<p>Сергей Ильин</p> <p>Везунчик</p>

«Как бы тебе повезло – Оу! -

моей невесте…»

То, что он мне нес, было похоже на разводку. У меня пару раз отжимали телефон, и выглядело так же: знаешь, что тебя разводят, понимаешь, что всё это липа, но всё равно делаешь, как говорят. Ну, вот и он – тоже говорил, выспрашивал, подначивал, а я мог лишь смеяться в ответ и соглашался. Возможно, всё дело было в том, как мы встретились.

Я шел по улице вдоль здания, в котором когда-то учился. Справа были окна седьмой аудитории – единственной на первом этаже и самой большой в здании. Я посмотрел на окна и на лепнину под крышей, и тут он неожиданно перегородил мне дорогу. Двадцать лет назад, когда я был студентом, этот маневр ему бы удался, но теперь я сделал быстрый шаг влево и пошел дальше, не давая заливать мне в уши всякое дерьмо. С возрастом умнеешь.

Тогда он окликнул меня по имени. Тоже дурацкий трюк – у меня очень распространенное имя для тех, кто родился в начале 80-х. Угадать несложно. Секунду я помедлил, но двинулся дальше.

– Я – Болдырев!.. История науки, первый курс!..

Я остановился. Действительно он. Мой бывший препод, Семен Викторович, кажется… Или Виктор Семенович… Крупный и вроде бы хромает. Старые джинсы мешком и свитер в заплатках. Пыхающий после каждой фразы. Одышка у него, в смысле.

Я подошел, поздоровался и… Хотел бы я написать «мы поговорили», но поговорил-то он:

– Торопитесь?.. Надо обсудить!.. Давайте поднимемся ко мне!.. Но сначала сюда – в седьмую!.. Я вас пропущу… Здесь никого… Свет можно зажечь…

Свет зажигается яркий, и мы одни в седьмой. Сидим на стульях подальше от окна. На разных рядах, но близко друг к другу. Наверно напоминаем «Ночных ястребов» или как они там называются в своем кафе…

«…У вас есть деньги?.. В смысле, с собой?.. Можно снять… Банкомат еще работает… Тот, в котором стипендию получали… Вам не платили?.. Не имеет значения… Вы же знаете, где это!.. Да, в стене за поворотом!.. Секонд-хэнд там же… Только надо поторопиться!..

А то закроется!.. Уже почти семь…»

И вот мы идем по сэконду, покупая одежду из 70-80-х. Ладно, думаю я, ладно – мне все равно нужны новые шмотки. Даже старые новые… Мои уже по швам расползаются, так что эти брюки… И пиджак в клетку…

Но мой бывший препод протягивает мне серый. Тоже ничего. Препод говорит, что я не должен выделяться из толпы.

– И надо будет вам еще побриться!.. Тогда так не ходили!..

– А волосы не длинноваты? А то я прям как хиппи, – пытаюсь пошутить я.

– У меня были почти такие же… Но на месте подстригитесь… на всякий случай… Я дам вам адрес очень хорошего парикмахера. Он сделает так, чтобы было и модно, и чтоб всякие колхозники не придирались…

Колхозники?… Он немного смущается, и я думаю, что в молодости он, наверно. был совсем не такой, каким я знал его. Может, даже Ален Делон… Так вроде говорили в то время?

– Ботинки, конечно… Сразу выдают… Я отдам вам свои!..

В этом я не уверен. У него слишком большой размер.

– Да, да!.. Что же делать?! Мы не сможем… купить такие ботинки, как нужно… сегодня… прямо сейчас…

– Можно попробовать кеды. Но стоит дорого. Если вы заплатите…

– Кеды… да, да…

В конце концов, мы решаем, что с ботинками я тоже разберусь на месте. По прибытию, так сказать. Конечно, дефицит, могут быть проблемы, но другого нам не остается. Поэтому мы возвращаемся в институт, где мой бывший препод опять проводит меня через охрану и я бреюсь в мужском туалете. Его электробритвой. Параллельно он инструктирует меня: где я буду жить, на какие лекции ходить, с кем общаться… На всякий случай сует в карманы моих новых шмоток чьи-то черно-белые фотки и записочки с адресами и именами. Затем – протягивает мне деньги. Целую пачку! 300 рублей!.. Старые, еще советские… Все мелкими купюрами – трешки, пятерки, рубли… Есть две по 25 и четыре десятки… Червонцы, красненькие… Все это напоминает мне «Менеджер» или «Монополию»: набираем деньги из банка перед началом игры…

Также он отсыпает мне кучу мелочи: двушки для таксофонов, десятки, пятнашки и двадцатки для размена в метро. Есть даже несколько по одной копейке – воду из автоматов пить.

Когда я заканчиваю с бритьем и подсчетом денег (Болдырев убедился, что я спрятал их надежно), мы поднимаемся на кафедру. Маленький кабинет почти на чердаке, в который никто не заходил уже лет десять. Он включает свет, и я вижу то, о чем он рассказывал мне раньше… Машина времени! По версии профессора Болдырева!.. Очень внушительная конструкция!..

Я все еще был уверен, что мой бывший препод меня разводит, но выглядела эта машина действительно потрясающе! Настоящий иконостас из фотографий и артефактов прошлого!.. Проездные билеты, пачки сигарет, предметы одежды, обрывки газет… Макеты зданий… Авангардные картины советского андеграунда… Лозунги на транспарантах… Коленвал от Жигулей… Чья-то расческа… Даже туалетная бумага… И все это собрано так, что с первого взгляда понятно, какая эпоха перед тобой. Сомнений не было – Брежневская! Застой! Конец правления бровастого генсека… Конечно, Болдырев мне говорил, но это – не главное! Все было ясно и без разговоров… Исторический гиперреализм… Как на полотнах Ральфа Гоинга… Ни в одном музее я не видел более живой экспозиции!.. VR и Грандмакет – просто детский лепет.

– Я собирал ее 20 лет… – говорит Болдырев, – Да, всю жизнь наверно… С тех пор… как это случилось…

Я киваю.

– Тут все дело в концентрации, – продолжает он. – 33568 объектов из прошлого… Не считая фотографий… С тем, что на вас… и у вас, будет еще больше… И все – на пяти квадратных метрах!.. Как сверхконцентрированный раствор!.. Осталось пропустить ток… создать магнитное поле… Давайте, проверим!..

Он щелкает выключателем, за стенкой что-то начинает гудеть, и Болдырев мне говорит:

– Вроде, работает…

Я думал, он попросит меня сунуть руку в этот суп из артефактов или сунет свою, но он достает из заднего кармана небольшую книжечку и протягивает мне. Паспорт! Разумеется, советский.

– Раскройте!..

Я выполняю приказание и на втором развороте вижу фотографию… Крупная! Присмотревшись, я понимаю, что это – почти вылитый я! Только помоложе…

– Он не фальшивый… – говорит Болдырев, – Мы с вами очень похожи… Когда я вас впервые увидел… на лекции… даже не поверил… Если бы машина была готова тогда… Но… вы тоже были не готовы… Вы были очень… несерьезным!..

Это немного обидно, и я пытаюсь придумать, что сказать в ответ, но он не дает мне времени:

– Где ваш настоящий паспорт?

– Кажется, в рюкзаке…

– Хорошо!.. Других документов при вас… быть не должно… Телефона тоже… Иначе могут быть… серьезные проблемы!..

Я покорно отдаю ему телефон.

– Часы?!

– Что?

– У вас есть… часы?.. Современные… Фитнес-трекер?.. Что-то в этом роде?..

– Нет…

– Хорошо, – говорит он. Потом секунда нерешительности, и он неожиданно толкает меня в машину времени. Почему-то мне кажется, что в этот последний момент я должен оказать сопротивление, и я упираюсь изо всех сил … Но он уже опередил меня: импульс, энергия, инерция – законы физики… Я влетаю в иконостас… какие-то фотографии падают… Я делаю шаг назад, но Болдырев удерживает меня руками на месте… Потом еще раз толкает, и я вижу яркую вспышку… Все, Болдырева уже нет… Я понимаю – началось!.. Я лечу в Брежневскую эпоху… в эпоху Застоя!.. Номенклатура, разрядка, диссиденты, карательная психиатрия, гребаный пломбир… Или я просто помер?.. Напоследок я вспоминаю, что читал про Брежнева: «на войне был политработником… пулеметный расчет растерялся… Брежнев физически воздействовал на пулеметчиков и заставил открыть огонь…» Очень напоминает действия Болдырева… Кстати, а он сказал, как вернет меня обратно?..

На что похоже путешествие во времени?.. На рождение. Или смерть – когда боль уже позади… Может быть, сон… Или как будто тебя и все вокруг засыпает снегом, а потом… р-р-раз! Свет, звуки, запахи!.. Тянет блевать… Так, по крайней мере, работала машина Болдырева. Его иконостас времени.

Вот с какой целью я туда отправился.

Болдырев был молодец. Занимался альпинизмом, несмотря на хромоту. В учебе особенно звезд с неба не хватал, но был оставлен на кафедре, а потом неожиданно раскрылся: написал очень дельную книгу по истории архивов. Книга сразу вошла в список обязательной литературы, и даже я, когда сам учился, должен был, по идее, с ней ознакомиться. Но несмотря на нашу внешнюю схожесть – у меня даже хромота есть (правда, на другую ногу) – я всегда был очень плохим студентом, его сочинение не прочел, и, конечно, так и не раскрылся… Черты лица у нас обоих были крупные, рост – чуть выше среднего, волосы – прямые, густые и светлые. И если это имеет какое-то значение, он – еврей, а я нет.

В декабре 1981 года Болдырев работал в архиве над новой книгой. Дела и микрофильмы приносила тихая девушка в большущих очках – разумеется, выпускница нашего института. Вскоре Болдырев узнал, что ее зовут Лера и что она из провинции. После работы она играла в любительском театре. В феврале и марте он провожал ее из театра до общаги на Янгеля, а в апреле она переехала в его комнату на Цветном бульваре. Здесь они провели остаток весны, все лето и сентябрь. В октябре он сорвался в горы. Были последние хорошие дни для похода, и она не стала его удерживать. Прощаясь с ним на вокзале, она едва могла стоять, а голова, казалось, сейчас разорвется. Болдырев был благодарен ей, но всю дорогу не находил себе места. Во Владикавказе он по ошибке сел на другой автобус и оказался в какой-то маленькой деревне. Внезапно повалил снег, и Болдырев застрял там на две недели. Вернувшись в город, он получил телеграмму, что Лера умерла в больнице.

Свою поездку в горы он теперь считал предательством. А я, по его мнению, должен был отправиться в прошлое, пробраться в больницу и провести с Лерой ее последние дни, уверяя ее в своей, то есть, на самом деле, его, любви. В ее состоянии она вряд ли бы заметила разницу между нами.

– А как же эффект бабочки? – спросил я Болдырева, когда мы еще сидели с ним в аудитории точно полуночники с картины. Я был немного ошарашен его рассказом – довольно слезливым, честно говоря.

– Что? – переспросил Болдырев и хлюпнул носом.

– Ну, бабочки… меняешь одно – меняется другое… Рэй Бредбери еще… с раздавленным насекомым – помните?

Он замялся, но потом был вынужден сказать:

– Насколько я понял врача… Лера бы… все равно… умерла.

Я стоял около своего института и едва не блевал. Рукой я опирался о стену. Вокруг сновали люди и пердели машины. Я даже понятия не имел, что машины так могут пердеть! Очень тяжелый запах!.. И люди… они тоже воняли будь здоров!

– Будь здоров, Сенька! – хлопнул меня по плечу высокий парень, – Ба-а-атюшки!.. Ну, ты и наклюкался вчера!.. А всего-то – день студента!..

Я посмотрел на него… Господи Исусе! Это был мой ректор! Только моложе… Те же уши и манера морщить нос! Он почти не изменился со временем…

Потом меня осенило: Время?!… Время?!… Ах, мать твою!.. Значит, и вправду… Значит, я тут… Значит, он думает, что я – это он!.. Что я – это Болдырев…

– Ну, и рожа у тебя, Шарапов! – снова обратился ко мне ректор (хотя он ведь еще не ректор?! Кто он сейчас вообще? Препод… Чего?), – Но ты хотя бы побрился – это хорошо!

Он сморщил нос, и на секунду я подумал, что он тоже из будущего и чувствует эту вонь вокруг. Но он, кажется, ничего не чувствовал. Он посмеивался. Солнце светило на него ярко.

Я попытался взять себя в руки. Промычал что-то, и мы вошли внутрь института. Здесь воздух был чуть лучше – старое здание хранило запахи столетий и это немного успокаивало.

– Может, воды выпьешь? – спросил «ректор», – или…– он хитро подмигнул мне, – покрепче?

Я снова попытался спрятаться за мычанием, но тут мне в голову пришла идея получше, и я почти прокричал ему:

– Партия сказала: «надо»! Комсомол ответил: «есть»!

С этими словами я быстро сжал ему локоть и, шатаясь, рванул вверх по лестнице. С высоты я видел, что он покачал головой. А еще через несколько ступенек я понял, что лопухнулся – мой голос выдавал меня!

Я спрятался в туалете… Господи!.. Никогда не забуду этот запах… Он не такой, как сейчас, не такой, к которому мы привыкли. Конечно, дерьмо всегда остается дерьмом, но нюансы присутствуют…

Меня выворачивало в кабинке, однако пойти мне больше было некуда. Мне надо было подумать, собраться с мыслями…

Прежде всего, решил я, надо убираться из универа. Здесь меня могут еще раз узнать. И о чем-нибудь спросить… Но вот что еще хуже… здесь может быть настоящий Болдырев!.. А не его двойник-засланец из будущего!.. Что будет, если мы встретимся?.. Два таких похожих?.. Я бы на его месте проигнорировал бы меня…

Кстати… насчет будущего… Как мне туда вернуться?!… Я пытался вспомнить, говорил мне что-либо по этому поводу Болдырев: наверно… может быть… да, нет же!.. Нет! Ни черта он не сказал!.. Это открытие заставило меня снова стравить.

Потом я услышал шаги и голоса, и дверь в туалет открылась. Опять «ректор» и кто-то с ним еще… Я узнал голос Болдырева:

– Серег, ты пургу мелешь! Я почти не пил вчера.

Я вжался в стенку.

– Ага! – ответил ректор, – Из мелкой посуды ты не пил! Алкаш!

Пот лился с меня ручьями. Я закрыл глаза. Старался не дышать. Не знаю, почему их появление меня так напугало.

Но они просто сделали свои дела и ушли. Я подождал минуту и только потом позволил себе думать.

Ладно… Ладно… Прежде всего!.. Какой сейчас год?! «Ректор» выглядел молодым… Лет 25-30… хотя внешность обманчива. Ну, допустим… Итак, ректору, когда он действительно им стал, было 55. В конце нулевых… Это я помню – отмечался юбилей… Таким образом, сейчас наверно 80-е… 78-й или 79-й максимум… Ну, а число? Он что-то говорил про день студента… но сейчас не январь!.. На улице вроде тепло… Люди в пиджаках и платьях… Ну, да!.. наверно, он имел в виду день посвящения в студенты!.. Это где-то в начале сентября… У меня у самого был… Я тогда еще нажрался какой-то паленой водки – аж самолеты нацистские видел над Москвой!.. Люфтваффе… И наши ИЛы за ними… В общем, я всегда был склонен к смешению эпох.

От этой мысли я повеселел: может, я опять надрался?.. Я с надеждой посмотрел на свои руки, потом спустил воду, открыл дверь кабинки и сделал несколько шагов по туалету… Не-а! Слишком прямо… Тут за стеной прозвенел звонок. Я догадался, что это – на занятия, быстро шагнул обратно в кабинку, заперся, простоял там еще минут пять, чтобы все разошлись по аудиториям, и выбежал из универа. К счастью, тогда никаких турникетов на входе еще не придумали. Не было даже охраны!

Свет на улице был еще очень резким, как и звуки, но к запахам я уже немного попривык. Я шел довольно уверенно – сначала повернул налево, к Лубянке, но скоро допер, что туда мне никак нельзя. По крайне мере, сейчас! Это ж – Площадь Дзержинского!.. КГБ! СССР! А дальше?… Старая площадь!.. Куча высокопоставленных бюрократов в шляпах и лейтенантиков на ведомственных авто… Волги… ЗИЛы… Все-таки знание истории помогает.

Я ломанулся обратно – на Театральную. Или как тогда она называлась?.. Пофиг, решил я, – сейчас узнаем!..

Тут я заметил, что люди на меня удивленно поглядывали… Некоторые вообще пялились во все глаза! В одежде я вроде бы ничем особенным не отличался от них… Прикид мы с Болдыревым выбрали очень точно… Я, конечно, выглядел как модник, но таких было немало на улице… Ботинки?… Их почти полностью накрывает клеш, как вот у того парня… Или у того…

Может, прическа?.. Ну, наверно… Хотя вряд ли моя бесформенная шевелюра так уж бросается в глаза. Сразу видно, что это природное.

Постепенно я понял, что по-любому иду не как все. Не в ногу…

Ну, во-первых, трусы. Так далеко в корректировке моего имиджа мы с Болдыревым не зашли… Мои труселя из конца 2010-х явно иначе сидят на мне (иначе давят, иначе трут), чем те, что на большинстве мужиков сейчас, какой бы год тут ни был.

Опять-таки… Обувь! Здесь все понятно: другие материалы, другой фасон, другая походка.

Ну, и наконец… Прошло около 40 лет: Перестройка, революция, интернет!.. А сколько фильмов, рекламы, музыки, клипов, журналов!… Горец, например, или Техасский рейнджер!.. Английский Шерлок… Страх и ненависть в Лас-Вегасе… Мы просто должны были двигаться по-другому! И говорить тоже!.. И да… Да, да, да! По-другому выглядеть! Я имею в виду выражение лица… Наверно, все думают, что я иностранец!

Забытое ощущение: в метро, вставляешь блестящую монетку в прорезь, нажимаешь на металлическую кнопку – медяки падают вниз и звук гораздо громче, чем ты ожидал.

Еще кое-что из забытого: бросаешь пятак в турникет, и слева загорается матовый прямоугольник.

Я проделал все это на Площади Свердлова, а после турникетов повернул налево к эскалаторам. Двигался я не очень уверенно, как настоящий иностранец, если меня за такого и принимали.

В вагоне я ожидал увидеть облицовку из толстого пластика – желтого, зеленого или синего. Такие воспоминания остались из детства. Вроде был еще белый, так ведь?.. Но приехал желтый. Самый распространенный. Я зашел внутрь, потрогал выпуклый узор на облицовке, прослушал объявление и укатил прочь в туннель, не ощущая по сути ничего необычного. Вероятно, метро у москвичей в крови – что бы ни случилось, всегда буду чувствовать себя здесь уверенно.

Я был на Белорусской, радиальная, когда меня стало накрывать. На платформе я увидел пожилую даму, похожую на мою покойную бабушку, и мысль «а что если» было не остановить…

А что если… А что если… А что если я уже изменил все в своем времени?!… Я ведь тут порядком натоптал!.. У Бредбери потребовался всего один мотылек, чтобы сдвинуть ход истории, а пару-тройку жуков я уже как пить дать прикончил… А не жуков? Всяких тварей поменьше?!… Клопы, бактерии, вирусы… Мать честная!.. ВИ-РУ-СЫ! У нас же КОВИД, и я им болел! Конечно, не в тот момент, когда встретился с Болдыревым и он втолкнул меня в свою машину времени из фотографий и обрывков прошлого… Пораньше… Но вдруг что осталось?! На коже, в волосах, в легких…

Я почувствовал себя убийцей: как будто сломал мир… Так бывает во сне… Но я-то, судя по всему, не спал. По крайне мере, проснуться не мог.

Стараясь не дышать и никого не задеть, я вышел из вагона. Потом – на улицу… Я думал о том, что натворил… мог натворить!… Каждый мой шаг… Несет смерть? Развязывает войны? Меняет ход событий? К власти приходят еще более безумные политики? А люди празднуют это в кровавых оргиях на площадях перед зоопарками и ТЦ?.. Постепенно я накрутил себя так, что боялся наступить на землю. Лучше всего было бы полететь… Я уже хотел подпрыгнуть… Ситуация казалась безвыходной.

Громадным усилием воли я заставил себя наступать на ногу как следует и поверить, что миру и без меня хана, а раз я еще не дематериализовался, значит, апокалипсис в будущем пока не наступил. Не очень убедительная мысль, но утопающий хватается за соломинку, творит себе собственные мифы. Они примирят его с действительностью, дадут шанс. Религия, как известно… опиум народа!.. Очень уместная шутка в СССР периода Застоя…

Для большего успокоения я подошел к киоску с надписью «ТАБАК» и купил сигареты. «Новость». Если останусь в живых, обязательно попробую и другие… Зажигалок не было, и я также купил спички.

Затем я решил, что должен отправиться в какой-нибудь парк, побродить в тишине, вдали от людей и все обдумать. Часы напротив показывали 12:25. Рядом была остановка трамвая.

Я закурил. Это была моя первая сигарета в прошлом, но я не мог распробовать ее вкус – все еще был слишком на взводе. Тут прозвенел трамвай. Я помедлил, думая о вирусах и всем прочем, но решился. Если трамваи ходят, как у нас, доберусь до Сокольников.

До Сокольников я добрался. По пути пришлось сделать пересадку, и я немного заплутал.

Также я узнал время. Я имею в виду год, месяц, число. Вот как это получилось.

Сначала кто-то зашел в трамвай, крикнул «Единый!» и помахал проездным. Я стоял рядом и успел прочитать: «Сентябрь 1982». Потом я заметил у этого мужика в кармане газету. Трамвай трясло, он ее не доставал, но до меня наконец дошло, что можно посмотреть дату там – в газете. Не знаю, как я раньше не догадался. В прошлом люди все время читали газеты! В СССР – и не только – газеты были даже на уличных стендах!.. Примета времени…

(Кстати, в трамвае я купил себе билет в прозрачной кассе прямо в салоне. Помните такие? Бросаешь монетку, крутишь ручку – вылезает билетик… Еще одна примета времени).

На остановке у Сокольников я заспешил к газетным стендам. «Правда», конечно. Хотя я помнил из детства, расклеивали еще «Труд» и наверняка «Известия»… Так или иначе, на стендах был выпуск от 6 сентября. Чтобы убедиться, я попросил свежий номер в киоске – то же самое. Парк был прямо по курсу, и я отправился туда по центральной дороге.

Итак, 6 сентября 1982 года. Пара месяцев до моего рождения, пара месяцев до смерти Брежнева и где-то месяц до того, как случится вся эта неприятная история с девушкой Болдырева. Как ее звали?.. Кажется, Лера.

Вообще, здесь что-то не сходилось. Болдырев так ее любил, что не мог простить свое отсутствие, пока она умирала в больнице. Он свихнулся на этом и стал конструировать машину времени… Ну, ок. В смысле, – ладно, бывает… Чокнутый профессор. Старая тема… Но почему он едва ли не насильно втравил в эту аферу меня? Я ведь просто мужик, который похож на него… Ну, да – еще когда-то был его студентом, учился так себе… Только из-за этого?!… По идее, именно он, такой добрый и так сильно чувствующий, не должен бы этого делать. А он даже не сказал, как достанет меня отсюда…

Действительно, все это напоминало какую-то гигантскую разводку! Я это сразу заметил… Ну, а раз так плевать я хотел на него, Болдырева, и на его… Леру?.. Ага, Леру!.. Конечно, ее жалко, но все-таки… Тысячи людей умирают оставленные и забытые, миллионы голодают… А бангладешцы, живущие на железных дорогах? Мы все братья, но я не собираюсь спасать мир ради них…

Кстати, а как там бангладешцы? В начале 80-х? Что у них там было? И что есть у меня – здесь, в начале 80-х, в СССР?..

Я обошел центральный круг в парке и купил цветок в киоске. Мне показалось, так будет естественнее – как будто у меня свидание. Паранойя, что все на меня пялятся, принимают за чужака, иностранца, может быть – шпиона, опять напомнила о себя. Поэтому я принял меры предосторожности и, вероятно, привлек еще больше внимания.

Наконец, я нашел уголок побезлюднее и попытался представить, как мне вернуться назад – в свое время. Решения, конечно, не было…

Болдырев сделал свою машину, как некий иконостас: нагромождение фотографий, обломков и артефактов прошлого. Мне взять фотки и предметы из будущего просто негде. Может, есть иной способ путешествовать во времени? Может. Но я совсем не разбираюсь в физике. И химии. И математике… Теорема Пифагора? О чем она?

Внезапно я захотел есть. Смешно – хотеть есть еще до своего рождения. И хотеть спать. Ходить, дышать, почесываться, бояться…

Я закурил. Которая подряд?… На вкус? Нормально.

А если представить время нелинейно?.. Как существующее всегда… Вероятно, оно правильно, но только мне от этого толку было мало.

На минуту я подумал распустить слюни, заплакать, прикинуться сумасшедшим, сдаться властям и провести следующие несколько лет в дурдоме. Я мог бы рассказывать им про ковид и пророчить пришествие черного президента в Америке, нести ахинею о буйствах ТикТока и оплате покупок с помощью радиотелефона. Моей специализацией стало бы будущее… Разумеется, паспорт Болдырева, который он мне дал, придется выкинуть. Ботинки, носки и трусы – тоже на хрен. Они ведь у меня «из будущего». Деньги?.. Часть выбросить или раздать. Слишком много для шизика…

Но я предвидел и кучу осложнений… Например – как избавиться от всего этого барахла, чтоб его не нашли?.. Еще вопросы от милиции, КГБ, ГРУ… Да и советская психиатрия – не толстая добрая мамочка с распахнутыми объятиями, на огромных сиськах которой я мог бы выплакаться. В общем, играть в сумасшедшего – крайний вариант… Надо косить под нормального и как-то жить дальше. Вдруг, за это время у Болдырева проснется совесть и он придумает, как вытащить меня отсюда. Или я сам додумаюсь. Или самоубьюсь. Самоубийство до рождения – это что-то новенькое… Ну, а я пока жив, и мне надо мимикрировать под окружающую среду, позаботиться о себе, сделать все так, как у остальных…

Стараясь не особо палиться, я достал записки, которые Болдырев дал мне вместе с паспортом. Там было сразу четыре адреса, где я мог остановиться. Я выбрал квартиру в Красногорске. Болдырев пометил на бумажке, что хозяин до ноября будет в экспедиции. Дом находится в новом квартале. Ключик под ковриком.

Я погулял по парку еще довольно долго, а потом обнаружил, что забрел в Лосиный остров – это тоже парк. Там я выбросил розу и пошел обратно. Мои мысли бродили по кругу: зачем, как, что делать дальше…

Когда я вышел из Сокольников, было уже без двадцати пять. Скоро начнется час пик. Я купил еще одну пачку сигарет – «Новости» (с остальными потом разберемся) – и зашагал к Рижской. Мне надо было на вокзал. Метро и прочий транспорт я решил пока избегать. К тому же, я хотел устать. Очень сильно. Чтобы прекратить эту круговерть с навязчивыми мыслями. По дороге я встретил пионеров. В детстве я очень хотел быть пионером, но потом понял, что руки у меня растут не оттуда и галстук я так и не научусь повязывать как следует. Это меня напугало, и я с ужасом ждал приближения третьего класса. И был счастлив, когда СССР рухнул, а я остался октябренком. Сейчас пионеры лишний раз напомнили мне, что я не сплю и все вокруг вполне реально. Или нереально… Как посмотреть, конечно.

В Красногорск я добрался без приключений. Обычная мрачная советская электричка, отправившаяся немного позже основного часа пик. Народу много, скамейки из дерева, в тамбурах курят… Я почти забыл, как это. За последнее время мы у себя отвыкли курить в тамбурах, да и на электричках я ежу так редко, что можно и потерпеть.

Нужный мне дом стоял в районе новостроек и найти его было бы сложно, но Болдырев дал точные указания. Так что я справился. Любопытная деталь – дом был настолько новым, что, когда я подходил к нему, в вечерних сумерках горело только три окна. В остальных квартирах еще просто никто не жил!

В магазин по пути я заходить не стал, понадеявшись, что там, куда я шел, остались хоть какие-нибудь макароны или, на худой конец, просто чай. Есть мне хотелось, однако голод был несильным и я решил не придавать этому значения.

Лифт в доме работал. На восьмом этаже я подергал ручку общей двери, и почти сломал замок. Но он таки поддался, и я попал к квартирам. Все двери здесь были деревянные и открывались вовнутрь. А ключ и впрямь оказался под резиновым ковриком.

В квартире я нашел чай и растворимый кофе. Макароны – темные, длинные, с полукруглой перемычкой, – мне не попались. Зато была тушенка. Я съел тушенку, сделал себе кофе и стал пить чашку за чашкой, пока не обнаружил себя заснувшим за кухонным столом с сигаретой в руке. Я потушил сигарету, перебрался на диванчик и тут же вырубился.

На удивление, я проспал довольно долго. Уже рассвело, когда я проснулся. На улице редкие прохожие шли к станции. Две или три машины проехали… Наверно, было около семи. Большой будильник на кухне остановился, и точное время узнать я не мог.

Я огляделся. Эти обои, и стол, и плита, и шкаф-колонка, и пара табуреток с голубыми сидениями и лакированными ножками чуть под углом… Все было очень привычным. Я жил в такой же квартире до 18 лет, а потом – еще в нескольких других, очень похожих, в начале 2000-х, когда снимал жилье подешевле. К тому времени вся эта мебель уже разваливалась… Считалась нестильной, смешной, дурацкой… Но сейчас-то она была новой! Только с завода!.. Или из магазина – по блату?…

Какое-то время я думал, знали бы люди сейчас, что за 18 лет их ждут впереди. Пока их мебель будет ветшать, выходить из моды… Я думал об этом, ощущая величественную поступь истории… Им ведь конец. Их миру, их уверенности, привычкам… Наверху уже в курсе. Но даже там не понимают, насколько все серьезно. Андропов со своим «Мы не знаем нашей страны»… оказался почти битником! Камо грядеши, Советский Союз, в переполненном троллейбусе в предрассветных сумерках?!…

Потом мне это надоело, и я сделал круг по квартире. Две комнаты. Мебели еще почти нет. Балкон. В комнате с балконом на стене висел индейский убор из перьев. Красивая штука и, судя по всему, настоящая. Поэтому примерять я не стал – побоялся сломать.

Также в комнате были книги. Лежали прямо на полу в несколько столбиков. Я взял одну сверху – что-то по этнографии Севера – и пошел с ней в туалет.

На самом деле, мне в этой квартире нравилось. Мало вещей, много света. Ближайшие соседи только через три этажа, а это значит – минимум встреч в лифте или около подъезда и никаких криков за стеной… К тому же, люди они, с большой вероятностью, интеллигентные (почему-то мне так казалось), так что лишние вопросы и неожиданные визиты (выпить с новоселом, посмотреть, какой я мужик) тоже исключались. В общем, хорошее место, чтобы спрятаться. Сколько, Болдырев написал, хозяин будет в отъезде?

Пока от меня требовалось только одно – вести обычный образ жизни. Уходить утром «на работу», возвращаться вечером. Наверняка я очень скоро смогу полностью адаптироваться, освоюсь, перестану выделяться… Вы ведь тоже замечали это? В нашу эпоху начала 2020-х люди на старых фотографиях уже не кажутся какими-то неестественными, какими-то не такими. Мы так много впитали из других времен, в нас так много намешано – всех этих субкультур, стилей… Мы словно универсальный реципиент. В плане культуры и истории. 60-е, 70-е, 1920-е – нам все подходит. Возможно, я просто постарел, взгляд у меня замылился, и я уже ничему не удивляюсь, но, мне кажется, прежде мы реагировали на прошлое гораздо острее.

Там – в будущем – у нас есть мода из 80-х, есть дискотеки 80-х и 90-х, есть голубые огоньки, где умершие звезды соседствуют с теми, кто еще жив, будто боги на Олимпе… Само собой такое способствует… Некоторому разжижению… Границ и мозгов…

С другой стороны, до ковида у нас были бесконечные каверы, ремейки голливудских хитов, фильмы о советском прошлом. Прибавьте к этому тему попаданцев, столь популярную уже лет десять назад… Короче, мы хорошо подготовились к путешествиям во времени. Видимо, поэтому я и здесь.

Честно говоря, к своему путешествию я-то подготовился лучше всех. Деньги, документы, одежда, вписки… Даже цель у меня была… Я чувствовал себя диверсантом. Сильнее всего я почувствовал это, когда отправился в магазин, перетрогал хлеб привязанной к шкафу ложкой, отстоял очередь в мясной отдел и за конфетами и на кой-то черт купил сразу две пачки маргарина. Вероятно потому, что это был почти единственный товар, которого в красногорском гастрономе было много… Эпоха дефицита! А я, возможно, захапал себе чью-то порцию и повлиял на ход истории… Не говоря уже о раздавленных по пути насекомых и привнесенных мною вирусах!.. Говорю же – настоящий диверсант! Потрудился на славу!

Я вернулся в квартиру, поставил вариться жилистый кусок мяса и снова попытался читать. Ту книгу по этнографии северных народов. Меня все эти виды домотканых рубашек, полосок на штанах, узоров на горшках и заунывных песен никогда особо не интересовали. Но теперь я был в той же ситуации, что и автор книги. Я столкнулся с иной культурой, и на меня ворохом сыпались ее артефакты: талончики, чеки, деньги, сигареты, фразы… Наверно, неплохо бы в этом разобраться и увидеть за артефактами настоящую жизнь. Но я не был уверен, что способен на это. Я оказался диверсантом-этнографом без должной подготовки. Все что мне оставалось – ждать.

Я прожил в этой квартире две недели, добросовестно соблюдая режим. В восемь утра уезжал в Москву на переполненной электричке и возвращался около восьми-девяти вечера, пропустив основной час пик. Все как у людей… Почти.

За это время я подстригся в парикмахерской, которую посоветовал мне Болдырев, и купил туфли. Советские. Дорогие и неудобные. Также я купил зонт, и с этим проблем, несмотря на дефицит, почему-то не возникло.

Питался я в бутербродных и бесчисленных пельменных: на Никольской (25 Октября), на Китай-городе, на Цветном, у рынков… Я везде побывал. С покупками в универсамах я завязал – все казалось, что забираю чужую пайку.

Целыми днями я разъезжал по городу: гулял в парках, заходил в музеи. В музеях я иногда доставал блокнот и ручку и делал вид, что пишу – ну, как будто я ученый, проводящий какое-то исследование и фиксирующий гениальные наблюдения.

Однажды в Тропининском музее я осмелел и обратился за разъяснением к экскурсоводу. Вроде мне надо уточнить пару нюансов относительно портрета той девушки… Да, той самой… Для небольшой научной статьи…

Мы мило побеседовали. Я кивал и соглашался. Задавал уточняющие вопросы… В конце извинился, что украл у собеседницы двадцать минут от перерыва на обед, и ушел сам не свой от возбуждения. Все-таки я впервые поговорил с кем-то с тех пор, как попал сюда! Если не считать моего будущего ректора… Правда, на сей раз я немного схитрил – в будущем я работаю в этом музее. А экскурсовод, с которой я так мило беседовал о творчестве Тропинина, – моя непосредственная начальница. Жуткая грымза, если что… Но тогда, в восьмидесятых, она ничем не уступала девушке на портрете. Такая же свежая, простая, открытая, веселая, озорная… Ах, эти чертовы прилагательные!… Сама молодость, короче… И еще – этот легкий запах цветов…

В своих разъездах и прогулках я очень быстро понял, что Болдырев серьезно лопухнулся, снабдив меня для путешествия в прошлое только одним комплектом одежды и белья. Трусы и носки (единственные!) мне приходилось стирать и сушить каждый день, да и костюм… То в нем жарко, то холодно, и он точно чище не становится. Я попробовал было сунуться в магазин одежды, но понял, что хоть денег у меня по советским меркам много, но это только, что называется, на жизнь. Что-то серьезное я себе мог позволить раз или два. К тому же, надвигались холода, и мне вероятно понадобится пальто… А еще альпинизмом занимался!.. Болдырев, в смысле. Мог бы предусмотреть!

Как-то я очередной раз стирал носки и рубашку (руками, конечно же), и тут меня накрыло. Я почувствовал, что больше не могу. Что все это – путешествие, отсутствие нормальной одежды, очереди в пельменных, необходимость ныкаться и шататься по улицам – все это слишком. Напряжение было невыносимо. Я заплакал. Диверсант-этнограф сдался… Я ведь даже ни разу толком не подрочил за то время, пока я здесь. Не крутил ленту в «контакте» или «инсте», не смотрел фильмов, не слушал музыки, не читал книг, которые читаю обычно. Воннегут, Сэлинджер, Буковски, Селин – где они?.. И главное – никакой гарантии, что я смогу отсюда выбраться, что все это закончится… Наверно, я – плохой исследователь, хоть и работаю в музее. Что бы сделали на моем месте Эйнштейн, Вернадский, Ролан Барт, Ломоносов?.. Набросились бы на новую реальность, как на горячий мясной пирог с голодухи… Ну, может, только Барт обождал бы… А я?..Твою ж мать, как я вляпался!..

Я шлепнул мокрым носком о раковину и скрючился на полу в ванной. Меня трясло, слезы текли без остановки. Я всхлипывал, стонал и наконец завыл в голос.

Когда я успокоился, то решил устроить себе праздник. Прибрался немного в ванной, вышел на улицу и поехал в Москву. У меня на примете была кафешка – стоячка, но не обыкновенная рюмочная, классом чуть повыше – и там наливали хорошее пиво, а народу было немного. Отсюда я и начал вечер. Еды почти не заказывал, перешел на водку и опьянел довольно быстро. Становилось веселее, легче. Машинально я начал отстукивать Rain Doigs. Компания длинноволосых за соседним стоиком оживилась, но, к счастью, мне в детстве медведь на ухо наступил – столь свежие в музыкальную культуру СССР я подбрасывать не планировал. Поэтому быстро допил очередную стопку и свалил на улицу.

Ночь была теплой. Видимо, начиналось бабье лето. Фонарей и тем более вывесок намного меньше, чем сегодня, но все равно светло. А тут еще деревья шумят, никого вокруг, дома старинные… Приятная ночь по-любому. Тем более, если ты пьян.

Я вывернул из переулка на проспект. Там было большое кафе. Ярко-освещенное. Внутри – посетители за круглыми столиками, и многие из посетителей – в пиджаках. Даже швейцар имелся. Цивильное, в общем, место.

Я зашел внутрь. Швейцар поздоровался, но остался стоять на месте, загораживая мне путь. Я не знал, что он хочет.

– Мне нужен столик на одного, – сообщил ему я.

Он пробурчал что-то, чего я не смог разобрать.

– Есть места?

Швейцар глянул на меня вопросительно – как будто сам задал этот вопрос.

Я попытался протиснуться мимо него, и тогда он наконец-то соизволил:

– Вход – 50 копеек.

Вообще, никогда не понимал, как можно заплатить за вход в кафе или ресторан, отстоять очередь в клуб и все в таком роде, и никогда не делал этого. Я имею в виду в нашем времени. Но сейчас почему-то решился. Сунул руку в карман и протянул швейцару рубль. Он сдержано улыбнулся, подвинулся и жестом пригласил войти. Рубль исчез у него в кармане, и я понял, что сдачи не будет.

Я занял столик недалеко от окна, у колонны. В меню было много коктейлей с романтическими названиями: «Белое танго», «Морской», «Янтарный город». Я вдарил по ним. Цены не кусались. Официантка была вежлива. Я разглядывал посетителей, слушал зарубежную попсу и советскую попсу, иногда – что-то джазовое. Я пил свои коктейли и курил до закрытия, а это случилось около часу.

Конечно, я сильно нажрался. Ко мне стали приходить разные бредовые идеи. Снять проститутку, например. Поехать в Питер… Про проститутку я скоро забыл, а насчет Питера я знал, что не вариант. Где я там остановлюсь? В советских фильмах, в советских книгах… «Метранпаж», «Мимино»… всегда стебались над тем, что в гостиницах мест попросту нет. Поэтому я решил рвануть в Крым или на Кавказ, а там поселиться в частном секторе. Буду лазить по горам, вдыхать запах моря. В Абхазии еще очень тепло…

Я поймал такси и сказал «На вокзал». Бог его знает как, но таксист понял, что из девяти вокзалов Москвы мне нужен именно Курский. Возможно, он задавал уточняющие вопросы. Я их не помнил… Так или иначе, я оказался у входа, а потом – у касс, где обнаружил, что просто так уехать из Москвы, вот прямо сейчас или хотя бы завтра, или через день, или через два не получится. Дефицит: не только мест в гостиницах, но и билетов. Я немного попрепирался, но меня выгнали из очереди два кавказца, которым тоже надо было на Юга и тоже как можно быстрее. Я подсмотрел, как они с этим справляются, но показался мент, и я предпочел слинять. На выходе меня поймал другой хачик и попытался втюхать билет с рук. Начал с сотни, сбросил до 75-ти, потом еще уступил десятку… Однако я уже потерял интерес к дальним поездкам. Вместо этого я пошел на стоянку такси, откуда меня за грабительские 25 повез домой еще один выходец с Кавказа.

По дороге я попытался завести с ним разговор в стиле Холдена Колфилда. Типа, вот Лосиный остров… парк… и там действительно лоси живут?.. А олени? Волки?.. Там можно охотиться?.. Мой отец был хорошим охотником… Я из Таганрога, мать твою!.. Я серьезно!..У нас на полу лежала шкура медведя… А лоси из Лосиного острова могут дойти до Тверской?.. то есть… тьфу!.. До Горьковской?… Тьфу… до Горького…

К счастью, таксист был молодец. Он молчал, по большей мере, а когда привез домой, взял только червонец и мою трешку сверху.

Я вышел из машины и сначала не поверил своим глазам. Но быстро уразумел, что произошло. На вокзале, пьяный и возбужденный от общения с кассиром и барыгой, я сказал свой ОБЫЧНЫЙ домашний адрес. Не квартиры в Красногорске, которую посоветовал мне Болдырев, а Московский! Там, где я родился и вырос, где жил еще до путешествия во времени… Единственное – таксист перепутал дома. Но догадаться, где я, было несложно. Метров двести по прямой и потом направо – все, пришли…

Я стоял у знакомого магазина, где столько раз покупал продукты и в советское время, еще ребенком, и потом. Я стоял на тротуаре, который не увеличился с тех пор ни на метр. Я не мог понять, что мне делать дальше. Может, заявиться к родителям?.. Подъезды-то открыты. Никаких кодовых замков и домофонов. Прийти и сразу звонить в дверь. В три ночи или сколько сейчас… «Здравствуйте! Я ваш дальний родственник… Из Зажопинска… Не успел послать телеграмму». Прям, Вампилов какой-то!..

Неожиданно для себя я зашагал к ближайшему дому, вошел в первый по ходу подъезд и стал подниматься наверх, на самый последний этаж, а затем – на крышу. Вылез туда. Ощущение было странное. Вот мой район… Новый, на окраине Москвы… До метро далеко, до всего далеко, но видно Останкинскую телебашню… А вот мой дом… наши окна на первом этаже… Детский сад, еще один… Я ходил в оба, и в первом над детьми издевалась жутко мерзкая воспитательница, зато во втором было почти замечательно… А вот там – поликлиника… А там школа… здесь было хуже всего… Чуть не убили… Дом пионеров за дорогой… Как будто все это приготовили специально для меня. Построили дома, посадили деревья вдоль бульвара, протянули провода и трубы. И только, чтоб я тут родился и прошел через все это… Как новый отель, который ждет туристов… Скоро все начнется. Каких-то полтора месяца осталось.

Я протрезвел, как мне казалось. Было холодно. Было очень грустно. Пока живешь тут, не замечаешь…

Я спустился на чердак и просидел там, пытаясь согреться, еще часа два, пока не расцвело и не начался рабочий день. Затем вышел и вместе с другими прохожими зашагал к автобусной остановке. Только там не остановился. Пошел дальше. И еще дальше, и еще… В конце концов, я дошел до самого конца Москвы, до какой-то промзоны и гаражей, до выезда на МКАД. Там я поймал частника и поехал в Красногорск. Еще пятерка, но мне надо было выспаться.

Наши люди в булочную на такси не ездят.

Я вспоминал эту фразу прошлой ночью, пока разъезжал на таксо, как загулявший обыватель из советской комедии.

Теперь я – небритый, растрепанный, потерянный, красноглазый и наверняка с жутким перегаром – вылезал из машины перед домом в Красногорске в начале рабочего дня. И как жопой почувствовал, что сейчас это произойдет – из подъезда вышел мент. То есть, участковый, но все-таки мент. Пришлось объяснить, куда я, кто я и почему здесь и сейчас и в таком виде. Оказалось, что я расхожусь с гражданской женой, а все бабы – суки.

Женщины, женщины… Вечно мы на вас отыгрываемся.

Моя отмазка со скрипом, но прокатила. Мы поговорили, он посмотрел мой паспорт (Болдырева, на самом деле), и отпустил меня. Я поднялся в квартиру. Чутье диверсанта подсказывало, что больше я здесь не живу. А жаль. Мне нравилось. Я уже говорил об этом.

Я собрал свои вещи. Успел-таки разжиться за две недели, хоть и явился в одном костюме! Зубная щетка, новые ботинки, зонт, блокнот, пара карадашей, раздвижной стакан-шайба с эмблемой Тропининского музея на память…

Теперь надо это куда-то упаковать. На автомате я подумал про пакет, но его просто не было. Не завезли еще… Зато лет через десять будет шик! С надписью Marlboro или этой девушкой в профиль… Марианной, кажется… С Marlboro круче, конечно.

В итоге, я не придумал ничего лучше, как просто сложить вещи в коробку из-под обуви. Кое-как перевязал веревкой. Никогда не получалось с этими завязочками… Даже с пионерским галстуком, будь он неладен!..

Настало время подсчитать деньги и подумать, куда отправиться дальше. Я разложил записочки Болдырева с адресами возможных вписок. Он мне устроил настоящий Airbnb: здесь была комната в цирковой общаге и инструкция, как туда попасть, квартира на Соколе – что-то вроде богемного сквота, дача в Подмосковье, где можно жить даже зимой… Этакий Rural house…Cozy?..

Я решил сначала попробовать сквот на Соколе. Денег у меня оставалось, несмотря на все траты, больше двухсот рублей.

На станцию я пришел в длинный перерыв между электричками. Подремал немного на скамейке. И подремал в электричке. И в метро. Потом чуть не отключился в пельменной и чуть не отключился в кафе.

Наконец, настал вечер. Я купил бутылку крепленого вина, показавшегося мне более-менее приличным, и отправился на квартиру-сквот. Бутылка в одной руке, коробка из-под обуви под мышкой… Силы понемногу возвращались ко мне. Я решил, что буду играть роль ученого со странностями. Такой – молчаливый, себе на уме. Может, когда-нибудь совершит революцию в науке.

Дверь мне открыла девушка лет двадцати.

– Я – Болдырев. От К-кого… Только что из Баку. Он сказал, здесь можно остаться на ночь, -такова была моя легенда. Она сработала.

– Оксана, – сказала девушка и проводила меня в большую комнату. Там сидело уже пять человек. Все – парни. По виду – молодые ученые, тихие, себе на уме. Может, когда-нибудь… Все сербали чай из больших кружек. Мы поздоровались. Затем Оксана уселась на пол и занялась вязанием.

Вязанием?!…

Все это было очень странно. Я ожидал шумную компанию поэтов, музыкантов, неформалов… Дым клубами, все пьяные, музыка играет, «Пролетая над гнездом» по видаку крутят, советские скрепы скрипят… Я надеялся там затеряться. Однако все было наоборот. Мы чинно сидели и ничего не происходило. Может, это какая-нибудь секта? Траур? Перформанс? Я терялся в догадках. Изредка кто-нибудь покашливал, подливал себе чай или закуривал. Перебрасывались ничего не значащими словами. Прошел час. Я стал отрубаться. Неожиданно один из парней сказал:

– Ну, мне пора.

Потом так сказал другой. Потом третий… В конце концов, нас осталось трое: невысокий чуть лысеющий парень с бородкой, Оксана и я. Парень, казалось, спал. Я не помнил его имени. Вдруг он очнулся и заговорил – о политике. Общинный социализм!.. Свободные коммуны!… Я расслабился. Хоть что-то похожее на то, как я себе представлял, должны были проходить богемные собрания в начале 1980-х.

Парень говорил долго. Ссылался на Кропоткина и Ленина. Рассказывал про май 68-го. Я слушал. Оксана слушала. Из-за двери появился кот – он тоже стал слушать. Было и впрямь интересно. Пока парень говорил, мне казалось, что я его знаю. Характерная манера щурить глаза и посмеиваться на тем, что рассказывает. Наверно, тоже стал преподом и вел у нас в институте что-нибудь, подумал я, но никого похожего вспомнить не мог.

Около двенадцати парень умолк. Я хотел было возразить ему кое в чем, поскольку знал, как повернется ситуация в будущем, но этого делать было нельзя. По крайней мере, мне так казалось. Поэтому мы просто молчали. Снова. Выкурили по сигарете. Затем они с Оксаной встали и ушли к себе. Не предложили ни где-нибудь лечь, ни перекусить, ничего. Странно.

Я остался один в большой комнате. Почему-то проревновал Оксану. Выглянул в окно – там виднелась небольшая пристройка – вроде магазина. Над входом горели неоновые буквы: «Театр-студия «На Соколе»». Это напомнило мне о Лере, ради которой Болдырев и отправил меня сюда. Было бы странным совпадением, если они оба вышли бы сейчас из этой студии. Но, видимо, бог или кто там, решил, что странностей на этот день с меня хватит: неоновая вывеска потухла, из студии вышел какой-то старик, по-видимому завхоз, запер входную дверь и захромал в сторону метро.

Я сходил проссаться, вернулся в большую комнату и заснул на кресле, прикрывшись собственным пиджаком.

Путешествовать во времени – все равно что прожить еще одну жизнь. Другие люди, другие возможности – начинай сначала!

Ну, а Болдырев?.. Он должен чувствовать себя кем-то вроде бога по отношению ко мне… Он ведь мне это все устроил… Как там французы говорили? Верховное существо, высший разум… Нечестно, но тот, кто умнее, отыгрывается на тех, у кого мозгов не хватило. Тот же Гитлер – как всех ловко одурачил. Или Пол Пот… Им всем не достает ответственности. Сочувствия к другим. Впрочем, это нормально. У кого-то кулаки, у кого-то мозги… Система такая – каждый выкручивается, как умеет. Или как лампочка… Что?!

Что-то я стал рассуждать на общественные темы. Видимо, вчерашняя лекция подействовала. Кстати, лектора я действительно знаю. Он выступал у нас в музее. На многих произвел впечатление, даже моя грымза-начальница спустилась послушать… Нубин, кажется, его фамилия.

Наверно, и он, и Оксана, и все, кто был вчера в квартире, подумали, что я из ГБ – типа, сексот. Поэтому и замолчали, когда я так нежданно явился со своей коробкой из-под обуви и бутылкой вина. Хорошее ведь прикрытие?.. В коробке можно спрятать микрофон, прямо с пленкой, такими большими бобинами. А вино – чтобы развязать языки…

Я ушел из квартиры на Соколе очень рано. Услышал, как кто-то зашербуршился с утра у туалета, быстро попрощался и был таков. Теперь я ехал на электричке в свой Rural house – на дачу в Подмосковье, куда-то за Сергеев Посад… Простите – Загорск.

Вообще, не складывалось у меня со столицей в этой моей новой жизни в прошлом. Москва меня не принимала, не верила, требовала доказательств, действий… Хоть каких-то. А я чувствовал, что неспособен на это. Кишка тонка. У себя в будущем я всегда плыл по течению – в потоке. Вместе со всеми. Что бы я там о себе ни воображал… Одиночка, крутой парень, понял, как все устроено, какие ответы правильные… Теперь потока не было, и моя крутость перестала что-то значить даже для меня самого. Я знал, что держусь только пока у меня есть деньги Болдырева, а когда они закончатся, мне хана. Ни подходящей профессии, ни желания… прогибать жизнь под себя… Да, и поздновато, – утешал я себя, – возраст… Хм, возраст… Возраст!.. Мне было почти сорок лет, а я еще не родился!

Поезд с Яровславского вокзала идет очень долго, и я продолжал размышлять о неминуемой катастрофе. Я представлял себя на самых дерьмовых работах, живущим в богом забытых поселках городского типа, среди алкашей и конченных нариков. Словно шатающийся зуб языком трогаешь – невозможно удержаться.

Ну, хорошо… Допустим!… Я из будущего, видел то, что им и не снилось: собачий корм, например, падение СССР, новую технику. Но воспользоваться своим знанием я не мог. Смартфон или планшет я был способен, максимум, нарисовать. Да и то не очень похоже…

Предпринимательской жилки у меня тоже нет. Так что вариант подождать несколько лет и торгануть первыми мобилами, жевкой, видеокассетами, или скупить по дешевке металл на разваливающемся заводе отпадал. На это найдутся ребята покрепче и побойчее. С хорошими связями… Они ведь уже здесь. Разочарованные комсомольцы, проженные директора, скучающие инженеры, гопота всех мастей… Со всем их отчаянием и всей невозможностью… Места забронированы… Отель построен…

Это было грустно. Я решил сменить тему. Подумал напоследок, что было бы со мной, если бы в рюмочных, между третьей и четвертой, я бы регулярно называл своим соседям по столу такие имена, как Лебедь… Или Дудаев… Или вот Путин…

От этой мысли я даже рассмеялся немного, а потом стал смотреть в окно. Наши подмосковные пейзажи все-таки очень красивы. Когда выглядывают из-за гаражей… И улицы в старинных городках… И обветшалые церкви… лучше не реставрировать… Вся романтика потеряется!

Снаружи дача – этот Rural House из Болдыревского Airbnb – почти не отличалась от тысяч других где-нибудь под Москвой, Питером или на Урале. Хотя Болдырев и писал, что здесь можно было жить даже зимой. Конечно, он альпинист, закаленный товарищ, ему видней… Я же пока видел только дощатый дом, розовый. Еще видел кусты смородины, крыжовник, пару старых ванн рядом с дорожкой из серых плиток и сдутый резиновый мяч, темно-красный, на дорожке. Значит, сюда приезжают, подумал я, причем, с детьми. Это было плохо. Еще сентябрь – в выходные могут и нагрянуть.

Я потянул калитку. Она открылась. Я понял, что дома уже кто-то есть, развернулся и зашагал обратно к станции. Расстроился… Я ведь уже представлял себя в роли старика-цветовода из Вампиловского «Прощания»: безумца и циника, с презрением поглядывающего на мир из-за дачного забора. Знает, как жизнь устроена, любит орхидеи… Мне нравилась эта мысль. Наверно, мне нравилось и вот так мотаться хрен знает где, в одиночку, прячась от всех… Но нет. Придется поселиться в общежитии… А куда… потом?

Из дома вышла женщина. Я остановился. Еще молодая, примерно моего возраста, насколько я мог видеть с дороги. Джинсы и свитер.

– Что вы хотели? – спросила она.

К этому моменту я уже хотел просто уйти, но потом подумал «Какого черта?!» и сказал ей правду:

– Мне негде жить.

Она помедлила немного. Вряд ли я мог ее сильно напугать. В пиджаке, с коробкой от обуви, на зека не похож, выбрал именно ее дом, когда все остальные в поселке свободны.

– Заходите, – сказала она.

Я вернулся к калитке, отворил ее и пошел к розовому дому по дорожке из серых плиток. Мимо красного мячика и старых ванн.

Это случилось вечером. А днем я ел из тарелки, у которой на дне была нарисована веселая собачка, и пил кофе из чашки с большим синим штурвалом на одном боку и парусником на другом. И спал один на выпирающем бугром матрасе под двумя ватными одеялами. И, конечно, беседовал с Таней. Так ее звали. Когда она вставала, чтобы принести что-нибудь из кухни или поставить чайник, я замечал, что она хромает. Как и я.

На самом деле, травм у нее хватало. Она рассказала мне, что была гимнасткой. Профессиональной спортсменкой. А в таком случае травмы неизбежны. Вывихи, растяжения, даже сотрясения мозга… Хотя карьера у нее не сложилась: была в сборной, ездила на пару международных соревнований… не самых важных… В 25 про нее уже забыли. Она вернулась в Красноярск. Ей там дали квартиру и работу в местной школе олимпийского резерва. Делать было особенно нечего, и она бухала – понемногу, но всегда под градусом. Так семь лет прошло. Однажды она очнулась, собрала манатки и сбежала в Москву. Жила у одних родственников, других… В конечном итоге поселилась здесь – на даче троюродной тетки. Пока держится. В августе исполнилось 33.

Я слушал и думал, почему она так откровенна со мной. Конечно, может, она всегда такая – душа нараспашку. Или я первый за много лет, кому она может все рассказать?

– А мужчины? – спросил я за ужином. Это был очень нескромный вопрос, но я все равно его задал.

– Сейчас никого.

Она посмотрела на меня. Что она там увидела? Я рассказал ей о себе: под 40, есть высшее образование, сейчас на перепутье. Был женат – очень давно: студенческая влюбленность…

Когда это произошло, то было хорошо и почти не странно, несмотря на путешествие во времени и все такое.

После она повернулась ко мне спиной, а я прижался к ней сзади.

Мы пролежали так очень долго. Потом выкурили по беломорине – других у нее не было – и выбросили окурки в печку-буржуйку. Вернулись в постель. Матрас был продавлен, а подушки и одеяло – очень мягкие. Мне было уютно. Одним боком я прижимался к Тане. Ее кожа казалась прохладной. Свет мы оставили включенным.

Я прожил на даче пару дней. Таня немного рисовала – в терапевтических целях. В основном, пейзажи вокруг. Я видел, что это ее успокаивает.

Еще мы занялись хозяйством. Руки у меня из жопы растут, но если это не работа, я вполне могу и кран починить, и дверь подправить.

Вечером мы гуляли до поворота на шоссе и обратно, а потом занимались любовью в жарко натопленной комнате. Ей нравилось, чтобы было тепло.

– А то про Красноярск напоминает, – говорила она. Сама-то она оттуда, но холод никогда не любила. Прям как я, хоть я и всего-навсего москвич.

Моя манера трахаться ее удивляла. Казалось бы, что тут может быть нового или странного – с начала времен уже вроде все опробовали? И вот – на тебе! Мне это льстило, конечно.

– Ты странный, – сказала она ночью, – Как будто не отсюда. И песни напеваешь, когда что-нибудь делаешь – я таких не слышала. А белье у тебя… В тебе точно есть тайна!

– Я из будущего, – я постарался, чтобы это прозвучало как шутка, хотя подумал и о том, что когда-нибудь мне, может, придется все рассказать.

Она рассмеялась.

– Кстати, а ты знаешь, что мы с тобой, вполне возможно, родственники? О-о-очень дальние…

– Как это?

– Моя троюродная тетка – ну, у которой эта дача… Ее первый муж – тоже Болдырев!

– Да ты что?!

– Ага. И дачу они вместе построили. Вот только детей у них не было. Он умер пять лет назад.

– А как его звали?

– Кажется, Натан.

Я не нашел ничего лучше, как сказать:

– Ой, дядя Натан умер!

Таня с подозрением посмотрела на меня.

На третий день я уехал в Москву. Наступили выходные, и Таня ждала свою тетку. Можно было бы и познакомить меня с моей почти-родственницей, но пока было как-то неудобно. Мы договорились, что я вернусь к ночи в воскресенье.

В Москве я опять отправился по паркам и музеям. Для разнообразия зашел в кино. Вписку искать не стал. Решил, что ночь пробуду на вокзале, сколько удастся, а днем отосплюсь в метро. Или еще где. Отоспаться получилось как раз в кинотеатре.

Еще в субботу я купил апельсины. Торговали прямо на улице, из ящиков, и очередь была довольно длинная. Два апельсина я съел сам, а остальные таскал с собой. Мне хотелось сделать Тане приятное.

С Таней мне было очень хорошо. Наши прогулки, секс, разговоры… Так мало времени прошло, а я как будто знаю ее всю жизнь. И у нас не было напряжения. Я мог расслабиться, просто быть рядом… Но ведь это нормально! Так обычно и происходит между мужчиной и женщиной. Должно бы, по крайней мере. И для этого совершенно не обязательно путешествовать в прошлое.

Но с другой стороны… Если Болдырев все же найдет способ вытащить меня отсюда?… Я был уверен, что мое неожиданное – да, впрочем, любое – исчезновение причинило бы Тане боль. Конечно, мне тоже пришлось бы несладко. Чувство вины, отвращения, грусти преследовало бы меня. К тому же, я знал, что никогда не вернулся бы сюда. Для этого мне не хватило бы мужества. Кишка тонка.

Теперь я понимал Болдырева лучше. Всю эту историю с Лерой!.. Она умерла одна, когда он наслаждался горными красотами. И каждый день затем он терзал себя мыслью, что виноват. Пока не сошел с ума и не собрал из старого говна и палок свою машинку. Каким-то образом машина заработала…

Я решил, что пойду-посмотрю на них – Болдырева и Леру.

Мне повезло. В театральной студии, где играла Лера, в тот вечер была репетиция. В семь занятие закончилось, и я увидел, как они выходят из дверей.

Болдырев был франтом. Не Делон, как говорили тогда, скорее – Мастроянни. Такой, очень мягкий тип красоты. Я отметил его брюки и пиджак – сдержанные, но стильные. Не сравнить с тем, что он будет носить на лекциях. И да – мы с молодым Болдыревым действительно были очень похожи.

Леру я тоже сразу узнал. Толстые очки, тихая, густые волосы – черные… Напоминает испанскую актрису, если выпустить половину оборотов. Я такой ее себе и представлял. Но вот что еще бросалось в глаза – ее болезненный вид. С ней явно было что-то не в порядке. Даже прохожие оглядывались. Только Болдырев не замечал.

Я шел за ними, держа авоську с апельсинами позади, чтобы не палиться. Я слышал, как он заливается соловьем про горы, куда так скоро поедет.

– Очень красивы!… А тишина… Ты представляешь себе эту тишину?! Ее буквально можно услышать… Когда я там… Это настоящая жизнь!.. Как у Высотского!.. Нет лучше…

Я был готов убить его. И наорать на Леру. Как представительницу женского пола. Что за фигня с ними?! Почему им нравятся вот такие запердыши?! Плохиши, выстроившиеся в очередь за глотком романтики: все эти Зиловы из «Утиной охоты», и кого там Басилашвили с Янковским играли…

Внезапно мне пришла идея. Сейчас догоню его и дам пендаля. Со всей силы. То-то он удивится!.. Не только от пинка. Мы ведь еще и похожи!.. Пинок доппельгангера! Должно подействовать!.. Он очнется от своих бредней про горы, посмотрит на Леру другими глазами, отправит в больницу пораньше… Ну, или хотя бы запомнит меня! На всю жизнь! Такое ведь не забывается… И свою машинку не сделает!… А я вернусь в прошлое… Тьфу, в будущее! Мое прошлое-будущее!.. Буду ездить на метро в масочке и покупать еду по интернету… С доставкой!.. Славные, добрые времена! И про Таню не надо волноваться. Только легкая грусть…

Почему-то я был уверен, что моя акция сработает. Может, так и было бы, но в последний момент я передумал давать ему пинка. Я решил бросить в него апельсином. Да, у Тани будет на один меньше, если это ни к чему не приведет, но игра стоила свеч. Как мне казалось. Ну, что ж!.. Я полез в авоську и начал обратный отсчет: 10,9,111,72, 3… Белый кролик!…

Я запульнул. Только попал я не в Болдырева. И слава богу, не в Леру! Я попал в милиционера!

Я не видел его, я не знал, откуда он взялся – может, слева. Или из-за угла… Неважно!.. Я не стал дожидаться развития событий в космическом полете – рванул через газон вправо, а оттуда в какой-то двор, обогнул хоккейную коробку, перебежал улицу… Была еще арка и бетонный забор мне по пояс… Я взял его сходу… Церковь и районная библиотека остались за спиной… Тормознул я лишь у следующей станции метро, куда вошел как можно более спокойно, стараясь не глотать воздух ртом и идти ровно, не сгибаясь. Апельсины из авоськи я выкинул, как слишком яркую примету. Оставил только два в карманах. О том, насколько глупо выгляжу с двумя оттопыренными карманами, я понял только на эскалаторе. Великий конспиратор, блин!…

В тот день в Москве больше ничего особенного не произошло. Со мной – точно. Конечно, я нервничал и порой даже очень, но вполне благополучно сделал круг по центру, а на вокзал прибыл ровно к отходу поезда. Там я быстро прошел на платформу, сел в вагон и укатил.

В конце концов, вряд ли миллиционер запомнил меня. Уже стемнело, он шел домой, думая о чем-то своем, и тут… Раз! Какой-то мужик швыряет в тебя чем-то тяжелым, но не очень твердым, и убегает. Похоже, он даже не погнался за мной… Я ведь не слышал ни его криков, ничего…

А, может, я его убил?…

Бред! Бред, бред, бред! Не надо сосредотачиваться на этом!.. Но поезд с Ярославского вокзала идет долго, начинаешь скучать и дурные мысли сами лезут в голову… Повышенное давление, инсульт, какая-нибудь застарелая травма… Мой апельсин послужил катализатором…

Я постарался отвлечься на свою пробежку. Неплохо для почти 40-летнего музеолога!.. С брюшком и хромотой… В школе меня звали пиратом – ну, как будто у меня костяная нога, и я от этого хромаю. Почетное прозвище, но я был трусом, и вдобавок никак не мог понять, почему они так жестоки к друг другу. Что за потребность у них издеваться на другими. Я был очень тупым. Поэтому издевались они надо мной, и к концу девятого класса мой парадный титул составлял уже несколько страниц, если его приводить полностью. Я был «пират-дегенерат-глюконат-членохват-обсерат» и так далее. Я был «прыщ-гной-меченый-угорь-бубон» и так далее. Я был…

Я представил, что будет смешно, когда Таня скажет мне в шутку «Пират», а я отвечу, подкрутив воображаемый, а может и реальный ус: «Я старый пират и не знаю слов любви»… Ну да… Похоже, я и вправду был влюблен!

К даче я подходил около часу ночи. Окна горели. Было приятно, что Таня ждала меня. Стоило мне открыть калитку, как она вышла из дома, подбежала ко мне и радостно сообщила:

– А у нас гости! Твой родственник!

Я постарался схохмить:

– Дядя Натан? Так он же умер!…

– Не-е-ет! Виктор Семенович! Из Баку!.. Пойдем!

Она поцеловала меня.

Честно говоря, я был готов увидеть кого угодно – даже того милиционера, в которого швырнул апельсином. Но нет. Я зашел в дом и там за столом на веранде сидел Болдырев! Собственной персоной!.. Старый, в поношенных джинсах мешком, залатанном свитере, с растрепанными волосами… Он здорово исхудал… В руках у него была моя кружка со штурвалом и парусником.

Сначала я хотел убить его… Хотя, нет. Сначала я остолбенел. Минуты на три наверно… Мне показалось, что так может длиться вечно. В каком-то смысле, я даже не имел ничего против, чтобы это длилось вечно. Но Таня вернула меня к жизни:

– Что-то не так?

Я отвис. И Болдырев отвис. Мы пожали руки. Кое-как объяснили Тане, что давно не виделись. Она почти поверила.

Я достал апельсины. Мы почистили их и разрезали на дольки. Апельсины оказались вкусными.

– В Баку… – Болдырев начал излагать свою легенду. У него как всегда была одышка. – Тебе… передают привет… Вот… я рассказывал уже Татьяне… Там у Ильдара… Ты его помнишь?… Родился сын. Назвали… Гошей… Еще он машину новую купил… Волга… 24-я… С хромированными ручками…

Он запнулся, поняв, что несет околесицу. Я смотрел на него недобрым взглядом. Таня заметила это и шепнула:

– Может, позвать на помощь?

Идея хорошая. Нам всем, так или иначе, нужно позвать на помощь. Но кого?.. Бога? Мой бог, закинувший меня на советскую землю в году 1982-м от рождества христова, сидел передо мной. И явно не собирался сообщить мне хорошие новости… Напротив!.. Ясно же!.. Он знает, как отсюда выбраться, и сейчас начнет меня искушать. Чтобы я убрался домой, а Таню оставил здесь… В таком случае… Каково будет ей?! Каково будет мне?!.. Один раз он уже перевернул мою жизнь с ног на голову, и теперь намеревался это повторить…

Вот тут-то я и захотел его убить. Второй раз за день, кстати…

Но я успокоился, конечно. Надо было действовать:

– Как вы доехали? – это я, разумеется, Болдыреву. – С билетами наверняка проблемы?

Он ответил не сразу, но намек понял:

– Да… С ними всегда проблемы…

– А обратный билет удалось взять? Когда уезжаете?

Это было грубовато. Ну, да ладно. Раз уж я начал… Болдырев опешил, потом все-таки сказал:

– Возможно, я останусь… в Москве… Навсегда…

Тут уже я не знал, что сказать. Пришлось перевести тему на нейтральную. Поговорили о том, что нехорошо, когда в самолетах курят, и о том, как Болдырев однажды леталв Африку. На конгресс… Поговорили о французских актерах. Даже о погоде. Тане все это не понравилось.

Я постелил Болдыреву на диване с выпирающим матрасом. Затем дождался, пока Таня уснет, и спустился вниз, чтобы поговорить со стариком по душам. Мы вышли из дома. Листва еще держалась на деревьях, но как же ж было холодно!

– Я придумал… – сказал Болдырев, – как отправить вас… обратно.

– А вы сами остаетесь?

– Да, остаюсь… Из-за Леры… Но вы должны понять…

Наедине он обращался ко мне на вы. По привычке держал дистанцию. Я тоже.

– Это нехорошо… То, что я сделал… Отправил вас сюда… Вы были первым… кого я встретил, когда понял… что мое изобретение работает!.. Не считая охранника… в институте… Я находился в эйфории… в шоке!.. как во сне… Я ведь собирал эту штуку… всю жизнь… И тут – вы!.. Я подумал – это знак… послание… шанс… Исправить все с Лерой… Насколько возможно…

– Поэтому вы буквально силой втолкнули меня в прошлое?

– Но сначала… я же все вам… рассказал…

– Ладно.

– Но это… было моей ошибкой… Использовать вас!.. Я должен с ней поговорить сам… Не вы… Только я…

Вот! Теперь он уже не хочет, чтобы я встречался с Лерой перед ее смертью в больнице.

Может, то, что я их преследовал после студии подействовало? Или мой бросок апельсином? Я в них, конечно, не попал, но краем глаза… Он мог видеть. Через много лет какой-то смутный образ всплыл у него в мозгах, подействовал на другой, третий… и он принял решение. Я ведь уже перестал думать о прошлом и будущем – их связи. А такая связь вполне могла существовать! Меняешь здесь – меняется и там. Mea culpa…

От этой мысли мне стало не по себе. Я вздрогнул. Все-таки холодно.

– И как вы это сделаете?

– Что?…

– Ну, поговорите с Лерой?

Болдырев что-то засопел. Было видно, что холод мешает ему.

– Знаете… – сказал Болдырев, – дело в том… уже давно…

Он прервался.

– Я давно здесь… и я уже виделся с Лерой!.. Несколько раз… Понемногу!.. Я устроился к ним сторожем… в студию…

– Правда?!

– Да… да… договорился с директором… Как будто я поэт… которого не печатают… диссидент… но надо жить… Он оформил меня… по липовым документам…

«Еще один диверсант!» – решил я и даже позавидовал его изворотливости. Конечно, он лучше знает это время и это место. Ему проще… Интересно, а его действия уже что-нибудь изменили в будущем? Там что-нибудь произошло «по его вине»? Не только же Mea Culpa…

Я тряхнул головой и постарался отогнать эти мысли:

– Когда вы хотите поговорить с Лерой?

– Я думаю… что пойду к ней… как только… тот уедет…

– Тот?!

– Прежний я… Молодой Болдырев!..

Я закурил. Получалось уже три Болдырева: молодой, старый и я, хоть я – и ненастоящий Болдырев.

– После того… как я поговорю с ней… Я не вернусь назад… Что толку?.. Ее там нет…

– Здесь тоже… скоро не будет. Простите…

Болдырев сделал неопределенный жест рукой.

– Здесь… она ближе…

Я его понял. Мы помолчали. Осталось задать главный вопрос.

– А как вы собирались вернуть меня?

Он был рад заговорить о технической стороне дела.

– Есть способ… скорее всего… получится… Слушайте!.. Когда вы исчезли… мое изобретение… сломалось! Я толкнул вас… слишком сильно…

Болыдрев запнулся, как бы выражая сожаление. Потом продолжил:

– Там все попадало… Нарушилась концентрация… И гармония… Я начал собирать все заново… Вы помните?… Фотографии… Афиши… Предметы… Артефакты… Я собрал!… Только теперь так… чтобы место назначения… было… очень четким!… Я потратил на это много времени… Почти не ел и не спал!..

– И что это за место?

– Метро «Таганская»… Напротив панно… с падающим Икаром…

Я немного расстроился. Ожидал чего-то более радикального. Тот дом с писателями и любовью втроем… Рядом с Арбатом… Или даже колесница на Большом театре! Позади Аполлона… Болдырев почувствовал мое настроение и попытался оправдаться:

– У меня не было выбора… особенного выбора… Приходилось работать быстро… Пользоваться тем, что есть… Например, фотографии… собственные… и памятные альбомы 70-х… о метро… Немного из архива… Отделку станции… нетрудно воссоздать… Плитка!… как в любом общественном туалете…

– Да, не азулежу! – пошутил я и подумал, что в СССР, наверно, очень немногие знали про азулежу. Ни Википедии, ни болтовни в тревел-блогах… Бесполезное знание? Не совсем.

Болдырев не обратил на мою шутку внимания:

– Я завел будильник на смартфоне… Присобачил к машине… Каждый день… В 0:21… Он включается… запускает машину… и – возможно перемещение… Если встать точно как люди на фотографии…

– Как люди на фотографии?!

–Да!… Я увеличил ее… Фотографию! А фигуры вырезал… Как в тантамареске.... Если встать так же… я думаю… затянет и отсюда… обратно в будущее…

Болдырев умел удивлять. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. И почти забыл про Mea Culpa. И даже согрелся.

– А что на фотографии?

– Ну… это личная… фотография!… – он заторопился, – Мы как-то с Лерой сделали… Дурачились… Кривлялись… Потом подошла дежурная по станции… Снимать было запрещено… Но я ее… уговорил… Она была нашего возраста… И сфотографировала нас с Лерой вместе!.. Как у Пикассо… Девочка на шаре… Лера изгибается, а я… я сижу на скамейке…

– Значит, надо изогнуться или грузно сесть на лавочку в метро?

– Да!… Да!… – обрадовался Болдырев. – Только надо сделать это… точно по времени… В ноль… двадцать одну!..

– Сесть на лавочку в ноль двадцать одну?!

Болдыреву мой саркастический тон не понравился.

– Я попал сюда так… – в его голосе слышалась обида: – Прямо на станцию!… И часы… на табло!… показывали это время…

Но я все никак не мог поверить.

– И вы думаете меня затянет обратно в будущее? Прямо с лавочки?!

Болдырев кивнул:

– Почти уверен…

Я решил не продолжать дальше. В конце концов – какая разница?! Я даже не обязан проверять, правда ли все то, что он здесь нанес. Просто не пойду на станцию… Просто останусь с Таней. Может, нас двоих ждет прекрасное будущее.

– Кстати, – спросил я, – а как там – в будущем?

Болдырев вдруг потемнел. Молчал секунду. Потом твердо проговорил:

– Полный пиздец.

От неожиданности я хихикнул. Впервые я слышал, как он ругается матом. Было трудно поверить. Наверняка, я ошибся. Ослышался… Поэтому я снова перешел на сарказм:

– Да, ладно?! Когда было не так?

Но Болдырев был совершенно серьезен:

– Такое впечатление… что не так… было всегда.

Я не знал, что сказать. Никогда не знаешь, что сказать, когда тебе отвечают на риторический вопрос. Это сбивает с толку. Все равно, что тебя срезали, а ты не нашелся, что ответить. Неприятное ощущение.

Болдырев уехал на следующий день. Закончить наш разговор мы не успели – Таня спустилась и позвала меня. Оказывается, мы плохо прикрыли входную дверь и сквозняк гулял по всему дому.

Весь день Таня была молчаливой. Да и я помалкивал. Меня беспокоила Mea Culpa – мой старый добрый загон, что, натоптав здесь, я все испортил в будущем. Сломал мир… Что там теперь в будущем?.. Новый штамм ковида? Сотни тысяч больных в день? А сколько умерших?.. Может, новая депрессия? Сродни той, что была в 30-х…

Конечно, насчет Тани я тоже беспокоился. Наша встреча с Болдыревым, наши недомолвки… В ее глазах, мы выглядели, мягко говоря, странными!

Вечером мы с ней все-таки пошли гулять. Как всегда – вдоль дач, до поворота на шоссе и обратно. У пруда – это где-то на полпути – мы остановились. Видно было, что она подыскивает слова.

– Мне, в общем, все равно, что у тебя с родственниками, – сказала она, – но с тобой все в порядке?

– Да, да… Наверно.

– Наверно?

Я не мог сказать ей всей правды. Поэтому решил сузить круг проблем. Но допустил ошибку:

– Я беспокоюсь насчет него, Семена Викторовича.

– Виктора Семеновича. Это же ты – Семен Викторович!

– Ах, да… Знаешь, у нас в семье имена… они как бы чередуются…

Для Тани это было последней каплей. Она потребовала объяснений.

– Давай, вываливай! Это серьезно. Знаешь, в Красноярске… Меня не все забыли. К сожалению!… Остались знакомые, которые предложили мне фарцой заняться. И я согласилась! А потом меня чуть не посадили за это!… Собственно, тогда я и уехала. Так что я все понимаю. Но если вы что-то замышляете. Если у вас… мафия… или что, скажи мне! Я должна знать!

Я понял, что она боится. Преступление-следствие-наказание… она чудом избежала развязки. Дурные воспоминания из-под толщи винных паров. И страх, что это повторится опять. А тут еще мы с Болдыревым со своей дурацкой легендой, что мы – из Баку… Южная республика, вполне возможно и мафия… Реноме…

В общем, я становился для нее проблемой. Поэтому поспешил успокоить:

– Тут личная история. Виктор… Он сделал… Он поступил очень плохо с одной девушкой, которая была влюблена в него. Я не одобрил. Мы поругались.

Таня взбесилась:

– Влюблена! В него! Ему ж лет 70! Ты меня за дуру держишь?!

– Ну, любви все возрасты…

Она закричала. Я не знал, что делать. И не придумал ничего лучше, как «сознаться», что это я поступил очень плохо с одной девушкой. И это Болдырев меня укоряет. Имеет право. По моей вине, по моей бесконечной вине…

Неожиданно это подействовало. Таня успокоилась. Она не стала спрашивать, кто та девушка, которую я якобы обидел, как ее зовут, где она, что я такого натворил. Она только спросила:

– Ты ее еще любишь?

– О! Нет! Нет!…

– Не верю!

Я попытался ее разубедить, но безрезультатно. Видимо, она уцепилась за эту историю, как за что-то, что защищало ее от плохих мыслей, воспоминаний, предчувствий. И не хотела смотреть дальше. Пока не хотела.

Домой мы вернулись как ни в чем не бывало, разговаривали о пустяках и съели по тарелке жареной картошки. Ночью мы занялись любовью, а потом я долго не спал и думал о том, что же произошло в будущем. Раз это так подействовало на Болдырева. По крайне мере, радиоактивного свечения вокруг него не было, значит, точно не ядерная война. Я заснул около пяти утра. «Если с Таней все сложится, останусь здесь навсегда,» – решил я перед сном, – «Все равно, там у меня ничего особенного не получается…»

Мы прожили на даче очень спокойную неделю. О Болдыреве и Лере больше не разговаривали. Некоторое напряжение между нами чувствовалось, но мы следовали принципу «Не спрашивай – не говори». Негласное решение. По обоюдному согласию. В общем, терпимо.

Как и прежде, у нас были наши долгие прогулки, а один раз – даже поездка за продуктами в Загорск. По вечерам мы топили печку. Таня рисовала днем. Я опять забыл о связи времен, о том, что будущее могло измениться из-за меня. Прощай, mea culpa!..

На выходных никто не приехал. Дачи совсем опустели. Только мы. И желто-красные листья на деревьях. И под ногами. Даже в доме!.. И темная вода в пруду на полдороге к повороту на шоссе.

Я ходил по даче в ужасном тряпье, в котором обычно все ходят на дачах. Брюки только с одной пуговицей на ширинке, Танин свитер, еще один, плащ чуть ли не с пугала. Вдобавок, у меня была шляпа, и я носил калоши. Чтобы удобнее ходить, я надевал пару толстых носков, и калоши сидели жестко, как кеды. Таня выглядела не лучше. Мы шли с ней по дороге и прихрамывали. На одну ногу. Нас это смешило.

Как-то днем я увидел, что к нам идет Болдырев. На самом деле, я даже немного обрадовался ему, как гостю. Посидит у нас, выпьет чаю, может, останется на ночь… Мы поболтаем, он расскажет мне о будущем. Наверняка, ничего серьезного. Просто у старика нервы сдали… Ну, или как получится. Можем вообще не говорить об этом. Найдутся и другие занятия. Карты, например. При свечах. А утром мы проводим его до поворота. Почти дворянская жизнь! Хоть и выглядим как бомжи…

Мы поздоровались. Затем он сказал:

– Лера… уже в больнице… Я узнал вчера… Завтра… она умрет… А тот… молодой я… уехал!

– Вы были в больнице?!

– В том-то… и дело… что нет… Я боюсь!.. Вы можете… поехать со мной?..

Он повалился на меня и заплакал.

У вас когда-нибудь плакал на руках ваш препод? Пускай и бывший… Я хлопал его по спине, пока все его тело содрогалось у меня в объятиях. Я говорил ему «Ничего!», «Ничего!» Он был большой и теплый. Голова огромная. Просто старик, просто бедный старик…

В этот момент нас заметила Таня.

– Это из-за той девушки? – спросила она, когда Болдырев чуть успокоился и мы вошли в дом.

– Да.

– Что с ней?

Я не знал, что отвечать. Не хотел. Даже почувствовал, что разозлился на Таню. Поэтому сказал:

– Нам с Виктором надо ехать.

– Что с ней?! Она зовет тебя обратно?

Ну, вот! Опять! Я повторил. Таня тоже.

– Послушай…

– Не хочу ничего слушать! – Таня резко перебила меня. Почти кричала, – Или ты скажешь сейчас, или можешь не приезжать обратно!

– Но… я хочу приехать! Я вернусь!

Я думал, что Таня ревнует. Конечно, она ревновала. Но я впервые видел ее такой. Она выглядела безумной. Все ее страхи, все переживания прошлых лет… Все надежды. Я собрался с силами:

– Она умирает, Таня.

Таня сомневалась с минуту. Потом сдалась.

– Хорошо. Поезжай. Мне жаль.

Она ушла наверх. Я сделал Болдыреву кофе. Начал умываться. Развел тазик мыльной воды, достал бритву. Тут Таня снова спустилась и подозвала меня из кухни:

– А почему плакал он? А не ты?

– Сложно сказать… Он… хорошо ее знал… и привязался к ней… Не знаю, кто ее больше любил: он или я…

Как-то я умудрился это сказать.

– Вы очень странная пара!

– Таня… Я расскажу тебе… После… Но сейчас мне надо ехать. Я не могу отпустить его одного.

– А ты сам?! Хочешь ехать?

Ее вопросы… Они ставили меня в тупик. Я повторил ей все, что говорил мне Болдырев той ночью неделю назад: я должен был попросить у Леры прощения. Сам. Никто другой.

Таня поняла. Это было ведь несложно. Каждый бы понял.

– Когда ты вернешься? – спросила Таня.

– Не знаю… Я думаю, завтра. Потом… может быть, уеду опять…

И поспешил заверить ее:

– Но вернусь все равно!

– Ладно… Ладно…

– Спасибо, – я поцеловал ее, испачкав мыльной пеной.

– Только… Если вернешься… а меня нет – значит, все. Прости.

Я кивнул. А что я еще мог сделать?

Было довольно погано. Я шел к станции и думал о Тане – о том, что наговорил ей. Придется ведь врать что-то и дальше… Если она со мной останется, конечно.

Краем глаза я видел Болдырева. Его было жалко: одежда перепачкалась на проселочной дороге, волосы клочками висят, похудел… И все то, что ему предстоит…

В общем, у меня были смешанные чувства. Очень смешанные.

В Москве Болдырев хотел сразу поехать к Лере в больницу, но я убедил его сначала зайти домой. Он жил близко к театральной студии, в маленькой комнатке при какой-то котельне.

– Я здесь тоже… подрабатываю… – объяснил он мне. – Скоро начнется… отопительный сезон.

– Угу.

Мы нашли приличный пиджак и брюки для Болдырева. Я заставил его причесаться, почистил ему ботинки и плащ, намотал на него шарф. Затем взял полотняную сумку и набил ее всяким тряпьем. Вроде как передача для больной.

По дороге в больницу мы купили у таксиста пару бутылок – одна из них нам точно была нужна, чтобы пройти мимо вахтера в палату. Еще в детстве я видел, как подобный фокус проделывали мои родители. Болдырев подтвердил, что это сработает. Вторую бутылку я взял на всякий случай.

С вахтером проблем не возникло. Мы с Болдыревым выглядели интеллигентно и подавлено. Как настоящие родственники пациента… Нас пропустили без особых препирательств.

Мы поднялись в отделение. Болдырев все разузнал заранее. Какая палата, как пройти… Дежурной медсестры на посту не оказалось. Повезло.

Палата, где лежала Лера, была восьмиместной, но других пациентов не было. Сначала я подумал, что нам опять повезло, но потом до меня дошло – это была палата для умирающих. Неписанное правило для больничного персонала… Я почувствовал, как у меня выступил пот на лбу.

С минуту мы просто стояли. Потом Болдырев подошел к Лере, а я встал на стреме. Свет мы не включали.

Болдырев сел к Лере на кровать. Взял ее руку. Отпустил. Снова взял. Я услышал, что он сказал: «Привет!»

Он начал разговаривать с ней. Его прорвало. Все их встречи, все планы, мечты и желания … слова и фразы, понятные только двоим… артефакты любви… Я старался не слушать. Слишком интимно.

Болдырев вдруг запнулся.

– Давай представим… что мы уже состарились, – сказал он. – Видишь… у меня морщины… и я весь седой… Мои ладони совсем загрубели… Мне тяжело завязывать шнурки… все время голова кружится… а вчера я надел… два разных ботинка… да так и пошел…

– Но, ты знаешь… я не могу… представить тебя… старой… У тебя нежные руки и улыбка… как в первый раз… когда я увидел тебя… Да, да!… Ты всегда говорила.. что я… словно… не замечал тебя… но это не так… Я… только претворился…

– Сегодня… ты выглядишь усталой… У тебя был трудный день… Ты хочешь чего-нибудь?.. Может быть… почитать… Или послушать… радио… Просто полежать… с закрытыми глазами?.. Послушать дождь… за окном?.. Хочешь… я поправлю тебе подушку?..

Старик, казалось, совсем обезумел. Но я видел, что ему было хорошо, и, бог его знает, но, может, и Лере тоже. Двое влюбленных – зачем мешать?

Мы пробыли в палате около часа. Медсестра пару раз проходила мимо – я подавал Болдыреву знак и он затихал. Сам я прятался в темноте.

В конце концов, я заволновался. Должна же она зайти сюда и проверить! Рано или поздно…

Я дождался, когда сестра ушла снова и позвал Болдырева. Объяснил, что нам пора. Конечно, увести его было трудно, но все-таки мы ушли. Чувствовал я себя нехорошо. Чтобы как-то сгладить это, уходя, я тоже сказал Лере «Прощай!»

Мы шли по больничному коридору к лестнице. Женские палаты чередовались с мужскими. Навстречу нам появилась старуха в халате. У нее была передвижная капельница на колесиках, которую она толкала рядом с собой. «Где ее муж?» – подумал я, – «Волнуется ли о ней сейчас? Состарился ли с ней вместе…»

Старуха уставилась на меня выпученными глазами, в которых было очень мало рассудка. Зато там были удивление и злость… Я предположил, что она когда-то была очень красивой. А может это только так кажется из-за болезни – из-за того, как кожа обтягивает череп.

Мы свернули к выходу. Было слышно, что медсестра вернулась и теперь кричит на старуху с капельницей и гонит ее обратно в палату.

В больнице больше ничего не произошло. Даже вахтер не взглянул на нас, когда мы проходили мимо.

Похороны должны были состояться через три дня на Миусском кладбище. Это почти в центре Москвы.

Я пробыл с Болдыревым первый день, потом съездил на дачу. Таня встретила меня спокойно. Мы поговорили о похоронах и почистили сарай от нападавших туда листьев. В деревне такие вещи надо делать, особенно если сарай у тебя совмещен с сортиром.

Вечером мы сидели в комнате наверху. Таня положила мне голову на колени.

– Я беспокоюсь за Виктора, – сказал я. – Он неплохо держится, но все-таки может сорваться. Ничего если я останусь с ним еще на день-два после похорон? Хотя бы скорую вызову, если что.

– Конечно, – сказала Таня. – Я дождусь тебя.

– Точно?

– Да.

Той ночью мы не занимались любовью. Но, кажется, все было и так решено.

Когда я вернулся в Москву, Болдырева нигде не было. Миусское кладбище небольшое, и я видел, как хоронили Леру. Но Болдырев туда не пришел. Даже после того, как все закончилось.

Я проверил место, где он жил и работал, – котельную рядом с театральной студией. Стучал в дверь весь вечер. Никто мне не открыл. На следующее утро там появился какой-то рабочий и ругался, что старик не выходит на работу. Надо давать отопление, а его нет…

На всякий случай я забежал в студию и походил еще по городу: по тем местам, где Болдырев мог появиться теоретически – архив, наш институт, Цветной бульвар. Все безрезультатно. Поздней ночью, на последней электричке, я уехал на дачу. По пути со станции я надеялся, что встречу Болдырева у нас в доме – как в тот раз несколько недель назад. Но и там его не было.

Еще одна неделя, другая… Мы жили с Таней на даче. Честно говоря, ужасно мерзли. Печка едва обогревала нашу комнату, а за ее пределами был совсем ужасный дубак. На кране по утрам образовывалась маленькая сосулька, и мы беспокоились, что вода в трубах однажды замерзнет.

На поиски Болдырева я ездил каждые два дня. Таня составляла мне компанию. Мы исходили весь центр и все улицы на «Соколе». Были у общаги на Янгеля, где когда-то жила Лера. Расспрашивали людей в блинных, пельменных, кафе. Обзвонили больницы и морги. Болдырев как сквозь землю провалился.

10-го ноября мы остались на даче. Наступил мой день рождения. Настоящий – не тот, что по паспорту. Тане я не говорил. Зачем? Я и раньше не отмечал. И все же мне не нравилось, что я скрываю это от Тани.

У нас с Таней было радио – маленький переносной приемник. Мы купили его во время поисков Болдырева. Вечером я сказал:

– Включи любую программу. Будет интересно.

Таня включила. Там была какая-то грустная классическая музыка.

– Можешь переключить.

Таня пожала плечами и повернула ручку – примерно то же самое. Только торжественнее.

– Давай следующую!

Таня так и сделала. Опять послышалась грустная классика, но на сей раз красивая. Больше программ в нашем приемнике не было.

– Что случилось?! – забеспокоилась Таня.

Возможно я уже хотел рассказать ей всю правду о себе. Поэтому и решил разыграть из себя оракула:

– Брежнев умер!

Конечно, это произвело эффект… Почти забытый у нас в будущем. Таня не могла поверить:

– Отку… Откуда ты знаешь?!

Я все еще колебался. Сказать ей? Или еще рано? Или просто не имеет значения? В итоге, я сдал назад:

– Ну… он уже старый…

– И что?! Может, кто-то другой… Они там все уже старые…

– Я думаю, что все-таки Брежнев.

Мы с Таней слушали красивую и грустную мелодию. Она сменилась другой, показавшейся мне фальшивой.

– А почему не передают, что… он умер? – спросила Таня.

– Скорее всего, завтра скажут.

Утром Таня сразу включила приемник. Еще и 8 не было. Траурная и просто грустная музыка звучала без конца. Она все слушала. Наконец, где-то в 11 сообщили. Таня выглядела растерянной. Почти плакала. Я не ожидал такой реакции:

– Эй, не грусти! Просто Брежнев… Генсек… Нового выберут: Андропов есть, Громыко, Черненко…

Таня мотнула головой:

– Тут и моя жизнь. Вся молодость. И то… что было потом…

Я все еще не понимал, к чему она.

– Конечно. Но ведь так всегда. – сказал я, – Не бери в голову! Мы живем в одно время с разными людьми. Кто-то умирает, кто-то остается…

Таня перебила меня:

– Но мне было обидно! Очень!… Тренировки до потери сознания… Надежды… Первые серьезные медали… А потом понимаешь, что ничего не изменится… Наверно, я плохая спортсменка, но мне всегда было мало только спорта…. Я плохо выражаюсь!… Ну, как будто было что-то еще, за что я не могла зацепиться, сколько бы ни старалась…

Почему-то я вспомнил историю про Пикассо в Париже. Как ему позвонили в дверь мастерской, он открыл, узнал, что фашистская оккупация закончилась и молча вернулся к работе. Вкроятно, того, на что намекала Таня, просто не существует. Но и мне это чувство невозможности было знакомо.

– Я словно билась о какое-то стекло… – продолжала Таня, – И меня отбрасывало назад. Я пыталась поговорить об этом с другими… с подругами, родственниками, мужчинами… Но им было… все равно. Они вроде как и не замечали… И чем дальше, тем больше… Я понимаю, что бухала и старела, но мне казалось, что вместе со мной старел и весь мир. Что-то покидало его. А взамен не появлялось ничего… У всех какая-то грусть и отчаяние, полное безразличие…

Внезапно Таня спохватилась:

– Слушай, я, может, зря тебе болтаю?! Откуда ты знал, что Брежнев умер? Может, ты из органов?!

Я рассмеялся:

– Конечно, из органов. У меня есть почки и печень, легкие… Возможно, мозги!… Я состою из органов…

– Да, нет!.. Я серьезно!… Ты ведь все знаешь откуда-то!… И песни поешь заграничные, и трусы фирменные носишь! И Виктор твой… Вы с ним два сапога пара. Даром что родственники! Все темните. Вы точно сексоты!.. Или шпионы!

Она произнесла последнее слово через «ё». Я покатывался со смеху:

– Прекрати, прекрати!.. Это все логично!..Насчет Брежнева… Нетрудно догадаться!

– Ты еще скажи «совпадение»!… А откуда у тебя деньги?! Ты ж нигде не работаешь!

Ее правда. Это должно было вызывать подозрение.

– Нууу… А откуда деньги У ТЕБЯ?! Ты ведь тоже не работаешь! Может, это ты – сексотка?.. Хотя, нет, ты – сексопилка!

Мы уже смеялись вместе. Нехорошо получается: Брежнев помер, Болдырев хрен знает где, а мы тут ржем. Впрочем, пофиг… На них обоих… Много чести!…

Я взглянул в окно и замер. Там было на что посмотреть – к нам ковылял Болдырев. Он уже и калитку открыл…

Мы выбежали наружу:

– Где вы были?!

Выглядел он неважно, но лучше, чем в тот раз, когда мы ездили с ним к Лере.

– Я был… далеко…

– Мы беспокоились!.. – начала Таня, но остановилась. Явно про сексотов подумала. Его «далеко…» наводило на такие мысли. Не самые приятные для меня. Выходило, что мы опять темним.

Чтобы отвлечь ее, я набросился на Болдырева:

– Правда, Семеныч… – сам удивился, что назвал его так, – Это глупо! Почему не предупредить?! Мы искали!.. Пол-Москвы облазили! А теперь… «Далеко». И все на этом?!

– Я не планировал… уезжать… Так получилось…

Болдырев собрался с духом:

– Я был дома… У нас дома…

– В смысле? В Баку? – я вспомнил нашу старую легенду.

Он не ответил. Гнул свое:

– Я… от всего отказался… Больше у меня… ничего нет…

Мы с Таней переглянулись:

– Значит, вам некуда пойти?

– Да… Пока некуда… Если вы не против… я могу?.. пожить у вас… пару недель?..

На самом деле, я почти закончил свой рассказ. Меня до сих пор вышибает, когда я начинаю думать, что было дальше. И что это все уже в прошлом. Я тогда сижу часами и пялюсь в окно, как болванчик. Болезненная тема еще, слишком болезненная.

Конечно, Болдырев остался у нас. И, конечно, это было не две недели или три. Прошел месяц, другой миновал, вся зима… «Так вот ты какой, 1983 год!..» – думал я. Я же его не помнил… Где-то в Кремле Андропов почесывал голову, пытаясь понять, что же с нами произошло. А где-то в московской новостройке агукал маленький я, рассматривая из колыбели пятна света на потолке и слушая, как лает собака.

Большой я, между тем, иногда чистил снег, иногда готовил, иногда читал книги, иногда занимался любовью. Таня поехала в Загорск, записалась в библиотеку и привезла мне Хэмингуэя, Стендаля и Толстого. Воннегута и Сэлинджера в местной библиотеке не было. Записалась она, кстати, по выдуманному адресу. Тоже диверсант!

Еще на даче мы с Таней нашли атлас РСФСР и играли в «угадай город». Смысл такой: один загадывает город из атласа, но называет его как-нибудь иначе. Описывает его, переставляет слога в названии, предлагает ассоциации. Другие должны отгадать. Например, Соликамск можно загадать, как горький город на большой реке, 100 км от Урала налево. Ну, или просто «Лосимакск», если думать неохота.

Семеныч… То есть, Болдырев, у нас ожил. Пришел в себя. Видимо, как-то справился со своей Mea Culpa. А, может, его грело осознание, что он теперь ближе к Лере. Он ведь раньше так и говорил.

Между прочим, Болдырев оказался полезным жильцом. Починил вторую печку, законопатил окна и щели. Теперь в доме стало намного теплее. Действительно, можно жить и зимой!.. Он даже трубы обернул изоляцией, чтобы вода не замерзла.

– Летом… надо будет… слазить на крышу… и переложить… шифер… – пыхтел он, – Видите подтеки… на стенах?!… И в чулане… я был!.. там тоже вода…

Я и Таня кивали. О таких вещах мы не задумывались. Но Болдырев, как и многие старики, полюбил возиться на даче.

Мы хорошо ладили втроем. Всю зиму радостно ковыляли по даче, прихрамывая: мы с Таней на одну ногу, Болдырев – на другую.

– Банда хромых, – любил шутить я, – и все – в жутких обносках.

Конечно, у нас были и трения. Болдырев по-дурацки расставлял чашки и другую посуду на кухне, прежде чем помыть их. Занимал весь стол и плиту. Пройти мимо было опасно – так и сшибешь что-нибудь.

Его, в свою очередь, раздражало, что мы курим в доме. Прямо он этого не говорил, но начинал сильно сопеть и покряхтывать, стоило зажечь сигарету. Особенно нам доставалось по ночам, когда мы курили в своей жарко натопленной комнате. Тут он давал себе волю, буквально отрывался – из его комнаты снизу слышались громкие вздохи, кашель, он бесконечно ворочался и стонал.

Еще я заметил, что о серьезных вещах Таня чаще разговаривает с Болдыревым, чем со мной. Мы с ней, по большей части, просто болтали. Меня это задевало. Тут была не только ревность, но и самолюбие. Он, конечно, умудренный опытом старик, кандидат исторических наук, изобрел машину времени… Но, если разобраться… Фигни-то он понаделал хоть отбавляй. Мою старую жизнь поломал, например.

С другой стороны, я был рад, что они подружились. Каждый из нас прежде был очень одинок. Оторван от других людей, замкнут, разочарован. А здесь – мы нашли друг друга. Получался этакий треугольник – довольно корявый, но все же… Для нас это был едва ли не идеальный вариант. Меньше чем семья, больше чем собрание анонимных алкоголиков. Самое то, чтобы снова почувствовать вкус к жизни.

Болдырев никогда не предлагал мне вернуться в будущее. Понял, что я хочу остаться здесь. Ну, а я понял, что он там побывал после визита к Лере.

– Решил проверить… работает ли… – сказал он. – Поехал на Таганскую… сел напротив Икара… В 0:21 меня… закинуло обратно.

– Ну, и каково там?

– Тут надо… понимать… Что будущее… может быть… разным…

Я не врубился. Он попытался объяснить:

– Вы попали… сюда в сентябре, а там… был…

– Ноябрь, – подсказал я.

– Да, ноябрь… Сейчас здесь уже март… Семь месяцев вы здесь… Значит, и там… семь месяцев… прошло… Если вас отправить… туда… прямо сейчас… будет… – он посчитал на пальцах, – будет май…

– Угу.

– А для меня…

Он замолчал. Что-то высчитывал:

– Это будет январь…

– В смысле?!

– Я вернулся… сюда… из апреля… а здесь был конец июня… почти тот же день… когда мы сделали снимок…

– Тот, из которого вы потом сделали тантамареску?

– Да… Но я уже был… здесь до этого… Первый раз… я… появился здесь… тоже… в конце июня…

– Так, значит, вы могли видеть себя – того себя, который здесь был в первый раз?!

Это открытие взбудоражило меня. Казалось невероятным. Один и тот же человек из будущего в прошлом. Два доппельгангера… Охотятся за третьим, который моложе… А ведь есть еще я…

Ну, и набилось же нас здесь – пришельцев из будущего! Как пассажиров в советском автобусе в утренний час пик.

– Конечно… – сказал Болдырев, – я видел себя… старого себя…

– Ну, и как?! Как?!!!

Болдырев пожал плечами:

– Как будто… посмотрел… на свою фотографию… которую сделал… год назад… на документы… И понял, что ты… еще постарел…

Спустя несколько дней, я вспомнил, что на вопрос о будущем он мне так и не ответил.

А потом мы с Таней поехали к ее троюродной тетке. На юбилей. Я ведь считался дальним родственником теткиного мужа – первого из трех и, к тому же, покойного – вот Таня и потащила меня с собой.

Вообще, мне эта затея не нравилась. На даче я почти забыл, что притворяюсь и выдаю себя за другого. Это было неважно для нас. В конце концов, у человека есть только его тело и, хорошо еще, если пара собственных мыслей годам к пятидесяти.

Теперь мне надо было снова включаться в игру. Держать ухо востро. Нести всякую ахинею, если спросят. Это разрушало нашу зимнюю сказку – причем, на стадии жили-долго-и-счастливо сразу. А хуже всего, что Таня при этом присутствовала. Я решил, что надо будет ей рассказать правду как можно скорее. Какую-нибудь упрощенную версию…

Но я зря волновался. Обо мне и первом муже говорили очень мало. Двое других мужей тетки – оба тоже бывшие, но вполне живые – присутствовали на юбилее и едва не подрались. Я скучал. И, конечно, объелся. Еле ноги передвигались. В туалет нормально не сходишь… Водки и шампанского было много. Мы с Таней хорошо выпили. Напоследок тетя дала ей денюжку, и пока мы шли к метро, я Таню подкалывал: мол, понятно теперь, на что живешь!…

Мы сели на «Выхино». Я быстро уснул, положив Тане голову на плечо. Странный жест для тех времен?.. Или нет?.. В любом случае, пошли они!..

На «Таганской» Таня меня растолкала – пора делать пересадку на «кольцо». Мы вывались из вагона, и я заметил, что у меня развязался шнурок на ботинке. Лавочки поблизости не было. Так что я присел просто на корточки. Во что бы то ни стало я должен был завязать этот чертов ботинок… Ботинок из будущего!.. Интересная у него судьба…

Я возился со шнурком. Пьяные пальцы не очень хотели двигаться. Таня ждала рядом, держа в руках свое пальто. Я поднял глаза на нее и улыбнулся. Затем сфокусировал зрение на то, что было позади Тани, и увидел, что сижу напротив панно с падающим Икаром. Машинально перевел взгляд на табло с часами. Время как раз менялось с 0:20 на 0:21… «Ах, ты ж!..» – мелькнуло у меня в голове. Я успел подумать, что надо вскочить на ноги, или упасть… И еще: «Может, не сработает?..» Но сверкнула вспышка, и я почувствовал, что проваливаюсь куда-то… Словно под снег!… Вокруг все исчезало… Я продолжал падать… Падать… Потом… Бац! Опять вспышка!… Резко заболела голова, меня затошнило… Свет, звуки, запахи!… Все вернулось!..

Я увидел кабинет Болдырева в нашем институте. Я понял, что чертова тантамареска для путешествия во времени сработала!

Возможно, всему виной было то, что когда я оказался в будущем, я запаниковал. Замахал руками, повалился на пол, вскочил… Попытался снова усесться… Мне казалось, я успею. Мой перелет сюда занял меньше минуты… Я смогу переместиться назад!.. Портал открыт!..

Но я был неаккуратен. Я сшиб большую фотографию Болдырева и Леры – то есть, саму тантамареску… Опрокинул старые открытки, фальшивую стену из кафеля, пару пластинок зарубежной эстрады, другие артефакты прошлого… Какой-то транспарант… Но напряжение в машине еще было!… Я попытался все поставить на место… Меня дернуло током! И тут же вся эта конструкция загорелась.

Какое-то время я старался сбить пламя руками. Потом просто стоял и смотрел, как все горит. В голове возник образ из «Бойцовского клуба» – в конце, где рассказчик и Марла Зингер смотрят на исчезающий мир, держась за руки… Вот только моей Марлы Зингер рядом не было. И держать за руку мне было некого.

Когда я говорю «оказался в будущем», я имею в виду нашу привычную реальность. С интернетом, смартфонами, сэлфипалками и прочей ерундой.

Я также имею в виду психиатрическую лечебницу, куда меня поместили после того, как нашли в кабинете Болдырева. В кабинете бушевал пожар, включилась аварийная сигнализация, а я лежал на полу, задыхаясь от ядовитых газов. Ни тантамарески, ни других артефактов уже не было. Только кафель от фальшивой стенки и пара металлических штуковин.

Меня быстро откачали, но я находился в каком-то кататоническом отчаянии. Психические реакции у меня почти отсутствовали. Я тупо смотрел прямо перед собой. Взгляд у меня, наверно, был такой же, как у той старухи, которую мы видели с Болдыревым в больнице у Леры. Однако, мне кажется, я понимал все, что происходило, все, что со мной делали. И не проронил ни звука.

В конце концов, меня доставили в эту психушку. Кормили через трубочку и кололи всякими лекарствами. Я от них немного растолстел.

На самом деле, у нас тут неплохо – в нашей дурке. У меня, например, одноместная палата – настоящий шик.

Я давно пришел в себя. Ожил. Ем сам, принимаю кучу таблеток, гуляю по этажам и в больничном парке. Мой лечащий врач заставляет меня писать. Принес старенький ноут (еще на Висте) и требует, чтобы я хоть час в день писал – исторгнул свою историю. Говорит, так каждому надо – даже тем, кого официально психом не считают. Но я подозреваю, что в юности он сам хотел стать писателем, но что-то там не срослось. Чот-там-такое…

Для меня писательская терапия, похоже, работает.

Когда я попал сюда, у меня с собой из документов был только паспорт Болдырева – советский. Поскольку я молчал и ни на что не реагировал, меня записали под этим именем. Потом все выяснилось, но больничный персонал по привычке зовет меня «Болдыревым».

Кроме паспорта, у меня в карманах нашли старые деньги – в основном, мелочь – и билет на электричку, датированный 1983 годом. Была еще пачка сигарет «Новость» – в мягкой пачке, Росагропром РСФСР, таких больше не делают… В общем, вопросов ко мне много. Я для всех врачей, сестер и санитаров в этой больнице – человек-загадка. В путешествия во времени они, конечно, не верят.

Моя болезнь потихоньку отступает. Приступы бывают, но уже не так часто, как раньше. Только если я даю себе волю… Я тогда просто сижу и пялюсь в окно часами, а то и целый день. Почти ни на что не реагирую. А в моей голове крутится «старый» фильм. Как мы жили вместе: я, Таня, Болдырев… Много очень хороших вещей происходило. Мы заботились друг о друге. А потом… Словно смерть. Или убийство. Или война. Так нелепо… Мой врач сказал санитарам, чтобы во время приступов меня оставляли в покое. Никаких лекарств по графику и никаких процедур. Никакого давления.

Конечно, мне повезло, что я пока здесь. Тем более, если посмотреть, как все разворачивается за воротами нашей психушки. Болдырев был прав в своей оценке происходящего – там… все довольно плохо. Но есть надежда! Как всегда…

Иногда я думаю, что виноват в этом: все, что мы делали в прошлом… Я и Болдырев… Связь времен, Mea Culpa…

Впрочем, мне почти все равно! Я уже не могу ничего изменить… Я только надеюсь… что Таня… выдержала, когда меня вдруг не стало. А Болдырев сумел о ней позаботиться. И она о нем.

Я долго не знал, как закончить свою историю о путешествии в эпоху Застоя и обратно. Однако вчера сама жизнь подсказала мне ответ. И он – невероятный! Слащавый и глупый!.. Ну, и ладно!.. Ладно!.. Кто я такой, чтобы спорить с жизнью?!… Ха-ха-ха!…

Так вот, вчера… Вчера у нас появилась новая медсестра или, как тут принято говорить, нянечка. Ей за семьдесят, она хромает, но сейчас даже пенсионеры стараются где-то подрабатывать.

Вечером нянечка принесла мне таблетки.

– Вы, – говорит, – …?

Она назвала мою настоящую фамилию, не «Болдырев», как меня все зовут здесь. Поэтому я не обратил на нее внимания. Продолжал смотреть в экран. Втайне от врача и сестер я поигрываю в «Косынку» и «Солитер» – делаю вид, что пишу… Потом я услышал:

– О, господи!

Я повернулся. Нянечка уже едва стояла на ногах… Да, и я чуть не упал. Это была Таня!.. Моя Таня!.. Моя?!… В любом случае, та самая!… Собственной персоной!.. На 40 лет старше!… Было странно взять ее за руку.