Честно говоря, я не должен рассказывать тебе эту историю. Есть такие вещи, которые надо держать при себе, а лучше совсем позабыть. Ничего хорошего они не сулят. Но тебе, я вижу, слишком любопытно. И раз ты так настаиваешь на ответе, я расскажу тебе почему больше не пью, по ночам занавешиваю окна и постоянно переезжаю.
Честно говоря, я не должен рассказывать тебе эту историю. Есть такие вещи, которые надо держать при себе, а лучше совсем позабыть. Ничего хорошего они не сулят. Но тебе, я вижу, слишком любопытно. И раз ты так настаиваешь на ответе, я расскажу тебе почему больше не пью, по ночам занавешиваю окна и постоянно переезжаю. Слушай.
Тот вечер начинался как самый обычный мой вечер и он попал бы на пыльную полку всех прочих моих вечеров, если бы не случайная встреча. Я закончил бумажную волокиту чуть раньше обычного и сидел в ожидании шести часов, крутя в руках шариковую ручку. За окном был хороший день. Наступило бабье лето, и я собирался пройтись без куртки по желтеющему бульвару, свернуть на улицу Мира, взять пару бутылок светлого нефильтрованного. Мне хватало их ровно до остановки, там я садился на автобус и ехал домой, где в крошечном ларьке брал ещё две или четыре – по настроению.
На бульваре уже собирался народ. Работники соседних офисов выходили курить группками по трое, а потом как бы случайно вливались в толпу и скрывались из-под всевидящего ока начальства. Среди этих фигур в рубашках я вдруг заметил знакомого. Это был Никита Щукин. Тот самый Никита, с которым мы в школе были не разлей вода. За всю жизнь я не завёл себе больше таких друзей.
Никита Щукин перевёлся к нам из какой-то деревни в пятом классе. Учился он хорошо, хотя зубрилой не был. Помогал мне домашку решать, особенно математику, на контрольных тоже выручал, никогда не отказывал. Учителя его любили, и он мог бы стать золотым медалистом, если бы постоянно не влипал в истории.
Наши задиры дразнили его «Щукой», на обеде рыбные котлеты в тарелку подкладывали. Никита это прозвище терпеть не мог, постоянно лез в драку и постоянно получал. Раз в неделю новый фингал или шишка на лбу. Но однажды он всё-таки ухитрился сломать Саньку Баранову деревянную учительскую линейку об голову. Линейка была метровая, крепкая, но голова Санька оказалась крепче. Ему наложили четыре шва на ухо, а с Никитиной мамы взыскали за порчу имущества, и чуть не выгнали сына из школы. В прочем, он вскоре сам ушёл. После девятого класса не вернулся с каникул. Говорили, что он переехал. И даже не сообщил мне ничего, мне, своему единственному другу. Так след Щукина потерялся, мы не виделись тринадцать лет.
Я тоже уехал, закончил институт, отслужил, женился, развёлся, устроился на скучную работу, и вдруг вот он, Никита Щукин. Никита Щукин, с которым мы лазали по гаражам, взрывали петарды в почтовых ящиках, кидали снежки в окно злобной бабке из второго подъезда, Никита Щукин, который дал мне диск с «GTA San Andreas», а потом диск со взрослой версией «Красной шапочки», словом, Никита Щукин, который был мои лучшим другом, шёл перед окном моего офиса по желтеющем бульвару.
Я выбежал, хотя до шести оставалось ещё минут десять, и нагнал его. Выглядел Никита странно. Шёл медленно, сутулясь, оглядывался. Очень испугался, когда я окликнул его. На нём была мешковатая чёрная ветровка, он зачем-то отрастил усы, на глаза надвинул бейсболку. От всего этого наряда веяло дешёвым ларёчным детективом. «Что за маскарад?» – подумал я. Щукин никогда так не одевался, да и усы ему не идут, смотрятся как приклеенные. Кто-то другой, может, и не узнал бы его, но только не я. У меня всегда была отличная память на лица, а самое главное – на походку. По походке можно узнать кого угодно, особенно, когда вы плечом к плечу прошли всю скользкую дорогу взросления.
– Давно не виделись! – сказал я, запыхавшийся, но радостный.
– Извини, что не писал, – Щукин отвечал без энтузиазма.
– Ты как здесь? Откуда приехал?
– Долгая история.
– Да ладно! Мы не виделись тринадцать лет. Пойдём выпьем!
– Не пью я.
– Чай пока не запретили!
Он нехотя согласился. Мы выбрались из потока офисных работников, свернули с бульвара, и я повёл Щукина в знакомый бар. Я хотел было занять столик у окна, но Никита наотрез отказался, и мы уселись в глубине зала, в самом тёмном и тихом углу. Народ постепенно прибывал, я с сожалением заметил пару знакомых за барной стойкой. В прочем, они сидели спиной к нам, о них можно было не беспокоиться. Я заказал у официантки пиво и гренки, Щукин попросил чаю. Он осторожно потягивал его из керамической чашки, пока мы говорили и поглядывал в зал из-под козырька.
Не могу сказать, что Щукин выглядел плохо. Пожалуй, устало – и всё. Он не был грязным или помятым, не производил впечатления опустившегося человека, он просто был чудны́м, как будто надел пиджак не по размеру или случайно заправил галстук в брюки. В школе с ним такого не случалось. Не знаю, заслуга это матери или его самого, но в школе Никита всегда был одет хорошо. Скромно, но красиво, без лишней суеты.
Я отхлебнул пива из высокого стакана и спросил:
– Ну рассказывай. Чем занимаешься?
– Да ничем. Я только приехал.
– Понимаю. А откуда, если не секрет?
– Я уже сам не уверен откуда. За последние годы я столько раз переезжал, что перестал запоминать адреса и города.
– Уж не шпион ли ты?
Щукин хмыкнул в усы:
– Куда мне.
– А выглядишь как заправский шпион! Я уже думал в полицию звонить. Подозрительный гражданин замечен на Тихом бульваре, в кепке, в усах, идёт, на всех зыркает, наверное, ищет у кого бы гостайну выспросить, чтобы в зашифрованном сообщении переправить секретную информацию в недружественные западные страны. Ты учти, единственная секретная информация которой я обладаю, – я наклонился к самому столу и понизил голос, – я знаю кто ворует туалетную бумагу у нас в офисе. Этот жлоб Дристин, – я стал говорить ещё тише, – Дристин, понимаешь. У него перманентная диарея.
Щукин снова хмыкнул себе в усы, и будто бы немного оттаял.
– Чувство юмора у тебя не поменялось…
– Ещё бы! – я отставил пустой стакан и попросил повторить. – Ну расскажи! – потребовал я. – Куда ты пропал? Где жил, чем занимался всё это время? Мы же с тобой лучшими друзьями были, Щука!
Он сверкнул глазами. Я понял, что зря это ляпнул. Он всё ещё терпеть не мог свою фамилию, а особенно, когда его называли «Щука».
– Хорошо, – взгляд Щукина упёрся в меня, я ощутил почти физическое давление. – Я никому никогда это не рассказывал, но тебе расскажу.
Когда мы последний раз виделись? В девятом, кажется, классе. Точно. Вот тогда всё и началось. Я уехал на лето в деревню. Тогда мой отец погиб.
– Ты никогда не рассказывал про отца, – заметил я.
– Да нечего тут рассказывать. Он утонул, когда пьяным решил в реке искупаться. История не про то.
В деревне, где мы жили, у нас был сосед. Мрачная личность. Звали его Гриша Соннов. Они с отцом не то, чтобы дружили, скорее, здоровались, потому что дома стояли рядом. Оба пьяницы, а больше ничего общего. Мой отец – душа компании, а Гриша Соннов наоборот очень нелюдимый.
Гриша этот был здоровенным мужиком, метра два ростом. Кулаки – как гири, рожа квадратная, серая, брови двумя клочками, рот-трещина. Вырос он в деревне, потом служил, кажется, даже воевал в Афганистане, после чего начал хромать на левую ногу. Когда война закончилась, вернулся, работал на кладбище, могилы копал. И работал плохо, то гроб в могилу уронит с размаху, так, что крышка трескается, то пьяным придёт, то отольёт на ограду. За это его люди недолюбливали, но больше в деревне на такую работу никто не соглашался.
Гудел он по-чёрному. В запое всё крушил, разносил посуду, у шкафов двери отламывал, окна бил, пинал куриц. Когда просыхал, пытался взяться за ум: чинил, что поломал, ходил зашиваться. Правда, без толку. Держится месяц-два, а потом снова срывается…
Беда в том, что к Грише глюки приходили, когда он пить переставал. Началось с чёрных кошек: то в дверях промелькнёт, то под печку юркнет. Потом голоса, которые его ругали, тараканы в умывальнике вместо воды, гроза посреди зимы, а потом пришли и покойники. Это было незадолго до гибели моего отца.
Покойники Соннова больше всего донимали. Он ведь их закапывал… Говорили, ещё что на войне он многих убил ни за что, лишнюю жестокость проявлял. Вот они с него и спрашивали: зачем, – говорят, – под землю нас спрятал, по какому праву? И в половые доски снизу ломятся. Соннову, понятное дело, страшно, хватается за ружьё и начинает палить. У него в кухне пол был, как решето. Я сам видел.
Уходили покойники, только когда появлялся чёрт. Он их назад под землю загонял. Потом садился на печь по-хозяйки, ногами болтал, смеялся над Сонновым, хвостом печную заслонку двигал. С этим чёртом Соннов подолгу разговаривал. Хвостатый Гришу как бы гипнотизировать начал, предлагал разное… Обещал открыть тайное, обещал, что Гриша не умрёт. А на тот свет ему очень не хотелось, видимо, много врагов себе там нажил. Впрочем, как бы не искушал чёрт Соннова, тот галлюцинации не поддавался. В один из таких визитов снёс полтрубы из ружья. Потом ходил по всей деревне, глину просил, чтобы замазать.
В то лето, когда мой отец утонул, Гриша Соннов пил каждый день, начинал утро с бутылки. Но отца закопал трезвым, лопата в руках дрожала. Соннов его уважал по-своему, больше из деревенских с ним никто не общался. И вот, после похорон отца Гришу переклинило. Он решил завязать. На совсем, серьёзно так решил. Вылил и выбросил всё, что у него дома могло гореть и заперся в бане. Не просто заперся, окна и дверь заколотил. В угол распятье повесил и стал ждать.
Ждал три дня и две ночи. На третью они за ним пришли. Мы рядом жили и слышали, как он кричал и бился в бане. Я никогда не думал, что человек может так кричать. Вопли длились всю ночь, Соннов просил о помощи, но никто к нему не пошёл. Говорили: «Это опасно, он сейчас наброситься может».
Тут Никита прервал свой рассказ. Он покосился на окно, к которому я сидел спиной. Я обернулся. На улице стемнело, по тротуару прошли пешеходы, пустая перекопанная клумба напоминала свежую могилу.
– Что там? – спросил я, пиво слабо действовало.
– Показалось, – ответил Щукин загадочно и продолжил. – Мучения Соннова продолжались несколько ночей. Днём всё было тихо, а к полуночи, как по расписанию, начинались крики и мольбы, – Щукин снова помолчал, собираясь с мыслями:
– Я всегда был любопытным, ты помнишь, наверное, что мы все стройки и заброшки в детстве облазили?
– Конечно, помню! – воодушевился я.
– Ну вот. После очередной мучительной ночи Соннова, мне стало любопытно посмотреть, что же у него там происходит. Окно бани он снаружи заколотил доской, но щёлочка оставалась. Я был уверен, что днём Гриша лежит в забытьи и меня не заметит.
Под вечер я прокрался к его огороду, перемахнул через забор и пошёл к бане так, чтобы с улицы меня никто не видел. Двор был в запустении. Курятник разграбили лисы, грядки заросли сорняками, сараи почернели и грозились рухнуть, по земле были раскиданы какие-то тряпки и мусор. Подойдя к бане я увидел, что дверь едва держалась на петлях – так сильно Соннов колотился в неё ночью. Я обогнул баню и обрадовался: щель для осмотра действительно была. Притоптав куст крапивы, я осторожно заглянул внутрь.
Поначалу глаза, привыкшие к свету, не могли ничего различить, но постепенно я освоился и увидел железную печь с оторванной трубой, перевёрнутую скамейку, раскиданные по полу ковши и вёдра. Соннова нигде не было. Я заглянул в предбанник. Там тоже погром, но Соннова нет. И тогда я догадался, что нужно посмотреть в другой угол бани, находящийся за печью, где обычно находится полог. Я снова перелез кусты крапивы, обжигая руки, и попытался заглянуть через узкую щёлку в угол за печью.
…Сначала я подумал, что передо мной груда грязного белья или какие-то мешки, но потом узнал очертания человеческого тела. Это был Гриша Соннов. Он висел на лыковой мочалке, зацепленной за толстый гвоздь. Он был таким огромным, что голова висела почти под потолком, а ноги всё равно опирались на пол, подогнутые в коленях. Соннов не шевелился, не дышал, глаза закатились, узкий рот ещё сильнее сжался.
Я отпрянул от окна. Солнце садилось. Надо было идти домой и рассказать всё маме, но я не знал как. Видимо, тогда в шоке я ещё долго сидел на земле, опираясь на стену и тупо глядя перед собой.
Не знаю сколько прошло времени, но наступили сумерки. Я всё сидел, оцепенев от увиденного, как вдруг кошмар обрёл новую силу. Я почувствовал и услышал два отчётливых толчка – шага, один за другим. Что-то пошевелилось в бане, поднялось на ноги и пошло к двери.
Никогда не думал, что волосы на затылке действительно могут шевелиться, но у меня они зашевелились. Я слышал звуки ломаемых досок. Каким-то образом я снова оказался у окна – человеческое любопытство непреодолимо.
Соннов… то, что было когда-то Сонновым, стояло в предбаннике и медленно, механически отдирало доски от входной двери. Я не верил происходящему. Всего несколько минут назад я видел его синее, задавленное мочалкой лицо, бесчувственно болтавшееся под потолком… И вот он встал. Он двигался, перемещал свои мощи в пространстве, но так, словно ими управляли извне. Словно, кто-то надел на себя тело Соннова или двигал им, как марионеткой – угловато и косно. Я наблюдал за новым Сонновым всего мгновение, но именно это мгновение изменило всю мою оставшуюся жизнь.
…Ты спрашивал куда я пропал тогда, чем занимался до нашей сегодняшней встречи, и я могу сказать только одно – я бежал. Всё это время я бежал от того призрака, увиденного мной тринадцать лет назад в деревенской бане.
…Я смотрел не отрываясь, как заворожённый, пока
Прыгая через забор и выбегая на тёмную деревенскую улицу, я слышал, как дверь бани открылась…
Я прибежал домой и прыгнул в кровать. Маме я ничего не сказал. Всю ночь я не спал и вслушивался в каждый шорох снаружи: свист ветра, стоны ветвей, скребущих крышу нашего дома. Соннов не пришёл.
Утром соседи с облегчением увидели, что он освободился из своего заточения. Гриша Соннов как ни в чём не бывало хромал по своему двору: наколол дров, разгрёб мусор, починил дверь. Ничего в нём как будто не переменилось. Так же уединённо жил он в своём покосившемся доме, работал на кладбище, даже хорошо работал, с уважением к покойным. Только с тех пор он капли в рот не брал, стал трезвенником и совсем ничего не говорил. Я один знал, что произошло. Никогда больше я даже близко не подходил к дому Соннова. А вот он мной заинтересовался. Я был единственным, кто знал его тайну, я был свидетелем.
Я быстро понял: Соннова мучали не галлюцинации, не белая горячка. Всё, что он видел и слышал в бреду, действительно происходило с ним. Покойники донимали Соннова. Чтобы избавиться от своих мучителей, он решил повеситься, но ничего не вышло. Он умертвил своё тело, но душу его не пустили в мир мёртвых, она осталась болтаться в нём, утратив власть. И вот в этот самый момент, когда душа Соннова опала в нём, как осенний лист, телом его завладел чёрт. Он не зря являлся Грише так часто. Он искал земного воплощения, оболочку. Теперь она была у него, не знаю уж для каких целей…
Я выслушал эту историю не без огорчения. Напрасно я подумал, что Никита Щукин в порядке. Нет, Щукин тронулся разумом. Мне стоило раньше заметить это.
– Ясно, – говорю. – Ладно, уже поздно. Давай расплатимся.
– Нет уж. Ты сам спросил, теперь дослушай историю до конца, – Щукин сердито посмотрел на меня. – Ты не веришь, конечно, я понимаю.
– Ну что ты…
– Не надо! – рявкнул Щукин. – Не надо смотреть на меня, как на психа. Я всю жизнь расплачиваюсь за своё любопытство. После всего, что я видел, никто не мог бы упрекнуть меня, если бы я помешался, но я, к сожалению, абсолютно здоров, – он помолчал и продолжил спокойно:
– Соннов начал приходить ко мне в кошмарах, потом наяву. Каждую ночь он стоял за моим окном. Бледный призрак, огромная тень с пустыми глазами, он караулил меня.
Знаешь, говорят, что черти не могут войти в дом без приглашения. Это действительно так, потому что Соннов не приближался ко мне. Он только стоял и смотрел и ждал, как гиена, крадущаяся за больной антилопой. Несмотря на то, что он не мог мне ничего сделать, его присутствие мучало меня: пол дрожал, из-под него стучали сотни рук, печная труба выла голосами замученных и убитых, за дверью слышался стук копыт…
Мы уехали из деревни, но всюду, где бы я не жил, стоит мне только взглянуть в ночную темноту за окном, как он находит меня. Рано или поздно, на большой или маленькой улице, на окраине или в центре он появлялся и ждал. Он хочет замучать меня или завладеть мной, единственным свидетелем своего превращения. Соннов знает меня в лицо, поэтому я прячусь от него, завешиваю на ночь окна, постоянно переезжаю.
В конце концов я стал одеваться как пугало, отрастил усы. Вот почему я выгляжу так. Пока это работает. Я не видел Соннова уже около года. Кажется, он потерял мой след. Но всё равно по ночам я не смотрю в окно, и тебе теперь не советую.
Никита Щукин закончил свою историю. Мы посидели какое-то время в глубоком молчании. «Да, – подумал я, – не такого друга хотел я случайно встретить на улице». Эта история порядком надоела мне, у меня разболелась голова. Нужно было ехать домой и поскорее забыть весь этот горячечный бред, которым Щукин окатил меня.
Был уже первый час ночи, и я предложил разъехаться. Щукин не сопротивлялся, он видел, что я не верю ему, его тоже начало тяготить моё общество.
– Ну, бывай, – сказал я рассеянно, садясь в такси. – Может, ещё увидимся…
– Это вряд ли, – сказал Щукин и, не подав мне руки, ушёл.
Тёмные пустые улицы мелькали за окном однообразным калейдоскопом. Такси ехало дворами. Я всё думал о сумасшествии Щукина. Как же мог так опуститься такой умный парень, почти отличник, хороший друг? И тут мне вспомнилась моя собственная бабушка.
Она сидела со мной в детстве, когда родители работали. Мы играли в охотников, смотрели телевизор, она часто мне что-нибудь рассказывала. Я даже не заметил, как бабушкины истории, которыми она потчевала меня перед сном, становились всё более безумными. Бабушка начала думать, что сосед сверху хочет убить её ради квартиры. Она говорила, что ночью он спускается к ней на тросе и режет оконное стекло стеклорезом. Когда она стала совсем плоха и переехала жить к нам, сосед, конечно, последовал за ней…
Я расплатился с таксистом и поднялся к себе. Я почти никогда не пользовался светом по ночам, потому что окна моей однушки находились прямо напротив яркого уличного фонаря. Этого освещения мне хватило для несложной вечерней рутины.
Голова гудела. Я прошёл на кухню, достал аптечку и нашёл в ней мятую пачку аспирина. Такси ещё стояло под фонарём, видимо, водитель закрывал поездку, выбирал новый заказ. Я проглотил две таблетки. Надо покурить и лечь спать, чтобы побыстрее забыть сегодняшний вечер.
Таксист уехал, двор совершенно опустел. Даже на скамейке возле детской площадки никто не спал. Ни в одном окне напротив не горел свет. Трансформаторная будка убаюкивающе гудела. Я закурил. И тут от сплошной темноты за фонарём отделилась тень. Огромная фигура, с серым квадратным лицом, мохнатыми бровями, ртом-трещиной вышла в круг желтоватого света. Незнакомец смотрел прямо на меня, не шевелясь, не отрываясь.
Меня передёрнуло. Холодок пробежал от затылка до пяток. Я потушил сигарету в стакане и задёрнул шторы. Прошёл к входной двери, проверил замок. Дверь была плотно заперта. Я зашторил окно в комнате. Потом постоял немного в нерешительности и лёг на диван, не разбирая его.
В дверь постучали. «Твою мать, – подумал я, – разве безумие передаётся воздушно-капельным путём?» Настала тишина. Я лежал, боясь пошевелиться. Стук повторился. И снова, и снова. Я часто дышал, потел, потолок надо мной кружился, сердце колотилось как бешенное. Что-то скользнуло по стеклу, как пенопласт, издавая резкий противный звук. Пол шевелился, скрипел ламинатом, по комнате волнами прокатывался холод. Не помню как я отключился. Видимо, сработал алкоголь, и я всё-таки заснул.
Солнце пробилось сквозь плотные шторы, упало мне на лицо. Я встал, осторожно выглянул на улицу. Стояло чудесное утро. Небо без единого облачка. Лёгкий ветерок по одному сбрасывал жёлтые листья с деревьев. Взрослые, сверкая белыми воротничками, шли на работу, дети – в школу. Наш двор был как никогда приветлив и уютен. Я сидел на своём ложе в исступлении. Может быть, всё это было алкогольным кошмаром?
Да, хотел бы я верить в богатство своей фантазии, которая дремлет в скучные рабочие часы и просыпается одинокими беспокойными вечерами. Обладать богатой фантазией лучше, чем больным воображением и тем более повреждённым рассудком, не так ли? Я глубоко выдохнул. В конце концов! Даже если предположить, что некий Соннов восстал из мёртвых и ходит по пятам за моим школьным дружком Никитой, какое я имею к этому всему отношение? Я Соннову дорогу не переходил, я в его дела не лез. Вот и нечего стоять под моими окнами бесплотной галлюцинацией.
Окончательно убедив себя в том, что вчерашние видения были плодом моей фантазии, я стряхнул с себя оцепенение и собрался. Чтобы там ни было, надо идти на работу.
Через двадцать минут я вышел из квартиры, признаюсь, не без опаски. В подъезде никого не было. Никаких следов ночных посетителей возле двери. Я ещё раз облегчённо выдохнул, спустился. Двор радостно распахнулся передо мной. Я уже немного опаздывал, но проходя под фонарём, остановился. В этом месте на газоне красовалась плешь никогда не просыхающей голой земли. Когда-то её раскатали местные автомобилисты, паркуя свои колымаги, больше она уже не зарастала. И зимой и летом газон под фонарём сверкал влажной коричневой глиной. Я остановился ровно перед этим куском обнажённой земли, и остолбенел. До меня вдруг дошёл смысл последних слов Щукина.
«…по ночам я не смотрю в окно, и тебе
В тот день я не поехал на работу. Я никогда больше не возвращался в свою квартиру. Первым поездом я покинул город, и с тех пор не жил на одном месте дольше недели. Тень Соннова следует за мной по пятам, чтобы я не делал. Маскировка не помогает, мой дружок Никита Щукин соврал. Единственное, что может отвлечь Соннова – это другая жертва, такой же любопытный глупец, случайно втянутый в тайное знание, новый свидетель.
Ты уже догадываешься, к чему я веду? Верно. Прости меня, я посвятил тебя в эту тайну. Но пойми, я не спал уже несколько недель, алкоголь больше не помогает, у меня заканчиваются деньги, куда мне податься, что делать? А тут ты со своими вопросами…
Что? Ты спрашиваешь, с какой стати мне можно верить? Справедливо, я же сам не верил себе. Но видишь ли, выйдя тем солнечным утром из подъезда и остановившись под фонарём, я всё осознал. Мне открылась жуткая правда. Я понял, что всё, происходившее со мной ночью, не было галлюцинациями и алкогольным бредом. Тень, стоявшая под моим окном, действительно существовала. И вот почему:
На мокрой земле под фонарём я увидел ровную цепочку больших следов. Это были отпечатки армейских ботинок, левый заметно слабее утопал в почве. Гриша Соннов хромал на