыков в тех безлюдных местах! Сила!
— Британцев же с англичанами… — он прервался, чтобы затушить папиросу и закурить новую, — всего полторы тысячи десанта, да восставших эсеров с полтысячи. Но нет… струсили. Город попытались поднять, но чёрта с два! Так и бежали[92]…
— Радоваться бы, — усмехаясь, повторил он, — так не получается! Союзнички, мать их за ногу, ничуть не скрываясь, строят на Севере клиентское государство[93], и, веришь ли, вот вообще никого и ничего не стесняются!
— А что Чайковский[94]? — поинтересовался я, предугадывая ответ.
— А ничего, — Илья скривил рот, — формально во главе, а так… Николай Васильевич нужен был, чтобы народ против большевиков поднять, ну и работу наладить. А потом…
Снова усмешка.
— … подвинули. С-союзнички… Николай Васильевич неудобен для тех, кто строит клиентское государство, а вот генерал Миллер оказался для них находкой.
— Да? — искренне удивился я, — Не ожидал! А казался порядочным человеком. Ну… насколько могут быть порядочными царские офицеры.
— Порядочный… — засмеялся Левин, вытирая платком выступившие слёзы, — ох-х!
— Настроения у него имперские, это да, — отсмеявшись, согласился Илья, — хотя вовсе уж ярым сторонником монархии его не назовёшь.
— И всё же, — не отступаю я, — насколько помню, Миллер выступал против идеи заручиться помощью национальных окраин в обмен на признание независимости, и вдруг такое!
— Что есть, — пожал плечами Илья и усмехнулся зло, — наверное, сладкий пряник понюхать дали!
— Наверное, — соглашаюсь задумчиво, пытаясь сообразить, как это отразится на раскладах в целом.
— Ты нужен нам, Алексей, — сказал Левин, не мигаючи глядя на меня, — Ты нужен в России! Приезжай!
Затягиваюсь, не поворачивая головы…
— Приезжай, Алексей! — Илья настойчив, — Ты нужен нам, нужен России! Тебя слушают! Ты яркий, харизматичный… приезжай!
— Меня слушают, пока я здесь, — усмехаюсь я, поворачивая голову и бестрепетно встречая взгляд Левина, — Пока я в Париже, пока моё имя на слуху у французской прессы — меня слышат и слушают. Стоит мне приехать… Неделя? Две?
— Ты не прав, Алексей, — выдохнул приятель, — не прав! Но даже если и так… что с того?! Сейчас в России шаткое равновесие, и ты можешь… а значить — должен! Должен, понимаешь? Должен бросить всё, чтобы весы качнулись на нашу сторону!
— Нет, — коротко роняю я, и Илья будто врезается в стену.
— Так, значит… — шепчет он.
— Так, — киваю я.
— Прощай, — холодно бросил приятель… хотя какой он теперь приятель?! Хорошо, если не враг…
… и ушёл, не оглядываясь.
Некоторое время я глядел ему вслед, а потом, криво усмехнувшись, затушил тлеющую между пальцев папиросу и ушёл. На душе погано, но…
… я знаю, что я поступил правильно! Ведь так, верно?!
На душе скверно, как не было, наверное, никогда в жизни. Ощущаю себя так паршиво, что порой хочется шагнуть в окно и…
… останавливает лишь то, что квартира Анны недостаточно высоко. А потом я собираюсь с душевными силами и снова — размышляю, пишу заметки в полудюжине толстых тетрадей, сверяюсь с книгами и справочниками, листаю газеты и делаю всё то, что называется аналитикой.
Как умею… Постоянно жалею, что не интересовался раньше, в той жизни, ни социологией, ни политологией, ни собственно политикой.
Остро не хватает понимания сути, и ах, как мне не хватает возможности выстраивать размышления, опираясь хоть на какие-то аналогии… Да чёрт подери, если б я в прошлой жизни чуть больше интересовался социальными науками! А история?
Разбирая кризисы прошлого, можно немало понять в настоящем. А сейчас, так выходит, я трачу драгоценное время, изобретая даже не велосипед, а… каменный топор, наверное!
Размышляю, пишу заметки и статьи, встречаюсь с репортёрами, французскими и российскими политиками, общественными деятелями, промышленниками и банкирами. Контакты, чёрт бы их подрал…
Больше всего моя жизнь сейчас походит на попытку выбраться из топкого болота, когда уже виднеется спасительный берег, и отчаянно хочется, презрев все опасности, побрести туда напрямки, понадеявшись на толстую слегу и извечный авось.
Уже сгущаются сумерки, опускается на землю ночная мгла, и времени остаётся всё меньше. Сцепив до боли зубы, нащупываю слегой путь, надеюсь успеть до темноты и всё вглядываюсь в виднеющийся берег…
… успею ли? Быть может, действительно — напрямки, наваливаясь грудью на кочки, подтягиваясь вперёд с помощью слеги, ползти вперёд, к ясно видимому берегу?!
— Да чтоб тебя… — сдавленно прошипел я, встряхивая головой и пытаясь выбросить из головы все эти, чёрт бы их подрал, поэтические метафоры, и просто работать! Не вышло…
— Ладно, — со вздохом постановил я, откладывая тетрадки и вставая с дивана, — кофе!
Прислушавшись к организму, неуверенно добавил:
— И пожрать чего-нибудь…
Пошарив на кухне, нарезал себе на тарелку сыров и копчений по чуть и налил бокал вина.
— Хм…
… и подхватил бутылку с собой.
Усевшись на подоконнике, поставил рядом тарелку и вино, я замер, бездумно глядя на город. Там, внизу, протекает обычная, обыденная жизнь обывателей, мирная… и не то чтобы беззаботная, но — безопасная. Жизнь, какая она и должна быть…
Потихонечку таская с тарелки еду, просто наблюдаю, стараясь не думать ни о чём, и разве только замечая интересные бытовые сценки. Не сразу, но начало отпускать, и жизнь не то чтобы наладилась, но по крайней мере, перестала быть такой беспросветной.
— Ох, Илья… — покачал я головой, — вспоминая бывшего приятеля и мрачнея. Жаль… А впрочем, стоит ли жалеть?!
— А пожалуй, что и нет, — постановил я после некоторого раздумья. Сейчас, когда прошло уже несколько часов, разговор с Ильёй стал выглядеть иначе…
… и сильно.
— Постановка… — катаю на языке слово и образ и хмыкнул задумчиво, — а ведь действительно! Всё очень… нет, не театрально. Думаю, Илья всё ж таки не играл. А вот его, пожалуй, играли…
Вспоминая разговор, я, насколько смог, отстранился от эмоций. Вышло, если честно, так себе… но всё-таки вышло.
— Сценарий, — подытоживаю несколько минут спустя, — Илья неглуп, но изрядно наивен, да и склонность видеть всё в чёрно-белых тонах была у него и раньше. Сейчас, я полагаю, она обострилась до крайности, до каких-то патологических величин.
— Сыграть мной решили, так? — допив бокал, наливаю ещё и задумываюсь — кто же это, чёрт бы его подрал, может быть?
— Н-нет… — сделав глоток, констатирую очевидное, — не хватает данных. А надо, надо разобраться… Кто же этой такой умный…
— … и наглый.
Очень всё неочевидно, к сожалению. Одним остро нужно убрать меня из Франции, и здесь может быть целая шахматная партия — со сторонниками Пуанкаре, Легионом Чести и чёрт те кем ещё. Я мно-огим мешаю…
Другим, в России, преследующим собственные интересы, хочется видеть меня в Москве, дабы использовать как козырь для какого-то случая. А потом, разумеется, в отбой…
Не ново, на самом-то деле. Команды как таковой у меня в России нет…
… уже нет!
Я только-только начал формировать её… но увы. В Эпоху Перемен несколько месяцев — вечность!
— Усиление собственного авторитета с моей помощью? — озвучил я и задумался, — Умно! На пару недель моего… хм, свечения хватит. За это время, подготовившись, можно успеть немало, а вот я…
— Хм… без команды, без… да без всего по сути, перехватить вожжи не смогу. Соответственно, потом либо играть в чужой команде, либо, откатившись сильно назад, пытаться создать свою команду заново, и заново карабкаться на политический Олимп. Вот только дадут ли…
Вспомнив Мартова, председателя Студенческого Совета, весьма ловко и беспринципно воспользовавшегося моими наработками, я понял — да чёрт с два! Пуля там или нет… а решение проблемы имени меня будет найдено.
— И это, чёрт подери, только верхушка айсберга, — пробормотал я, зажёвывая мысли сыром.
Хочется думать, что это интрига людей из окружения Клемансо и Пуанкаре, для которых я исключительно неудобен. На это показывает многое, начиная с весьма странной оказии, с помощью которой Левин перебрался из Москвы в Европу в самые кратчайшие сроки.
Да, аэропланы всё также перевозят срочную почту, и наверное, берут иногда пассажиров…
… но Левин?!
Он хороший оратор, зажигающий сердца людей своей убеждённостью и нравственной чистотой, но собственно, другие его достоинства не столь впечатляющи. По крайней мере — не настолько, чтобы можно было представить его перелёт через несколько границ с почтовым аэропланом.
С другой стороны — Революция! Эпоха Перемен, она такая… случаи бывают самые дикие, по себе знаю. Одни только связи революционеров со всей Европы, которых сотни, если не тысячи, перебрались нынче в Россию, могут дать самые неожиданные результаты.
Кого там только нет! Бывшие депутаты парламентов и террористы, профессиональные революционные контрабандисты, таскающие через границу запрещённые материалы и выходцы из верхов общества, разведчики всех разведок мира и авантюристы, да просто сумасшедшие…
— Поэтому… — я допил вино, покосился на бутылку и решительно отставил её, — исключать нельзя никого и ничего!
— За почтой сходить, что ли? — задумался, заколебавшись — самому ли прогуляться, или послать, как всегда, сынишку швейцара? Но решил-таки пройтись — может, голова наконец заработает как надо.
Быстро одевшись, ссыпался вниз по лестнице, кивнул швейцару и выскочил на улицу, где накрапывал мелкий летний дождик. Прикрыв голову кепкой, я с минуту поколебался, выбирая маршрут.
— Взять газет, что ли… — проговорил я вслух, — да в кофейню! А там уже видно будет, по настроению.
Через несколько минут, заглянув в газетный киоск, дежурно пофлиртовал с немолодой, отчаянно косоглазой девушкой, зазывно (и несколько щербато) улыбающейся каждому покупателю, и взял наконец все газеты, где хоть краешком упоминалась Россия. Стопка вышла изрядная, ну да плевать…
Финансы мои по-прежнему ограничены, но с некоторых пор в будущее я смотрю с несколько большим оптимизмом. Парижские, а затем и страсбургские мои знакомства, плюс репутация человека молодого, но весьма серьёзного и многообещающего, дали неожиданный, но приятный эффект.
Обычная в общем-то беседа с промышленниками Эльзаса, один из которых пожаловался на недостаточную загруженность линий. Здесь, как я понял, дело как в надорванности европейской экономики, так и в некоторой двойственности положения «новых французов», интересы которых власти в Париже поставили на последнее место среди всех провинций.
Кто бы что ни говорил о свободном рынке, но государственное регулирование имеет место быть во всех странах, и Франция не исключение. Законы и поправки к ним, акты и постановления, разумеется, играют свою роль, но ничуть не меньше, если не больше, имеет значение обычный госзаказ, и это так… навскидку.
Слово за слово… и я, показав сперва, что понимаю, о чём вообще ведётся речь, обмолвился, что изучаю в Университете не только, и даже не столько лингвистику и иже с ней, сколько инженерное дело. Ну и о намерении когда-нибудь потом, когда появится время и возможности, запатентовать несколько простейших, но кажется, многообещающих изобретений.
Каюсь, я несколько надувал щёки, показывая себя серьёзным молодым человеком, и…
… моя репутация, в кои-то веки, сыграла на руку!
Промышленники заинтересовались, Даниэль оказался поблизости, и сперва был оформлен (на словах, сугубо на словах!) договор о намерении. А затем, к вечеру следующего дня, были оформлены (уже вполне официально!) патенты, в которые вцепились промышленники.
Я не рассчитываю получать хоть сколько-нибудь значимую прибыть с автоматических лыжных креплений, по крайней мере, не в ближайшее время. Но вот, например, блендер — вполне.
В ближайшее время планирую запатентовать ряд мелких изобретений, привычных каждому, кто не понаслышке знаком с такими понятием, как «ремонт». Многих вещей, притом простейших, и казалось бы, элементарных, нет и в помине, а ведь они, чёрт подери, удобны!
Больших денег я с этого вряд ли получу, но устойчивый финансовый ручеёк обеспечить надеюсь.
Размышления мои прервались с приходом в кофейню, и я, приятельски поздоровавшись с немолодым официантом, заказал себе кофе — для начала. Не дожидаясь заказа, расстелил на столе первую газету и начал листать, бегло пробегая глазами не только «русские» статьи, но и всё, что казалось мне важным.
В Париже, да и во Франции вообще, уже наладили выпуск нескольких русских газет, но вот достоверность информации в них хромает. А уж подача и тенденциозность… это нечто совершенно невообразимое!
Листая прессу, и не забывая о кофе и выпечке, чуть было не забыл о заметках. Спохватившись, достал блокнот и начал делать выписки.
Получасом позже, подводя предварительные итоги.
— Вторжение японцев… — прикусывая губу, выписываю всё самое важно, — поведение союзников в России…
— А это… — ещё раз пролистываю пару газет, открыв их на заломленных страницах, — Национальные окраины, хм… В стране жрать нечего, эпидемии, а туда же — имперский угар!
— Сколько сил уйдёт на попытку удержать их… — качаю головой, — а средств?! Так ещё и не выйдет ни черта!
Вздохнув, отложил русскую прессу подальше и взялся за европейскую. Статьи по диагонали, выписки…
… но что-то не давало мне покоя.
— Жером, — негромко подзываю официанта, — ещё кофе! И… сладкого, пожалуй — на твой вкус.
Кивнув с достоинством, тот удалился, а я снова погрузился в газеты. О России в них пишут очень… по-всякому, но есть несколько общих, и я бы даже сказал — неизбежно общих вещей.
В частности — всё та же проблема национальных окраин, долги Царской России, проблема с репарациями — которые если и будут, то незначительными с финансовой точки зрения, но…
… есть нюансы! Собственно, нюансы всегда есть…
— Национальные окраины и деньги, — бормочу я, чувствуя, что подобрался к чему-то важному, — Деньги и национальные окраины…
На столик опустился кофейник, а я, не обращая внимание ни на что происходящее, замер, обдумывая мысль, которая кажется мне всё более и более привлекательной.
— … а почему бы, чёрт подери, не обратить национальные окраины — в деньги?!
— Ты спятил, — констатировал Даниэль, крепко сжав стакан с бренди побелевшей рукой, — это…
Он замолчал, подбирая слова, но так и не найдя их, выдохнул и повторил:
— Алекс, ты спятил! Дьявол… это так не работает, понимаешь!? Есть международное право! Твоё предложение… оно настолько за гранью, настолько выламывается из канонов юридических актов и постановлений, что ты даже вообразить не можешь!
— Это настолько безумно, что… — покачав головой, адвокат опрокинул в себя алкоголь, и, выдохнув, подёрнул плечами. Встав, он сделал несколько шагов по кабинету, остановившись у полок с книгами по юриспруденции, разбухшими от многочисленных закладок, и пробежал по ним сильными пальцами, напомнив мне пианиста.
— Разве? — склоняю голову набок, пристально наблюдая за ним, — Но я же привёл тебе ссылки на соответствующие акты международного права, и…
— Да! — перебил меня Даниэль, снова падая в кресло, — Да! Да! Да и ещё тысячу раз — да! Технически… Не перебивай! Так вот — технически это возможно, хотя местами и дьявольски спорно! Ты даже не представляешь, Алекс, сколько там подводных камней…
— Это… — он наклонился вперёд, ухватившись одновременно за горлышко бутылки, — ни много, ни мало, а пересмотр всего европейского миропорядка, понимаешь? Сейчас! Сейчас, когда и без того идёт раздел территорий, долгов и сфер влияния!
— Но ведь возможно? — упрямо склоняю голову набок, неотрывно глядя на друга.
— Да… да, чёрт бы тебя подрал, — выдохнул тот, принявшись наливать себе бренди, позвякивая горлышком бутылки о стакан, — Повторюсь — технически это всё осуществимо, но… дьявол! Алекс, ты даже не представляешь, какие это будут сложности! Россия и без того…
— Да! — перебил я его, отбирая бутылку и делая глоток прямо из горлышка, отчаянно закашлявшись, — Да, Россия и без того в отчаянной ситуации! Гражданская война, развал страны, национальные и идеологические проблемы, кризис религиозных институтов и экономика, которую, кажется, проще добить!
— Даниэль… — я наклонился вперёд, чуть подавшись в кресле, — вот скажи мне — моё предложение сильно ухудшит положение страны?
— Это безумие… — прошептал юрист, неотрывно глядя мне в глаза.
— Сейчас, Даниэль… именно сейчас! Когда идёт пересмотр европейского миропорядка! Когда делят территории, сферы влияния, долги и… Да чёрт! Даниэль, ты же сам приводил мне примеры самых диких авантюр, которые сейчас, именно сейчас, осуществились.
— Та-ак… — вскочив с кресла, он заходил по комнате, шевеля губами, и очевидно, ведя беззвучный спор сам с собой.
«Значит, не всё так безнадёжно…» — засвербела в голове отчаянная мысль, и я, дотянувшись до бутылки, налил себе полный стакан, разом выцедив добрую треть. Полез было за папиросами, но вспомнил, что не взял их сегодня, и, не спрашивая, позаимствовал одну из сигар в стоящей на столе коробке.
Щёлкнула гильотина, обрезая кончик сигары, и я, прикурив её, откинулся в кресле, наблюдая за метаниями юриста. В голове моей, со скоростью африканских тамтамов, сменяют друг друга отчаянная, безудержная надежда, и столь же безудержное отчаяние.
Если… чёрт, да просто не знаю, что ещё делать! Один только Чехословацкий Легион, чёрт бы его побрал, чего стоит…
Не помню толком истории, увы, но вроде как именно чехословаки стали одной из вех той ожесточённой, беспощадной, слепой в своей ярости Гражданской Войны, когда была пройдена точка невозврата. Пока ещё вся жестокость, все ужасы войны Гражданской, можно назвать «отдельными инцидентами», и они, чёрт бы подрал всех разжигателей, пока ещё не стали массовыми!
Да, от этих «отдельных инцидентов» кровь стынет в жилах… Но пока ещё общественность возмущается и борется, журналисты пишут, и люди на всех, чёрт подери, сторонах конфликта, пытаются вести расследования, осаживая, буде такая необходимость возникает, даже и собственных соратников.
Сейчас чехословаки в Сибири, и кто бы знал, сколько я приложил усилий, чтобы вытащить их оттуда, вернуть на историческую родину, и сделать всё… всё, черт подери, чтобы исключить их из этого уравнения! Пока… не то чтобы втуне, но они, чёрт бы их подрал, всё ещё в России!
А китайцы? На Дальнем Востоке и в той же Сибири представителей этой страны ох как немало… Дешёвая рабочая сила, так-то…
… и аж зубы ломит, как представлю, чем может аукнуться участие китайцев в Гражданской! Нравы у них… нет, не средневековые, а я бы даже сказал — хуже! При всём уважении к китайской культуре и достижениями китайской же цивилизации…
Пытки в китайском законодательстве официально прописаны, так вот! В Средней Азии, к слову, тоже…
… и соответственно, ничего дурного они в этом не видят. Нормальная практика в рамках действующего законодательства…
А если вот эти вот милые обычаи, да на унавоженную ненавистью российскую почву, всходы могут быть страшные!
Хотя… у нас и собственного добра того же рода — навалом! Массовая порка шомполами всех (без исключения!) жителей деревень, а порой и уездов. Расстрелы без суда. Взятие в заложники мирных жителей доблестными войсками.
А казаки? Горцы? Весёлые ребята… ох и весёлые! У них — свои обычаи, нравы, воспитание…
… территориальные претензии, наконец! К соседям, к России, к чёрту лысому!
— Это безумие… — выдохнул Даниэль задумчиво, и, взяв из коробки сигару, провел перед лицом, вдыхая тонкий аромат дорого табака.
Пожимаю плечами…
— А спорные территории? — внезапно поинтересовался юрист, усевшись прямо на подоконник.
— Плебисцит, — отвечаю, не задумываюсь, — с наблюдателями из Лиги Наций.
— С юридической точки зрения это всё…
Он щёлкнул пальцами, и, пожав плечами, раскурил сигару, пуская дым в открытое окно.
— Окраины… прости, Алекс, но национальные провинции России и без того решительно настроены на отделение.
— И? — усмехаюсь я, — Настроены они могут быть на что угодно. Российская армия традиционно была вне политики, а кадавр официальной идеологии стоял на трёх китах: Вере, Царе и Отечестве.
— Вера… — пожимаю плечами, стряхивая пепел, — Стоило только разрешить свободу вероисповедания, как к исповеди пришёл один солдат из десяти. У монархии сторонники есть, но и их не так много, что уж говорить о свергнутом… хм, самодержце.
— Тем упорнее армия будет цепляться за оставшийся осколок, — кивнул Даниэль, с интересом глядя на меня.
— Отечество, — соглашаюсь с ним, — Россия, единая и неделимая. Н-да… И это хорошо!
— Да? — прищурился юрист, — И чем же, позволь поинтересоваться?
— Пугало, — скалюсь я, — Все, кроме самых упёртых и одиозных, едва ли не психопатов… хм, а порой и без «едва»! Все уже поняли, что раскола Империи избежать не удастся, и вопрос только в том, как много территорий потеряет разваливающаяся на части Российская Империи.
Я улыбнулся, чувствуя, что меня отпускает то дикое напряжение. Даниэль, хотя и спорит со мной, но уже не считает идею безнадёжной! А это, чёрт подери, кое-что значит…
— Вопрос только в цене. Нет, нет! Не только в деньгах! — жестом останавливаю Даниэля, — Это деньги, да… А ещё спорные территории, вопрос политического признания или НЕ признания какими-то странами… и наконец — пролитой крови.
— Крови, — эхом отозвался юрист, слезая с подоконника и усаживаясь в кресло за рабочим столом, — Я, кажется, понял тебя, но продолжай.
— Именно, — истово киваю я, — крови! Цена, заплаченная за независимость, может оказаться слишком высокой! Одно дело — если эту независимость признали не только страны Европы, но и Россия. Признала де-юре, подписав все необходимые документы, без двусмысленных толкований и оговорок.
— Совсем другое, — усмехаюсь криво, — если осталось постоянное напряжение между странами. Необходимость строить какие-то укрепления на границе… мало? Невозможность строительства на сопредельных территориях хоть сколько-нибудь значимых объектов? Сложностей много… да ты их лучше меня знаешь.
— И вот тут… — чувствую, как мои губы раздвигает безумная улыбка, — все эти ревнители «Единой и Неделимой» приходятся как нельзя кстати!
— Пугало, — напряжённо кивнул Даниэль, — я понял тебя. Да, это может сработать… отчасти.
— А ещё, — я подался вперёд, — страна, которая… будем говорить прямо — выкупит у России эти земли, получит не только самую горячую благодарность жителей тех мест, но и моральное право на самые, чёрт подери, решительные действия в этих странах!
— Не только моральное, — машинально поправил меня Даниэль, — Есть ряд юридических аспектов…
Он задумался, и я замер, даже дыша через раз…
— А ведь и в самом деле, — сказал он, удивляясь собственным же словам, — может получиться! Обнуление долгов Царской России, говоришь…
— Да! — выкрикнул я, — Да и ещё раз да! Смогут эти земли… эти страны, добиться настоящей независимости, или нет, это ещё большой вопрос…
Я не лукавлю! Это в той, уже не состоявшейся Истории, случилось так, как случилось. Здесь… не факт.
Однако я всё равно не вижу, как удержать в рамках единого государства ту же Польшу. Слишком много между нами… всего. Но главное — они всегда считали свою страну — оккупированной!
Со странами Прибалтики сложнее, но и здесь, даже если Россия каким-то чудом удержит их, страна получит один незатухающий очаг сепаратизма на многие десятилетия. Проблем от этого много больше, нежели преимуществ.
А вот отпустить их, поторговавшись перед этим… Я могу быть стократ неправ, но в этом я вижу возможность выстроить отношения с новыми странами — заново. Заранее прописав какие-то вещи, вроде непредоставления своей территории под иностранные базы, к примеру, ну и ряд других гарантий для успокоения ястребов. Обоюдно, разумеется!
Связи, наработанные веками, равно как и отчасти общее экономическое пространство, оно всё равно никуда не денется. Ну а нет…
… да и чёрт с ними! Если ненависть и неприятия настолько высоки, то это ещё один аргумент в пользу моего мнения!
— Добьются они настоящей независимости сами, или нет — это очень сложный вопрос, отвечать на который не возьмусь ни я, ни, наверное, никто в настоящее время! — повторяю я, — Но это будет, чёрт возьми, цивилизованный развод!
— Адвокаты в бракоразводных процессах зарабатывают очень неплохо, — задумчиво сказал Даниэль.
— А я именно это и предлагаю, — улыбаюсь зубасто, — В этой сделки выигрывают ВСЕ заинтересованные стороны!
— Погоди… — помогая себе жестом, останавливаю юриста, — Дай договорить! Смотри… отколовшиеся территории не платят за свою свободу ни единого франка, получая притом возможность перевести дух и обрести независимость, не вступая в вооружённую борьбу с ослабевшей, но всё ещё могучей бывшей Метрополией. Да и получится ли… не факт, далеко не факт!
— Далее… — схватив воздух пересохшим ртом, кошусь на бутылку, но… нет. Хватит! Я и без того слегка поплыл, — Строительство укреплений, содержание армии… как ни крути, а экономия — решительно на всём! А инвестиции? Гарантированная безопасность, в том числе и для вложений, это как по-твоему? Преимущество?
Откинувшись на спинку кресла, Даниэль задумчиво кивнул, окутываясь облаком дыма.
— Россия, — вошёл я в раж, — избавляется от царских долгов, что даёт не только экономический, но и политический эффект для моей страны, и я бы даже сказал — духоподъёмный! А как изменится отношение в России к Франции после такого…
Хмыкнув, Даниэль промолчал, но явно — задумался!
— Наконец, — загибаю безымянный палец, — Франция получит не только моральное, но и формальное право влезать в дела новообразованных государств. А это, как по мне, окупится в самые ближайшие годы!
Даниэль, затянувшись, машинально кивнул, вызвав во мне новый виток энтузиазма…
… и очень надеюсь, моё «кирпичное» лицо не показало всех эмоций!
— А интересы Великобритании и прочих держав, желающих получить свою толику политического влияния и кусочек экономики в новеньких, с иголочки, странах… — пожимаю плечами, — полагаю, они смогут взять часть царских долгов на себя.
— Но если инициатором такого предложения выступит именно Франция, то и действовать им придётся с учётом интересов моей страны, — подытожил Даниэль.
— Та-ак… — он задумался, и я, кажется, перестал даже дышать…
— А знаешь, — медленно сказал юрист, — это конечно безумие… но я в деле!
— Официальный вызов, — констатирую я, удерживая подрагивающими пальцами распечатанный конверт, обильно украшенный гербовыми печатями и (хотя это уж точно лишнее!) марками, — хм…
Кинув конверт на столик, медленно сажусь на диван и снова читаю письмо, в этот раз более вдумчиво, пытаясь прогрызться через обильный канцелярит. Но текст вызова настолько неугрызаемый и бессмысленно-беспощадный в своём бюрократическом совершенстве, что я, будучи закалённым бойцом бумажного фронта, понял только, что решительно ничего не понял!
Меня не пугают редкие обороты и канцеляризмы. Я, чёрт подери — лингвист, а ещё букинист, немного филолог, эссеист и поэт.
Словом — человек, не чуждый мира слов, архивов, бумажной пыли и разгадывания загадок Истории, укрытых в неразборчивых рукописных письмах, старинных фолиантах, и, хотя и не слишком часто, министерских постановлений и указов. Но это…
— Набор слов, — постановил я несколько бесплодных минут спустя, — бессмысленный и беспощадный. Толковать…
Ещё раз пробегаю глазами текст.
— … можно по-разному, и единственное, что неизменно при всех трактовках, так это, пожалуй, сам факт официального вызова.
Поразмыслив, я пришёл к выводу, что меня пытаются… хм, настроить перед беседой. Этакий бюрократический вариант удара пыльным мешком из-за угла, попытка заранее свихнуть мозг, ошарашить, привести в озадаченность.
— Хм… а ведь удалось! Отчасти, но…
— … пожалуй, стоит поставить в известность девушек, — пробормотал я к себе под нос, вставая с дивана, — А то чёрт их знает! Сейчас… право слово, ничему не удивлюсь!
— Шестнадцатый округ, русское посольство, — приказываю таксисту, закрывая дверь «Рено». Водитель, усатый плечистый здоровяк с рябой смуглой рожей, по-видимому узнал меня, и то и дело косился при всяком удобном случае, но с разговорами не лез, за что и получил приличные чаевые.
При входе в посольство, увидев конверт, пропустили без лишних вопросов.
В здании нездоровая суета разворошенного муравейника, все куда-то спешат, семеня трусцой по мраморным полам с озабоченными лицам, зажав в потных руках папки, бумаги, письма и прочую бумажную продукцию. Навощённые деревянные панели источают приятный аромат, растительные нотки тянутся от многочисленных растений, расставленных в кадках, но кисловатый запах пота чувствуется вполне отчётливо, отчего ассоциация с муравейником только крепнет.
— Извольский? — с изумлением уставился на меня пойманный за рукав клерк, не сразу закончив перебирать ногами в отменно начищенных ботинках.
— Александр Петрович? — уточнил он зачем-то, произнося начальственное Имя не без того священного трепета, который ранее я полагал присущим исключительно лакейскому племени, — Простите, а по какому вопросу? Полагаю, это можно решить, не отвлекая…
Молча показываю конверт и письмо, на что клерк, издав какой-то полузадушенный не то вздох, не то всхлип, разом вспотел.
«Эге, — озадачился я, — похоже, это письмо, да и, пожалуй, конверт не прост. Не просто бюрократическая неугрызаемость для кружения головы у адресата, но он, вдобавок, снабжён специальными пометками для сотрудников МИДа. Интересно…»
— Я… это не в моей компетенции! — вывернулся клерк, и заметив в холле более высокопоставленного сотрудника, переадресовал ему меня.
— К Александру Петровичу? — поинтересовался служащий рангом повыше, даже семенящий по холлу более вальяжно, и я бы даже сказал — начальственно…
«Как в обезьяннике, право слово! — выдало подсознание, — Настолько отчётливая градация особей в стае, что наблюдать за их повадками в естественной среде обитания, наверное, одно удовольствие! Полагаю, дня за два можно начерно набросать различия в походке и осанке, в зависимости от важности занимаемой должности и близости к вожаку стаи! Да, похоже… Профессору Рибо, кстати, это может показаться интересным, так что может, и в самом деле зайти к нему?
— Действительно, интересный материал, — воодушевился я, — с таким до магистра дойти — раз плюнуть. Разом и психология, притом интереснейшая ветвь, и прикладная политология, хотя и, пожалуй, несколько узкая».
— Наверное, — не озвучивая своих размышлений, пожимаю плечами с равнодушием человека, которого вся эта МИДовская иерархия не касается лично никоим образом, хотя…
… чёрт подери — до чего же интересно!
— Наверное?! — шёпотом вскричал чиновник, взглядом обжигая меня. Но узнав наконец (или может быть, сделав вид, что узнал только что?), сделался кислым, и промолчав выразительно, отвёл в приёмную посла.
— Ждите, — веско повторил он вслед за секретарём, — Александр Петрович очень занят, так что придётся подождать! Вас вызовут.
Машинально отмечаю обезличенное обращение ко мне, что для посольских работников, помешанных на этикете, совершеннейше невозможная вещь! Это не хамство, но на грани — попытка продемонстрировать недовольство мной со стороны посла, и, наверное, максимально от меня дистанцироваться — показать, что они, благонамеренные и благонадёжные клерки, общаются со мной исключительно по долгу службы!
— Чего-то такого я ожидал, — бормочу вслух, не обращая внимания на секретаря, ожегшего меня недовольным взглядом.
Достав из кармана небольшой томик со сборником поэзии французских сюрреалистов, который на днях подарил мне один из авторов, я погрузился в чтение. Ах, какие имена… Луи Арагон, Жан Кокто, Андре Бретон, Филипп Супо и ушедший в бессмертие Гийом Аполлинер…
… с автографами авторов, а?!
Я не Цезарь, и делать несколько дел разом не умею. Но перечитывать уже читанное, успевая отслеживать обстановку в приёмной, мне не сложно. Сухаревская ещё привычка! Попробуй там зазевайся…
Помимо меня в приёмной ещё несколько нервничающих господ чиновничьего вида, и мне было помстилось, что их собрали сугубо для того, чтобы усилить впечатление, который господин посол соизволил произвести на меня перед приёмом…
… но очень вряд ли!
Впрочем, исключать подобное я бы всё же не стал. Фигура я не из самых значимых, но здесь и сейчас, в настоящий момент, мой вес достаточно солиден.
А послу, собственно, достаточно высказать пожелания, и услужливые подчинённые, у которых умение улавливать нюансы такого рода буквально в крови, сделают всё сами. Собственно, это часть их работы.
Поэзия тем хороша, что, прочитав несколько строк, можно потом поднять голову с затуманенным, как бы невидящим взором, и всем своим видом показывать, что ты не здесь, в этом тварном жестоком мире! Бог весь, как там я играю, но периферийного зрения мне хватает, чтобы замечать происходящее, хотя и не в малейших деталях.
Секретарь, молодой человек изящного вида, весь якобы углубившийся в бумаги, время от времени отвлекается, чтобы окинуть кого-то из нас взором, отражающим начальственное недовольство. Наверное, будь я хоть чуточку заинтересован в карьере дипломата, эти взгляды привели бы меня в священный трепет…
… но чего нет, того нет!
Наконец, из кабинета Извольского вывалился взмыленный посетитель, и секретарь подал мне знак. Поднявшись, не без сожаления закрываю сборник…
… и гадаю — показалось ли мне, что секретарь подал шефу какой-то условленный знак, определённым образом нажимая коленом на звонок под столешницей, или это всё паранойя и теория заговора?
Посол, щеголеватый мужчина с лихо подкрученными вверх кончиками усов и красивым, но изрядно обрюзгшим лицом, со следами профессиональных излишеств, весьма демонстративно не заметил меня. Сидя за массивным столом чёрного дерева, он с озабоченным видом перебирает бумаги, хмуря подведённые брови и мастерски играя лицом.
Выждав некоторое время, и не дождавшись внимания, я оглядел кабинет, и, нарушая выстроенную психологическую композицию, отошёл в угол, усевшись в мягком кресле под прекрасным напольным торшером. Доставать из кармана томик поэзии или пилочку для ногтей я счёл всё-таки излишним…
… так что в ответ, не менее демонстративно, занялся изучением богато обставленного кабинета посла. На своей нынешней должности он давно, так что можно быть уверенным, что кабинет Александр Петрович обставлял по своему вкусу, и соответственно, я могу хотя бы отчасти понять если не характер господина Извольского, то как минимум те его черты, которые он желает показать посетителям.
«Хороший вкус, — не мог не оценить я обстановку с точки зрения антиквара, — но пожалуй, акцент на а-ля Рюс несколько нарочитый, этакий профессионально-выпуклый, и даже наверное — служебный. Хм… впрочем, уверен, что это ничуть не случайно, равно как и те мелкие детали обстановки, говорящие о том, что его сердце принадлежит Франции».
— Кхм… — я лениво перевёл глаза в сторону господина Извольского, всё так же не отрывающегося от бумаг, и вернулся к созерцанию. Неудовольствие показывает? Да и чёрт с ним…
… хотя признаюсь, это всё бравада! Спина у меня мокрая, и если бы не лицо, по своей выразительности не уступающее булыжнику из стоптанной мостовой, я бы, пожалуй, даже не пытался играть в этакой манере.
— Алексей… Юрьевич? — с некоторой заминкой, как бы припоминая моё имя осведомился он, отрываясь наконец от бумаг.
— Александр… Петрович? — отзеркалил я, неторопливо вставая с кресла, — Рад, очень рад, что вы соизволили…
… но разумеется, он меня переиграл. Как бы ни относиться к Извольскому, но с шестого по десятый годы он был министром иностранных дел и гофмейстером[95], а это — уровень!
Да, деяния его на посту министра иностранных дел по меньшей мере спорны. Одна только англо-русская конвенция 1907 года, разграничивающая интересы Британии и Российской Империи в Азии чего стоит!
Я (увы!) не политолог, но полагаю, что признание протектората Великобритании над Афганистаном, вкупе с обещанием от имени Российской Империи не входить с афганским эмиром в прямые сношения, это большой шаг назад.
А признание суверенитета Китая над Тибетом и раздел Персии на сферы влияния, хотя и подносились как большое достижение Российской дипломатии, являлись скорее тактическими выигрышами, да и то, весьма спорными. Стратегическое преимущество (и не в первый раз!) получила скорее Великобритания.
А Боснийский кризис? Секретные переговоры господина Извольского за спиной Николая Второго, с австрийским министром иностранных дел Эренталем в 1908 году, едва не закончились очередной Балканской войной, и справедливо считаются тяжёлым поражением российской дипломатии.
В некотором роде, победой Извольского и российского МИДа можно считать Русско-итальянское соглашение 1909 года, когда, поддержав Италию в её претензиях на Албанию, в противовес Австро-Венгрии, Российская Империя изрядно ослабила Тройственный Союз[96]. С другой стороны, победа эта обернулась чередой Балканских войн, которые и стали одной из первопричин Первой Мировой…
… но несмотря на всё это, несмотря на ярко выраженную профранцузскую позицию и несколько сомнительные достижения по посту главы МИДа, Александр Петрович не утратил поддержки Николая Второго, и, хотя и утратил пост министра, сохранил за собой одну из ключевых должностей в министерстве.
Полагаю, отчасти это как раз потому, что впечатление господин Извольский производить умеет…
… и он его произвёл.
Полагая себя человеком, достаточно психологически устойчивым, я, чёрт подери, оказался совершенно не готов к противостоянию с высококлассным дипломатом!
Если поначалу я отыграл пару позиций, сломав простейшую комбинацию по приведению меня к покорности, то несколько минут спустя посол полностью отыграл их. А сейчас, не повышая голоса, безукоризненно вежливо он разносит меня в пух и прах! Понимаю… я, черт подери, всё понимаю…
— … политика, Алексей Юрьевич, не делается с наскока, — устало выговаривает мне дипломат, полуприкрыв воспалённые глаза красноватыми, набрякшими веками, — как бы вам не хотелось иначе!
— Полагаю, — чуть склонил голову Извольский, — что руководствовались вы благими намерениями…
Его щека явственно дёрнулась, а рука, которой они придерживался за спинку стула, сжалась так крепко, что я явственно представил, как она сжимается на моём горле.
— … видя, разумеется, всех служащих МИДа не то прислужниками царского режима, не то бездельниками, взятыми на тёплое местечко исключительно по протекции.
В словах его прозвучала еле заметная усталая усмешка, но лицо осталось бесстрастным.
— А вы, — продолжил дипломат, отворачивая от меня к окну, — со всем пылом, свойственным молодости, исправляете наши ошибки, искренне полагая себя правым.
— В иное время… — произнёс Александр Петрович и замолк.
— В иное время, — повторил он, — я бы только посмеялся над подобным, но… увы, время сейчас страшное! Политикой занимаются вовсе уж случайные люди, лихо перекраивая карту страны и мира. Не вы первый… и увы, не вы последний!
— Увы, — повторил он, — но сейчас Империя Российская, как бы она не называлась (!), переживает такие времена, что даже юноша, говорящий от имени страны, может быть действительно принят за её голос!
Понимаю внезапно, что стою перед ним навытяжку…
… и это, чёрт подери, неприятно! Действительно, как мальчишка…
Но несколько секунд спустя забыл обо всём неприятии, и вижу только усталые, печальные глаза человека, который служит России…
— Признаться, — в голосе посла прозвучала приязненная нотка, — отчасти я этой ситуации виновен я сам.
Он слегка усмехнулся в усы и прищурил глаза, как бы призывая оценить тонкую шутку.
— Молодые люди, подобные вам, инициативны, деятельны и мечтают изменить мир к лучшему. Надо было… — вздохнул он, обдав меня слабым запахом мятных пластинок, с тонкими нотками хорошего табака, — пригласить вас к себе на разговор, как только я узнал, что вы прибыли в Париж. Сам виноват… недооценил.
— Хотя казалось бы… — покачал он головой, — ведь должен! Должен был! Ваши действия в Москве показали, что вы, молодой человек, несмотря на годы, человек яркий, талантливый и обладаете задатками если не Наполеона, то по меньшей мере — одного из Его маршалов!
— Да… — выдохнул он, грустно усмехнувшись, — если бы!
— Так что, Алексей Юрьевич? — повернулся ко мне Извольский, улыбаясь едва заметно, но отчётливо приязненно, — Попробуем работать вместе?
— Я… да, разумеется! — поймал себя на том, что киваю головой, как болванчик, — Разумеется, согласен!
Выйдя из кабинета Извольского, я на миг прислонился спиной к резной дубовой панели, но собравшись с силами, качнулся на ослабевших ногах и вышел-таки из прокуренной приёмной, на ходу доставая платок и промокая потное лицо…
… как это недавно делали другие посетители.
Выйдя из посольства, я усмехнулся криво, и, промокнув ещё раз лицо посеревшим от пота платком, выбросил его в ближайшую урну. Это было…
… незабываемо!
Покосившись в сторону такси, задумался, но решил сперва зайти в кафе, а потом уже…
В голове — решительно никаких мыслей, она лёгкая и пустая, как воздушный шарик, и звонкая, как гвардейские литавры. Впечатление господин посол произвёл…
Не думаю, что ТАК умеют все дипломаты, но это, чёрт подери, уровень! Так…
— Воды, — без сил опускаясь на стул, прошу у подошедшего молоденького официанта, — и мороженого.
Кивнув понимающе, тот испарился, и через несколько секунд на столике появилась бутылка «Перье» и вазочка с абрикосовым мороженым. С трудом подавив желание выпить минеральную воду прямо из горлышка, дабы не терять времени, налил её в стакан и принялся медленно цедить, чувствуя, как наполняется жидкостью мой иссушенный организм.
Через полчаса и литр воды, я немного пришёл в себя и обрёл способность связно мыслить. Не слишком…
… но хоть так!
Анализируя разговор, я пришёл к выводу, что в общем-то, всё не так уж страшно. Неприятно, это да… но если быть честным перед самим собой, то вся неприятность заключается в том, что Александр Петрович, чёрт бы его побрал, выстроил всё так мастерски, что не получилось никакого разговора на равных, а скорее — отсчитывание гимназиста в кабинете у директора…
… и в этом — его ошибка! Я бы даже сказал — стратегическая.
Господин Извольский так спешил перевербовать меня, что по факту, говорил только он, я же отделывался преимущественно односложными ответами. А так бы…
— Да, — признал я, заев ложечкой мороженого горечь поражения, — слился бы. НЛП какое-то, чтоб его… Даже близко ни разу не сталкивался, хотя казалось бы!
Поразмыслив (но не забывая о мороженом!), пожал плечами и решил, что оно, пожалуй, и к лучшему. Если бы Извольский выстроил разговор не со столь явной позиции «старший-младший», а как-то более доверительно, я бы пусть не сегодня и не сейчас, но непременно проговорился бы. А так…
— Обидеться, что ли? — задумался, прикидывая начерно, уместно ли это будет для демонстрируемого психотипа, и решил, что вполне! Возраст такой… подходящий. Да и взбрыкнуть после подобного разговора — сам Бог велел!
А там видно будет — подыгрывать ли господину послу и дальше, сделав взбрык этакой попыткой отыграть часть позиций, чтобы выйти на желаемый уровень более-менее равноправных отношений, толи рвать всё и вся и безусловной, горячечной юношеской обиде. Главное — не встречаться больше с послом, по крайней мере — не наедине. Переиграет.
А в остальном…
— Е2 — Е4, — нервно пробормотал я, выскребая костяной ложечкой остатки мороженого из вазочки, — Гарсон! Счёт!
Несколько дней после встречи прошли в каком-то немыслимом интеллектуальном угаре. Нескончаемые потоки сознания так причудливо закруживали мысли в моей голове, что бесконечные «А что если…» выплясывают в сознании причудливую мазурку, выкидывая дикие коленца и мало не сводя с ума.
Бесконечное, и, чёрт подери, совершенно непроизвольное, самокопание, рефлексия, постоянные всплывающие сценки прошедшего разговора с Извольским и Даниэлем… А всё ли я сделал правильно?
Но нет, я точно что-то упустил! Бесконечные же метания по квартире и по улицам в каком-то горячечном бреду, когда сон, явь и болезненные фантазии становятся почти неразличимы.
Меряя шагами улицы, я то не замечаю ничего и никого, то начинаю подозрительно вглядываться в лица прохожих, соскакивать с трамвая на ходу и нырять в проулки, сжимая в кармане рукоятку «Браунинга».
Потом, разом, накатывает апатия, и я на много часов безвольно оседаю в каком-нибудь кабачке, не видя никого и ничего, присутствуя здесь и сейчас в виде тела, но никак не души.
Опомнившись, я поднимаюсь и снова ухожу прочь, и, наверное, только эти немногие минуты между апатией и метаниями, можно, хотя и с натяжкой, назвать нормальным душевным состоянием.
Отчасти помогает кофе, табак и алкоголь, прочищая мозги. Но по-видимому, я, и без того пребывая не в здравии, переборщил с кофеином и никотином, отчего во рту поселилась неуходящая горечь, а сердце, даже в состоянии покоя, выстукивает такие ритмы, что, несмотря на всё неприятие современной фармакологии, приходится прибегать к помощи сильнодействующих препаратов.
Девушки, видя моё состояние, переживают…
… а я даже не могу сказать им, в чём дело!
Не тот это случай, когда можно откровенничать… да и можно ли вообще?
С Валери у нас роман, приязнь, любовная лихорадка… тысячу раз да! Нам хорошо в постели и вне, мы хорошие приятели, и, пожалуй — друзья. Но ни я, ни она, не видим общего будущего. Есть здесь и сейчас… и только!
Анна скорее девушка Валери, а с ней мы, пожалуй, друзья, хотя и… хм, не без бонусов. Быть может — соратники, а скорее — попутчики, идущие вместе в одном направлении, но ни в коем случае — цели!
Это не делает нас чужими людьми… но рисковать? Нет, тысячу раз нет!
Наверное, моё молчание обижает девушек, но…
… ничего не могу поделать. Да собственно, и не хочу. На кону стоит слишком многое, и я уже мысленно смирился с тем, что в наших отношениях наметилась трещина, которая рано или поздно приведёт к расколу.
Право слово, это всё такая ерунда…
… хотя сердце всё равно царапает.
«Дежавю», — подумал я, принимая от курьера письмо и тут же вскрывая его, небрежно разорвав официального вида конверт.
Краем глаза вижу, как слегка морщится затянутый в кожу самокатчик, воспринимая это не иначе как неуважение к своему высокому начальству, но слава Богу, ему хватило ума не выказать своё недовольство как-то более зримо.
Бегло пробежав глазами по написанным от руки нескольким строкам, выражающим настоятельную просьбу о встрече во второй половине дня, я мысленно хмыкнул и ощутил, как отпускает чудовищное, ставшее уже почти привычным, нервное напряжение. Даже, пожалуй, чересчур отпустило…
— Приказано получить ответ, — металлическим голосом отчеканил самокатчик, вздёрнув подбородок с юношеским пухом, и глядя куда-то в высокий потолок, украшенный лепниной и росписью.
— Хм… ну тогда проходите, господин ефрейтор, — приглашаю его, отступая в дверях, — Письмо от премьер-министра — событие для меня не рядовое, и нужно сперва осмыслить его…
Поколебавшись, самокатчик прошёл в квартиру, не став почему-то раздеваться, потея в кожаной куртке, перетянутой ремнями и портупеями. Настаивать я не стал, уже знакомый с подобным типом служак, так что просто поставил перед ним бутылку «Перье», открывалку и чистый стакан, а сам занялся кофе.
Вытащив мельницу, засыпал уже обжаренные зёрна и принялся молоть, пытаясь не то чтобы осмыслить, а скорее — просто придти в себя.
Накатила не то чтобы апатия, а скорее безразличие. В голове, в такт движениям руки, вертится заевшей пластинкой, что так или иначе, а сегодня будет хотя бы понятно, удалось ли мне сдвинуть громадную махину России в сторону наезженного другими странами тракта. Или она так и будет, взрёвывая судьбами людей, и ломая саму себя и молодую соседнюю поросль, рыскать по историческим обочинам?
«Всё очень непросто», — нервно думаю я, следя за поднимающейся шапкой кофе и пытаясь предугадать, продумать реакцию Керенского и наш с ним разговор. Пришёл только к выводу, что, наверное, построен он будет на эмоциях и риторике, чем, собственно, и славится Александр Фёдорович.
В остальном же… не думается. Впрочем, не страшно, я давно уже всё обдумал и провёл даже не десятки, а наверное — сотни мысленных бесед с премьером, пытаясь учитывать десятки «А если…» Всё записано тезисно, и нужно только перечесть.
Как там пойдёт беседа на деле, Бог весть, но главное, пожалуй, просто не спешить с ответами. Думать.
У Александра Фёдоровича репутация человека горячего, холерического, и отчасти, полагаю, он заложник своего образа. Во всяком случае, один из его однокашников в приватном разговоре уверял, что это скорее маска, хотя и, разумеется, изрядно приросшая за долгие годы.
Десятки раз выверив в уме ответ, я каллиграфическим почерком написал согласие о встрече и вручил курьеру, принявшего письмо стоя. Несколько излишне отчётливо козырнув мне, самокатчик ссыпался по лестнице, и вскоре под окнами взревел мотор удаляющегося мотоцикла. На столе осталась нетронутой бутылка минеральной воды.
Время до встречи с Керенским двигалось какими-то кенгуриными прыжками. Вот я стою перед зеркалом в ванной, подбривая редкую по молодости растительность под носом…
… и вот уже прошло полчаса!
Чёрт его знает… Но я не раз и не два сталкивался с подобным феноменом, и кажется даже, читал, что согласно расчётам физиков, оно может для каждого человека идти со своей скоростью.
— Вот же пролезет в голову ерунда всякая… — озадачился я, выключая душ и переступая через бортик мраморной ванной.
… но на всякий случай я глянул на часы и поторопился. Чёрт его знает… но если верить часам, в душе я провёл более получаса, хотя кажется, едва успел ополоснуться.
Поездка в «Отель д'Эстре[97]» не запомнилась решительно никак.
Вот я закрыл дверь квартиры и…
… вот я уже в кабинете Александра Фёдоровича, остальное выпало из моей памяти напрочь!
Осознаю себя стоящим перед премьером, и кажется, уже давненько. Помнится, в кабинет заглядывали какие-то люди…
… но кто, зачем? Позлорадствовать, наверное. Поглядеть на разнос.
«Стресс», — вяло думаю я, глядя на то, как Александр Фёдорович беззвучно открывает рот, багровея лицом и показывая мне какие-то бумаги. Понимаю, что он не шутку разъярён, но безразличие, чёрт его побрал, полнейшее…
«Пыжовский организм и так-то не железный, — некстати припоминается мне, — вот и аукнулось!»
Полезли в голову многочисленные случаи, когда раньше… ну, до слияния, я мог слечь с жуткой мигренью, просто накрутив себя, что, дескать, дворник со мной поздоровался как-то особенно неуважительно.
А потом болеть некогда и нельзя… Наверное, получилось у меня, как у фронтовиков, ночующих в сырых окопах без единого чиха, а потом, при попадании с нормальные условия, слегающих от малейшего сквозняка.
До поры организм может отыскать ресурсы, а потом всё… Вот наверное, у меня это «всё» и наступило. Чёрт, как не вовремя!
— Чертыхаетесь ещё? — взвился Керенский.
— Я что, вслух? — удивляюсь искренне, — Простите ради Бога, Александр Фёдорович!
Немного отпустило… мир снова стал цельным, хотя и несколько кадрированным, расплывчатым. Чёрт… как это всё не вовремя!
— А сейчас, когда все услышали вас в гневе… — я непроизвольно потёр слипающиеся глаза, — пожалуйста, выслушайте меня!
Глаза премьера округлились, и он снова начал вставать из-за стола, вцепившись в столешницу.
— Пять минут! — безучастно говорю я, выставляя вперёд растопыренную пятерню, — Ради Бога, выслушайте меня!
На эмоции нет никаких сил, осталось только чувство долга, да фамильное Пыжовское упрямство.
— Обмен царских долгов на территории бывшей Российской Империи неправомочен и неравноценен…
— Знаю, — бесцеремонно перебиваю его, и, подвинув стул, ближе к столу премьера, усаживаюсь напротив. Керенский, выдохнув с силой, сдержался, и, вглядевшись в мои глаза, спросил с внезапной опаской:
— Быть может, вызвать врача, Алексей Юрьевич?
— Потом… всё потом! — отметаю предложение, — Выслушайте, хорошо?
— Здесь… — достав толстую тетрадь, протягиваю премьеру, — вначале тезисно, а далее развёрнуто — что, как и почему. Размышления. Предложения и… прочее.
Мысли в голове снова стали путаться, и я стал говорить рублёными фразами, экономя время и силы.
— Обмен долгов на территории — неравномерен и неправомерен, — повторяю его слова, — Всё так! Но это позволит получить помощь союзников здесь и сейчас, да не растянутую во времени, не в виде обещаний! Быстро! Много! Вовремя…
— Далее… — собираюсь с мыслями и продолжаю, — Отпуская национальные окраины, мы отнимаем у большевиков значительную, если не значительнейшую, часть их союзников! Более того, мы раскалываем их лагерь, прежде единый, на фракции. Не секрет, что некоторые большевики и социалисты, примкнувшие к ним, считают этот союз скорее вынужденной мерой.
— Они… — пожимаю плечами и машинально делаю глоток из невесть откуда взявшегося стакана с шустовским коньяком, — Пусть не все, но многие из них вступили в союз с Лениным прежде всего для того, чтобы добиться независимости для своих земель! Союз с большевиками они видят прежде всего средством для этого, не более. Хотя, разумеется, мировоззрения у них вполне социалистические! Различия, по крайней мере, наиболее значимые для нас, кроются в национальном или интернациональном подходе при построении общества.
— Так… — протянул Керенский, откидываясь на спинку стула, — Прибалтика и Кавказ, полагаю… не ново. Да вы продолжайте, Алексей Юрьевич, продолжайте! Это всё вещи вполне очевидные, но полагаю, они являются преамбулой к более весомым резонам.
— Обмен неравноценный, — благодарно кивнув, повторяю я, — но нам нужна помощь союзников! Здесь и сейчас! Нам нужно оторвать от большевиков сильнейшие кавказские землячества, латышские и прочие. Сейчас, Александр Фёдорович! Резко! Разом!
— Хм… — вскочив, премьер заходил по кабинету, — Так, так… Это уже не безынтересно! А почему к Извольскому-то пошли, Алексей Юрьевич?
Он требовательно уставился на меня.
— Репутация, — отвечаю коротко, снова вцепляясь в стакан.
— Простите? А! Переговоры за спиной Николая и заслуженная репутация франкофила! Спорно… хотя понимаю!
— Не принимаю, — поправился он, — но понимаю! Это… это авантюра какая-то!
— С другой стороны… — он пожевал губами, — по нынешним временам… Не вы первый, не вы последний! Удивительно только, что ваша зашла так далеко, что глава страны вынужден… вынужден участвовать в ней, отыгрывая написанную для него роль! Экий вы…
Проглотив явно не слишком лицеприятные слова, премьер прошёлся по кабинету, пытаясь придти в себя.
— Н-да, — усмехнулся Керенский, — снова усаживаясь на стул, — естественные реакции, так? Да-а… полагаю, отыграл я по Станиславскому!
Засмеявшись принуждённо, он стал почти симпатичным. Киваю осторожно, потому как мигрень, она вот… началась. Но надо договорить, потому что иначе выйдет так, что всё сделанное полетит к чёрту!
— Даниэль, несмотря ни на что — мой друг, но он прежде всего — француз, и потому не мог не поделиться полученной информацией, — поясняю его роль в этой пьесе, — Интересы страны, нации, для него — прежде всего.
— А я, — усмехаюсь криво, — русский!
Задумчивый взгляд Керенского и медленный кивок… будто премьер понял что-то важное обо мне.
— Сейчас… — потираю ноющие виски, — будет гонка! Извольский, чем бы он ни руководствовался, торопится — как привык, за спиной руководителя государства. А легитимность его, в глазах руководителей государств…
Не договорив, я развёл руками, и Керенский отчётливо скрипнул зубами. Он полноценный премьер, но…
… есть нюансы. Выборы, если можно их так назвать, проходили с нарушениями, что в общем-то немудрено в разваливающейся на части стране. Да и он, по факту, глава Временного Правительства, то бишь предполагается, что будут уже нормальные, полноценные, демократические выборы!
А пока его положение, равно как и положение Временного Правительства вообще, в глазах глав других государств, местами двусмысленное. Соответственно, господа дипломаты и политики принимают его (а также все предлагаемые им инициативы) ровно в той степени, в какой им выгодно!
Полезно какое-то предложение твоей стране? Господин Керенский — законно избранный глава государства.
Нет? К примеру — вопрос о не поставленном (хотя и уже оплаченном!) вооружении и компенсации за это — не считая, разумеется, возвращения полученных средств, и господин Керенский, в виду сугубо технических причин, не может такие вопросы поднимать.
Хорошей иллюстрацией европейского двоемыслия может послужить история с графом Игнатьевым, на счетах которого лежат 225 миллионов франков (золотом!) Деньги эти принадлежат России, а Игнатьев, руководящий размещением русских военных заказов во Франции, всего лишь «технический» владелец.
Вопросов к Игнатьеву много, и злые языки поговаривают, что на сторону большевиков господин генерал перешёл вовсе не из идеологических соображений. А принимая во внимание, что именно граф размещал и оплачивал во Франции российские военные заказы — те самые, которые французские промышленники не спешили исполнять…
… вопрос коррупционной составляющей представляется мне вполне резонным!
Перейдя на сторону большевиков, он, некоторым образом, выпал из международного законодательства. Законность Временного Правительства и без того… хм, пунктирная, так что военный представитель России во Франции, граф Игнатьев, своим поступком одним махом выбил из-под ног Керенского одну из опор и…
… обезопасил себя от судебного преследования со стороны представителей Временного Правительства. Любые имущественные споры с ним отныне автоматически переходят в политическую плоскость, принимая необыкновенно затяжной характер.
Владелец счетов он, повторюсь, технический, и это достаточно легко доказывается. Но…
… Франции выгодно затягивать этот спор, ибо во-первых, деньги эти так и остаются на счетах французских банков, а Игнатьев, буде он взбрыкнёт, легко объявляется мошенником.
Во-вторых, держа графа за законного (но не вполне!) владельца средства, французское правительство тем самым не даёт поднять вопросы о компенсации за непоставленные снаряды, оружие и промышленное оборудование. А это — вопрос не только и даже не столько экономический, но и, чёрт подери, политический!
Положение Извольского во Франции не тождественно положению графа Игнатьева, но некоторое сходство имеется. Бывший министр иностранных дел Российской Империи, и (что важно!) по-прежнему легитимный посол во Франции, Александр Петрович имеет статус, фактически сравнимый со статусом Керенского…
… который, по мнению французов, вполне легитимный, но только — местами!
Поэтому если им выгодно будет признать договор, подписанный господином Извольским, французы его, чёрт возьми, признают! Да, это будет очень спорно… но всё равно — весомо, всё равно — аргумент.
Александр Фёдорович, как юрист, прекрасно знает эту проблему…
… и проблема в том, что он — слишком юрист! Слишком он полагается на право, в том числе международное. А право силы им хоть и не отрицается, но полагается вторичным, подчинённым диктату Закона.
— Не сомневаюсь, — продолжаю излагать суть аферы, — Извольский уже подготовил договора, и будет форсировать их подписание всеми силами! Непременно! А влияние у него, как вы помните, немалое. Ну и европейские страны, если им будет выгодно это, признают подготовленные им договора легитимными.
— Но… — я чувствую накатывающую слабость, — это всё будет грубо, начерно! А…
Киваю на тетрадь.
— … меры противодействия я расписал. Где затягивать, где…
— Но это всё тезисно, — перебиваю сам себя, — сырые идеи. Вы, Александр Фёдорович, юрист, вам и работать, а я разве что времени вам сэкономил.
— Суть в том, чтобы вы боролись, раз уж господин Извольский оказался таким…
— … таким, — усмехаюсь одними губами, и Керенский усмехается в ответ, — А вы, Александр Фёдорович, сражались аки лев с гидрой бюрократии, унаследованной от царского режима. Вы, лично вы, равно как и члены Временного Правительства — не виноваты!
— Хм…
— Ругать будут, — согласился я, — да ещё как! Но вам не всё равно? Вы, Александр Фёдорович, глава Временного… Временного Правительства!
Керенский усмехнулся сухо и медленно кивнул.
— А потом… — едва заметно пожимаю плечами, — честное признание своих ошибок, назначенные демократические выборы и добровольная отставка.
По лицу премьера пробежала тень недовольства.
— Да, отставка, — повтори я упорно, — Россию ждёт затяжной кризис! Минимум лет на пять! А вот тогда и оценят тот факт, что вы… именно вы, а не Извольский, сняли с России долговое обременение, а главное — выбили из союзников своевременную помощь!
Не говоря ни слова, Керенский одной лишь мимикой ухитрился задать вопрос.
— А кто? — отвечаю я, — Извольский? Не сомневаюсь, что в его проекте договора будут крайне невыгодные для России пункты, но вы, Александр Фёдорович, будете сражаться как лев…
— Там, — прервался я, давя накатывающую дурноту и кивая на тетрадь, — тезисно всё набросано. Извольскому и его клике придётся спешить, чтобы не вызвать волну общественного недовольства, и полагаю, многие моменты договора они могут счесть несущественными.
— Например — о том, что Европа аннулирует долги Царской России, но Россия — не аннулирует долги европейцев перед ней! Непоставка оплаченных снарядов — вопрос не только и не столько денежный, сколько политический! Подняв его позже, можно будет настоять на пересмотре многих невыгодных пунктов в международных договорах! По крайней мере — отыграть свои позиции на международной арене.
На этот мой пассаж премьер, остро глянув на меня, будто просветил рентгеном и стал смотреть как-то иначе. Серьёзней.
— А уж выставить оппонента в дурном свете… — пожимаю плечами, не договаривая очевидного.
Сглотнув вязкую слюну и подавив тошноту, снова прикладываюсь к стакану с коньком.
— … не мне вас учить! Юрист вы прекрасный, да и политик не самый скверный, так что играя в долгую, вы сможете переиграть Извольского.
— Н-да… — усмехнулся премьер, — метко! Не самый скверный…
— Как уж есть, — пожимаю плечами, зеркаля усмешку, — Я, уж простите, не ваш поклонник.
— А если надо будет, — проговариваю я, чувствуя уплывающее сознание, и видя перед собой уже не Керенского, а приближающийся пол, — валите всё на меня…
— … переживу.
Подперев голову рукой, бездумно гляжу на крохотного паучка в углу окна, спускающегося на тоненькой паутинке. Паучок деловит, деятелен, и, не догадываясь о скором приходе служанки с апокалипсической тряпкой, пытается выстроить свои сети для ловли мошек в месте, для этого не предназначенном.
Паучок устраивается раз и навсегда, на всю свою короткую жизнь, не думая, не догадываясь даже о силах, высших по отношению к такому крохе. Он просто живёт, следуя своим инстинктам.
В дверь спальни тихо, но настойчиво постучали, и созерцательное настроение рассыпалось на тысячи сверкающих, колючих осколков. Всё вдруг стало серым, обыденным и неопрятным, будто припорошенным пылью обыденности.
— Да, — нехотя размыкаю губы.
— Месье… — вошедшая служанка, без особого почтения изобразив подобие книксена, окончательно разрушила тот тихий, покойный, созерцательный и бездумный мирок, в котором я пребывал последние несколько часов.
Разом навалился груз проблем и ответственности, от которого подгибаются ноги и заходится сердце. Мир окончательно выцвел, посерел, и кажется, даже физические законы стали хоть чуть, но иными. Сила тяжести, по крайней мере, ощутимо прибавилась…
Дёрнув щекой, я вышел в гостиную, не мешая служанке убираться.
На журнальном столике высится чуть покосившаяся пачка газет и журналов, ждущая меня, и от этого настроение, и без того отвратительное, дало опасный крен. Захотелось чего-нибудь этакого, деструктивного…
Благо, девушек нет сейчас дома, а то, опасаюсь, настроение оказалось бы испорченным не только у меня.
Ещё раз покосившись на прессу, потом на дверь спальни, я, вздохнув, поплёлся на кухню делать кофе. Не то чтобы мне его так сильно хочется. Так… хоть чем-то себя занять, лишь бы не читать. Не прямо сейчас.
Пишут… разное, и, как правило — нелестное. Утечка информации не то от Керенского, не то от самого Извольского, случилась четыре дня назад.
Полыхнуло так, что ей Богу, в политическом эквиваленте это показалось мне чуть ли не Хиросимой. Не знаю… но мне это сравнение кажется вполне корректным, притом без всякой натяжки.
Прозвучало… громко. А последствия и их поражающий эффект, боюсь, будут ничуть не меньше, чем от радиации в Хиросиме и Нагасаки. Даже, пожалуй, больше…
Писать, кажется, бросились решительно все! Наверное, сложно будет найти в России человека, хоть как-то причастного к общественной деятельности, политике и управлению государством, и не высказавшего бы в эти дни свою позицию.
Статьи в газеты… Да чёрт подери! Я из первых рук знаю, что в редакциях происходит чёрт те что, и они просто не знают, кого из написавших публиковать!
Не могу себе даже представить муки выбора редактора, у которого номер уже свёрстан, притом первоклассным материалом, и выкинуть ничего нельзя! А почтальон приносит очередной мешок писем, и газетчики, разбирающие их, копаются в них с восторженными воплями.
«— От Великого Князя Михаила!» — вопит один из кладоискателей, потрясая конвертом и выдавая подобие дикарского танца.
«— Савинков!» — восторженно орёт коллега, сидящий напротив, держа над головой письмо от террориста номер один.
Звучат имена прославленных генералов и террористов, членов Государственной Думы и революционеров, бывших министров и писателей, поэтов…
… и я, чёрт подери, нисколько не преувеличиваю!
Даже какая-нибудь мелкая провинциальная газетёнка, для которой интервью с вице-губернатором — большая удача, бывающая не каждый год, ныне, заходясь от восторга, перебирает такими именами, что дух захватывает!
Революция и Гражданская, чёрт бы её побрал, пусть даже нынешняя, вялотекущая, разбросала по городам и весям всю ту столичную пену, ранее не видевшую жизнь за пределами Петербурга и Москвы. И все, решительно все спешат высказаться!
Кто помоложе и побоевитей, добирают своё митингами, собраниями, выступлениями во всевозможных кружках и сообществах. В России, во Франции…
… везде, где есть выходцы и Российской Империи! А они, то бишь мы, кажется, есть теперь решительно везде!
За…
Против…
Общество раскололось на части, и эти части — на фракции, партии, движения, группы и группки.
Есть те, кто видит в Российской Империи пресловутую «Тюрьму народов», а вот дальше…
… начинаются различия!
Одни вполне логично предполагают, что если Российская Империя и была «Тюрьмой народов», то у русских в ней была роль не тюремщиков, а таких же заключённых. Опираясь на статистику, сторонники этой версии легко доказывают, что именно положение великороссов можно назвать едва ли не самым ужасающим в этой огромной тюрьме!
Другие, опираясь на великорусский шовинизм не всегда русских чиновников, на православие как государственную религию, слепые в своей ненависти, выводят главными мучителями не монархию, чиновничество и Церковь, структуры вполне наднациональные, и даже, пожалуй, интернациональные, а непосредственно русский народ. Виновен! Весь! Целиком!
Есть монархисты, и их, чёрт возьми, не так уж и мало! Но там раскол, и притом раскол едва ли не самый глубокий. Сторонники Николая, самые немногочисленные, и притом самые фанатичные, никогда не смирятся со сторонниками Великого Князя Михаила, а ведь этими именами Дом Романовых не ограничивается!
Самодержавная монархия или конституционная? А может быть, позвать на трон представителя одного из европейских Домов?
«— Земля наша велика и обильна…[98]»
Спорят жарко… до хрипоты, до ссор на всю жизнь, до дуэлей с десяти шагов!
Представители демократических течений тоже не однородны. Есть радикалы, предлагающие расколоть страну на много частей и отправить в свободное плаванье, а есть — государственники, полагающие необходимым республиканскую форму правления и некоторое смягчение нравов, но непременно — в рамках существующей Империи!
Страшный, дикий, невообразимый раздрай, где из общего, пожалуй, только то, что все они уверены, что знают — как надо! Они это знают точно, а вот другие…
… и никаких компромиссов!
Впрочем, всё это сообщество в целом не слишком радикально, но вот запевалы, лидеры, почувствовав возможность ухватить толику власти, пытаются хапать её ртом и жопой, не думая о последствиях. А они-то и задают тон!
… во всяком случае — пока.
Это частая проблема для любой молодой демократии. Нет ещё устоявшихся институтов власти, системы сдерживания, достаточно многочисленного среднего класса, понимающего свои интересы и отождествляющего интересы страны — со своими.
Всё шатко и неопределённо…
… а амбиций у лидеров — море, ведь на то они и лидеры! Готов поспорить, что у многих из них бьётся в голове мысль о том, что лучше быть первым в провинции, чем вторым — в Риме[99]!
А тут — переговоры, да какие! Намечающийся парад суверенитетов, казалось бы, не новость…
… но одно дело, когда это на уровне едва ли не кухонных разговоров, и совсем другое, когда отделение оформляется официально, на уровне глав ведущих государств.
А деньги?!
А Керенский, вынырнувший едва ли не из небытия и заявивший о себе весьма громко?
А аппаратные игры чиновников МИДа, считающих себя вправе распродавать страну крупным оптом, не учитывая интересов большинства?
Сделав наконец кофе, поставил чашку и кофейник на поднос и отнёс в гостиную, тотчас начавшуюся напитываться запахами изысканного напитка. Вдохнув ароматы полной грудью, с трудом удержался от того, чтобы налить себе чашечку, но…… нельзя.
Кофе я отныне пью вот так, вприглядку, ибо сердце. Чёрт его знает… да собственно, никто и не знает!
Медицина нынче далека от привычных стандартов двадцать первого века, и какое уж там обследование, если нет пока даже привычных, классических фонендоскопов. Название — да, есть, а самих фонендоскопов — нет. Архаика!
… и шумы в сердце.
Отчаянно надеюсь, что я перенёс не инсульт и не инфаркт, пусть даже с приставкой «микро»! Но крайнее перенапряжение сил — есть, и шумы в сердце — тоже есть, а в тысяча девятьсот восемнадцатом году это, чёрт подери, крайне серьёзно.
До операций на сердце и коронарного шунтирования ещё очень далеко. Не доживу.
Здесь, чёрт подери, царит пока не доказательная медицина[100], а традиционная, и местами, я бы сказал — чересчур традиционная — с лечением ртутью, порошками мумий и прочей вредной архаикой. Местами — ну натуральное Средневековье!
Уже имеется ЭКГ, что несомненно радует, несмотря на всё несовершенство современных моделей. Они хотя бы имеются…
Но всё ж таки, нынешняя медицина меня скорее пугает, нежели обнадёживает. Не считая, пожалуй, разве только хирургии, да и то…
С одной стороны — фундамент современной лечебной науки выстроен на архаике, а с другой — новаторские методы пугают порой больше архаики! Лоботомия пока (!) не изобретена и её автор, соответственно, не получил Нобелевской премии, но есть множество медицинских практик, которые, право слово, пугают ничуть не меньше!
А способы лечения, эффективность которых не доказана, и при этом, чёрт побери, они применяются широко и повсеместно?! Постановка диагноза по симптомам?!
Даже мне — человеку, далёкому от медицины, известно, что болезни могут протекать бессимптомно, не говоря о всём прочем. Так что, честно признаюсь, я изрядно напуган, и причин для скверного настроения у меня предостаточно.
С политической точки зрения, потеря сознания в кабинете Керенского, вызов врача и вся последующая суета с транспортировкой бессознательного меня в больницу — редкая удача. Всё, чёрт подери, по Станиславскому — зашкаливающая достоверность!
Признаюсь, я бы охотно обошёлся без подобной достоверности, но увы…
… а так да, удачно вышло! Наверное.
Во всяком случае, репутацию свою, я, пусть и невольно, защитил. Отчасти.
Трактуется это (пусть даже не всеми, но в основном) так, будто Керенский, умница и интеллектуал, открыл глаза молодому и горячему мне, а что же я, собственно натворил. Ну и соответственно, талантливый поэт (это, как я понял, скорее аванс!), эссеист и переводчик, которого волею Судьбы и живостью характера занесло куда-то не туда, осознав содеянное, испытал сердечный приступ.
А вообще — я, оказывается, натура тонко чувствующая. Внезапно.
Не все согласны с трактовкой меня как человека тонко чувствующего. Но даже недруги, за редким исключением, согласны, что я никак не мог придумать этот план самостоятельно!
Разница только в том, что одни считают авторами плана Извольского и партию МИДа, другие же винят во всём французов и почему-то — британцев. Дескать, это в их стиле…
… и находились те, кто своими глазами видел, своими ушами слышал… Не врут, что характерно. Не все.
Планы такого рода не новость, и даже, наверное, если взяться разыскивать, откуда растут корни, то докопаться получится никак не меньше, чем до эпохи Наполеоновских Войн.
А я, соответственно, всего лишь мальчишка, которому заморочили голову опытные интриганы…
… и это, чёрт подери, даже обидно! Нелюбовь изрядной части проимперски настроенного населения, я, право слово, пережил бы. Фанатиков среди граждан, в общем, не так уж много — дело, я полагаю, скорее в привычке к примитивной, но от того не менее действенной пропаганде, лезущей со всех щелей в каждые уши буквально с титетченого возраста.
Карты Империи, висящие непременно в любом учебном заведении и немалой части казённых учреждений, на которые подданным полагалось смотреть и проникаться величием, то бишь размерами. Даже грамотному человеку изрядно бьёт по мозгам простое сравнение размеров Российской Империи с какой-нибудь, прости Господи, Францией. Козявки!
Задуматься хотя бы над сравнением климата, плодородия почвы, количества населения и (что ещё важнее!) его образованности — труд, на который способен не каждый. А если и способен, то… захочется ли?! Ломать привычную, общепринятую картину мира, развивать здоровую критичность мышления, захочет не каждый. Неуютно так жить… без Величия!
Бесконечные проповеди батюшек в деревенских церквах, рассказывающих по каждому удобному случаю о победах Русского Оружия над басурманами. Притом в той церковной манере, когда какое-нибудь завоевание Бухары, чёрт бы её побрал, подносится едва ли не как победа над воинством Нечистого.
Деревенский мужичок, неграмотный и забитый, срывающий шапку при виде любой кокарды, ни черта не знает про эту Бухару, и на кой, собственно, она нужна Государству Российскому и тем более ему лично…
… но проникается, тем не менее, Величием! Он уже не просто Афонька из села, где каждую весну везут в ближайший овраг умерших от голода младенцев, где четверть села больна если не туберкулёзом, то бытовым сифилисом, а остальные, едва ли не поголовно — чесоткой, педикулёзом и рахитом.
Не-ет…
… он представитель народа-победителя! Он — русский! Какой восторг!
Плевать, что мясо по праздникам, что порют за недоимки, что до зрелого возраста доживает меньше половины младенцев. Он, Афонька, просто не знает, что может быть иначе…
… что иначе — должно быть!
В общем… пережил бы нелюбовь имперцев, право-слово! Переживу.
По необходимости — за границей какое-то время пожить можно, пока страсти не утихнут. Хм… всё равно сейчас во Франции учусь, и с тем же успехом могу перебраться на учёбу, скажем, в Британию или США. Даже, полагаю, полезно вышло бы. Связи!
В Московском Университете, несмотря на кратковременность моего там пребывания, я обзавёлся интересными знакомствами, и пусть неоднозначной, но — репутацией!
В Сорбонне, да и во Франции в целом — аналогично, хотя пока и недостаточно.
Если я отучусь в Сорбонее ещё пару-тройку семестров, затем переведусь в Оксфорд и закончу его, а после отучусь в магистратуре, к примеру, в Гарварде…
… дух захватывает от перспектив! Это и связи, и политический капитал…
— Это надо обдумать, — постановил я задумчиво. Нелюбовь части граждан… ерунда!
Да и что они могут поставить мне в вину, по большому-то счёту? Сепаратизм? Разбазаривание территорий?
Хм… так я предложил разве что оформить де-юре то, что де-факто уже происходит!
«Развестись» с Польшей, Финляндией и прочими странами, цивилизованным образом поделив совместно нажитое имущество. «По соглашению сторон», так сказать.
Не всем, быть может, нравится эта идея, но разве что самые оголтелые сторонники «Единой и Неделимой» не признают, что это решение снимает массу проблем. Не только и даже не столько — долги. Они, по моему мнению, всё ж таки вторичны. Скорее, это решение сродни хирургической операции по удалению созревших фурункулов!
Все эти латышские стрелки[101], чехословацкий корпус, бакинские комиссары, Микоян и Шаумян, Орджоникидзе, Камо, Кингисеппы и прочие интернациональные пассионарии, разъедутся строить свои, национальные государства.
Пусть не все! Пусть! Но какая-то часть уедет, какая-то — начнёт смотреть в сторону родных мест, лоббировать интересы земляков, и, так или иначе, давление на Россию станет существенно меньшим.
Меньше очагов напряжения, меньше утекающих из России ресурсов, призванных удержать непокорные колонии[102] — силой ли оружия, задабриванием национальных элит или как-то иначе. Мало?!
Оппоненты, сторонники «Единой и Неделимой», могут подводить какие угодно идеологические обоснования в пользу сохранения Империи, как бы она не называлась, но решительно никто из них не способен выписать рецепт для лечения де-факто развалившегося государства…
… не считая введения войск, массовых расстрелов, депортаций и ссылок всех несогласных. Это, чёрт подери, в принципе плохо работает, и уж точно — не сработает сейчас! При всех потугах имперцев, у Метрополии нет на это ни сил, не средств, ни желания!
… сердце опять начало выстукивать рваный ритм, и я, разом вспотев, постарался если не выбросить из головы эти мысли, то хотя бы избавится от воинственного ража. Получилось не сразу…
Потянув носом, снял с кофейника крышку и уселся на диван, взяв первую газету из толстой стопки.
— «Правда»… хм, — поколебавшись, всё-таки развернул печатный орган большевиков, выпускающийся, к слову, и в Париже. Официально! Издержки, чёрт бы её побрал, демократии…
— Так… — почти сразу я прибегнул к помощи толстого химического карандаша, отмечая интересные места. А интересного, чёрт подери, много!
Как я и полагал, возможность официального отделения от Российской уже не Империи, возбудила национальные окраины до крайности. В «Правде», увы, есть только отсылки на неких «национальных товарищей» и короткие цитаты из их выступлений и статей, а почитать первоисточники было бы небезынтересно!
— Хм… — делаю пометку о необходимости каким-то образом выйти на контакт с эстонцами, поляками и представителями прочих народов, ратующих за независимость от России. Хотя бы для того, чтобы отслеживать настроения из первых, так сказать, рук.
— Так, так… интернационализм? — вздёргиваю бровь и расплываюсь в улыбке, читая статью Ульянова, — Необходимость сплотить ряды? Ага…
Внимательно читаю до конца и облегчённо выдыхаю. Право народов на самоопределение — один из козырей большевиков, оказался бит!
Да, в повестке большевиков это право есть, но…
… строго в рамках социалистической идеологии! Точка!
Пока альтернативы не было, даже такая половинчатая концепция привлекала в лагерь большевиков некоторую часть социал-демократов с менее радикальными воззрениями. Дескать, вместе победим Империализм, а уж потом…
… и в той истории «потом» растянулось на десятилетия, и кто бы что ни говорил, но я считаю, что завершилось — к лучшему[103]!
Да! Кто бы что ни говорил, но заново пришивать Латвию, Литву и Эстонию к телу Российской Империи, возрождённой, как феникс, под другим именем, идея не самая здравая. А Туркестан, то бишь Средняя Азия? На черта?! Абсолютно иная ментальность!
Получившаяся химера не воспринимается организмом как что-то естественное, отсюда и проблемы. Абсцессы национализма, метастазы диаспор, гнойники этнических преступных формирований и регулярно поднимающийся жар национальных особенностей.
Чтобы всё это просто функционировало, чтобы химеру не трясло в постоянной лихорадке, нужно постоянно использовать хирургию силовых акций, терапевтическую идеологию, и, чёрт подери, первоклассных и в тоже время безжалостных профессионалов, этаких рыцарей без страха и упрёка. Таких, какие достоверно бы знали, когда нужно применять скальпель спецопераций, когда больному достаточно подышать парами идеологии, то бишь включить что-то новое в программу радиовещания и телепередач, а когда — проводить полостную операцию с введением войск, и без всякой жалости!
А где их, чёрт подери взять, профессионалов-то!? В достаточных количествах?
В теории — да, всё возможно! А на практике, чёрт подери, я прекрасно помню, что — не вытянули… Не вяжется теория с практикой.
Люди не идеальны по своей природе, да и идеалы у всех, если подумать, отличаются порой кардинально. Но даже если найти, воспитать идеальных управленцев, то это товар штучный, никак не массовый!
И вот этих-то штучных, талантливых — не на управление Государством, не капитанами производства и дипломатами, а — на обслуживание гниющего тела химеры! Просто чтобы она, химера, этот чёртов мясной голем, не сдохла!
В таких условиях отставание не просто неизбежно, оно, чёрт подери, предопределено!
Быть может, потом, когда новообразовавшиеся государства наиграются в национальную идентичность, самосознание и прочее, часть земель удастся собрать в некое подобие Евросоюза. Некие общие экономические и политические интересы, культурная общность и прочие объединяющие факторы, прежде всего — в головах граждан этих стран!
Со своими языками, культурой, национальными традициями, и, что особенно важно — бюджетом!
Никаких больше криков о том, что Метрополия всё забирает, или напротив — кормит национальные окраины. Сами! Всё — сами!
Кто-то не вытянет, да… Какие-то страны, или быть может, территории, погрязнут в склоках, клановых междоусобицах, нищете, коррупции, бесправии, религиозном Средневековье. Их право!
Зато остальные, перебесившись, пройдя тяжёлый путь независимости экономической и политической, смогут выстроить устойчивую систему как внутри себя, так и вовне. Вместе!
— Та-ак… — протянул я, цепляясь за мысли вдохновением, — оформить всё это хотя бы тезисно… Хотя нет! Какого чёрта? Пока не ушло…
Подтянув к себе тетрадь, уселся на диван с ногами и принялся записывать. Во что это потом выльется…
… а чёрт его знает!
Быть может, в серию статей в газетах, а позже — в некое подобие монографии по социологии, которой, чувствую, придётся заниматься всерьёз! А куда я, собственно, денусь?
Быть может, передам это все Керенскому, и Александр Фёдорович оформит эти мысли так, как посчитает нужным, от своего имени. Не побрезгует, я полагаю.
Пишу я, как и положено человеку, не чуждому литературе, куда как хорошо! Для меня, привыкшего переводить стихи и прозу с европейских языков, разбирать мемуары государственных деятелей и знающего наизусть классическую литературу Европы, писать для газеты необыкновенно легко и просто.
Сказывается и моя инаковость, притом даже не послезнание, а скорее — иное, и я бы даже сказал — принципиально иное мышление. Это заметно, и притом хорошо заметно, так что статьи, будь то под собственным именем или под псевдонимами, пользуются немалым спросом.
— Хм… а на черта Керенскому отдавать? — всерьёз задумался я, — У него своя игра, свои идеалы, и… я бы не сказал, что его политическая платформа так уж близка моей!
Служанка, тем временем, закончив уборку в моей спальне, прошла на кухню, бросив на меня мимолётный взгляд, так что пришлось прервать свой монолог. Вот тоже… какого чёрта Анна просто не скажет, что беспокоится о моём здоровье, и потому наняла профессиональную медсестру выполнять роль служанки и присматривать за мной?
Иногда я просто не понимаю её…
… хотя это взаимно. Инаковость, я уже говорил. Хотя и врос, казалось бы, в это время, а чёрта с два! Некоторые нюансы, естественные для человека двадцать первого века, напрочь подавили воспитание начала двадцатого. Отношение к женщинам, к меньшинствам… к болезням, в конце концов!
— А действительно, зачем? — повторил я, прикусывая карандаш, — Хм… да, я говорил ему, что в ближайшие несколько лет Россию ждёт кризис, и хорошо бы Керенскому не ввязываться в политическую борьбу. А вот потом…
— Но ведь не обещал ему помощи в «потом»? — замер я, заново прокручивая нашу беседу, — Нет, не обещал… А значит, могу действовать как самостоятельно, так и в составе команды, притом — не обязательно команды Керенского! Он, как ни крути, именно что «Временный» Вот что-то кажется мне, что в годы кризиса в России появится несколько человек, куда как лучше подходящих на роль премьера, и вот тогда…
Хмыкнув ещё раз, я надёжно запер свои мысли насчёт «потом». Действительно, видно будет… Поиграю сперва в политику в составе команды, и там уже видно будет — хочу ли я вообще заниматься этим?
Точнее, не так… Заниматься политикой мне придётся, хочу я того или нет, потому как в голову лезет «А кто, если не я?»
Ну, в самом-то деле! Я наперёд знаю многие политические кочки и экономические ухабы, и хотя бы отчасти смогу нивелировать последствия, если буду хоть сколько-нибудь близок к политическому Олимпу. Ну и прогнозы технического развития… не последнее дело!
Другое дело — буду ли я при этом в ранге неформального советника политической партии и одного из идеологов, и совсем другое — в ранге полноценного министра, или, чем чёрт не шутит, полноценным премьером?! Видно будет…
Набросав начерно свои мысли, забуксовал, кусая губу, но после нескольких минут бесплодных размышлений, с сожалением пожав плечами, снова закопался в газеты. Материалов, и притом, чёрт подери, интереснейших — столько, что не знаю даже, за что хвататься!
Дискуссия о правомочности и целесообразности обмена суверенитета на долги, в обществе развернулась широчайшая. Пишут, кажется, решительно все, и к слову, аналитика не то чтобы блестящая.
Чёрт его знает… но мало толковых авторов, на удивление мало. Всё больше философские умствования, когда даже у меня, привычного разбирать архивы, мозги кипят от попыток уследить за метаниями высоколобого интеллектуала… и не всегда получается, к слову!
На другом полюсе — предельно упрощённые, примитивные, откровенно плоские и нелепые рассуждения, присущие скорее провинциальным фермерам и тому подобным персонажам. Впрочем, я не удивлён.
В США, да и в Европе, хватает политиков «от сохи», и многие из них вскарабкиваются достаточно высоко. Это, как правило, приземлённые люди, неплохие хозяйственники и общественники, выбранные не в последнюю очередь за то, что они говорят с избирателями на одном языке.
На бытовом уровне, на уровне фермерского посёлка или маленького городка, люди подобного сорта нередко оказываются к месту. Но бывает и так, что они, разогнавшись, взлетают до серьёзных высот, оставшись с мышлением главы сельского поселения.
Какая уж там политика, какая макроэкономика! Всё это — суть умствования бесполезные, они и без них, природным умом до сути докапываются, не то что эти, из университетов…
Самомнения и уверенности в собственном интеллекте, хоть отбавляй! Ну и привычка упрощать проблемы мирового масштаба до уровня фермерского посёлка, что рядовому избирателю, также не отягощённому образованием, скорее импонирует.
Проглядываю статьи такого рода по диагонали, просто чтобы понимать мышление большинства читателей. В руках химический карандаш, и…
— А ведь и точно! — озарило меня, — Фломастеры! Это же ведь так…
Покосившись на служанку-медсестру, смахивающую пыль в углу гостиной, я замолк, прокручивая в голове возможность как получения патента, так и, одновременно, запуска их в производство. Золотая жила, чёрт подери!
— Ладно, — я нехотя отложил размышления и снова вернулся к просмотру статей, — что там дальше…
— Да чтоб тебя… — мысленно пожелав очередному «упрощенцу» всего хорошего и побольше, решил сделать перерыв. А то уже, такое впечатление, голова скоро взорвётся!
Толковых аналитических статей мало, да и те откровенно пристрастны. Чувствуются… и ох как чувствуются нотки ангажированности!
В статьях некоторых «европейских» и «американских» специалистов не без удовольствия узнаю свои тезисы — не иначе, как Александр Фёдорович расстарался! Но в целом…
— … слабовато, — постановил я после короткого размышления, — Здесь, боюсь, не соломинка нужна, чтобы переломить общественное мнение в сторону нужного решения, а что-то куда как более весомое.
— Вашу ж мать… — сдавленно прошипел я, падая на диван, — как же не хватает толковых пропагандистов!
В голове, будто отозвавшись на запрос, промелькнули образы Соловьёва, Скабеевой[104] и прочей нечисти, так что аж к горлу подкатил кислый тошнотный ком. Сглотнув, я спешно прошёл в ванную, прополоскал рот, умылся и выпил немного воды прямо из горсти.
— С другой стороны… — не отходя от раковины, я задумался, мысленно выстраивая диалоги, — если не доводить дело до крайности, то…
«… русская армия порядком выдохлась и обессилела, и в настоящее время вряд ли способна к хоть сколько-нибудь длительным боевым действиям. Проблема даже не в экономике и нехватке снарядов — всё это, по большому счёту, ерунда!
К восемнадцатому году на складах скопилось достаточно снарядов…»
— Это потом проверить надо, — ставлю пометку, — Об этом говорили люди, заслуживающие доверия, но сколько там правды…
«… так что дело прежде всего в нежелании воевать, в непонимании и даже неприятии целей войны. Однако многие ветераны, ещё недавно решительно нежелающие воевать, не приемлют, тем не менее, распада государства на части и…»
— Править и править, — критически оцениваю написанное, и, покусав карандаш в поисках вдохновения, снова принимаюсь писать.
«…армия устала, и далеко не факт, что она захочет воевать, однако же раздражение, вызванное таким решением, не может не проявить в обществе идеи реваншизма. И чем более унизительным, чем более невыгодным будет отделение территорий с точки зрения российского обывателя, тем большее раздражение и неприятие будет накапливать в обществе.
Несколько лет, и голоса недовольных начнут звучать громче и громче…»
Поёжившись, я очень ярко представил себе гитлеровскую Германию, и аж накатило…
… и яркие, пусть и негативные эмоции подстегнули вдохновение. Не жалея ярких красок, я живописал о Русском Реванше и о том, что в своём стремлении Реванша Россия вряд ли окажется в одиночестве!
Союз Германии и России…
— Экая химера, — бормочу я, не забывая писать, всячески сгущая краски.
… или США, фактически опоздавшие на войну и не успевшие влезть в Европу так уверенно, как им хотелось бы! Под моим пером корпоративные монстры США, подталкиваемые жаждой наживы, заключают тайный союз с реваншистами, жаждущими восстановить Российскую Империю во всём её блеске…
… как бы она при этом не называлась!
«Да, это будет рыхлое, коррумпированное государство с хунтой во главе, но от этого возрождённая Российская Империя не станет менее опасной. Жупел всей Европы, вынуждающий тратить деньги не на развитие экономики, а на военные расходы…»
На бумаге рождается пока ещё сырая, скомканная, но такая убедительная теория реваншизма!
— Н-да… — не без оторопи констатирую, пробегая глазами по написанному, — самому страшно! А с нагнетанием не перестарался? Хм…
— А пожалуй, что и нет! — решил-таки я, — Буду… хм, сам с собой оппонировать! Дескать, имеряк в целом прав, но в некоторых моментах он сильно преувеличивает…
— Та-ак… — снова перечитываю и на полях пишу то, что считаю нужным добавить пусть не сейчас, так потом, — Автострадные танки? Хм… тысячи, и лучше — десятки, сотня тысяч, неудержимым железным потоком… или всё-таки перебор?
— Да нет… — постановил я, — нормально! Доктрина Дуэ в наземном варианте, недаром же Тухачевский пытался продавить это концепцию, и что характерно, идиотом его никто не называл! Это потом стало ясно, что всё это чушь, а сейчас…
— Необходимость строить укрепления вдоль границ сплошной линией, — записываю напоминалку, — и особое внимание — на крупные узлы обороны.
Мысленно прикинул, сколько денег должно уйти на эту ересь и ужаснулся. А ведь строят! И будут строить, что характерно! Так что должны, должны проникнуться!
— Ну… — я прикусил губу и заколебался, — До ума довести, или так, почти сырые наброски отдавать в редакции?
— Время, месье Пыжофф, — напомнила мне служанка, подходя с подносом, на котором стоит стакан воды и изрядная горсть таблеток на блюдечке, — вы почти поздали с лечением!
— И то верно, — согласился я, запивая таблетки, — Знак судьбы, не иначе!
Приняв лекарства и передохнув, я, не в силах более торчать дома, собрался, взял трость со спрятанным внутри клинком, и вышел, желая прогуляться по кварталу, проветрить мозги и хоть как-то встряхнуться. Медсестра, то бишь служанка, вздумала было выказывать недовольство и поджимать губы, но я не обратил на неё никакого внимания, ибо какого чёрта!
Здесь, в этом времени, считается, что если у человека есть какие-то проблемы с сердцем, то ему необходимо прекратить физическую активность и вести жизнь едва ли не растительную. А я хотя и не медик, но среди знакомых хватало сердечников, и потому прекрасно помню, что спорт при заболеваниях сердца как раз показан, другое дело, что он должен быть умеренным, по возможности без пиковых нагрузок.
Памятуя о проблемах со здоровьем, темп для прогулкивыбрал самый черепаший, а если я забываюсь, сердце начинает напоминать о себе, и я послушно сбавляю шаг. Голова, тем не менее, ясная, и думается замечательно хорошо.
Со всех сторон просматриваю государственный долг Российской Империи, и кажется, потенциал этой проблемы далеко не исчерпан!
— Поделить? — вслух произношу я, и какой-то немолодой прохожий вопросительно мяукает что-то на французском, приняв мои слова за вопрос.
— Пардон, месье… — делаю виноватое лицо, — мысли вслух!
Раскланявшись с любезным прохожим, иду дальше, рассматривая идею поделить долги Царской России сообразно территориям и (в первую очередь!) количеству населения. Если это обыграть достаточно умело (а здесь Александр Фёдорович должен проявить себя), то у националов, противников такой идеи, ситуация получается патовой.
Ежу понятно, что признавать даже кусочек царских долгов они не захотят, что, в общем-то, с их позиции вполне логично. Оккупация, и точка! Россия нам должна и никогда не расплатится!
… и вот здесь-то открывается шикарное поле для политического торга!
Отказываясь признавать долги, национальные правительства не могут, соответственно, предъявлять достаточно весомые претензии на имущество Царской России! Лёд на этом поле, разумеется, достаточно тонкий, но позиция российской стороны в этом вопросе будет выглядеть убедительней с точки зрения международного права.
К примеру, в таком случае претензии Польши на казённые заводы, в любом, хоть сколько-нибудь беспристрастном суде, будут признаны ничтожными. А подвижный состав железных дорог? А суда Доброфлота[105]? Имущество РПЦ, то бишь на самом деле принадлежащее не Церкви, а Государству через посредство Синода?
Если как следует покопаться, список получается не просто внушительным, но и, пожалуй, неудобным. Одно только отсутствие подвижного состава способно будет парализовать всю экономику молодой страны, причинив ей страшный урон! А задержка его даст хар-рошие зацепки любому, хоть сколько-нибудь толковому юристу.
Опять-таки, с темой оккупации не всё просто. Понятно, что вхождение территорий в состав Российской Империи было не таким добровольным, как это показано в учебниках истории.
Но если, к примеру, Средняя Азия и правда была завоёвана Российской Империей, пусть даже только отчасти, то как быть с Латвией, Литвой и Эстонией?
Это там, в уже несостоявшемся будущем, Советский Союз присоединил к себе вполне самостоятельные государства. Насколько добровольным было это присоединение, вопрос отдельный…
А вот Российская Империя, завоёвывая или же выкупая эти земли, присоединяла отнюдь не самостоятельные государства, а всего лишь — территории[106]! Ну не было у ливов, латов, эстов и прочих автохтонных народов к тому времени своей государственности! Не было!
Своих городов, к слову, тоже не было. До прихода Российской Империи гордые автохтоны жили преимущественно на хуторах, и притом, как правило, на самых неудобных и бесплодных землях.
Плодородные территории, за редким исключением, принадлежали преимущественно немцам, которые и правили завоёванными землями железной рукой. А города принадлежали немцам, шведам, датчанам… тем, кто их, собственно, и построил.
В Риге, кажется, чуть не до девятнадцатого века было запрещено селиться латышам…
… хотя казалось бы!
Так что пространство для политического маневра и торга у Российской Республики имеется, и вполне достойное. Другое дело, как им распорядятся…
Невольно всплыли мысли о МИДе, Извольском, Игнатьеве и прочих особях, играющих чёрт знает за кого, но точно — не за Россию! Настроение сразу испортилось, и, будто отозвавшись ему, небо стремительно начало заволакиваться низкими тучами.
— А ведь ещё и Коковцев[107]… — с тоской проговорил я, — да и не только он!
Влияние бывшего министра финансов и бывшего же председателя Совета министров Российской Империи, переоценить сложно. А он, к тому же, ещё и монархист, и притом сторонник именно что Николая…
… и это автоматически делает его моим врагом!
А ведь Коковцев не один такой… Сколько их, влиятельных и богатых, пользующихся поддержкой промышленников и предпринимателей, имеющих в Европе прекрасные связи…
… а также банковские счета, квартиры, дома и поместья!
Есть монархисты самого радикального толка, есть центристы и либералы, и свести всё это видовое разнообразие в единое уравнение ох как непросто! Думаю, с этой задачей не справится сейчас даже опытный дипломат и придворный, а уж я-то…
— К чёрту, — решительно выплюнул я, чуть ускоряя шаг, — перешагну!
Я, разумеется, отдаю себе отчёт, что тем самым делаю своими врагами сотни, если не тысячи влиятельных людей, и потом, наверное, это решение аукнется мне не раз. Но знаете? К чёрту!
Если ситуация будет переломлена в нужную мне сторону, то большая часть этих влиятельных и родовитых если не канет в Лету, то как минимум, потеряет свои позиции. А оставшиеся вынуждены будут не просто принимать во внимание моё существование, но и, чёрт подери, хотя бы отчасти подстраиваться под мои интересы!
— Никакой жалости, — подытоживаю я, огибая прохожих, — чистоплюйства и прочего дерьма.
Становится спокойней…
… и разом, будто открыли заслонку, в голове появляются интересные варианты, которые ещё недавно я брезгливо отметал в сторону. А я не то чтобы большой знаток политтехнологий, но, как любой человек двадцать первого века, не чуждающийся политики, знаю о ней по верхам, и, пожалуй, не так уж мало!
— … а ещё шантаж и фабрикация улик, — шепчу себе под нос, присаживаясь на лавочку под платанами.
Какого чёрта! Все эти Коковцевы, Извольские и прочие люди Системы десятилетиями и веками грабили страну, воспринимая её как собственный кошелёк, а народ — как восполняемый ресурс.
Будучи у власти, они ухитрились убедить всех, что ограбление сотен тысяч крестьянских семейств, в которых они принимали непосредственное участие, это едва ли не естественный ход вещей. Согласно такой вывернутой логике, насквозь пропитавшей общество, выкупные платежи, казнокрадство и мздоимство, это нормально, в то время как в действительности — это танцы на телах детей, умирающих от голода по весне!
А вот попытка использовать в политической игре жён и детей Власть Имущих, даже вполне совершеннолетних, пользующихся всеми наворованными средствами без угрызений совести, воспринимается в обществе как необыкновенная подлость, как бесчестный поступок…
… хотя казалось бы!
Понятно же, что общество контролирует его верхушка, и что все законы, писанные и неписаные, они принимают под себя и для своего блага. Если понять это и откинуть к чёрту ложные установки, внедрённые правящим классом, многое начинает выглядеть совершенно иначе!
— Чёрный пиар и политтехнологи, — отбросив все сомнения, констатировал я, вставая с лавочки, и, опираясь на трость, заспешил домой. Нужно написать несколько писем…
— Алекс… — на миг прижавшись сзади всеми округлостями, Анна поцеловала меня в щёку и куснула за ухо, тут же отстранившись, — я пошла! А ты не будь букой! Мари жаловалась, что ты забываешь принимать лекарства, а когда она приносит их тебе, рычишь и бросаешься скомканной бумагой! Пожалуйста, милый…
Она просительно, даже немного жалобно посмотрела на меня.
— Обещаю… — вздохнул я, целуя девушку и помогая одеть ей лёгкий летний плащ, модный в этом сезоне, — Да! Скажи наконец Мари, что она может меня не боятся! В самом деле… взрослая женщина, а верит всякой ерунде, что пишет низкопробная пресса!
Засмеявшись, Анна клюнула меня губами и выскользнула за дверь. Застучали каблучки по лестнице, а я, помедлив несколько секунд, закрыл за ней дверь, и только затем улыбка сползла с моего лица.
Нездоровье — формальная причина, почему я остаюсь дома, на деле же тема эта куда как более деликатная, и, пожалуй, не слишком приятная. С того памятного дня в кабинете Керенского я не то чтобы стал персоной нон грата, но ощутимое напряжение, сопровождающее моё появление в Свете, вынудило к фактическому затворничеству.
Разумеется, я по-прежнему гуляю по бульварам и сижу в парках, бываю на выставках и в театрах, но все, хоть сколько-нибудь значимые светские мероприятия де-факто — табу для меня. Вакуум!
Я не нарушил ничего из писаных и неписаных правил Света, так что изгоем не являюсь. Это, если можно так выразиться, технический перерыв.
Если поначалу меня восприняли как марионетку, которая озвучила вложенные в неё слова и идеи, то чуть позже стало понятно, что ситуация не столь проста, как казалась на первый взгляд. Предполагать, что я переиграл опытных политиков, и вообще, являюсь матёрым интриганом, способным на Игру такого уровня, тоже нелепо, а тогда…
… что?!
Политические партии и движения, самостоятельные фигуры и марионетки, в настоящее время пытаются определиться с последствиями моего хода и с тем, а какую, собственно, роль я хочу получить в этом спектакле!? Ну и кто же я, собственно, такой…
Само по себе моё предложение ничуть не оригинально, и парад суверенитетов в обмен на прощение долгов, некую сумму золотом или политические преференции отнюдь не нов.
Ряд территорий Закавказья завоёвывались российскими войсками не раз и не два, а после получения каких-то выгод, снова уступались противной стороне. Право слово, при изучении событий прошлого у меня сложилось впечатление, что некоторые территории завоёвывали просто для того, чтобы в скором времени продать их обратно и тем самым поправить дела казны!
Аналогично и с немецкими землями, которые завоёвывались российскими войсками, приобретались и уступались в ходе многочисленных дипломатических переговоров, отдавались в приданое очередной принцессе, выкупали свою независимость, и, кажется, только что в карты не проигрывались!
Но чаще всего германские княжества получали формально независимого правителя, связанного с Российской Империей множеством договоров, а с Домом Романовых, то бишь Голштейн-Готторп-Романовыми[108], родственными узами. Причём, что характерно, кровные связи, за редчайшим исключением, были тем козырем, которые били любую выгоду для собственно Государства Российского.
А Ганновер? Самостоятельное государство, потом — личная уния с Великобританией, снова самостоятельное государство, и наконец — прусская провинция!
Примеров такого рода — не счесть. Юрисдикцию меняли и меняют как небольшие приграничные территории, так и провинции, а то и целые страны — да хотя бы Эльзас и Лотарингия из свежего.
Карту Европу, чёрт подери, перекраивают регулярно, так что я ничуть не оригинален!
Другое дело, что как-то так вышло, что голос мой прозвучал в этом хоре громче всех, и можно даже сказать, что я солировал.
Сейчас уже могу уверенно сказать, что отчасти меня «сыграли» политические тяжеловесы, выставив на передний план. А я не то чтобы вовсе не понимал этого, но явно недооценивал.
Правда, могу уверенно констатировать, что и тяжеловесы, в свою очередь, недооценили меня…
Выдавив меня на передний план, они ожидали, что на меня выплеснется большая часть вполне понятного негатива, а они, постояв за мной, выйдут потом на политическую сцену почти незапачканные. А вот чёрт с два!
Оказалось, чёрт подери, что господа тяжеловесы очень и очень сильно недооценили как возможности студенческих союзов в целом, так и моё влияние на молодёжь. Я, собственно, и сам недооценивал.
Неожиданно весомым оказалось и мнение ВИКЖЕЛЬ[109], где нашла самую широкую поддержку продвигаемая мной идеология технократии и меритократии. Собственно, ничего удивительного, ибо железные дороги в настоящее время — это хайтек и апофеоз высоких технологий.
Предлагаемая мной идеология технократии, вкупе с моделью экономикой, основанной на строительстве железных дорог и логистической связанности самых отдалённых уголков страны, не нова[110], но именно железнодорожники в таком случае оказываются на острие прогресса!
Чёрт подери, да именно ВИКЖЕЛЬ и становится той силой, что определяет будущее страны! Притом, к слову, ничуть не фигурально.
Железнодорожники, моряки и промышленники, как движущая сила экономики и прогресса — при главенстве науки, разумеется. Это всё достаточно (и отчасти нарочито) сыро, тезисно и обсуждаемо, и главное — популярно. Не обтекаемые догматы марксистов и не пространные, излишне умственные и порой отвлечённые от жизненных реалий, рассуждения либералов.
Нечто конкретное, что можно, пусть и вчерне, проверить формулами — которым, чёрт подери, плевать на любую идеологию!
Сюда хорошо легла и предлагаемая мной реформа образования, о необходимости которой не говорит только ленивый. Ничего нового я, по сути, здесь не сказал, но в предложенных рамках она выглядит не странной химерой, а естественным продолжением, скорее даже — неотъемлемой частью технократической идеологии.
Поэтому (что закономерно!) даже сторонники «Единой и Неделимой» в рядах железнодорожников, поругивая меня за горячность и политический авантюризм, не спешат разрывать отношения. Расходясь со мной по многим вопросам, они считают меня если не союзником, то как минимум — удобным попутчиком, по крайней мере — временно.
Вся эта политика, экономика и идеология, сплелись в такой перепутанный клубок, что господа политические тяжеловесы в настоящее время осторожно распутывают его, пытаясь найти концы.
Дело это не самое простое, ибо повторюсь — все эти Коковцевы, Извольские, Игнатьевы и иже с ними, хотя и далеко не всегда пылают по отношению друг к другу приязненными чувствами, но все они — люди одного круга, и, можно даже сказать — одного поколения. Влиятельные, богатые…
… и я, кот в мешке. Неведома зверушка.
Сейчас проверяются и перепроверяются мои контакты, договороспособность, родственные и дружеские связи, и всё, что вообще можно проверить.
Ещё важнее — понять, каким образом может сказаться моё принятие или непринятие в определённом кругу на отношениях, к примеру, с графом Игнатьевым. Этот политический тяжеловес в настоящее время — одна из тех влиятельных фигур, которые могут сдвинуть целые геологические пласты, если это понятие применимо к политическим процессам.
А сколько таких примеров!? Русские политики, французские…
… и все те, кому я оттоптал ноги!
Вздохнув и усмехнувшись криво, я постарался выбросить из головы отвлечённые умствования и покосился на кипу бумаг, сложенных на журнальном столике.
Несть числа безукоризненно осторожным и максимально нейтральным пожеланиям здоровья. Вежливость, начисто лишённая личного отношения. Выжидают мои французские друзья…
Отдельной стопкой — приглашения от всевозможных салонов со скандальным оттенком. Просьбы о встрече от журналистов, представляющих низкопробные издания, от которых я (безукоризненно вежливо и максимально нейтрально) отписываюсь нездоровьем. Странного рода письма от странных людей и организаций, в названиях которых почти обязательно встречаются громкие слова, наподобие «Всемирная», «Евразийская» или на худой конец «Всероссийская», даже если они представляют единственного человека.
Всё сложно, да…
… и я, по давней привычке, загрузил себя работой. В моём состоянии это не слишком полезно, но… какого чёрта! Нервничать от безделья, занимаясь кривыми попытками самоанализа и думая, а всё ли я предусмотрел, стократ хуже!
Снова повсюду — фотографии с краткими досье на сложным образом устроенной паутине. Политики, генералы, чиновники, промышленники, общественные деятели и известные журналисты, редакторы и писатели.
Кто. С кем. Политические союзы, финансовые интересы, зависимости разного рода, как то наркотики, алкоголь, девочки, мальчики…
… и так — вплоть до пристрастия к определённой марке вина или привычки прогуливаться перед сном с собачкой супруги. Всё… буквально всё, что удаётся раздобыть.
В дверь позвонили, и Мари, положив метёлку с перьями на полку, прошествовала к двери.
— Месье Пыжофф… — врываясь в прихожую, поприветствовал меня долговязый и несколько прыщеватый молодой человек, подавшийся назад под тяжестью картонных коробок. Вслед за ним гуськом потянулись такие же молодые люди разной степени упитанности и прыщеватости, нагруженные коробками, перевязанными бечёвками стопками газет, чертёжными принадлежностями и тубусами.
— Алекс, — поправляю его, внося в общение нотки демократичности. Фамильярности я избегаю, но право слово, не обязательно выстраивать жёсткую, формализованную иерархическую структуру, чтобы добиться от людей результата!
В этой компании два новичка, поэтому я потратил несколько минут, чтобы познакомиться получше и завести какое-то подобие приятельских отношений. Жаль времени, стремительно утекающего сквозь пальцы, но зажатость, опаска сказать слово, свободно высказать своё мнение, много хуже!
— Парни, — обращаюсь к тем, кто уже бывал здесь, — вы пока начинайте разбирать, а я устрою новеньким экскурсию.
Не дожидаясь ответа, я подхватил новоприбывших под руки и провёл по гостиной, показывая висящие на верёвках листочки с информацией, пришпиленные к стенам портреты ключевых игроков и прочее.
— Это… хм, ещё не всемирная паутина, — поясняю им, и кусаю изнутри щёку, чтобы сдержать истерический смешок, невольно прорывающийся из самых глубин естества, — но некое представление о роли каждого деятеля, и о связях друг с другом, о которых они и сами могут не подозревать.
Суть дела парни ухватили быстро, и разбор документов, занятие достаточно нудное по своей сути, стало увлекательным квестом, этаким информационным паззлом. Сразу пошли споры и мозговой штурм, посыпались идеи.
С трудом вывалившись из интересного обсуждения, я переключился на дирижирование сим оркестром, в меру своего понимания направляя их энтузиазм. Пёстрая студенческая компания, сформированная сугубо из добровольцев, вызывает у меня законное чувство гордости.
Пока господа политические тяжеловесы осторожничают, более радикальная молодёжь, не накопившая ещё политического капитала, включилась в работу. Я, чёрт подери, вынужден был устроить конкурс, набирая помощников! А? Каково?!
Критериев, помимо хороших мозгов и каких-то связей с Россией, было несколько, и среди них — обязательное наличие огромного количества полезных контактов, контактность вообще. Ну и разумеется — желание кандидата приобщиться к политике в режиме нон-стоп.
Двое русских. Первый — потомок политических эмигрантов, с колоссальными связями в революционных кругах как Российской Империи, так и Европы. Второй — представитель огромной семьи разночинцев из Петербурга, вынужденный уехать за границу из-за «волчьего билета», выданного властями «За недостаточное благочестие», успевший отучиться в Сорбонне два года, повоевать, потерять руку и снова вернуться к учёбе.
Иудей, родители которого, выходцы из Российской Империи, бежали от погромов сперва в Палестину, а позже, через несколько лет, перебрались в Марсель, занявшись торговлей, и кажется, работой на какой-то прообраз «Моссад».
Поляк, представитель уже пятого поколения французских поляков, не растерявших связь с Родиной. Влиятельная шляхетская семья с внушающими уважение связями как во Франции, так и в Польше, но прежде всего — в польских землячествах по всему миру.
Француз, родители которого несколько лет работали в Российской Империи, а сам он, проучившийся четыре года в обычной гимназии Казани, неплохо знает не только русский, но и татарский. Хорошие, в том числе и родственные, связи с представителями французского капитала, так или иначе работающего с Российской Империей.
Армянин из Тифлиса, родня которого проживает по всему миру, а среди оной есть как именитые промышленники, так и не менее именитые революционеры.
Все хваткие, резкие, не без толики тщеславия и желания пусть не прямо сейчас, так чуть позже, всерьёз заняться если не политикой, то так или иначе «шатать мир». Не идеальные кандидаты, вот уж нет…
… но охват, охват!
Каждый из них — рупор значимой социальной группы, но есть, чёрт подери, и обратная связь! Я не только не скрываю от них, но напротив — призываю делиться информацией с товарищами, родственниками и всеми, кто только пожелает.
Чувство вовлечённости и сопричастности, оно такое… манящее! Сегодня ты просто слушаешь приятеля, занимающегося интересным делом, завтра ждёшь его рассказов, а послезавтра задумываешься, а можешь ли ты каким-то образом присоединиться к нему?!
Мелькает иногда в голове мысль, что не хватает представителей самых многочисленных групп Российской Империи, то бишь крестьянства и фабричных рабочих, но…
… что имеем.
Железный занавес придуман отнюдь не большевиками, и представители третьего сословия ещё недавно имели исчезающее малые шансы уехать из страны. Да собственно, и сейчас их немного.
Имущественные барьеры, языковые, образовательные, и просто — убеждение, засевшее в головах ржавой занозой, что за пределами России жизни нет! Поколениями ведь вдалбливали…
А сколько среди представителей податных сословий, каким-то образом оказавшихся за границей, грамотных, социально и политически активных, не озабоченных проблемами исключительно выживания? Вот то-то…
Да и по большому счёту, они не так уж важны, если говорить без обиняков. Политику делают те два-три процента социально активных граждан, которые не боятся говорить…
… и самое главное — имеющие шансы быть услышанными!
Если в городах Российской Империи митинги и шествия не стеснялись разгонять нагайками и залпами в толпу, то в деревнях — артиллерией! И если в городах бывали хоть какие-то политические последствия после выступления недовольных, то в глубинке — тишина…
… кладбищенская.
Поэтому как бы мне не хотелось иметь связи с представителями сельского и городского пролетариата, но популизм ради популизма — не то, к чему я стремлюсь. Работаю с тем, что есть.
Снова в дверь позвонили, и Мари, едва заметно поджав губы, пошла открывать.
— Письма, месье Пыжофф, — радостно отрапортовал сынишка швейцара, надутый от гордости самим фактом причастности к Большой Политике.
— Благодарю, Жан, — дав ему франк, забираю увесистую стопку из двух десятков писем (приказано лично в руки, месье Пыжофф!), и выпроваживаю за дверь.
— Та-ак… — начинаю разбирать письма, — прощу прощения, месье, я на некоторое время отвлекусь от разбора принесённого вами материала!
Тут же, не уходя из гостиной, начинаю читать корреспонденцию, делая пометки и отвечая по мере необходимости. Часть информации, по-хорошему, не требует огласки, и письма стоило бы вскрывать без посторонних глаз, но…
… публичность моей работы, по крайней мере, с доверенными лицами, это для меня в настоящее время ещё более важно.
Пока я вожусь с письмами, студенческие активисты уже закончили черновой разбор принесённых материалов и начали более кропотливую и сложную работу, которую, по-хорошему, должно делать кадровым офицерам Генштаба.
Марсель с Рувимом на пару занимаются анализом французской прессы, сверяясь с досье на тех, кто, собственно, написал их, изредка комментируя самые увлекательные места, или апеллируя к остальным. Выходит, к слову, достаточно увлекательно.
Когда ты именно анализируешь политическую статью, опираясь не только на изложенные в ней данные, но и на личность написавшего, на его политические симпатии и антипатии, результат порой получается достаточно неожиданным и парадоксальным.
К примеру, наличие ценных бумаг канувшей в Лету Российской Империи у писавшего, может подвести к такой интересной логической цепочке, что право слово, дух захватывает! Любой политический детектив после этого покажется пресным, скучным и надуманным!
«Кажется, я не зря давил на то, что долги частным лицам будут отданы в полном объёме! — подытоживаю я, — Французский буржуа, получающий даже крохотную, символическую ренту, которой хватит разве что на вечер в кабачке, потерю оной воспринимает остро, едва ли не как национальную трагедию.
А тут — пожалуйста! Выдохните, почтеннейший… ваши несколько франков, вложенные в русские ценные бумаги, никуда не денутся — если, разумеется, вы поддержите Временное Правительство, которое и гарантирует их возврат!
Бодания России с Францией по части государственных долгов буржуа воспримет с пониманием, как дело естественное и даже отчасти справедливое. Кто ж не знает этих банкиров и политиканов! Та ещё сволочь! Может быть даже, посочувствуют русским, вляпавшимся с размаху в дерьмо французской Большой Политики…»
— А неплохо, — тихонечко говорю себя под нос и откидываюсь на спинку дивана. Весомость слов французского обывателя, да и европейского вообще, общественное мнение изрядно преувеличивает, но этот вес всё-таки наличествует, и его приходится учитывать!
Рантье, пусть даже с символической, малозначимой рентой, во Франции миллионы. А русские ценные бумаги, с очень недурственной доходностью, гарантированной правительством Российской Империи, были куда как популярны!
Вдаваться в экономическую политику Российской Империи, когда ценность акций завышалась порой кратно относительно реальной стоимости, ради странно понимаемых идей привлечения иностранных инвестиций, без мата невозможно. Планово убыточные предприятия, акционерам которых доплачивало, чёрт бы его подрал, Государство Российское, гарантируя (!) прибыль.
Но тем не менее…
… здесь и сейчас, кажется, мне удалось обернуть этот экономический идиотизм на пользу! Потом, разумеется, эта политика должна быть пересмотрена, но сейчас…
… миллионы и миллионы французских рантье озаботились существованием Российского Государства! Потому что в противном случае, они, чёрт подери, лишаться своих денег!
Франция, занимая официально примиренческую позицию, на самом деле давит на Керенского, и давит сильно, встав фактически на сторону Извольского, выгодную французам. Собственно, ничего удивительного…
Французская пресса, представляющая интересы правительства, лицемерна донельзя, и выворачивает факты наизнанку, трактуя их весьма вольно. К примеру, печатается достаточно много материала о жестокостях Гражданской войны, и всё это с рефреном того, что Прекрасная Франция и другие Великие Державы могли бы пресечь эти безобразия, но позиция премьера Керенского, не желающего идти навстречу разумным требованиям, не выдерживает никакой критики!
В ответ Керенский с моей подачи…
… хотя вернее будет сказать — в том числе с моей, поднял ставки, заговорив о железнодорожных концессиях. Тема концессий в России не нова, и хотя критиков этой идеи немало, свои сторонники у неё всё ж таки имеются.
Несмотря на все проблемы, что несёт любая концессия, железные дороги Российской Империи тяжело больны. Если к деятельности собственно ВИКЖЕЛЬ претензий немного, то вот собственно к строительству их несть числа!
Нет, наверное, нигде большего воровства, злоупотреблений и подлостей самого разного толка, как при строительстве железных дорог в Российской Империи! Кратно завышаемые цены, бесконечные финансовые афёры с выпусками дутых акций (и возложению последствий на государство!), липовых и настоящих банкротств, и прочего.
В нормальной ситуации, в здоровой стране, никому бы, наверное, и в голову не пришла идея отдать строительство железных дорог в концессию, тем более — не просто гражданам других государств, но по сути, самим государствам. Но…
… у России собственный Путь! К сожалению, пролегает он всё больше по обочинам и болотам….
Давно уже подсчитано, что отдать концессии в руки иностранных государств, если оформить договора должным образом, а не как обычно в России, будет выгодней, чем отдавать железные дороги на поживу собственным железнодорожным магнатом.
Увы, но среди этой братии ныне покойный Самуил Соломонович Поляков, строивший необыкновенно быстро, необыкновенно плохо и необыкновенно дорого, считается достойным образом для подражания. Собственно, а почему бы и нет…
… если за свою деятельность он заработал не тюремный срок, а миллионы, ордена и чин Тайного Советника, третий в Табеле о Рангах. Это Россия!
Поэтому концессии — принцип меньшего Зла! Грамотно составленные контракты, с огромными штрафными санкциями за их нарушения, не дают, разумеется, стопроцентной гарантии их выполнения. Но если исключить возможность чрезмерного политического давления, отдав концессии не одним только французам, а ещё и, к примеру, дельцам из США, то проблем станет кратно меньше!
Концессия, помимо проблем чисто экономических, решает, хотя бы частично, проблемы национальной безопасности. Быть может, это наивно и глупо с моей стороны, но серьёзные страны привыкли защищать свои финансовые интересы, в том числе и силой оружия.
Если концессии будут принадлежать преимущественно дельцам из США и Франции, то политикам этих стран и в страшном сне не придёт в голову идея накачивать ту же Германию дешёвыми кредитами, стравливая её с Россией! Свои же сожрут.
Концессии нередко ругают (и справедливо!) за то, что они как де-факто, так и де-юре, забирают у страны кусочек независимости. Всё так!
Но если не пытаться играть в мирового гегемона, а просто отстаивать своё и выстраивать экономику, налаживая международные связи с позиций исключительно выгоды для государства, не руководствуясь идеологией и плохо понимаемыми факторами геополитики, то можно получить как минимум четверть века спокойной жизни.
Двадцать пять, чёрт подери, лет! Не надрывая экономику в худших прусских традициях, когда даже не «Пушки вместо масла» (о чём любой, хоть сколько-нибудь толковый экономист выскажется строго отрицательно), а «Пушки вместо хлеба».
Несколько десятилетий мирной жизни, спокойно выстраивая все эти годы нормальную многовекторную экономику. Несколько в стороне, и я бы даже сказал — подчёркнуто в стороне от Большой Политики…
… как в своё время поступил Китай.
Поддался, уступив, казалось бы, Западу, сосредоточившись на внутренних проблемах. Допустил на свой рынок иностранный капитал, технологии и специалистов. Китай, чёрт подери, стал выгодным для мирового капитала!
Без войн, без бряцания оружием, спокойно выросли, став второй экономикой планеты. Мастерская Мира, шутка ли?!
Положение России сейчас немногим отличается от положения Китая в годы после Второй Мировой. Нищая страна с неграмотным населением, слабо развитой инфраструктурой, кризисом всего и вся.
А концессии… Даже большевики в той истории, оказавшись в экономической и политической блокаде, вынуждены были пойти на переговоры о концессиях!
Да не просто пойти на переговоры, а в том числе и возмещать[111], чёрт подери, национализированное имущество иностранных граждан! Концессии в итоге благополучно получили распространение, и это несмотря на яростное сопротивление радикальных революционеров.
А концессионеры, к слову, если брали в концессию уже имеющиеся предприятия — то либо те, которые принадлежали им до Революции и национализации, либо строя их с ноля. Но никогда или почти никогда — не брали в концессию предприятия, прииски, шахты, нефтяные скважины, принадлежавшие ранее другим собственникам.
Собственно, так и начался НЭП…
… который всего за несколько лет вытащил экономику СССР из жуткой разрухи. Не трудовой порыв масс и трудовые армии пролетариата, о которых писали панегирики оторванные от реалий коммунистические идеологи, а частное предпринимательство, подкреплённое участием иностранного капитала!
А потом, в конце двадцатых и начале тридцатых, идеология окончательно победила экономику, и программу концессий в СССР свернули, как водится — с серьёзнейшими нарушениями контракта с советской стороны.
Советскими историографами это трактуется как однозначная победа СССР, выманившего у проклятых буржуинов деньги и технологии, а потом, в лучших традициях хамской дипломатии пушек, отказавшегося признавать подписанные договорённости. А на деле…
… Запад окончательно уверился в том, что СССР — недоговороспособен!
В том, что коммунисты не собираются соблюдать никакие договорённости. В принципе!
В том, что экспансия Мировой Революции и все те звонкие, нелепые для психически здорового человека тезисы, которые партийные вожди бросают в народ с высоких трибун — это очень, очень серьёзно…
Это привело к росту международной напряжённости[112], на которую малограмотные[113] партийные вожди, руководствующиеся не экономикой и политологией, а, за редким исключением, единственно межфракционной грызнёй, ответили так, как привыкли отвечать на партийных съездах и конференциях — громкими цитатами, лозунгами и призывами сплотиться, покарать и так далее…
А потом закрутился маховик, и экономика СССР стала работать на военную промышленность — в ущерб гражданской. Потому что потому!
Потому что экономику победила даже не идеология, а чиновничий аппарат, работающий не на страну, а на самоё себя.
Я не обманываю себя — война, чёрт бы её побрал, неизбежна! Независимо от того, будет ли вместо СССР Россия или что-то ещё, войне быть!
Слишком много тлеющих углей национализма и территориальных претензий ко всем соседям разом на Балканах.
Германский реваншизм, бешено скалящий обломанные зубы.
Пребывающая в жесточайшем кризисе Италия, где уже набирает силу Муссолини, разочаровавшийся в социализме и прямо сейчас создающий фашистскую партию.
Польша, политики которой жаждут восстановить Речь Посполитую в границах многовековой давности — от моря, до моря!
И везде, чёрт подери, режимы фашистского толка! Везде — правые диктатуры, закручивание гаек, удушение прав и свобод.
Отчасти — да… это естественная реакция перепуганного, разом поправевшего обывателя на полыхнувшую Левым пожаром Россию! На попытку экспорта Революции…
… в той Истории!
А в этой? Если пригасить не раздутые ещё очаги возгорания в России, то наверное, не будет ни попыток экспорта Революции, ни напуганного европейского обывателя, готового к лишениям, лишь бы к власти не пришли эти ужасные большевики.
Россия не будет восприниматься как источник опасности, как очаг страшной эпидемии. А это значит, что не будет Крестового похода против большевизма. Не будет накачивания оружием и кредитами Германии, Польши…
… да кого угодно! Просто потому, что незачем…
Будет обычная междоусобная свара в Европе, с делёжкой территорий и разборками на национальной почве, но масштабы, чёрт подери, будут всё ж таки другие!
В драку неизбежно влезут Балканы, Италия, Турция, Германия и Польша. А вот Россия имеет все шансы остаться если не полностью в стороне от конфликта, то хотя бы свести своё участие к символическому минимуму.
В идеале — как США во Вторую Мировую. Гневно осуждая, но до поры выдерживая нейтралитет и поставляя оружие, продовольствие и сырьё разом всем сторонам. А вот потом, когда станет окончательно ясно, чья возьмёт…
… хотя лично я предпочёл бы, чтобы моя страна вообще не участвовала в боевых действиях! Лучше торговать, чем воевать.
Мечтания? Пусть! Но ведь, чёрт подери, не пустые! Если Россия не будет задираться в Европе, бряцая оружием и давая поводы буквально на пустом месте, лишь бы очередной вождёнок отчитался на очередном съезде, выпалив с трибуны несколько трескучих фраз, то и страну, соответственно, будут воспринимать не как опасного сумасшедшего, волею случая оказавшегося соседом!
Закончив работу, помощники мои всё никак не желают расходиться, собравшись перед открытой дверью и галдя за целую стаю ворон. Голосов не понижают, и кажется, им доставляет определённое удовольствие, когда с губ слетают имена политиков и общественных деятелей, да не абы как, а в весьма конкретном контексте, к которому они лично (!) причастны.
Здесь и сейчас они чувствуют себя частью закулисья Большой Политики, а за дверью, как им кажется, снова станут обывателями, предел политических амбиций которых — чтение газет в кафе, с последующим обсуждением с товарищами.
— … а я считаю, что генерал Алексеев был неправ, и мы совершенно верно указали на это! — разгорячившись и сощурив большие миндалевидные глаза, непримиримо говорит Рувим…
— … твои тезисы, опровергающие речь Пуанкаре…
Не в силах выпроводить эту буйную публику, генерирующую всё новые, подчас завиральные идеи, я, то ли озарённый вдохновением, а толи сдуру, предложил им домашнее задание…
— Умозрительно набросайте разных версий развития события, этакий политический сценарий, — несколько вымученно улыбаясь, говорю я, — Только, пожалуйста, месье! Попробуйте сами! Зайдите домой или сядьте в ближайшем кафе, это уж как вам удобней, и поработайте — недолго, не больше часа! Лимит времени себе установите, как в быстрых шахматах, и вперёд.
— А назавтра соберёмся перед началом работы, и обсудим, у кого что получилось, — воодушевившись, подхватил мою идею Масленников, стукнув себя кулаком по ладони, — Поспорим, поругаемся!
— Да, да… — киваю, наступательно выдавливая их за дверь и закрывая её наконец.
— Ф-фу… — облегчённо выдыхаю, привалившись спиной к двери, за которой всё ещё стоят, шумно споря, мои помощники.
Заварив себе невкусного, но очень полезного травяного чая в заварочнике, я с полчаса сидел, бездумно делая крохотные глотки, не думая ни о чём, и лишь наблюдая в окно, где, как в скучной телепрограмме, транслировалась обыденная жизнь парижан.
Потихонечку, не сразу, меня отпустило, и я сел за написание статей. Эту часть своей жизни показывать помощникам решительно не собираюсь… Не всю, по крайней мере!
Сложив на столе стопку газет, быстро, наспех просматриваю их, и, найдя искомое, также наспех, по диагонали, читаю. Статьи, которые я начал писать ещё две недели назад, послужили катализатором. Обыватель, прежде лишённый фактической возможности высказывать своё мнение, политизировался до крайности и спешит выговориться, озвучив то, что считает своей (ха!) точкой зрения.
Поляки, азербайджанцы, молдаване, грузины, эстонцы и представители, кажется, решительно всех народов канувшей в Лету Российской Империи спешат высказаться, широкими мазками рисуя идиллическую картину национального будущего. Всё-то у них цветёт, колосится, а ветви вероятностного развития растут лишь в нужную сторону — так, будто за ними следит специальная Служба Времени, разумеется — сугубо национальная.
До этого, под гнётом Российской Империи, они никак не могли развиваться, а сейчас как начнут строить своё, национальное…
… и обязательно — на века! Не случайные по сути люди, а сплошь, все до единого, Отцы Основатели, созидатели и будущие классики. Герои, именам которых суждено быть выбитым на памятниках, быть вписанными в учебники Истории…
… и ведь так оно и будет!
Россияне не отстают, разом — подчас в одной статье, расписывая своё облегчение от того, что с плеч Великороссов (непременно с Большой Буквы) свалилась такая обуза. Тут же, переворачивая всё с ног на голову, требуют от Младших Братьев вернуться в лоно семьи, без которой они, меньшие братья, непременно захиреют и покроются паршой.
Они, Старшие Братья, готовы и дальше помогать неразумным Младшим, от которых только требуется посыпать голову пеплом, покаяться и вернуться в любящую семью. Но разумеется, теперь на иных — менее щадящих условиях!
А если они, Младшие Братья, не внимут голосу разума, то Старшие Братья приведут их покорности, вернув в состав Империи силой, и разумеется, несогласных будут расстреливать, ссылать и пороть, пороть…
… для их же блага! А собственно, как иначе!? Здоровые отношения в патриархальной семье, так сказать… по заветам предков!
— Количество бреда зашкаливает… — бормочу я, делая выписки самых одиозных предложений, и тут же, не отходя далеко, пишу ответы в лучшем стиле РенТВ, отвечая всем оппонентам разом.
От имени Младших Братьев, то бишь национальных окраин, расписываю будущее самыми радужными красками, рисуя классические Нью-Васюки. Вот стоит им только получить независимость, позвать на Родину потерянных сыновей и дочерей, как очень быстро, в считанные годы, расцветёт экономика и культура!
Но культура и национальное самосознание, разумеется, прежде всего. Духовность, она ведь первична!
От имени россиян пишу о величии Империи, общей истории и о том, что поодиночке мы слабы, а вместе — веник. Неожиданно хорошо пошла тема Тартарии, которая ещё недавно простиралась на всех материках. Стоило только мне её затронуть пару раз, как посыпалось…
Я в это стараюсь не вникать, а так… руку на пульсе держу. К слову, чем-то подобным грешат почти все, возводя историю своего народа в седую, легендарную древность, щедро наделяя предков территориями и достоинствами.
Потом приходит черёд самого сложного, и я, выверяя каждую букву, пишу, зачёркиваю, сминаю листки и снова пишу отрытое письмо ВИКЖЕЛЬ и студенчеству, в котором призываю их взять ситуацию в свои руки, доказывая, что именно они не просто могут, но и должны, чёрт подери, остановить Гражданскую!
Я называю этот союз Волей и Разумом, воплощёнными в металле Нахожу десятки красочных ярких метафор, которые (уверен!) непременно разойдутся на цитаты. Пишется легко, но всё кажется, что чего-то не хватает, чего-то не досказал…
Наконец, после десятков правок, перечитав, давлю на корню желание отложить письмо, чтобы оно отлежалось…
… запечатываю его.
— Чёрт… ещё офицеры, — с тоской понимаю я, пытаясь снова поймать рабочий настрой и сажусь за работу. Снова напоминаю им об окопах, о той роли, которую они сыграли в войне и о том, как поднимали в атаку полки и роты те самые, кадровые.
Как шли со знамёнами, под музыку оркестров — на пулемёты, на пушки, на колючую проволоку…
… потому что командиры — не умели иначе! Потому что бравые гвардейцы, из которых в большинстве своём и составлялся костяк старшего офицерства, привыкли — так, как на Высочайше утверждённых манёврах под взглядами Государя, где у каждого была своя, годами и десятилетиями отрепетированная роль.
Потом, когда эти бравые кадровые военные сточили в бесплодных штыковых атаках на пулемёты и укрепления профессиональную армию, именно они — вчерашние студенты, семинаристы, гимназисты, лавочники и приказчики, ставшие офицерами военного времени, вытянули на себе войну. Они, да вчерашние крестьяне, рабочие и мещане, умирали в грязи потому, что блистательная гвардия считала бесчестным пригибаться навстречу пулям! Потому, что кадровая армия не умела воевать!
Я писал о том, что чинопочитание, страх перед всяким начальством, бездумное следование приказам вышестоящих есть Зло! О том, что непротивление Злу, это потакание ему!
О том, что нужно думать своего головой, и не поддерживать радикальных революционеров, готовых сжечь весь мир, утопить его в крови, уничтожить всё хорошее и плохое без разбора.
О том, что правые радикалы ничуть не лучше, и что нужно гнать к чёртовой матери всех этих генералов, которые получали ордена и звания за манёвры перед взглядом государя, за то, что клали в лихих атаках на вражеские позиции сотни тысяч русских мужиков.
Я написал уже десятки таких писем, и их, чёрт подери, печатают! Не всегда это страницы центральной прессы, и тем паче, не всегда их берутся перепечатывать другие газеты, поэтому не могу сказать, какое влияние оказывают мои письма и статьи.
Знаю лишь, что оно, это самое влияние, есть! Меня читают как под настоящим именем, так и под добрым десятком псевдонимов, отвечают и полемизируют.
Прервав ненадолго работу, я потянулся, с неудовольствием ощущая затёкшее тело, и, покосившись на сгущающиеся за окном сумерки, включил в гостиной свет. Вокруг люстры заплясали ночные мотыльки, залетевшие в открытое окно, и как-то это всё оказалось так символично, так иллюзорно…
Граница между светом и тьмой, сгорающие мотыльки, падающие на персидский ковёр, и даже гомон прохожих на улице, спешащих по своим делам. Всё это так…
… потерев виски, усмехаюсь криво.
— Заработался, — констатировал я, понимая, что если несколько часов подыскивать метафоры, то недолго и заиграться! Всё это красиво, хорошо ложится на бумагу, и наверное, когда-нибудь я опишу это в стихах или прозе!
Но иногда мотыльки и сумрак ничуть не метафоричны и аллюзорны, а вполне материалистичны, и не символизируют ровным счётом ничего!
— Отужинаете, месье, или будете ожидать мадемуазель Анну и мадемуазель Валери? — осведомилась служанка, безмолвно появившись в гостиной.
— Хм… — я покосился на часы, — подожду.
… тем более, что на журнальном столике меня уже ожидает вечерняя пресса. Работать я уже не буду, но пролистать… почему бы и нет?!
Листаю ещё тёплые страницы, пахнущие типографской краской. По быстро въевшейся привычке, пробегаю глазами по диагонали, цепляясь за ключевые слова и имена, и, буде такая необходимость возникает, читаю, выхватывая не отдельные буквы и слова, а целые абзацы.
В одной из статей меня зацепило что-то, и я начал читать её более вдумчиво. Не сразу сообразил…
… а всего-то — крохотная заметка о том, что многострадальный Чехословацкий корпус[114] прибыл наконец домой.
Облегчение… не передать словами! Я далёк от горячечных мыслей о своей выдающейся роли в Истории, но чёрт побери — возможно, именно я и стал пресловутой соломинкой!
Ведь были же! Были умные люди, предлагающие отличные программы, но…
… тогда чего-то не хватило. Хотя казалось бы…
Эмоции быстро выгорели, и сердце стучало ровно, когда я читал короткую заметку о том, что в Петрограде восстание и идут уличные бои. Перечисление захваченных зданий, районов, мостов…
Кратко — об участии в восстании матросов из Кронштадта и о том, что на сторону восставших перешла часть рабочих дружин.
Это всё ещё не точно и очень зыбко…
… но ясно уже, что той, страшной и кровавой Гражданской войны, уже не будет.
Как не будет и военного коммунизма, хунты, восстановления монархии, Диктаторов России и всей той дряни, которая противна любому здравомыслящему человеку.
Быть может, крайне левых подавят, но вернее всего, подавив самых одиозных, с остальными предпочтут договориться. Не будет той страшной разрухи, радикалов во власти, опытов над страной.
Будет, скорее всего, обычная социал-демократическая республика, с тем или иным креном в разные года — в зависимости о того, представитель какой правящей партии встанет у руля. Будет федеративность, выборность власти, отмена сословий и медленное, но уверенное вхождение в список стран, для которых экономика и права человека не пустой звук.
Так и будет… но будет непросто! Никуда не делась проблема передела земли, казачества, национальностей, Церкви и прочего наследия царизма, чёрт бы его…
Но страна получила свой исторический шанс! Если обе Революции делали два-три процента пассионариев, отведя народу роль ропщущей толпы, статистов на заднем фоне, то сейчас — медленно, но уверенно, верх берёт здравомыслящее большинство.
Люди, которые не хотят возвращаться в скотское монархическое стойло, но и не желающие разрушать до основания Старый мир, дабы выстраивать на его обломках что-то новое. Обыватели, которые постепенно становятся гражданами…
… люди, увидевшие возможность построить государство для себя, а не ломать себя и свои судьбы под нужды Государства!
Некоторые историки говорили, что в Гражданской Войне народ пошёл не за Красных, а против Белых!
Против всех этих генералов, которые, верные садистским привычкам, прежде всего начинали пороть, вешать, грабить, насиловать, расстреливать…
Большевики казались, да возможно, и были, меньшим Злом!
А сейчас…
… изменилось решительно всё!
В августе 1918 Российская Республика в лице Керенского ратифицировала[115] связанный пакет договоров. О мире, добрососедстве, разделе территорий и военном сотрудничестве, признании отделившихся территорий как суверенных государств и…
… список вышел очень длинным.
Недовольными, как водится, оказались решительно все!
Сторонники Единой и Неделимой зубами скрежещут, видя, как от огромной Империи ножницами договоров отрезают огромные лоскуты окраинных территорий. А как же кровь русских солдат, пролитая при завоевании этих земель?! Неужели всё было впустую?
Мнение поляков, финнов и прочих инородцев? Плевать! Не допустим! Штыками! Всех, кто выше тележной оси…
… благо, таких ультра-патриотов очень немного, и, по какому-то стечению обстоятельств, воевать они предпочитают исключительно на митингах и страницах прессы.
Попытки формировать разного рода добровольческие отряды, призванные вернуть обратно в лоно Империи отделившиеся земли, властями России даже не пресекаются.
Отчасти — из-за слабости и излишней демократичности Власти, весьма неуверенно держащейся даже в Москве и Петрограде, в котором ещё продолжаются бои. А отчасти — потому, что как бы ни витийствовали ультра-патриоты, но численность самого крупного из добровольческих отрядов не превысила сотни человек.
Представители национальных окраин, ныне суверенных государства, оказались недовольны как откровенной второстепенностью своих ролей на мировых подмостках, так и тем, что ведущие мировые державы не хотят удовлетворять ВСЕ их требования.
Некоторым государствам, ещё не вполне суверенным, под давлением других государств пришлось даже кое-где пойти на попятную, и…
… вернуть часть территорий. Оказалось, что Франции и США, равно как и другим мировым Игрокам, совершенно не интересны исторические экскурсы о территориях, принадлежащих кому-то в незапамятные времена. Это, знаете ли…
… и прецедент создать можно!
Даже Великобритания, недовольная своей второстепенной ролью в решении «Русского вопроса», и потому изрядно подгадившая сразу по нескольким направлениям, в территориальных спорах с бывшими окраинами встала на сторону России.
Когда на одной чаше весов исторические экскурсы и… хм, прецеденты, а на другой — сотрудничество с ослабленной, но всё ещё могучей страной с колоссальным рынком и сырьевой базой, то результат предсказать несложно. Но всё, разумеется, в рамках международного права!
Полагаю, Лондон, равно как и другие страны, участвовавшие в процессе, получил от того немалую выгоду… ну да о происходящем в закулисье мне известно немногим больше обычного обывателя, следящего за политикой. Сотрудничество с Керенским вышло односторонним, и от того быстро сошло «на нет», так что чуть погодя топить «временного» премьера я буду с чистой совестью.
В Финляндии, отдавая Выборг и прилегающие территории, объявили национальный траур…
… но это было скорее исключение в длинной череде таких же событий.
Большая часть национальных правительств, возвращая спорные территории Российской Республике, выторговывала у новых покровителей какие-то блага за своё послушание. Получалось по-всякому, но полученное неизменно объявлялось Победой, а отданные территории — ничего не стоящими болотами и пустырями. Ура! Ура! Ура!
Но недовольных, как водится, хватает. Вплоть до бунтов, которые новые, суверенные власти, подавляют старыми, нисколько не демократическими методами!
Около трети долгов Царской России аннулированы безоговорочно, а с оставшимися началась сложная, долгоиграющая интрига во властных элитах.
По отзывам грамотных юристов и экономистов, если отбросить всю многословную шелуху, ещё около трети долгов предстоит быть дезавуированным путём сложных взаимозачётов, сопровождаемых всевозможными спекулятивными махинациями. Куда ж без них!
Насколько я понимаю, теоретически можно отказаться выплачивать эту часть долгов, но…
… России это невыгодно! Звучит парадоксально, но как я понимаю, некоторые кредиты брались под залог имущества Дома Романовых, или скажем — Синода. Почему так, вопрос сложный, и представителям Дома Романовых предстоит давать о том показания в суде.
Отдавать столь сомнительные кредиты теперь предстоит Российской Республике, но зато именно она и станет в итоге выгодоприобретателем, получив законную возможность претендовать на зарубежные активы Романовы, а это — ну очень серьёзные суммы…
А Синод? Зарубежные активы Церкви (которая на тот момент не была отделена от Государства!), разбросанные по всему миру. Это ведь не только храмы и монастыри, но и дома, виноградники, банковские вклады и прочие, подчас очень необычные активы. Подсчёт затруднителен, но даже по приблизительным прикидкам «надводной» их части, выходит никак не меньше, чем ВСЕ царские долги.
Всё это имущество, разумеется, отдадут не сразу и не быстро. Будут многочисленные тяжбы, тянущиеся десятилетиями. Чем-то придётся поступиться, отдать за политические преференции, или, к примеру, за заключение таможенного соглашения на более выгодных для России условиях.
Полагаю, долгами Царской России ещё долго будут торговать на биржах, проворачивая всевозможные аферы и раскачивая курсы то вверх, то вниз — в зависимости от политической ситуации, позиции очередного политика и так далее. Это минимум на годы, если не десятилетия, и, думается мне, в этом питательном бульоне вырастет не одно поколение финансистов и политиков!
Оставшуюся треть, увы, придётся выплачивать. Но и здесь не всё так плохо, как казалось — мировой капитал, обрадованный демократизацией огромного рынка и договороспособностью новых властей, заинтересовался перспективами.
Понятно, что гладко не будет, и мировой капитал заинтересован отнюдь не в благосостоянии Государства Российского, а исключительно собственным приростом и благополучием. Но ситуацию, полагаю, вполне по силам держать под контролем хоть сколько-нибудь адекватному правительству, в котором министрами становятся не благоволением Государя, а в силу профессионализма.
Не сразу, но выборность властей на всех уровнях и становление нормальной, работоспособной парламентской системы, создаст устойчивый механизм, работающий на благо общества. Но первые годы, разумеется, страну будет лихорадить…
Гражданская Война медленно, но уверенно сходит «на нет». Общество, которое в первые, самые тяжёлые месяцы пребывало в ступоре, сумело выстоять и ныне выдавливает из политической повестки радикалов всех мастей.
Боевые действия при этом если и ведутся, то вялые, сугубо местного значения.
Левые, с официально декларируемой позицией диктатуры пролетариата, и негласного, не озвученного, но вполне действующего лозунга о «социально близких[116]», сильно напугали обывателей. Ныне все эти анархо-коммунисты, левые эсеры из числа самых крайних, большевики и иже с ними, в глазах благонамеренных граждан приравниваются не иначе как к воинству Сатаны…
… с соответствующей реакцией.
Левые радикалы кое-где уже успели провести разного рода социальные эксперименты, среди которых выдвижение во власть представителей городского дна оказалось не самым пугающим.
При этом к собственно левым идеям в обществе отношение как минимум лояльное, а то и благосклонное. Просто никто не хочет…
… перегибов.
К правым радикалам отношение общества если и лучше, то не намного. Генералы, привыкшие брать в заложники собственное же мирное население, в период временного безвластия показали себя куда как более…
… ярко.
В настоящее время власть базируется на Трёх Китах, то бишь на офицерах военного времени, студенческих корпорациях и ВИКЖЕЛЬ. К слову, пока выходит вполне удачно, из этой среды уже выдвинулись яркие, умные и сильные лидеры, делом доказавшие своё право на власть.
Появился по-настоящему независимый суд, и уже прогремели прецедентные дела. Военные преступники, будь то в погонах или без оных, были названы таковыми…
… и закачались на виселицах люди, чьи имена ещё недавно внушали трепет! Прецедентно…
Восстанавливаются и реорганизуются органы власти, ремонтируются железные дороги, а демобилизованных солдат правительство всеми силами стремится направить на стройки, разворачивающиеся по всей стране. Основа любой экономики — крепкая логистика и наличие сырья, а людей, привыкших убивать, надо чем-то занять…
… пока они сами не нашли себе занятие!
Закладываются железные и шоссейные дороги, рудники, порты. Пока почти всё — на стадии котлованов, земляных работ, а чаще всего — на стадии проектной документации, которая создаётся прямо сейчас.
Нужны рабочие руки, чтобы восстанавливать разрушенные города, прокладывать дороги и осушать болота.
Нужны миллионы, десятки миллионов рабочих рук, а ещё…
… нужно, хотя скорее — необходимо наладить постоянный отток из села, снижая социальное давление в крестьянской среде.
Земельный вопрос, чёрт бы его побрал, никуда не делся, а количество помещичьих, монастырских и даже царских земель, которые можно поделить, в пересчёте на одну крестьянскую душу исчезающее мало.
Поэтому… или вернее — в том числе и поэтому, и затеяны по всей стране гигантские стройки.
Сложная система международных взимозачётов уже работает, и в страну пошли эшелоны с продовольствием, оборудованием и станками.
Российская Республика медленно, но уверенно выздоравливает.
На выходе из Университета меня уже ждали репортёры, навеяв ассоциации с почуявшими кровь акулами. Хмыкнув в усы, останавливаюсь на ступенях, давая окружить себя.
С этой братией я не то чтобы дружу, но правила игры знаю, да и они помнят, что человек я злопамятный, и могу уничтожить карьеру, не прибегая к административным методам давления. Перо у меня острое, злое, проткнувшее много авторитетных пузырей.
— Московские Ведомости! — выкрикнул один из них, тощий молодящийся мужчина с выпуклым брюшком, туго обтянутым модным в этом сезоне пиджаком, — Алексей Юрьевич, что вы скажете о своём увольнении?!
— Кроме того, что я уже сказал ректору? — усмехаюсь я, — Боюсь, ничего нового вы от меня не услышите. Разве что… хм, нет, лекцию по обсценной лексике я вам читать всё ж таки не буду.
Среди репортёрской братии прокатились смешки, есть контакт! Сходу развернув интервью в нужную сторону, отвечаю на пару десятков наиболее острых вопросов, отшучиваюсь, отпускаю несколько загодя заготовленных экспромтов, и наконец, сажусь в автомобиль.
— К «Палкину», Алексей Юрьевич? — негромко интересуется шофёр, трогаясь с места.
— К нему, — негромко говорю я, снимая шляпу и прикрывая глаза.
Скандалы… Сколько их было? Если считать самые громкие, круги от которых расходились по всему миру, то пожалуй, с полторы дюжины. А помельче, так и без счёта!
Всё у меня как-то так… интересно. Не как у людей.
Для человека публичного у меня непозволительно бурная и запутанная личная жизнь. Я только официально был женат семь раз, а количество сожительниц… хм, сам путаюсь.
Это не бравада, просто… карусель какая-то, право слово! Уходят, возвращаются… иногда их сразу двое или даже трое, и я не всегда могу понять, с кем из своих женщин я сожительствую, с кем — просто сплю время от времени, а с кем — поддерживаю близкие отношения.
С карьерой всё тоже непросто, но… хм, интересно! Я был товарищем[117] министра финансов и одним из отцов «Экономического Чуда», послом во Франции и США, генеральным консулом в Мюнхене и Кракове, депутатом Государственной Думы двух созывов, а во время кризиса тридцать четвёртого побывал и в роли разыскиваемого оппозиционера.
Не то чтобы меня влечёт политическая карьера, просто…
… а кто, если не я?!
Право слово, я предпочёл бы заниматься лингвистикой и инженерией, копаться с упоением в пыльных фолиантах и внедрять изобретения в жизнь. Ну и, пожалуй, писать!
Первый том моей «Россия, которой не было» наделал изрядного шуму и был признан эталоном антиутопии. По мнению читателей и изрядной части критиков, вышла пронзительно страшная, но излишне пессимистичная книга.
Система НКВД, доносы, коммуналки, ГУЛАГ, раскулачивание…
… этого просто не могло случиться! Ни при каких обстоятельствах!
Критики писали, что у автора больная фантазия, и что выдумать такое Царство Террора мог только психопат…
… так что мне пришлось пройти освидетельствование.
Книгу, равно как и все последующие тома, ругают до сих пор…
… и до сих пор читают!
Политологи, однако же, оценили. Репутация моя в политике, напрочь, казалось бы, уничтоженная Керенским, поползла вверх. Сперва консультации политических и общественных деятелей Российской Республики, а потом, когда я заканчивал магистратуру в Гарварде, в качестве политтехнолога участвовал в ряде избирательных компаний в США.
Потом снова была проза, стихи, ещё один диплом магистра, но уже по инженерии, внедрение новых технологий…
… и громкий скандал — из-за моей связи с «цветной», возмутившей американских моралистов.
Так и пошло — книги, университетская среда, политика, бизнес…
… и везде непросто. Я вне рамок, и это принципиально!
Семь покушений, две дуэли, пешее путешествие через всю Южную Америку, благотворительность и права человека, многократные попытки объявить меня сумасшедшим, обвинение в государственной измене и далее. Список очень длинный и…
… интересный.
Пишу я, пишут обо мне, и иногда даже интересно. Но врут! В книгах много, а в фильмах ещё больше!
Но я…
… ни о чём не жалею!
Не было Гражданской Войны и Большого Террора, голодомора, многолетней изоляции страны, ГУЛАГа, бесправия и всеобщей нищеты, воспринимаемой обществом с пониманием…
Не было Второй Мировой, а череда Европейских Войн, перекроившая карту Европы и отчасти Азии, кажется страшной только тому, кто не знал более страшной!
Сейчас, в 1957, Российская Республика является третьей экономикой мира — после США и совокупной мощи Британской Империи. Ядерная энергетика, космос и ЭВМ…
… и всё у нас — хорошо!
Знаменитый мебельный мастер конца 18 и первой половины 19 вв.
Веналайнен — нейтральное название русских в Финляндии.
Народные дома в Финляндии были аналогичны подобным заведениям в других скандинавских странах. Находились под контролем СДПФ и осуществляли образование, просветительство и культурную деятельность «среди рабочего населения»
Как мне любезно напомнил один из читателей, не только ртутью. К тому времени уже придумали Сальварсан (на основе мышьяка), передовое для того времени лекарство, хотя и с массой побочных эффектов.
Напоминаю, что ГГ не автор, и что у ГГ, помимо недавнего противостояния с красными, говорит испуг, отсюда и эта злоба.
Признаки употребления кокаина.
Напоминаю, что автор разделят себя и ГГ, и что наркотики, бессмысленная жестокость и всплывающая на по поверхность человеческая пена, это признаки ЛЮБОЙ Гражданской войны. С ЛЮБОЙ стороны.
Ещё раз напоминаю — НЕ НАДО ассоциировать ГГ и автора, это разные люди! ГГ состоялся в Европе и ментально он европеец, притом европеец двадцать первого века!
Тапёр (фр.
Третье сословие — во Франции старого порядка все группы населения за исключением привилегированных, а именно — духовенства и дворянства. В отличие от первых двух сословий, третье сословие платило налоги.
ЕЩЁ РАЗ! Автор отделяет себя от ГГ! Не надо писать мне гневные посты о том, я в корне не прав и вообще — продался Западу. Точку зрения ГГ и примерный вектор его действий я написал ещё в аннотации к ПЕРВОЙ книге!
Отсутствие паспортов у колхозников тема сложная. Одни пишут, что они ничего не решали, и паспорта, дескать, были просто не нужны. Колхозник со справкой от сельсовета мог свободно мотаться по району и чуть не по стране, а получить паспорт якобы мог в любой момент, не получая только потому, что не было необходимости.
Другие пишут, что реально из большинства колхозов можно было уехать только на «комсомольские» стройки или в армию (ещё на учёбу, но и здесь всё не просто так), а получить паспорта и ПРОСТО уехать на хер из колхоза было проблематично и в 50-х гг.
Все совпадения случайны.
Йо́зеф Ме́нгеле— немецкий учёный-медик — врач, проводивший медицинские опыты на узниках концлагеря Освенцим во время Второй мировой войны. Доктор философии (PhD) по медицине.
В поединке тайминг — своевременная реакция на действие соперника.
Класси́ческая филоло́гия — комплекс филологических наук о литературном наследии Древней Греции и Древнего Рима. Непосредственный предмет изучения классической филологии — классические языки, древнегреческий и латинский, а также всё, что на них написано: сочинения древних поэтов, писателей, философов, историков, политиков, юристов, учёных и т. д. Классическая филология — не просто одна из филологических дисциплин; она продолжает традиции античной учёности, соединяя достижения последней с новейшими филологическими методами.
В 1915 году на территории Турции произошли трагические события, признанные многими странами геноцидом армян.
В учебниках истории царских времён прямо говорится о «завоевании» Средней Азии. «Присоединением» оно стало в 30-х гг. 20-го века. На самом же деле, многие территории действительно присоединялись мирно, видя не преимущества жизни в Российской Империи, а (как правило) защиту от беспокойных соседей.
В 1850-х в Российской Империи очень громко звучали голоса об экономической нецелесообразности завоевания Средней Азии. Денег и усилий, в том числе политических, туда уходило очень много, а отдача была крайней незначительной — не считая, разумеется, пресловутого «престижа в международных делах».
Напоминаю, что ГГ не историк, и судит со своей «колокольни», заведомо предвзято.
Звучит странно, но в РИ была примерно такая же ситуация.
Directoire exécutif — высший орган государственной власти первой Французской республики по Конституции III года во время завершающего периода Великой Французской революции с 26 октября 1795 по 9 ноября 1799 года.
Втора́я импе́рия (фр.
От французского oule — описание глиняного горшка. Суп бедняков, томящийся в печи несколько часов, потому что использовалось мясо, которое требовало длительного приготовления: рулька, голова, хвосты. Далее добавляются овощи и получается сытная согревающая похлебка.
Словесность — смесь устава, пропаганды и ТТХ оружия.
Заводские рабочие, в отличии от фабричных — квалифицированные специалисты, получавшие неплохую по тем временам зарплату.
Восста́ние в ла́гере Ла-Курти́н (фр.
Русский Легион Чести (фр.
Был сформирован после февральской революции в России, из числа добровольцев расформированного Русского экспедиционного корпуса.
В литературе также встречается наименование — «Русский Легион», «Легион чести».
Графология — это теория, сторонники которой полагают, будто почерк зависит от характера человека.
Напоминаю (снова!), что позиция автора не обязательно совпадает с позицией ГГ. Он пристрастен, о чём я много раз писал.
В РИ Колчака хотели перевести на Балтику.
В РИ так и было.
Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо — деятель Великой Французской революции, один из самых знаменитых ораторов и политических деятелей Франции, масон.
Эссеи́ст — автор эссе; то есть литературных произведений, основанных на спонтанном осмыслении личного опыта, выражении личного мнения, внутреннем диалоге с читателем.
В русской литературе первым эссеистом можно считать А. Н. Радищева («Путешествие из Петербурга в Москву»). Как эссеисты проявили себя В. Г. Белинский («Письмо к Гоголю»), А. И. Герцен («С того берега»), Ф. М. Достоевский («Дневник писателя»), Иосиф Бродский.
Сид Кампеадо́р, более известный как
Ка́зус бе́лли (лат.
Граф Алексе́й Алексе́евич Игна́тьев (17 февраля (1 марта) 1877 — 20 ноября 1954) — русский и советский военный деятель, дипломат, советник руководителя НКИД, писатель. Генерал-майор Российской республики (1917). Генерал-лейтенант РККА (1943).
После Октябрьской революции перешёл на сторону Советской власти, оставался во Франции. В 1925 году передал советскому правительству денежные средства, принадлежавшие России (225 млн франков золотом) и вложенные на его имя во французские банки.
Зауряд-врачи — это военно-медицинские чиновники, которые окончили неполный курс учебных заведений и назначались в военное время. Зауряд-врачи выполняли обязанности младших врачей, ими руководили старшие врачи или ординаторы. Зауряд-врачам доверяли простейшие медицинские процедуры и несложные операции. После завершения военных действий они должны были сдать выпускные экзамены в своих учебных заведениях. Наименование «зауряд-врач» существовало в России в 1894–1917 гг.
Напоминаю, что это другой мир, в октябре была условно «Буржуазная» Революция, а «Социалистическая» в феврале.
Генерал-квартирмейстер — высшее должностное лицо в штабе, ведавшее изучением местности, расположением войск, строительством укреплений, составлением карт (в дореволюционной России).
Никола́й Никола́евич Духо́нин (1 (13) декабря 1876, Смоленская губерния — 20 ноября (3 декабря) 1917, Могилёв) — русский военачальник, генерал-лейтенант, исполнял обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией в ноябре — декабре 1917 года.
Чехослова́цкий ко́рпус (
На основании декрета французского правительства об организации автономной Чехословацкой армии во Франции Чехословацкий корпус в России с 15 января 1918 года был формально подчинён французскому командованию.
Дружины «Святого Креста» и «Зелёного Знамени» действительно были в РИ.
Согласно официальным данным того времени.
«В 1905–1906 гг. командующий Приамурским военным округом ген. Н. П. Леневич {также Линевич — Е. С., И. П.}, увидев гаубицу, с удивлением спрашивал что это за орудие?». Тот же Леневич не умел как следует читать карты и не понимал, что такое движение поездов по графику. «А среди командиров полков и бригад — замечает далее Шавельский, — иногда встречались полные невежды в военном деле. Военная наука не пользовалась любовью наших военных».
Средства от вшей и блох.
«Машина Времени»
Салон — литературный, художественный или политический кружок избранных лиц, собирающихся в частном доме. Наиболее прославленные салоны — французские, группировавшиеся вокруг какой-либо выдающейся женщины (не обязательно), т. н. «
Цивилы здесь — люди, не принадлежащие к какому-либо неформальному объединению.
meritus «достойный» + др. — греч. κράτος «власть, правление») — принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка.
Жорж Морис Палеолог (фр.
Способствовал вовлечению России в Первую мировую войну, во время которой, отстаивая интересы Франции, пытался оказывать давление на российское правительство с целью более активного участия войск Российской империи в военных действиях. Приобрёл широкие знакомства в аристократических, правительственных и общественных кругах Петрограда.
Президент Франции Пуанкаре был известен своей воинственной позицией, реваншизмом, и собственно, может без натяжек именоваться одним из главных идеологов и разжигателей Первой Мировой.
Аристи́д Бриа́н (фр.
После постепенного вхождения (1648–1697) Эльзаса в состав королевства Франции, большинство владений сохраняло свои автономные права и язык. Лишь после Великой Французской революции 1789 г., когда была проведена полная секуляризация, провозглашён единый государственный язык (французский).
Именно так было в РИ.
Численность Армии США в июне 1914 года составляла 75 000 рядовых и 5600 офицеров, а к концу войны в армию было призвано свыше 4000 000 человек.
Метеорист, также Флатулист — человек, который забавляет публику, испуская газы в музыкальной манере.
Ле Петома́н (фр.
Сценическая карьера Пюжоля охватывает промежуток с 1887 по 1914 годы. Петоман был самым высокооплачиваемым артистом своего времени — плата за его выступления в «Мулен Руж» доходила до 20 000 франков, что вдвое превышало гонорары Сары Бернар, находившейся на пике своей славы.
Его аудитория включала Эдуарда, принца Уэльского, короля Бельгии Леопольда II и Зигмунда Фрейда.
«Красиво и сладко умереть за отечество». — Гораций, Carmina III 2, 13. Часто использовавшийся в газетах Первой мировой войны лозунг; также заглавие горько ироничного стихотворения английского поэта Уилфреда Оуэна «Dulce Et Decorum Est» об этой войне.
Говардский университет (англ.
Адъютант французской жандармерии в переводе на привычные нам звания — старшина.
Са́тори (яп. 悟り,
Корпуса — то есть Экспедиционного Корпуса, на основе которого и сформировали потом Русский Легион Чести.
Уже писал, но повторюсь — практика заложников для армии Российской Империи не была чем-то новым. Желающие могут почитать о покорении Кавказа и Средней Азии.
Во время ПМВ в прифронтовой зоне (а она иногда начиналась за 100 км от собственно линии фронта) точно также брали в заложники выселяемых (принудительно!) людей, прежде всего так называемых инородцев, но не только — русских, украинцев и белорусов также заставляли выселяться. «Эвакуировали» ОЧЕНЬ жёстко, не давая времени на сборы и ограничивая лимит багажа. Притом если поначалу беженцев разбирали по семьям и как-то помогали, то после встречали уже озлобленно.
Цитата Нельсона Манделы.
Я вынужден напомнить, что мнение ГГ и мнение автора не обязаны быть тождественными!
Фердина́нд Фош (фр.
В РИ 11 ноября 1918 года в своём железнодорожном вагоне Фош подписал Компьенское перемирие, завершившее Первую мировую войну. У. Черчилль в своём первом томе «Второй Мировой Войны» (1948) и Поль Рейно в «Мемуарах», утверждали, что маршал Фош, узнав о подписании мирного договора в Версале в 1919 году, заявил: «Это не мир, это перемирие на 20 лет!..»
Джулиус Густав Альберт «Берт» Шнайдер, более известный как Берт Шнайдер (1 июля 1897 — 20 февраля 1986) — канадский боксёр, чемпион Олимпийских игр в Амстердаме 1920 года в полусреднем весе. С 1921 года выступал в профессионалах.
Слэйв — по-английски раб. Здесь — игра слов «слэйв — славянин», которую до определённого времени любили сторонники расовых теорий.
«Солнышко Демпси» или «Вращение Демпси» — это приём, а точнее комбинация контратакующих приёмов, состоящая из нырков, финтов и боковых ударов, как в голову, так и в корпус соперника.
Роме́н Ролла́н (фр.
Лауреат Нобелевской премии по литературе (1915): «За высокий идеализм литературных произведений, за сочувствие и любовь к истине».
Во время Первой мировой войны Роллан — активный участник европейских пацифистских организаций, публикующий множество антивоенных статей, которые вышли в сборниках «Над схваткой» и «Предтечи».
Роллан активно переписывался со Львом Толстым, приветствовал Февральскую революцию и одобрительно относился к Октябрьской революции в России 1917 года, но при этом страшился её методов и идеи «цель оправдывает средства». Ему более импонировали идеи непротивления злу насилием М. Ганди.
Де́ло Дре́йфуса — судебный процесс в декабре 1894 года во Франции и последовавший за ним социальный конфликт (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского генерального штаба, еврея родом из Эльзаса (на тот момент территории Германии) капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935), разжалованного военным судом и приговорённого к пожизненной ссылке при помощи фальшивых документов и на волне сильных антисемитских настроений в обществе. Дело получило большой общественный резонанс и сыграло значительную роль в истории Франции и Европы конца XIX — начала XX веков.
Медицинский каннибализм применялся в те годы достаточно широко. К примеру, в Германии вплоть до 1924 года крупные фармакологические компании вполне официально использовали «порошок мумий». Менее известно (мне попадалась эта информация раньше, но сейчас ссылок не нашёл, а я не считаю её настолько важной, чтобы тратить время на серьёзный поиск), что использовался не только порошок мумий, но и вполне «свежие» части тела — такие как жир, кровь и молотые кости.
Было это (уже без афиширования) вплоть до середины 20-го века, и (за достоверность данных не поручусь) в том числе в СССР.
ПЫ. СЫ. Скептикам предлагаю поискать «Использование плаценты в современной медицине» и «Использование абортивных материалов в современной медицине».
Альбе́рт Шве́йцер (нем.
«Белое» оружие — холодное, то бишь сабли, штыки и далее.
Психопат — человек с антисоциальным расстройством личности, проявляющимся в агрессивном, извращенном, преступном или аморальном поведении без сочувствия или раскаяния.
Германский рейх (нем.
Второй рейх (нем.
Династическим может называть орден, вручаемый монархом, утратившим свой престол, или его наследниками, в том числе небесспорными. Многие монаршие семьи, лишившиеся власти в XIX–XX веках, продолжают вручение всех или некоторых орденов, ранее вручавшихся их правившими предками, как династических.
Правовой статус таких орденов в тех странах, которыми ранее управляли вручающие их монаршие семьи, может быть различным.
В РИ 8 ноября, в пятницу, германская делегация прибыла в Компьенский лес под Парижем для переговоров о перемирии (фактически речь шла об условиях капитуляции Германии). Маршал Фош появился только дважды за три дня переговоров: в первый день, чтобы спросить немецкую делегацию, чего они хотят, и в последний день, чтобы проследить за подписями. Немцам вручили список требований союзников и дали 72 часа на согласование. Немецкая делегация обсуждала условия союзников не с самим Фошем, а с уполномоченными французскими и союзными офицерами.
Спира́ль Бруно — противокавалерийское и противопехотное заграждение в виде винтовой линии (спирали) диаметром 70—130 см, свитой из нескольких пересекающихся нитей колючей или обычной проволоки (ленты) и растянутой на опорах поперёк вероятного движения противника (злоумышленника).
Лу́ций Анне́й Се́не́ка (лат.
В то время Отечественной называли войну 1812 года. Были ещё попытки властей навязать обществу войну 1914–1918 как Вторую Отечественную, но в общем-то неудачно.
Пул — (англ, сленг, pool — общий котел) — форма объединения, соглашения между предпринимателями, обычно временное, при которой прибыль ее участников поступает в общий фонд и распределяется между ними согласно заранее установленным соотношениям.
Согласно версии, которую высказал в 1920 году английский педагог и церковный деятель Джон Томас Луни, настоящим автором произведений, приписываемых Уильяму Шекспиру, на самом деле является 17-й граф Оксфорд. Сторонники этой теории, не признанной научным сообществом из-за несоответствия критериям научности, называют себя «оксфордианцами»
Существует мнение, что произведения, традиционно приписываемые уроженцу Стратфорда-на-Эйвоне, пайщику лондонской актёрской труппы Уильяму Шекспиру (Шаксперу, Шексперу), написал не он. Эта линия исследований называется «антистратфордианство» (соответственно, сторонники традиционной версии — «стратфордианцы»)
Революционный синдикализм (ревсиндикализм) (фр.
Основные принципы революционного синдикализма были изложены в Амьенской хартии 1906 года, среди которых было и отрицание руководства политическими партиями.
В дореволюционной России сторонниками синдикализма были известные деятели рабочего движения Георгий Гапон и Георгий Хрусталёв-Носарь.
Бизе́рта (ар.: بنزرت, Би́нзарт) — город в Тунисе. Население 114 тысяч жителей (2004)… В 1920–1924 годах
В РИ было в общем-то также.
Никола́й Васи́льевич Чайко́вский (26 декабря 1850 [7 января 1851], Вятка — 30 апреля 1926, Харроу, Большой Лондон) — русский революционер, председатель Временного правительства Северной области. «Дедушка русской революции».
Гофмейстер (нем.
Тройственный союз — военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившийся в 1882 году, который положил начало разделу Европы на враждебные лагеря и сыграл важную роль в подготовке и развязывании Первой мировой войны (1914–1918).
В Отель д'Эстре на улице Гренель с 1863 располагалось посольство Российской Империи. После завершения строительства нового здания Посольства СССР на бульваре Ланн в 1977 г. «Отель д'Эстре» становится резиденцией посла СССР и высоких гостей, прибывающих во Францию.
Я посчитал уместным «переехать» посольство в 16 округ, отдав Отель д'Эстре под резиденцию Керенского, раз уж он обосновался в Париже.
Повесть Временных Лет (которую многие историки считают более поздней подделкой).
Лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!» Приписывается Юлию Цезарю.
Отличием доказательной медицины от традиционной является использование достоверных научных доказательств эффективности лекарств и медицинских манипуляций. Основная особенность доказательной медицины — критическая оценка имеющихся доказательств.
Автор знает, что латышские стрелки продолжили воевать на стороне большевиков даже после получения Латвией независимости, но ГГ (напоминаю!) никогда не интересовался этим периодом истории, и вообще — имеет право на ошибку. В конце концов, у него нет интернета!
Напоминаю, что ГГ — представитель европейской культуры 21 века, со всеми её особенностями.
Снова напоминаю — это мнение ГГ, которое не обязательно совпадает с мнением автора.
Все совпадения — случайны!
Доброво́льный флот — подконтрольное правительству российское (и советское) морское судоходное общество, основанное на добровольные пожертвования в 1878 году.
Автор не пытается развести политический срач, и тем более, не хочет (и не может) судить о событиях прошлого, очень уж это неблагодарное занятие. Здесь нет ни «За» ни «Против», а есть всего лишь попытка ГГ подобрать аргументы для предстоящего торга.
Влади́мир Никола́евич Коко́вцов (Коковцев) — русский государственный деятель, министр финансов в 1904–1905 и 1906–1914 годах, председатель Совета министров Российской империи в 1911–1914 годах
Гольштейн-Готторп-Романовы[1] (нем.
Викжель (
Викжель был создан на 1-м Всероссийском учредительном съезде железнодорожников, состоявшемся в Москве с 15 июля по 25 августа (по новому стилю с 28 июля по 7 сентября) 1917 года. Вошел в историю как организация, которая в дни Октябрьской революции стала одним из центров противостояния новой власти.
США тому пример.
Советская сторона (в лице Красина) подчёркивала, что не «компенсирует», а лишь «пытается облегчить начало работ» по новым концессиям. Ну и, справедливости ради, нужно добавить, что советская сторона редко возмещала национализированное имущество в объёмах, хоть сколько-нибудь близких к реальностям.
Эта позиция советской стороны привела к тому, что частью экономической блокады стал так называемый «концессионный бойкот», принятый на Гаагской конференции 1922 года. В итоге, СССР со своей пролетарской принципиальностью, потерял на блокаде много больше, чем выиграл от национализации имущества иностранных граждан.
Прошу, не нужно писать МНЕ гневные филиппики, опровергая мысли ГГ. Можете разворачивать свои мысли в комментах, но только если понимаете разницу между Автором и Героем. Ну и без резкой политоты, пожалуйста.
(Отчёт (американского консула) 2158 от 09.04.29): «Из 770 директоров заводов 3,5 % не имеют никакого школьного образования, 71,6 % имеют начальное школьное образование, а остальные — полное школьное образование».
В РИ именно мятеж Чехословацкого корпуса стал одной из предпосылок активной фазы Гражданской войны, запустив цепочку событий, подобно падающим костяшкам домино. Некоторые историки утверждают, что именно восстание и можно считать точкой отсчёта «настоящей» Гражданской войны, но ИМХО, это преувеличение.
Ратификация. Утверждение верховной властью международного договора, заключённого её уполномоченными.
Социально близкие — уголовники.
Товарищ — заместитель.