Их — Шелли, Мэри и ее сводной сестры Джейн — побег из Англии начался 28 июля 1814 года в четыре часа утра. По правде говоря, Шелли собирался выкрасть из дома своего кумира, философа и писателя Уильяма Годвина, только его дочь Мэри. Именно ей ровно месяц назад он поклялся в вечной любви на могиле ее матери Мэри Уолстонкрафт. Злые языки после утверждали, что Мэри отдалась ему прямо на траве кладбища церкви Сент-Панкрас, но это не так. Почему выкрасть? Что мешало аристократу Шелли, хотя и выгнанному с позором из Оксфорда за атеизм, но все же будущему баронету и богачу, как все предполагали, жениться? Увы, он уже был женат на дочери торговца Гарриет Уэстбрук — и точно так же тремя годами раньше тайком увез шестнадцатилетнюю девушку из лондонского дома отца в Шотландию, где 28 августа 1811 года и был зарегистрирован их брак. У них родилась дочь Ианта, и в марте 1814-го, то есть за три с небольшим месяца до побега с Мэри, Перси и Гарриет обвенчались в лондонской церкви, чтобы Ианта не считалась незаконнорожденным ребенком. Увы, та же причина заставила когда-то сочетаться законным браком и родителей Мэри. Эти слепые следования букве закона и людской молве имеют мало общего с настоящей любовью и слишком часто приводят к несчастьям. Умолчим пока о том, что в момент побега Мэри и Шелли Гарриет ждала второго ребенка (он родился в ноябре), иначе невольно примкнем к лондонскому обществу, назвавшему Шелли после этого события исчадьем ада.

Семнадцатилетняя Мэри была страстно влюблена в уже знаменитого поэта, она зачитывалась его стихами и поэмами, но страшилась предать отца. Зато Джейн, дочка новой жены Годвина, давно рвалась из дома: с отчимом ее ничего не связывало, а мать с ее вечными жалобами на безденежье ей смертельно надоела. Поэтому она и упросила сестру позволить ей присоединиться к влюбленной паре — и надо было быть поглощенной одной лишь философией и литературой, витающей в облаках Мэри Годвин, чтобы на это согласиться. Вот и теперь Джейн не задумываясь прыгнула в поджидающую их карету и с ужасом увидела, что Мэри со всех ног помчалась обратно — правда, всего лишь для того, чтобы оставить отцу на столе прощальную записку. В доме все еще спали, и никто ничего не заметил.

На этот раз Шелли вез возлюбленную не в Шотландию (брак все равно был невозможен): он выбрал Францию — родину свободы и прав граждан, как ему казалось, и, кроме того, туда отправилась в свое время мать его избранницы — Мэри Уолстонкрафт.

Если бы новая влюбленная пара потрудилась перечитать работу Уолстонкрафт «Исторический и моральный взгляд на французскую революцию», то, возможно, выбрала бы другой маршрут, но им было не до того. Сейчас они тряслись в карете на пути в Дувр (75 миль от Лондона) и даже не глядели в окно, опасаясь погони. В Дувре без промедления наняли рыбацкую лодку и потребовали тотчас же везти их во Францию.

Ночью начался шторм, и утлое суденышко бросало из стороны в сторону. Если бы не темень и сильный ветер, матросы наверняка были бы впечатлены представшей перед ними картиной. Высокий стройный Шелли с густой копной вьющихся волос и горящим взором стоял на самом носу шхуны и, казалось, не замечал, что волны окатывали его с ног до головы и его плащ уже промок до нитки. Перси испытывал экстатический восторг от разгула морской стихии (он ее никогда не боялся, что в конце концов его и погубило) и упоение от очередного побега. Бледная как полотно Мэри — а она тогда была хороша: белокожая, с высоким лбом и большими карими глазами — лежала прямо на палубе и умирала от страха и морской болезни. Ей было так плохо, что Шелли в какой-то момент сел рядом и положил ее голову себе на колени, да так и просидел до самого берега. И только ловкая маленькая Джейн не теряла самообладания ни на минуту и даже кокетничала с капитаном. Экипаж решил, что те двое точно чокнутые, а вот эта не даст себя в обиду и к тому же прехорошенькая, поэтому ей одной предложили огромный брезентовый плащ с капюшоном, под которым Джейн было сухо и отчаянно весело. Приключение обещало стать головокружительно интересным! Наконец странная троица, похожая на выкупавшихся в луже воробьев, сошла на берег в Кале, где Перси снял комнаты в самой дорогой гостинице «Дессан». (Деньги, пока они у него были, он тратил легко, и в конце путешествия они уже считали каждый пенни или сантим, как во Франции.) Не успели беглецы прийти в себя, как слуга известил, что прибыла «полная леди» и требует встречи со своей дочерью.

Это была мачеха Мэри и мать Джейн, Мэри Джейн Годвин, — пестро одетая дама в очках с зелеными стеклами (сама она считала такой стиль художественным, подчеркивающим ее близость к литературным кругам). В сложившейся щекотливой ситуации ее интересовала только собственная дочь — она, сама родив двух детей вне брака, слишком хорошо знала, как подобные обстоятельства сказываются на репутации. Она видела, что Годвин потрясен поступком родной дочери и своего покровителя (Шелли давно уже помогал ему выпутываться из финансовых затруднений), но как раз эти обстоятельства волновали ее меньше всего. Соблазнив и опозорив Мэри, полагала миссис Годвин, Шелли наверняка будет более щедр по отношению к ее отцу. Джейн вызвали из ее комнаты, и около часа мать убеждала ее немедленно вернуться. Неожиданно появился Шелли и очень вежливо попросил разрешения прогуляться с Джейн хотя бы полчаса. Мать согласилась, надеясь, что ему нужна только Мэри и Джейн он легко отпустит.

— Ты испугалась и хочешь сдаться?

— Я не знаю.

— Но послушай, речь вовсе не о бегстве влюбленной пары. Нас трое, не забывай об этом. И нет ничего важнее того, о чем мы часами говорили в Лондоне. Вспомни: презрение к рабству, новая осмысленная жизнь! Страсть, свобода — и никаких цепей! Разве не об этом мечтала Мэри Уолстонкрафт? Иногда мне кажется, что ты больше на нее похожа, чем Мэри.

Это был аргумент. Конечно, Джейн была влюблена в Шелли — и вдруг такое. Хорошо, что Мэри не слышала. Но почему Шелли так не хотел отпускать свою спутницу обратно в Англию?

Миссис Годвин уехала ни с чем. Она была в ярости еще и оттого, что двенадцатилетняя война с падчерицей кончилась для нее полным поражением: Мэри не просто вырвалась из-под ее власти, но и увезла с собой ее единственную дочь. У нее осталось лишь одно оружие — перо: вторая жена Годвина была литературно одарена и даже писала книжки для детей. Она разослала гневные письма всем друзьям семьи, обвинив Мэри и Шелли в растлении своей собственной дочери. Жена Шелли Гарриет заявила, что Годвин продал Шелли двух своих дочерей за 1500 фунтов. А отец поэта сэр Тимоти в письмах называл Мэри и Джейн не иначе как «whores» («шлюхи»). Но им было уже все равно: 2 августа 1814 года они приехали в Париж.

В сущности, им не повезло так же, как и матери Мэри. Та прибыла в столицу Франции в декабре 1792-го — через месяц как раз казнили Людовика XVI, — когда великие идеалы свободы, равенства и братства все очевиднее окрашивались кровью. Через двадцать два года ситуация изменилась в корне. Париж и вовсе был готов забыть об этих идеалах — он опять погружался в хаос и смуту: поражение и отречение Наполеона означали конец войны, но истощили страну и нанесли страшный удар по национальной гордости французов. На смену якобинцам пришли роялисты, мечтающие о реставрации. Троица бежала от скуки и чопорности «приличного» английского общества — а увидела на парижских улицах модно одетых мужчин и женщин, те пили кофе и флиртовали, как будто никакой революции не было вообще. В своих закрытых до подбородка платьях и черных шляпках Мэри и Джейн выглядели школьницами и безнадежными провинциалками.

Как быстро поменяли парижане свои привязанности! Еще вчера они кричали «На фонарь!», призывая к расправе над аристократами, а сегодня расклеивали на стенах домов листовки с воззванием короля Людовика XVIII, обещавшего в случае своего восхождения на престол мир, свободу и сохранение прав на собственность. Он был братом казненного Людовика XVI и предусмотрительно покинул Францию в 1791 году, а с 1807-го и вовсе жил в Англии, восхищаясь как раз теми самыми порядками, которые Шелли ненавидел. Ровно за четыре месяца до появления здесь Шелли со спутницами в Париж вошли союзнические (русские и прусские) войска — они ждали сопротивления, но увидели одни только белые флаги. Вот как полковник русской армии Михаил Петров, служивший в 1-м егерском полку, вспоминал о тех событиях: «После парада государь наш почти на руках парижан внесен был и с верховою лошадью к квартире его, в дом Талейрана, находившийся на площади Людовика XV… народ французский… кричал „Виват, ура!“, целовал руки, ноги его и даже его прекрасного белоснежного коня Марса». И далее: «Наконец, чтобы доказать свою приверженность нашему государю, парижские граждане ринулись с воплем от Талейранова дома на Вандомскую площадь — и там стоявшую на монументальной колонне статую Наполеона, опутав кругом шеи канатными арканами, принялись тащить долой на землю…» Уже в следующем веке во время Второй мировой войны Париж снова не слишком будет сопротивляться завоевателям — не в этом ли секрет сохранения и процветания самого красивого города мира?

Но Шелли и Мэри все это совершенно не интересует — у них первая брачная ночь в Париже, в «Hôtel de Vienne», что в самом дальнем конце квартала Марэ! Ночь со 2-го на 3 августа 1814 года. Джейн пока спит в соседней комнате. Интересно, что она думала о происходящем за стенами — или просто крепко заснула от усталости? Тем не менее именно она поинтересовалась у Шелли на следующее утро: что у них с деньгами? Ведь надо же где-то завтракать и обедать. Выяснилось, что он почти все уже потратил — но тут же нашел некоего банкира, который ссудил им 60 фунтов под его благородное имя. Вчера за такое имя во Франции могли повесить, сегодня оно было паролем в мир привилегий. В том, как часто это имя Шелли помогало и как играючи, не сильно переживая, он выпутывался из самых сложных финансовых ситуаций, мы убедимся еще не раз.

Жизнь в долг, нежелание задуматься о завтрашнем дне и более чем свободные нравы не были изобретением нашего поэта. Это был дух английской эпохи Регентства, когда при психически нездоровом отце короле Георге III фактически правил его сын Георг IV принц Уэльский, кутила и выпивоха, имевший множество любовниц и обожавший азартные игры. Кумиром общества становится тогда Красавчик Браммелл — первый в мире денди, отменивший парики, заставивший джентльменов каждый день мыться и носить черный костюм с галстуком (что, между прочим, многие из них делают до сих пор). С ним приятельствовал не только принц Уэльский, но и Байрон, который считал, что в современном ему обществе есть всего три великих человека: Наполеон, Браммелл и сам Байрон. Эта жизнь на последнем дыхании, на грани нервного срыва была восхитительна и романтична, но кончилась плохо: Браммелл бежал от долгов в Париж (и он тоже!), где, нищий, умер от сифилиса в психиатрической больнице. Шелли и Байрона эта судьба, по счастью, миновала: один погиб совсем молодым, а второй умер от лихорадки, не успев продать все свое имущество в Англии ради освобождения греков.

Но пока что наши беглецы торопливо и без всякого сожаления покидают Париж, посчитав сады Тюильри неухоженными, а гостиницу — грязной и душной. Решено ехать вглубь страны. В отеле им советуют нанять карету, но Перси и Джейн (у Мэри болела голова) идут на рынок и… покупают осла. В конце концов, им было соответственно двадцать два года (Перси), семнадцать (Мэри) и шестнадцать (Джейн) лет! Искатели приключений вечны и восхитительны во все времена. Дальше их путешествие становится похоже на итальянское кино эпохи Феллини и Росселлини: по разоренным войной дорогам французской провинции медленно бредет осел, нагруженный книгами и коробками с одеждой, а рядом плетутся трое путников. Пыль везде — на их дорожной одежде, на рыжих волосах Мэри и черных — Джейн, от пыли слезятся глаза и першит в горле. Хочется пить, но надо идти — куда, они и сами не знают. Увы, Шелли плохо разбирался в ослах, поэтому им попался дружелюбный, но очень упрямый экземпляр, который останавливался то и дело как вкопанный и категорически отказывался двигаться дальше. Измучившись вконец, они продали осла — и купили мула. Не успели навьючить на него поклажу, как Шелли повредил лодыжку. Теперь он сам восседал на животном, как какой-нибудь восточный правитель, а девушки тащили тюки и коробки. Вот она, плата за любовь и свободу! Прибавим еще сожженные дома вокруг (постарались казаки) и погибший урожай местных жителей, у которых не выпросить было и стакана молока, а если они делились хлебом, то требовали за это огромные деньги. Встречались и беглые солдаты, так что приходится благодарить судьбу, что молодые люди вообще уцелели. Трио ночевало в сараях и амбарах не раздеваясь, пока наконец не прибыло в Труа, в 100 милях восточнее Парижа. Центр провинции Шампань, между прочим, — но шампанским их никто не встречал. Здесь удалось остановиться в гостинице, хотя выспаться опять не получилось: посередине ночи из комнаты Джейн раздался страшный крик. По ее лицу, как она утверждала, пробежала огромная крыса — и девушка решительно перешла в другую комнату и легла в кровать Мэри и Перси, расположившись посередине. Об этом происшествии вспоминали в своих дневниках все трое — но умалчивали, как часто подобное повторялось потом.

Наконец Франция им надоела: ожиданий свободолюбивых и романтически настроенных молодых людей она не оправдала. Решено было отправиться в Швейцарию — родину благородных джентльменов, если верить роману «Флитвуд» отца Мэри Уильяма Годвина (сам он, правда, в Швейцарии никогда не был). Книги в то время действительно определяли судьбы людей. Наняли экипаж с возницей. По дороге произошла первая серьезная размолвка между влюбленными. Жара стояла невыносимая, и, увидев живописный лесной ручей, Шелли велел остановиться и предложил Мэри раздеться догола, лечь в этот ручей, а потом он, Перси, осушит ее нежную кожу травой и листьями. Она станет частью природы — может ли быть что-то лучше? Но измученная тяготами пути и грустная оттого, что ее ожидания во многом обмануты, Мэри категорически отказалась. Она утверждала, что ее увидит возница и это неприлично. О, именно тогда она задумалась: нет, я не могу этого сделать! Я сама себе не могу разрешить такое, иначе это буду уже не я. Самоограничение, самозапрет. Раньше все это было мне неведомо. Именно поэтому я и решилась обмануть отца, который обожает меня.

Пока Мэри предавалась невеселым размышлениям, Джейн не мешкая ни минуты разделась, прыгнула в воду и улеглась прямо на каменистое дно ручья как утопленница. Вода перебирала ее волосы подобно водорослям, смуглое изящное тело было само совершенство — возница и впрямь не мог оторвать от нее глаз. Сама того не подозревая, конечно, Джейн в точности воспроизвела композицию будущей знаменитой картины художника-прерафаэлита Милле «Смерть Офелии». Вот только Офелия на полотне была в платье, а Джейн — обнажена: куда более эффектный и провокативный сюжет! Жаль, что Милле в 1852-м до этого не додумался. Шелли был в восторге и, хотя он не стал украшать обнаженную Джейн листьями и цветами, зааплодировал, сказал, что прекраснее картины еще не видел. Мэри впервые пожалела о том, что они уехали из Англии не одни. В швейцарский Бруннен на берегу Фирвальдштетского озера она приехала грустная. У нее начались головные боли, на руках появилась экзема (что неудивительно, потому что мыться в дороге было негде), и чашка крепкого ароматного английского чая казалась ей пределом мечтаний.

Чтобы ее подбодрить, почти все оставшиеся деньги Шелли потратил на аренду дома на озере сроком на шесть месяцев. Они даже купили мебель. Но зарядили дожди, а чтение Тацита нагоняло тоску — и они решили вернуться домой. Первой это смутное всеобщее желание озвучила опять-таки Джейн — и вот, легкомысленно бросив и дом, и купленную обстановку, беглецы отправились в обратный путь. На этот раз на корабле, идущем по Рейну. И там, уже на немецкой земле, Мэри увидела замок Франкенштейна. Никто, конечно, тогда и предположить не мог, что с этим именем будет связана самая знаменитая ее книга и одна из самых известных книг в мире вообще!

О том, как Мэри Годвин была тогда раздражена и сердита, свидетельствует запись в ее дневнике, относящаяся к людям вокруг: «Нашим единственным желанием было уничтожить этих грязных животных. Воистину Богу легче было бы создать новых людей, чем пытаться облагородить таких монстров, как… эти отвратительные существа». Перевод дословный — в очередной раз, читая дневники и письма знаменитых англичан, поражаешься их прямоте и даже грубости. Вот уж где проявилась их привычка называть вещи своими именами!

Во время остановки в Гернсхайме, недалеко от Маннгейма, они с Шелли сбежали от Джейн и отправились на прогулку. Увидели вдалеке зубчатые башни старого замка — за несколько монет трактирщик рассказал им его историю: это замок Франкенштейна, с XIII века он принадлежал немецкому роду Франкенштейнов, но прославился тем, что здесь в 1673 году родился знаменитый алхимик Иоганн Конрад Диппель. Он был одержим идеей воскрешения мертвой материи, искал вечную жизнь и проводил в замке многочисленные эксперименты над фрагментами человеческих тел, которые находил в заброшенных могилах на местном кладбище. Диппель мечтал купить замок в обмен на тайну изобретенного им «эликсира бессмертия» — специального масла, сваренного из крови и костей животных. Средство это известно и сегодня как «диппелево масло» и даже используется в медицинских целях — разумеется, не для воскрешения мертвых. Замок же давно разрушен, окружен густыми лесами, и в нем никто не живет.

Мэри наотрез отказалась отправиться туда даже с провожатым, но спросила Шелли: «А если бы Диппелю удалось добиться своей цели, каким бы он был, этот гомункул, созданный из ничего искусственный человек?» Она была в курсе последних достижений науки. Она ходила в лондонский Королевский институт на лекции Гемфри Дэви о чудодейственной силе электричества, и его убежденность в том, что научные открытия перевернут мир и дадут божественную силу тому, кто овладеет их тайнами, заворожила ее.

Но сейчас Мэри думала о себе: вот мечтаешь об одном, а получаешь другое. Придумываешь себе идеального мужчину, а потом понимаешь, что перед тобой таинственный незнакомец. Она, в отличие от Перси и Джейн, с детства любила готические романы, полные тайн и ужасов, и всю обратную дорогу молчала и думала, что и сама могла бы написать нечто подобное. О, это будет горький и печальный рассказ! Ей даже казалось, что на берегу реки она видела страшную тень, следовавшую за их судном по пятам. Мэри сотрясал нервный озноб, хотя солнце припекало, и она куталась в шаль и ни с кем не хотела разговаривать.

Но судьба посмеялась и предложила ей пока что иной, более традиционный путь создания нового человека: в Германии Мэри поняла, что беременна. И эта новость ее не обрадовала.

В Лондоне сначала поехали в банк, откуда Шелли вышел белый от злости. Выяснилось, что за время его отсутствия Гарриет сняла все деньги с его счета. Он вскочил в экипаж и не раздумывая крикнул вознице: «На Чапел-стрит возле Гросвенор-сквер!» Они направились в престижный лондонский район Мейфэр (Mayfair). Там, рядом с построенной еще в 1731 году англиканской капеллой Grosvenor, жила вместе с родителями, дожидаясь родов, Гарриет Уэстбрук, в замужестве Шелли. Ее отец был процветающим торговцем недвижимости и держал кофейню на Гросвенор-сквер. Там часто бывали представители лондонской знати, и это обстоятельство сыграло с ним злую шутку: он мечтал, чтобы его хорошенькая дочь вошла в мир аристократов, отдал ее в дорогую школу для девочек в Клапеме, где она познакомилась с сестрой Шелли Хелен, и всячески поощрял ее подростковую дружбу с сыном баронета. Конечно, он сразу признал их шотландский брак, чего не скажешь о семье самого Шелли. Теперь его девятнадцатилетняя дочь в одиночестве ожидала второго ребенка и в какой-то степени расплачивалась за родительские амбиции. Мистер Уэстбрук меж тем давал ей наставления:

— Ты должна вернуть его во что бы то ни стало. Эта девчонка, с которой он сбежал, скоро ему надоест, как пить дать. А вы обвенчаны, и если ты родишь сына, то сердце сэра Тимоти растает и он признает тебя и внука. Отдай Шелли сейчас часть денег, немного, просто чтобы он не умер с голоду. Нам не нужны скандалы, их и без того уже было много. И главное — скрепи свое сердце и встреть мужа с улыбкой.

Гарриет так и поступила, хотя ей хотелось вцепиться в его кудрявые волосы и долго вырывать их по одному. Поэтому Шелли через два часа вернулся к испуганным Мэри и Джейн, ожидающим его на улице вместе с матросом, посланным капитаном, — за переезд в Англию они не расплатились, не было ни гроша! — вполне умиротворенный. Чего только не передумала Мэри за это время: что он бросит их с Джейн и вернется к жене или — что еще хуже — предложит жить всем вместе, вчетвером! Она слишком хорошо знала его мечты об обществе свободных людей, которые любят тех, кого хотят, не считаясь ни с чем остальным. Она боялась возражать ему, потому что надеялась, что этого все равно никогда не будет. Зато Джейн охотно поддерживала разговоры на эту тему, обещала, что никогда не выйдет замуж и все свои отношения с мужчинами построит только по зову сердца. Шелли был в восторге. Сейчас она с любопытством ожидала развязки: не постигнет ли ее неродную ученую сестрицу катастрофа. В конце концов, сама она была только компаньонкой, ну по крайней мере пока, до настоящего момента: Джейн не могла не знать, что очень нравится Шелли.

Из богатых кварталов вокруг Гросвенор-сквер — скоро их назовут «райскими кущами розовой терракоты» в честь пышной викторианской застройки — они отправились неподалеку, на Маргарет-стрит («Мне нужно будет часто видеть Гарриет: ребенок и все остальное», — сказал Шелли), в очень простой, если не сказать убогий, дом, арендованный за небольшую плату. Там было холодно и грязно и где-то зловеще попискивали крысы. Правда, на скромную еду денег пока хватало.

Здесь Мэри предприняла несколько неудачных попыток повидаться с бывшими друзьями — близкой ей с детства семьей Войсез и своей старой гувернанткой Марией Смит — ее нигде не пустили даже на порог. Когда она возвращалась на Маргарет-стрит, щеки ее горели и она с трудом сдерживала слезы. Дома ее ждало новое испытание: проведать Джейн пришли миссис Годвин и Фанни, но они даже не взглянули на Мэри и отказались войти, хотя Шелли настойчиво требовал этого. Тогда в ярости он написал письмо самому Годвину: мы с вашей дочерью не совершили никакого преступления — только воплотили в жизнь вашу и Мэри Уолстонкрафт философию о свободе и свободной любви! Ответ последовал незамедлительно: отец сообщил, что настоятельно советовал своей семье и своим друзьям навсегда забыть о существовании Мэри. Перси три дня прятал это письмо от нее, но она все-таки прочла его и молча ушла в свою комнату на целый день.

Мэри душило отчаяние. И вовсе не только потому, что от нее отвернулись все, даже обожаемый отец. Она чувствовала, что они с Шелли отдаляются друг от друга. Увы, он не любил беременных женщин. Такое случается у поэтов: «…не любил, когда плачут дети, не любил чая с малиной и женской истерики… а я была его женой» (Анна Ахматова). Когда Гарриет ждала Ианту, произошел его платонический (или нет, уже никто не узнает) роман с одной восторженно настроенной учительницей, любительницей поэзии. Теперь, когда Мэри чувствовала себя особенно слабой и рано ложилась спать, он все больше времени проводил с Джейн. Сквозь забытье она слышала раскаты смеха и беготню: Шелли обожал страшные истории, когда-то он доводил ими до слез своих маленьких сестер, а теперь нашел благодарного слушателя в лице Джейн.

Он называл это «часом ведьм»: они гасили свечи, забирались под покрывало, и он рассказывал ей тут же сочиненные истории о привидениях, восставших из могил покойниках и монстрах, пьющих человеческую кровь. Он вводил Джейн в состояние транса: с белым лицом она как сомнамбула ходила по комнате, пока не начинала кричать от ужаса, тогда он хватал ее, прижимал к себе и утешал всеми доступными ему способами. В том числе… своим любимым блюдом. Благодаря его другу по Оксфорду, адвокату и писателю Томасу Хоггу, мы точно знаем, что это было. Шелли крошил хлеб в миску, заливал его кипятком, обильно посыпал сахаром и мускатным орехом и потом доставал ложкой. Он поглощал эти сладкие куски с такой жадностью — о, он все делал со страстью! — что Хогг однажды сказал, что Шелли напоминает ему валькирию, сосущую кровь мертвецов. Поэту так понравилось сравнение, что потом он пугал гостей за столом перед десертом: «Сейчас я буду питаться кровью — кровью убитых королей!» У них было мало развлечений: они нигде не бывали, почти никого не видели, а Мэри все больше дулась и молчала.

Шестнадцатилетняя Джейн в глубине души ждала фанфар и мужского поклонения за то, что решилась исповедовать принципы свободы и независимости, — а получила только изоляцию и скучную жизнь едва ли не впроголодь. Иногда ей так хотелось забежать к матери на Скиннер-стрит: Мэри Джейн прекрасно готовила, и в доме отчима подавали к обеду такие вкусные блюда, которые когда-то, еще до возвращения Мэри из Шотландии, привлекли в гостиную Годвинов и самого Шелли. Теперь он был занят в основном тем, что скрывался от кредиторов: за год они переменили четыре адреса, и призрак долговой тюрьмы витал над молодыми людьми днем и ночью, так что Шелли часто не ночевал дома, а сонные девушки пытались убедить полисменов, что решительно не знают, где он может находиться.

Шелли предложил Джейн прочесть его любимую книгу — утопический роман Джеймса Лоуренса «Империя Наиров, или Права женщин», который вышел в 1811 году, — и теперь она старательно выписывала в свой дневник почерпнутые оттуда мысли: «Дайте женщине право жить не под контролем мужчины, дайте ей насладиться свободой, которой до сих пор наслаждаются лишь мужчины, пусть она сама выбирает и меняет любовников в соответствии со своими желаниями». Парадокс в том, что Лоуренс писал эту свою книгу под сильным влиянием идей Мэри Уолстонкрафт и ее знаменитого труда! В его утопическом мире царил матриархат, а женщины могли свободно выбирать себе сексуальных партнеров. Он (как и Годвин, во всяком случае в своих трудах) отрицал институт брака, который в XIX веке был одним из основ гендерно-иерархического устройства общества. И это очень нравилось Джейн — она действительно ненавидела всяческие цепи, которые общество накладывало на женщину, и так никогда и не вышла замуж. Мэри же в этих вопросах придерживалась гораздо более традиционных взглядов. Так что Шелли был не так уж далек от истины, когда говорил, что Джейн — точно дочь Мэри Уолстонкрафт, хотя бы по духу.

Пока что феминистские эскапады двух сестер натыкались не только на социальный остракизм, но и на те особенности женской природы, которые свели в могилу мать Мэри. Нравилось это Шелли или нет, но наступила череда родов — причем сразу у двух его жен. Сначала в ноябре 1814-го Гарриет родила мальчика, которого назвали Чарльз Биши Шелли. Отец, несмотря на двусмысленную ситуацию, так радовался его появлению на свет, что Мэри саркастически записала в своем дневнике: «Это событие должно приветствоваться колокольным звоном — в честь сына его жены» (последнее слово было выделено). Она отчаянно ревновала Шелли — и не столько к Гарриет, сколько к Джейн. Сначала мать Джейн отняла у нее горячо любимого отца, а теперь дочь, кажется, решила отнять возлюбленного, проводя с ним все больше времени. Теперь они подолгу гуляли вместе на пруду возле Парламентского холма (парк на юго-востоке Лондона), где предавались любимому занятию Перси: запускать по водной глади бумажные кораблики, а потом поджигать их. Ведь вечером это так красиво.

Вскоре после появления на свет Чарльза, 22 февраля 1815-го, Мэри — на два месяца раньше срока — родила девочку. Увы, ребенок прожил всего тринадцать дней. Когда наутро после похорон в дом пришел друг Шелли Томас Хогг, он оказался единственным, кто был готов утешать несчастную мать и разделять ее горе. Перси и Джейн куда-то ушли, и Хогг долго сидел возле постели Мэри, поил ее чаем и пытался развлечь рассказами об их с Перси юности. Никто уже не вспоминал, что Шелли еще осенью попросил друга приехать в Лондон для того, чтобы… завоевать сердце Мэри и отвлечь ее от грустных мыслей и нарастающей неприязни к Джейн. У нее не было сил с ним спорить, и она пообещала, что рассмотрит возможность отношений с Хоггом после рождения ребенка.

Вовсе не удивительно, что в тот период Шелли предпочитал проводить время с Джейн. Конечно, он жалел Мэри, только что потерявшую их первого общего ребенка, но не был готов постоянно видеть ее слезы и слушать рассказы о кошмарных снах, преследовавших ее по ночам. Она писала в своем дневнике: «Снова мне снится моя малышка — будто она такая холодная и мы растираем ее у камина, и она оживает — но тут я просыпаюсь и не вижу ребенка, я думаю о ней весь день». Ее преследовал еще один сон: прекрасный юный мужчина обнимает ее, но едва их губы соприкасаются, черты его лица резко меняются, и вот она уже обнимает труп, окутанный саваном, в складках которого копошатся могильные черви. Мэри просыпалась с отчаянным криком, в холодном поту, ее зубы стучали, тело сводила судорога, она вглядывалась в темноту — и видела в желтом свете луны, освещавшей комнату, силуэт чудовища, наблюдавшего за ней. Она вскакивала и пыталась найти его, заглядывала в шкафы, но комната, конечно, была пустой. «Ночной кошмар» — она снова и снова вспоминала эту картину, написанную художником, в которого была влюблена мать. Но тот демон с картины был маленьким и даже смешным — ее же казался огромным и уродливым.

Днем Мэри мысленно разговаривала с отцом и пыталась найти себе занятие, связанное с интеллектуальным трудом и познанием мира — то есть тем, на что ее всегда нацеливал Годвин. Она стала учить греческий язык, старательно записывая в тетрадь сложные глаголы и склоняя существительные. Шелли охотно давал ей уроки. Кроме того, она читала и перечитывала книги матери, пытаясь найти в них ответ на вопрос: как совместить стремление к свободе с ревностью и страшной зависимостью от одного-единственного человека? Как обрести дыхание творческого человека — о, она тоже хотела писать, но пока еще страшно робела. Ей казалось, что ее окружают гении — мать, отец, Шелли, — что может рядом с ними сказать она, измученная, несчастная, физически очень слабая? И справится ли она с той жизнью, которую выбрала сама, прыгнув тем июльским утром в карету к Шелли? Одно она знала точно: жизнь — самый драгоценный дар Господа, и она не расстанется с ней ни при каких обстоятельствах. Она никогда не окажется на мосту Патни, как Мэри Уолстонкрафт.

Однажды майским утром Шелли робко сказал ей, глядя куда-то в сторону:

— Я снял для Джейн небольшой коттедж в Девоншире — завтра она уедет туда. И знаешь, она больше не Джейн: теперь она хочет, чтобы ее называли Клер, Клер Клэрмонт. Красиво звучит, правда? Ты довольна?

— Она беременна? Ты потому отсылаешь ее?

— Мэри, что ты вообразила? Ты знаешь, что теперь, после смерти деда, я могу снять для Джейн коттедж. Нам с тобой лучше побыть вдвоем, и она сама этого хочет.

Действительно, несколько месяцев тому назад умер дед Перси. И в результате долгой и неприятной для обеих сторон переписки между отцом и сыном было заключено соглашение: сэр Тимоти выплачивает Перси ежегодно 1000 фунтов и покрывает самые неотложные его долги. И это всё! Больше он ничего не хочет о нем знать. По тем временам сумма была вполне осязаемой: квалифицированные наемные работники получали от 50 до 90 фунтов в год, адвокаты — около 450 фунтов, а джентри, английское мелкопоместное дворянство, укладывались вместе со всем семейством в сумму, не превышающую 500 фунтов в год. Такая договоренность была очень кстати, потому что Гарриет, потеряв терпение и устав ждать возвращения мужа, наотрез отказалась вернуть ему взятые со счета деньги.

Но Мэри сейчас все это волновало в последнюю очередь. Как и то, что Джейн решила сменить свое имя на более романтичное — Клер. О, она слишком хорошо знала свою сестру, чтобы поверить, что та по доброй воле, без веской причины едет в какую-то глушь и добровольно расстается с Шелли. Тогда это была отработанная схема: девицу отправляли туда, где ее никто не знает, там она разрешалась от бремени и отдавала ребенка добрым людям на усыновление. Или тайком делала аборт с помощью акушерки. Мэри была в ярости и не захотела даже попрощаться со сводной сестрой. Ясно, что обстановка в то время в новой семье Шелли накалилась до предела. Неслучайно Джейн (или Клер, как теперь ее надо было называть) писала Фанни о том, что уезжает из дома, смертельно устав от «царящей там обстановки недовольства, сцен насилия и страсти, смешанной с ненавистью». Неслучайно и то обстоятельство, что относящиеся именно к этому периоду страницы из дневников Клер и Мэри — а они вели их практически всю жизнь — исчезли бесследно, и теперь приходится только гадать, была Клер беременна от Шелли или все-таки нет. Но уехала она из Лондона почти на год.

С исчезновением Клер, как и следовало ожидать, воцарилась идиллия, дополненная переездом в райское место — в арендованный Шелли двухэтажный кирпичный особняк в Бишопсгейте, недалеко от Итона. Вокруг на многие мили простирались сады и леса, особенно прекрасные тем летом. У Мэри наконец были слуги — и она могла заниматься чем-то более осознанным, нежели приготовление пищи. И главное — он был рядом, прекрасный молодой поэт и философ, работавший над переводами и поэмами, обсуждавший с ней вопросы мироздания и не оборачивающийся мертвецом и чудовищем, как это происходило раньше, во сне или наяву, она уже и сама не понимала. Мэри была счастлива и 24 января 1816 года родила крепкого здорового мальчика, которого назвали Уильямом.

Клер Клэрмонт (недавняя Джейн) не была в Лондоне почти год и теперь стояла перед новым каменным зданием старейшего королевского театра «Друри-Лейн» и думала — нет, вовсе не о Шелли, в доме которого она снова поселилась по окончании своей таинственной ссылки. На этот раз ее мысли занимал другой поэт — Байрон. Здание театра, отстроенное заново после недавнего пожара, поразило ее своими масштабами и великолепием. Ей вообще все в Лондоне после девонширской провинции казалось роскошным, богатым и полным смысла. Она чувствовала, что стоит на пороге новой жизни, новых важных отношений, — и готова была не раздумывая броситься в эту жизнь с головой как в омут.

Клер через знакомых узнала, что главная английская знаменитость, притча во языцех, великий и ужасный лорд Джордж Гордон Байрон приобрел с помощью друга пай и вошел, как бы сказали сейчас, в правление театра «Друри-Лейн». Этой зимой он часто бывал здесь, и английские леди требовали от своих дочерей даже не смотреть в его сторону — а сами не могли оторвать глаз от этого невысокого коренастого красавца, когда он появлялся в ложе. Его врожденная хромота только усиливала то таинственное и зловещее впечатление, которое он производил на окружающих. Злые языки даже шептали, что его нога напоминает раздвоенное копыто дьявола, а сам он — мистическое сочетание Аполлона с Мефистофелем. Маменьки прятали от дочек его поэму «Корсар», действие которой происходит в турецком гареме, но ее читали решительно все — в момент публикации за один день было продано 10 000 экземпляров! Хотя сейчас светское общество куда больше, нежели его сочинения, занимал скандал вокруг его запутанных отношений с женой Аннабеллой (она уехала к родителям и собиралась разводиться) и замужней единокровной сестрой Августой, которая, по слухам, родила от него ребенка. Конечно, Клер была в курсе всех этих сплетен и резонно рассчитала, что знаменитый поэт в каком-то смысле вакантен. Она знала, как вести себя с поэтами, и, главное, хотела взять реванш у Мэри, заполучившей наконец Шелли в свое полное распоряжение. И вот теперь Клер собиралась написать Байрону письмо с просьбой оказать ей протекцию на театральном поприще — у нее был очень приятный голос, она действительно неплохо пела и, в конце концов, той зимой 1816-го ей было всего семнадцать! И она была прехорошенькой со своими темными вьющимися локонами и карими глазами.

Атаковав Байрона письмами, Клер быстро поняла, что интерес для него могут представлять не ее стати и уж тем более не ее желание играть на сцене — а ее знакомство с Мэри, дочерью Мэри Уолстонкрафт и Уильяма Годвина, которых Байрон глубоко почитал, и поэтом Шелли, чьи произведения он прекрасно знал. Так и вышло: Байрон согласился познакомиться с Мэри, которая ему очень понравилась — естественностью и благородством своего поведения. Кроме того, оба они, как выяснилось, высоко ценили и любили поэзию Кольриджа — Мэри вообще приятно поразила его рассказом о том, с какими знаменитыми писателями и философами она накоротке общалась в доме своего отца.

Клер между тем неуклонно шла к намеченной цели. Она писала Байрону: «…вот уже целый год вы занимаете мои мысли, когда я остаюсь одна. Я не надеюсь, что вы меня полюбите, я не достойна вашей любви… Будете ли вы возражать против следующего плана? В четверг вечером мы выедем вместе в почтовом дилижансе миль за 10–12 от Лондона. Мы будем там на свободе, и никто не будет знать нас, на следующий день рано утром мы возвратимся». Дилижанс не понадобился: сближение произошло в его ложе в театре, а потом состоялось несколько тайных встреч в его доме на Пикадилли-террас (Piccadilly Terracе). И он, собираясь уехать из Англии в Европу, подальше от всех своих неурядиц, наверняка очень скоро забыл бы о ее существовании — если б именно Клер не устроила так, что в Швейцарию вслед за Байроном отправились Шелли с Мэри и, конечно, она сама. Сделать это было не так уж трудно: деньги у Шелли уже появились, отец Мэри в очередной раз не пустил его на порог, хотя и согласился на то, чтобы Шелли оплатил его самые неотложные долги, поэму «Аластор» критики даже не заметили — самое время было сменить обстановку. Так что именно Клер Клэрмонт в конечном итоге мир обязан тем знаменитым (в литературном мире) событиям на вилле Диодати в Женеве, в результате которых Мэри Шелли написала своего «Франкенштейна».

1816-й называли потом «годом без лета»: из-за апрельского извержения вулкана в Индонезии, который молчал полторы тысячи лет. Тогда погода поменялась везде. Китайская река Янцзы вышла из берегов, красный снег выпал в Италии, виноград замерз, кукуруза засохла, и призрак голода навис над миром от Москвы до Нью-Йорка. Шелли со спутницами и грудным Уильямом перебирались из французских Альп в швейцарские едва ли не с теми же трудностями, что армия Суворова двумя десятилетиями раньше: стоял страшный холод и снег валил непрестанно. Его предупреждали, что надо подождать и не трогаться в путь в начале мая. Но он, как всегда, не слушал ничьих советов. Слава богу, у них был хороший экипаж и десять крепких проводников из местных, которые и помогли им выбраться из ледового плена.

Когда добрались до Женевы, просветлело. И Мэри на всю жизнь запомнила сияющую голубизну неба и воды́ и яркие сполохи солнца на поверхности Женевского озера. Остановились в гостинице «Англетер», причем Шелли пришлось солгать хозяину, что Мэри — его законная жена. Вскоре туда прибыл и Байрон с многочисленной свитой, состоявшей из его личного врача Джона Полидори (он мечтал стать писателем, и ему были обещаны издателем Мерреем 500 фунтов за описание путешествия Байрона), а также восьми огромных догов, трех обезьян, пяти кошек, орла и прочей живности. Его коляска была точной копией коляски Наполеона, которого Байрон боготворил. Надо ли говорить, что появление знаменитости произвело настоящий фурор и весь отель не спал всю ночь, — Клер была счастлива. Она мечтала, что он назначит ей встречу на другой день, но Байрон ее демонстративно не замечал и был миролюбив только с Мэри и Перси.

Скоро из отеля пришлось съехать: там жило слишком много англичан, слухи распространялись быстро, и когда Мэри с Клер выходили к завтраку, вокруг них немедленно пустели столы и стулья. Да и на Шелли поглядывали косо, не желая с ним разговаривать. В результате Байрон снял на лето старинную виллу Диодати — роскошное трехэтажное здание с портиком и колоннами на холме возле озера, а Шелли — гораздо более скромную виллу «Мэзон Шапюи» неподалеку. Жизнь налаживалась: маленькому Уильяму нашли няню, молодую швейцарку Элизу Дувилан, и у Мэри появилось время не только для прогулок, но и для работы, что было для нее куда важнее. Байрон поглядывал на нее с нескрываемой симпатией и даже восхищением, Полидори — просто влюбился и открыто за ней ухаживал, Шелли ревновал и робел перед Байроном, а Клер готова была убить свою сводную сестру, в то лето особенно нежную, тонкую и красивую какой-то одухотворенной, неземной красотой. Впрочем, Байрону было опять нестерпимо скучно, и он милостиво разрешал Клер иногда приходить к нему по вечерам и оставаться на ночь. Она уходила на заре и пробиралась по виноградникам в дом Шелли и Мэри, где сразу ложилась спать и не выходила из своей комнаты до обеда. Однажды обронила туфлю, но побоялась предать этот факт огласке, так что швейцарские виноградари, давно наблюдавшие за ней по утрам, посмеиваясь, принесли потерю прямо в мэрию. Английское общество в Женеве получило новый повод для сплетен.

В середине июня зарядили дожди, так что компания проводила дни и вечера на вилле Диодати в чтении и разговорах. Читали и обсуждали ужастики — роман Льюиса «Монах» о привидениях, перевод немецких новелл «Рассказы о мертвецах», еще не изданную, но уже хорошо известную нашим героям поэму Кольриджа «Кристабель» о встрече с женщиной-оборотнем. Дочитались до того, что в полночь, в «час явления духов», с Шелли случился нервный припадок: он внезапно вскочил и выбежал из комнаты. Байрон и Полидори нашли его прислонившимся к каминной доске, по лицу его стекали капли холодного пота. Ему дали выпить воды и узнали, что он вдруг увидел на груди одной из двух сидевших за столом женщин — Мэри или Клер, история умалчивает — огромные глаза, пристально следящие за ним. Все приписали происшествие бурной фантазии поэта, и никто не знал, что не кто иной, как Мэри однажды рассказала ему про первоначальный замысел Кольриджа — а она обожала «Кристабель»! Эта романтическая поэма заслуживает отдельного упоминания из-за своей вовсе не романтической смелости и откровенности: юная Кристабель встречает в лесу прекрасную незнакомку, приводит ее в дом и… они проводят ночь в объятиях друг друга. Наутро красавица, как водится, оборачивается чудовищем.

В неоконченной поэме было много недоговоренностей и умолчаний, но Мэри знала, что в сцене превращения автор хотел разместить глаза ведьмы-незнакомки на ее сосках, а после посчитал, что это будет слишком. Не обладать же ему было в 1800 году смелостью Сальвадора Дали. В общем, то, что у Перси вызвало обморок, Мэри всего лишь забавляло — запомним это обстоятельство, потому что именно после того происшествия Байрон и предложил устроить литературное состязание: пусть каждый напишет свою историю о призраках и тот, чей рассказ окажется самым волнующим, станет победителем.

Был еще один мотив, о котором упоминают современные исследователи: Байрону явно нравились обморочные реакции женственного и легко возбудимого Шелли. В его жизни — начиная с юношеских университетских лет — случались время от времени романы с мужчинами, и они же были одной из причин, заставивших его уехать из Англии: в то время подобное поведение каралось там очень жестоко, вплоть до смертной казни. И Шелли на самом деле волновал его куда сильнее, чем Клер, но, будем справедливы, никакого продолжения этот сюжет не получил.

Интересно, что в затеянном Байроном литературном состязании победили новички: Мэри Шелли со своим «Франкенштейном» и Джон Полидори с повестью «Вампир». Первое стало по-настоящему культовым произведением и одним из главных культурных мифов современности, а второе положило начало неиссякаемой вампириаде во всех видах искусства.

Легенды гласят, что Мэри написала своего «Франкенштейна» чуть ли не за одну грозовую ночь, когда виллу Диодати сотрясали страшные громы и молнии, — конечно, это неправда. Просто в один из поздних вечеров она как будто увидела сон, о котором сама подробно рассказала в предисловии ко второму изданию романа, он послужил импульсом — а потом была тщательная и кропотливая работа над текстом, поощряемая и Шелли, и Байроном, которым ее замысел очень понравился. Вот ее рассказ: «Положив голову на подушки, я не заснула, но и не просто задумалась. Воображение властно завладело мной, наделяя являвшиеся картины яркостью, которой не обладают обычные сны. Глаза мои были закрыты, но каким-то вну-тренним взором я необычайно ясно увидела бледного адепта тайных наук, склонившегося над созданным им существом. Я увидела, как это отвратительное существо сперва лежало неподвижно, а потом, повинуясь некой силе, подало признаки жизни и неуклюже зашевелилось».

Мэри часто видела фантастические сны. Еще в Шотландии, где подростком она подолгу гостила в семье друзей отца, ей часто являлся во сне страшный эттин — герой шотландских сказок и легенд, огромный уродливый великан с двумя головами, он не отличался умом, но обладал коварством и изощренной жестокостью. Мэри просыпалась в холодном поту, а дочь хозяина и ее подружка, шестнадцатилетняя Изабелла, дразнила ее новыми рассказами про дриад — духов, которые живут в деревьях, про фейри, обитающих в шотландских озерах, — у них тело в форме луковицы, большие зубы и уши торчком. Они могут принимать облик молодых юношей, чтобы завлечь девушку и потом утопить ее, единственное, что они не могут изменить в своем облике, — это волосы, которые всегда похожи на водоросли. После этого Мэри с опаской смотрела на воду, а в траве ей чудились гномы и тролли. Она, в свою очередь, рассказывала Изабелле о том, что видела с детства: когда семья Годвина покинула Полигон, где умерла мать Мэри, их новый дом располагался на Скиннер-стрит, 41. Неподалеку была знаменитая Ньюгейтская тюрьма, и в дни казней громкие колокола на соседней церкви Святого Сепульхра собирали толпы зевак, которые глазели, как осужденные медленно шли из Ньюгейта к виселицам в Тибурне. Девочки — Мэри, Джейн и Фанни — тогда бросали свои уроки и прилипали к окнам, откуда можно было разглядеть даже лица несчастных. Мэри на всю жизнь запомнила одну молодую девушку, совсем ребенка, с очень красивыми светлыми волосами, которая покорно шла на казнь и… улыбалась солнцу. Этот ее рассказ был пострашнее легенд о шотландских духах и привидениях — Изабелла просила ее немедленно замолчать, хотя Мэри хотелось еще многое вспомнить и осмыслить. Нет, она не боялась смерти и несчастий, она с самого рождения знала, что это неотъемлемая часть человеческой жизни. И теперь, когда придумалась (или привиделась) эта удивительная история об искусственно созданном подобии человека, ее страшил не облик гомункула — она думала о Боге. Как Он отнесется к этому, как распорядится? Ей страстно хотелось работать, и судьба ей благоволила.

Погода становилась все хуже, и Шелли с Байроном задумали путешествие по местам Жан-Жака Руссо. Они собирались в Кларанс, деревню неподалеку от Монтрё, где происходило действие его знаменитого романа «Юлия, или Новая Элоиза». Вся компания относилась к Руссо неоднозначно — его взгляд на положение женщин в обществе их явно не устраивал — и Мэри дразнила мужа:

— А знаешь ли ты, что Руссо, написавший знаменитый трактат «О воспитании», всех своих пятерых детей отдал в воспитательный дом, чтобы они не мешали ему работать?

Увы, это было чистой правдой. Но ехать в Кларанс она отказалась только потому, что ей хотелось остаться одной и писать. Так и получилось: всерьез она стала работать над «Франкенштейном» именно в эти восемь дней, что отсутствовали Шелли и Байрон. Она и Клер запретила входить к ней в комнату, и едва начинало светать — а из-за непогоды рассвет был жемчужно-серый, медленный и сонный, — садилась за письменный стол. Она не отвлекалась даже на еду — только после завтрака играла недолго с Уильямом, а после оставляла его всецело на попечение няни. Она была уже далеко — на Севере, на корабле, взятом в плен льдами и снегами, куда и прибило сани погибающего от голода и холода Виктора Франкенштейна. И ветер, завывавший за окном, казался ей страшным ветром бора, морозящим все на своем пути.

Меж тем путешествующим по Женевскому озеру поэтам тоже было несладко. В один из дней они попали в такой шторм, что Байрон, уверенный в том, что лодка опрокинется и они окажутся в воде, уже разделся и приготовился спасать Шелли, который не умел плавать. Его поразило, что сам Шелли при этом, кажется, вовсе не испугался: он спокойно сидел скрестив на груди руки и мрачно смотрел на разбушевавшуюся стихию. В тот раз все обошлось, и Байрон проникся к приятелю еще большей симпатией за его храбрость — непонятно только, почему он не научил его плавать? Ни тогда, на Женевском озере, ни в итальянской Лигурии, где Шелли осуществил свою мечту — приобрел небольшую яхту. Как мы знаем, в следующий раз судьба его не пощадила.

По возвращении из Кларанса Шелли задумал новое путешествие — в альпийскую деревушку Шамони, к подножию Альп, чтобы увидеть знаменитый ледник Мер-де-Глас. На этот раз Мэри оставила маленького Уильяма на попечение Элизы и отправилась вместе с двумя поэтами (Клер категорически отказалась) в непростой и даже опасный путь по снежным полям и ледяным рекам — ей хотелось прочувствовать, понять, что испытывал Франкенштейн в погоне за созданным им чудовищем по Северу. Там, в Шамони, случилось то, что повергло ее в ужас и отчаяние из-за плохого предчувствия. В гостиничной книге для гостей Шелли в графе «род занятий» написал по-гречески «Демократ, Филантроп и Атеист», а там, где следовало указать конечную цель путешествия, он вывел недрогнувшей рукой «L’Enfer» («Ад»)! Он делал так не в первый раз, шокируя многочисленных английских путешественников, посещавших те же места и прекрасно владевших и греческим, и французским. Позволим небольшое отступление: ставший притчей во языцех атеизм Шелли, из-за которого его выгнали из Оксфорда, вырос непосредственно из его увлечения трудами Уильяма Годвина, который сейчас обвинял незаконного зятя во всех смертных грехах! Это Годвин идеализировал мильтоновского Сатану как воплощение революционного пыла и страсти, а Шелли всего лишь продолжил его мысль, написав в своем очерке «В защиту поэзии», что Сатана едва ли не выше Бога, потому что «верит в правоту своего дела и борется за него, не страшась поражений и пытки». Неслучайно этот очерк был напечатан только в 1840 году, когда поэта давно уже не было на этом свете. Так что «Ад» в гостиничной книге в Шамони возник далеко не случайно.

Справедливости ради скажем, что даже Байрону это не понравилось: через несколько месяцев он вернулся в Швейцарию и вымарывал такие записи Шелли во всех гостиницах, где только их видел. Должно быть, Байрон хорошо помнил о том, что именно из-за атеистических высказываний в «Королеве Мэб» Шелли лишили опеки над детьми.

Когда вернулись на озеро, Перси сумел успокоить Мэри. Она любовалась подрастающим Уильямом, гуляла с Полидори, учила греческий и итальянский — но главное, она писала, писала свой роман, и счастливее ее тем летом не было никого на свете.

J

На самом деле она хотела прокричать всему миру: это уродливое страдающее чудовище, вызванное к жизни против своей воли, — я сама! Это Шелли и Байрон! Это Клер, Фанни и все те, кто страдает от нелюбви и непонимания. Кого считают монстрами только за то, что они не похожи на остальных. И ей это удалось. Хотя должно было пройти двести лет, чтобы люди разглядели себе подобных в тех, кто отличается от большинства, и заговорили о том, что их тоже надо любить. Вообще всех надо любить.

Мэри Шелли за свою жизнь написала семь романов. Причем один из них — «Последний человек» — просто великолепен. За многословием XIX века там прячется пророческое фэнтези: действие происходит в конце XXI века, когда эпидемия чумы уничтожила человечество и на земле остался один-единственный несчастный. Сегодня, когда от ковида уже умерли миллионы и мир приспосабливается к какой-то новой, неведомой прежде жизни, эта антиутопия читается по-особому. Но знают об этом произведении лишь литературоведы, хотя оно переведено на многие языки, в том числе на русский. Зато «Франкенштейн» продолжает свое победное шествие: он переиздается каждые два года, и уже невозможно сосчитать все фильмы и постановки, ему посвященные. В одном из относительно недавних фильмов — «Красавица для чудовища» — Мэри Шелли играет голливудская звезда Эль Фаннинг, но разглядеть в ней реального автора знаменитого романа невозможно.

Зато героиня фильма «Титан» Жюлии Дюкурно (Золотая пальмовая ветвь в Каннах-2021) — типичный Франкенштейн. Этот боди-хоррор как раз и посвящен мутациям и трансформациям человеческого тела. Алексия в детстве попала в автокатастрофу, и для спасения жизни ей вживили титановую пластину. Повзрослев, она испытывает странную тягу к автомобилям и даже беременеет после фантастического эротического акта в авто. Поняв, что она монстр, она начинает убивать, пока не попадает в дом такого же психически искалеченного старого человека, пожарного. Он принимает ее за своего исчезнувшего много лет назад сына и… лечит любовью. Безоглядной, всепрощающей, подчиняющей себе все вокруг любовью, которая единственная может изменить мир. В Каннах часть аудитории падала в обморок и выбегала из зала, часть — восторженно аплодировала. Что-то все-таки поменялось в человеческом сознании со времени Мэри Шелли, нравится это кому-то или нет.

Вспомним, что Виктор Франкенштейн — имя ученого, героя романа, который создал человекообразного монстра, зажившего самостоятельной жизнью. Само уродливое чудовище безымянно, но отнюдь не безлико (хрестоматийный его образ создал актер Борис Карлофф в фильмах голливудского режиссера Джеймса Уэйла, из ярких работ — Роберт Де Ниро в этой роли в картине британского режиссера Кеннета Брана и Бенедикт Камбербэтч на лондонской сцене). Оно жаждет любви и понимания, пытается вступить с людьми в какие-то отношения — но те в ужасе бегут от него, да еще оскорбляют и избивают. Тогда монстр просит своего создателя сотворить ему пару, чтобы ему не было так одиноко, — тот по понятным причинам отказывается. И вот тут происходит самое страшное: чудовище начинает мстить, убивая ни в чем не повинных людей. Присутствующие в романе хоррор и фантастика вкупе с абьюзом, эйблизмом и разного рода фобиями оказались исключительно востребованы сознанием современного человека. Архетипы и актуальность слились в одно целое, хотя полностью разгадать загадку этого великого произведения, кажется, невозможно.

Текст Мэри Шелли предлагает три исповеди — Виктора Франкенштейна, жаждущего уничтожить свое творение, самого монстра и капитана Уолтона, который становится невольным свидетелем погони Франкенштейна за своим мучителем где-то на далеком Севере. Красочные описания бескрайней ледяной пустыни, грозящей поглотить корабль Уолтона, со сверкающими на солнце белыми снежными глыбами и пронизывающим сухим ветром, навеяны, конечно, впечатлениями Мэри от путешествия на швейцарский ледник Мер-де-Глас. Но личное присутствие автора этим не ограничивается: она сама — тоже героиня романа, и весь текст — это и ее исповедь, что вполне укладывается в русло романтической литературы, которую чета Шелли столь ярко представляла. Причем ее альтер эго — это вовсе не Франкенштейн или Уолтон, а как раз… само чудовище.

Удивительно, но наибольшее сочувствие при чтении книги вызывает не Виктор Франкенштейн, а созданный им демон. Он несет на себе неизбывную печать оставленности, сиротства, потери Отца, который отрекся от него. Мэри при рождении потеряла мать — она узнавала о ней из мемуаров Годвина, точно так же как чудовище открывало тайну своего рождения из дневника Франкенштейна. После ее побега и отец отказался от нее, отчего она страдала неимоверно, посвятив именно ему, между прочим, свою главную книгу.

Одиночество, когда весь мир вокруг кажется пустыней, довольно скоро она испытала и живя с Шелли. Его увлечения другими женщинами, не говоря уже о постоянном присутствии Клер в их жизни, его творческий эгоцентризм и равнодушие, как ей казалось, к ее переживаниям и смерти детей отравляли существование. Склонность к меланхолии и депрессии Мэри Уолстонкрафт передала обеим своим дочерям — с той лишь разницей, что сама она и Мэри Шелли обладали недюжинной творческой и жизненной силой, которая не досталась Фанни. Это о себе Мэри Шелли говорила устами несчастного монстра: «Никогда и ни в ком мне не найти сочувствия. Когда я впервые стал искать его, то ради того, чтобы разделить с другими любовь к добродетели, чувства любви и преданности, переполнявшие все мое существо. Теперь, когда добро стало для меня призраком, когда любовь и счастье обернулись ненавистью и горьким отчаянием, к чему искать сочувствия? Мне суждено страдать в одиночестве…»

Добавим, что в период завершения романа (она закончила его только в мае 1817 года) Мэри была беременной — в сентябре она родила дочь Клару — и, потеряв первого ребенка, много думала о смерти. К тому же в тот самый год, когда на вилле Диодати был задуман «Франкенштейн» и Мэри начала его писать, семья пережила две тяжелые потери — самоубийства Фанни и Гарриет. Мэри всегда волновала та грань, которая считается порогом смерти человека. В 1814 году ее внимание привлек доклад о нашумевшем случае пробуждения матроса, пролежавшего в коме много месяцев. Занимался этим доктор Генри Клайн, к которому ее водил отец как пациентку. Она много читала и о деятельности Лондонского общества оживления утонувших, и о гальванических экспериментах по воскрешению мертвых тел. Нет, она не верила в подобное, почему так впечатляет сцена, в которой Франкенштейну удается завершить тяжкий труд и создать живое из неживого. Вместо чувства удовлетворения ученого охватывает ужас: «На него невозможно было смотреть без содрогания. Никакая мумия, возвращенная к жизни, не могла быть ужаснее этого чудовища. Я видел свое творение неоконченным — оно и тогда было уродливо, но когда его суставы и мускулы пришли в движение, получилось нечто более страшное, чем все вымыслы Данте».

Отсылка к Данте неслучайна, роман полон литературными реминисценциями. В каком-то смысле история Франкенштейна продолжает легенды об ученом-черно- книжнике Фаусте, относящиеся к европейскому Возрождению. Герой Мэри Шелли увлечен книгами Парацельса и Агриппы Неттесгеймского — современниками исторического Фауста. Он учился в Ингольштадте — месте, где преподавал профессор Фауст. Первую часть гётевского «Фауста» с листа, прозой, на вилле Диодати переводил Байрону и всем остальным его приятель Льюис, автор одного из первых романов ужасов «Монах», как раз в августе 1816 года. На Мэри это не могло не произвести впечатления.

Наконец, настольной книгой Мэри и Шелли был «Потерянный рай» Мильтона. Самый сильный ее образ — Сатана, которого жажда свободы привела в ад. Это он обращается к Создателю:

Надо сказать, что этот персонаж волновал и восхищал многих романтиков, видевших в нем едва ли не революционера. Шиллер замечал, что все мы подсознательно сочувствуем проигравшему, и потому «Мильтон, этот панегерист Ада, даже самого смирного из своих читателей превращает на миг в падшего ангела». Роберт Бёрнс пишет другу: «Дай мне такой дух, каким наделен мой любимый герой — Мильтонов Сатана». Да сам отец Мэри Уильям Годвин в своей знаменитой книге говорил о том, что «Мильтонов дьявол — существо весьма добродетельное». Ведь почему он взбунтовался против своего творца? Прежде всего потому, «что не увидел достаточных оснований для того крайнего неравенства чинов и власти, которое установил создатель». Все эти размышления не могли пройти мимо автора «Франкенштейна».

В тот же год, когда Мэри писала его, Шелли работает над поэмой «Освобожденный Прометей». А сам роман Мэри Шелли имеет второе название — «Современный Прометей». Прометей, согласно мифу сотворивший людей из земли и похитивший для них огонь, был обречен на постоянные мучения — у него, прикованного к скале, орел выклевывал печень. Таково было наказание тому, кто подменил собой Бога. И здесь совсем юная Мэри Шелли задает вопрос, над которым до сих пор бьются лучшие умы человечества: какова цена за полученные новые знания? Несет ли тот, кто передает их людям, нравственную ответственность перед ними? Для Мэри, в отличие от просветителей, безоговорочно верящих в разум, — эти дерзания опасны. Здесь она спорит с самим Гёте! Причем опирается не столько на философские размышления (хотя она и была прекрасно образованна), сколько на личный интуитивный опыт.

В известном смысле ее роман — это книга обо всех жертвах, всех обиженных и ущемленных в своих правах, какое бы обличье они ни принимали. Поражена в правах была и сама Мэри Шелли — как женщина. В январе 1818 года «Франкенштейн» выходит в свет без указания имени автора на обложке. Вместо этого — посвящение Уильяму Годвину и предисловие Перси Биши Шелли, выданное за авторское. Удивляться не приходится: и десятилетия спустя сестры Бронте издают свои первые книги под мужскими именами, а одна из самых замечательных английских писательниц Мэри Эванс все свои романы печатает под мужским псевдонимом Джордж Элиот. Спросите сегодня даже студента литинститута, кто написал роман «Мидлмарч», он вряд ли скажет вам, что это женщина. А вот отклик на «Франкенштейна» Вальтера Скотта в «Эдинбургском обозрении» — он поначалу приписал роман автору-мужчине, а узнав о своей ошибке, добавил: «Для мужчины это превосходно, а для женщины — удивительно». Неприкрытый сексизм, как сказали бы теперь.

Гендерное прочтение «Франкенштейна» соблазнительно, неслучайно появляются статьи о «феминистской готике», а в тексте исследователи видят противопоставление мужского начала (наукообразное, рациональное Просвещение) и женского (романтическое воспевание чувств и природы). И все же более интересной представляется точка зрения, сформулированная как раз одной из главных феминисток Сьюзен Зонтаг: «Было бы здорово, если бы мужчины стали женственнее, а женщины мужественнее. Мне такой мир нравился бы гораздо больше. Противопоставление молодости старости и мужского женскому — это два ключевых стереотипа, которые держат нас в клетке».

Мэри Шелли в равной степени сочувствует всем: несправедливо обвиненной служанке Жюстине, влюбленной в героя Элизабет, отцу Виктора и его верному другу Клервалю, а главное — самому монстру, который вовсе не просил о том, чтобы его вызывали из небытия. Любая жертва достойна сострадания — увы, только теперь общество стало проявлять должное внимание, например, к инклюзии.

Человечность в теле монстра — вот что поражает в романе. Поставим рядом высказывание современного социолога Сонни Нордмаркен: «Как транссексуал, я заявляю о человечности в своей уродливости». А теоретик гендерной проблематики Сьюзен Страйкер написала целое эссе под названием «Мое послание Виктору Франкенштейну в горах деревни Шамони»: «Я скажу это так прямо, как только могу: я транссексуал, а значит, я монстр». Транс-тело — это и есть в каком-то смысле конструкция Франкенштейна. В наши дни матка-трансплантант может родить, а пенисы выращивают в лабораториях. Главное — найти собственную идентичность, быть собой. Если бы именно эти вопросы не волновали Мэри Шелли, ее роман не получил бы такого признания. В апреле 2021 года Би-би-си попросила экспертов из разных уголков мира выделить пять литературных сюжетов, которые сформировали мировоззрение целых поколений и повлияли на ход истории. Возглавили список «Одиссея» Гомера и «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу — но третье место занял роман Мэри Шелли «Франкенштейн»! На четвертом, кстати, «1984» Оруэлла — вот в какой компании оказалась наша героиня.

Мэри слишком хорошо знала, какими страданиями для близких может обернуться стремление самого выдающегося человека — ученый он или поэт — к тому, чтобы осчастливить всех. Шелли был одержим этой идеей, он даже ездил в Ирландию с готовыми прокламациями, призывающими к борьбе с властью за всеобщее равенство, — его чудом спасли там от разъяренной толпы. После он писал политические памфлеты, едва ли не каждое его стихотворение или поэма содержали мысли о несправедливости общественного мироустройства — и искренне недоумевал, отчего так мало людей прислушивается к его воззваниям. Именно поэтому Виктор Франкенштейн перед смертью говорит Уолтону: «Ищите счастья в покое и бойтесь честолюбия, бойтесь даже невинного, по видимости, стремления отличиться в научных открытиях». Много позже и наш Пушкин признает с горечью, что счастье надо искать на проторенных дорогах.

Еще одна загадка романа — почему из всех его главных героев (Уолтон, просто свидетель, не в счет) выжило только чудовище. Оно хоть и собирается сжечь себя «на погребальном костре» — но на самом деле просто выпрыгивает из окна и исчезает в ледяной пустыне. Где бродит его призрак, живой или мертвый, нам неизвестно. Литературный прием, призванный усилить читательское ощущение страха и непредсказуемости будущего? Или невозможность для Мэри убить того, кто говорит за нее?

Легко разглядеть сегодняшнюю трансформацию Франкенштейна: эксперименты по клонированию (все забыли о несчастной овечке Долли, а ведь она существовала), разработка экзоскелетов и систем, совмещающих человека и машину, для создания солдат-киборгов — говорят, такие исследования активно ведутся в Китае. Технический прогресс неостановим, и неизвестно, какие еще открытия нас ожидают. Но никто до сих пор не знает: как совместить все это с гуманизмом? Где здесь этические границы? Мэри спросила об этом первой.

Ее роман универсален. Существует, например, прямая связь между судьбой Виктора Франкенштейна и богоборцами Достоевского, особенно Раскольниковым. Мэри Шелли задолго до Федора Михайловича описала характерный психологический поворот, когда возвышенная идея, которой захвачен герой, оказывается при ее осуществлении враждебной его человеческой природе и рассматривается им уже как преступление. Другая героиня Достоевского — Аглая Епанчина — говорит: «У вас жалости нет, одна правда, — стало быть, несправедливо». Жалость — это было так далеко от Перси Биши Шелли и всего его круга. И так близко и понятно Мэри. Живя рядом с гением, обуреваемым замыслами вселенского масштаба, она слишком хорошо знала, как дорого стоит простое и искреннее человеческое сочувствие, эмпатия. Даже к придуманному ею чудовищу, вобравшему в себя — пусть и помимо ее воли — многие черты и Шелли, и Байрона.

Они вернулись из Швейцарии в Англию в начале сентября все того же 1816 года, и лучше бы они этого не делали. В прекрасном и обжитом зеленом Бишопсгейте поселиться было уже нельзя: Шелли перед отъездом в Женеву не оплатил множество счетов, и теперь кредиторы гонялись за ним по всем старым адресам. После недолгих колебаний остановились на Бате: осенью досужая курортная публика, обожающая сплетни, его покидала и там было тихо и пустынно. В сущности, выбрали это место только для Мэри, Уильяма и беременной Клер, потому что Шелли бо́льшую часть времени проводил в Лондоне. Настроение у обеих молодых женщин было отвратительным: Мэри отчаянно ревновала Шелли, не могла не думать о том, что будет с ней и ребенком, если он оставит их, и спасалась только напряженной работой над «Франкенштейном». Клер расхлебывала последствия своих ночных бдений на берегу Женевского озера. О, она вовсе не хотела этого ребенка! И в глубине души нисколько не надеялась на то, что его появление упрочит ее отношения с Байроном. Так и вышло: когда Шелли объявил ему, что Клер беременна, тот ясно дал понять, что совсем не уверен в своем отцовстве, намекая не на кого-нибудь, а как раз на самого Перси. Потом лениво предложил отослать этого ребенка безотказной Августе — у нее уже много детей, воспитает и этого. Так и расстались, ни о чем не договорившись, и теперь Клер с ужасом думала о предстоящих родах, скрывая все от матери и Годвина. Но вскоре выяснилось, что все их переживания были только прелюдией к действительно страшным событиям.

Мэри никогда не была близка со своей единоутробной сестрой Фанни Имлей — слишком уж они были разные. Даже удивительно, как у бунтующей против всех и вся Мэри Уолстонкрафт и дерзкого авантюриста Имлея могло родиться такое смирное и послушное дитя. Мачеха всегда воевала с Мэри, но терпела Фанни и с радостью перекладывала на нее бо́льшую часть домашней работы. Теперь, когда девицы сбежали, а денег у семьи становилось все меньше, чета Годвинов недвусмысленно намекала падчерице, что ей неплохо было бы постараться самой себя прокормить. Фанни написала сестрам матери, своим теткам, живущим в Ирландии, Элизе (той самой, которой Мэри Уолстонкрафт помогла сбежать от мужа) и Эверине, — она просила приюта и помощи в том, чтобы устроиться учительницей. Тетки как раз преподавали в школе для девочек и — решительно отказали племяннице, испугавшись, что дурная репутация Мэри Годвин повлияет и на их жизнь. Тогда считавшаяся тихой и безответной Фанни в одночасье уехала из Лондона в Бристоль, откуда написала два отчаянных письма: одно — Мэри (оно считается утерянным — или было уничтожено?), другое — отчиму, в котором по сути объявляла о решении уйти из жизни. Годвин бросился в Бристоль, но было уже поздно: 9 октября тело Фанни Имлей обнаружили в гостинице маленького уэльского городка Суонси, куда она переехала из Бристоля. Фанни выпила смертельную дозу лауданума.[6]

Конечно, Мэри корила себя за все: и за то, что ее побег стал косвенной причиной катастрофы, и за то, что всегда уделяла Фанни слишком мало внимания. Годвин прислал дочери первое за все время письмо: «Не приезжай в Суонси, не беспокой усопшую, оставь ее там, куда она так стремилась». Суицид считался тогда преступлением, поэтому Шелли, который первым оказался в Суонси, уничтожил подпись Фанни на предсмертной записке, а Годвин с женой объявили, что падчерица ехала к теткам и в дороге умерла от лихорадки. Родственники, как водится, обвиняли друг друга: Годвины утверждали, что Фанни ушла из жизни из-за безответной любви к Шелли, Перси и Мэри в свою очередь упрекали мачеху в пренебрежительном отношении к бедной девушке. Шелли посвятил Фанни стихотворение «Мир этот слишком велик для тебя», а Мэри продолжала писать об ожившем чудовище и уже сама не понимала, кто это: создание Виктора Франкенштейна или просто мужчина, человек, который находится рядом и который назначен тебе судьбой. Скоро жизнь укрепила ее в последнем.

Через два месяца после смерти Фанни — 10 декабря 1816 года — в пруду Серпентайн (Serpentine — «Змея») в лондонском Гайд-парке обнаружили тело женщины на последних сроках беременности. Это была законная жена Шелли Гарриет. Кто был отцом погибшего вместе с ней ребенка? Здесь ничего нельзя утверждать наверняка. Известно, что накануне отъезда в Женеву Перси посещал Лондон и виделся с ней, так что теоретически это мог быть и его ребенок. Известно и то, что последнее время Гарриет не жила в доме родителей — она сняла жилье под фамилией Смит. Говорили, что ее бросил любовник, военный. С уверенностью можно утверждать лишь одно: ей был всего двадцать один год, и она была очень несчастна.

И вот тут начинается самое интересное — события, о которых до сих пор не любят писать даже в английских биографиях Шелли. Им овладевает маниакальная идея — получить единоличную опеку над своими детьми, Иантой и Чарльзом, которыми до этого он не слишком интересовался. Дети пока живут у убитых горем родителей Гарриет и под присмотром ее сестры Элизы — и вот адвокаты, нанятые Шелли, пытаются убедить суд, что Уэстбруки в силу своего недостаточного образования и невысоких моральных качеств не могут дать им надлежащего воспитания. А сам поэт излагает суду версию, которая гласит, что «Гарриет опускалась все ниже по лестнице, ведущей к проституции, жила с конюхом по имени Смит, а когда он бросил ее, то покончила собой»! Даже если подобный пассаж предложили Шелли адвокаты, чтобы повысить его шансы в суде, вряд ли стоило обвинять в проституции женщину, которую ты сначала увез из дома, а потом бросил с двумя детьми ради новой любви. И сам поэт, и все его друзья прекрасно знали, как страдала Гарриет и как надеялась на возвращение блудного мужа. Да и сам факт самоубийства дочери богатых родителей, которая уж точно не оказалась бы на улице, говорит прежде всего об ее отчаянии и разочаровании во всем — в мужчинах, в отношениях и в самой жизни. Будь Гарриет похитрее, даже будучи беременной не от Шелли, она преспокойно могла оставить этого ребенка — по закону он все равно считался бы рожденным в церковном браке и носил бы фамилию ее мужа. Не смогла, не захотела, предпочла покончить с отчаянной ситуацией по-другому.

Здесь самое время дать портрет Гарриет, принадлежащий перу старого школьного друга Шелли, писателя Томаса Лав Пикока: «Память о Гарриет обязывает меня со всей определенностью заявить, что она была любящей и верной супругой и что поведение ее было совершенно безупречным и достойным всяческого уважения.

…У Гарриет была прекрасная фигура: легкая, подвижная, изящная, черты лица правильные и миловидные, волосы светло-каштановые, причесанные скромно и со вкусом. Голос у нее был приятный, манера говорить — самая откровенная и располагающая, настроение — неизменно бодрое, а смех — простодушный, звонкий и выразительный. К тому же она была хорошо образованна. Она была очень привязана к мужу и всячески старалась приноровиться к его привычкам. Если они выезжали, она была украшением общества, если, напротив, жили замкнуто — не хандрила, если же путешествовали, ее целиком захватывала смена впечатлений».

Пикок прожил долгую жизнь и свои воспоминания о Шелли писал в конце пятидесятых годов XIX века, когда поэта не было в живых уже тридцать с лишним лет. И он очень хорошо относился к Мэри Шелли, отмечая ее красоту, талант и выдающийся интеллект, так что его трудно упрекнуть в предвзятости. Тем не менее на суде, сразу после ухода Гарриет, Шелли повел себя как классический муж патриархального английского общества, уверенный в своих безграничных правах на жену и детей и демонстрируя то, что три века спустя назовут сексизмом.

Будь он какой-нибудь безвестный мистер Симпсон, он бы наверняка выиграл процесс. В то время даже при живой матери дети всегда доставались отцам. Но с поэта другой спрос, причем Божеский, а не людской: Шелли проиграл! Высокий суд во главе с лорд-канцлером вынес абсолютно беспрецедентное для той эпохи решение не в пользу отца, старшего сына баронета. Шелли был лишен отцовских прав — и обвинен в нарушении церковных канонов и безбожии. В качестве обвинительного материала фигурировала поэма «Королева Мэб». Это произошло 17 марта 1817 года, а до этого, 30 декабря 1816-го, в самый разгар судебных разбирательств — чтобы укрепить позицию истца — Перси и Мэри обвенчались.

Для обоих в силу трагических обстоятельств это событие стало всего лишь формальностью. Перси писал Байрону: «Излишне говорить, что мы пошли на оформление брака только по необходимости и что наше мнение о значении этого так называемого освящения союза и всех связанных с ним предрассудках остается прежним». Мэри отметила в своем дневнике: «Съездили в Лондон. Заключили брак. Читала Локка и Честерфилда», — перепутав при этом дату знаменательного события. Похоже, никаких иллюзий у нее уже не оставалось. Довольны были, кажется, только Годвин и Мэри Джейн: они пригласили новоявленную чету к себе домой на ужин. Клер не было: в январе она родила дочку Аллегру. Конечно, Годвины знали об этом и… искренне считали отцом Перси Биши. Их наверняка не слишком радовало это обстоятельство, но законный брак Мэри позволял вновь надеяться на щедрую финансовую помощь со стороны зятя. Мэри Джейн расстаралась и наготовила много вкусных блюд, но настроение у всех было подавленное, и кусок никому не лез в горло.

После проигрыша в суде Шелли не захотел оставаться в Лондоне и арендовал на двадцать один год (!) элегантную виллу Альбион-Хаус в Марлоу, в 30 милях к западу от столицы. Мэри дом очень понравился: пять просторных спален, роскошный сад вокруг и богатая библиотека с маленькими скульптурными изображениями Аполлона и Венеры. Решено было пригласить сюда погостить семью издателя, литературного критика и друга Шелли Ли Ханта — Мэри нравилась его жена Марианна, мать четырех детей и художница. Семья эта была безденежная, богемная и веселая. Их позвали не без умысла: чета Шелли надеялась выдать грудную Аллегру за новорожденную дочь Хантов, чтобы пресечь слухи и защитить от дурной молвы Клер. Где четверо детей, там не заметят и пятого, тем более что компанию им составляли маленький Уильям и родившаяся 2 сентября Клара Эверина Шелли.

Мэри неслучайно тянуло к Марианне Хант: ее восхищало то самообладание, с которым она принимала особенно близкие отношения между своим мужем и своей младшей незамужней сестрой Бесс. Бесс, писательница и интеллектуалка, была отчаянно влюблена в своего шурина и даже топилась из-за него в пруду возле дома (опять пруд и опять сестра!). Воистину в то время Англия изобиловала одухотворенными творческими девицами, и гениев, как Шелли и Байрон, или писателей рангом пониже, как Хант, на всех не хватало. Девушку, к счастью, спасли, и Ли Хант стал вести себя по отношению к ней еще нежнее и внимательнее. Уже потом Мэри поняла, что на самом деле сестрам была мучительна эта ситуация: Бесс употребляла опиум, а Марианна незаметно спивалась. И она не могла не думать о Клер и о себе: обе заботились о детях и боготворили Шелли. Что будет дальше? Не может же Клер вечно жить с ними?

Шелли купил гребную шлюпку и предвкушал путешествия по Темзе, благо река была совсем недалеко от их дома. 6 апреля в Марлоу прибыла семья Хантов в полном составе, включая Бесс. Начиналось их последнее лето на родной земле, хотя они, конечно, об этом не знали.

Лето выдалось счастливым, даже несмотря на то, что план пресечь слухи вокруг ребенка Клер, выдав его за дитя Хантов, провалился. Все соседи видели, что маленькая смуглая девочка не сходит с рук эффектной темноволосой особы, близкой приятельницы Шелли, с которой он, как и раньше, часто совершал длительные прогулки вдвоем. Марианна Хант на этого ребенка даже не смотрела — ей хватало своих четверых. Зато малютку полюбил маленький Уильям (в семье его звали Уиллмаус — Мышонок): он готов был играть с ней часами, о чем Шелли писал Байрону, надеясь вызвать в нем интерес к девочке. Напрасно.

Но главное — Мэри и Перси, несмотря на многолюдность и кутерьму в доме, напряженно работали. Мэри закончила «Франкенштейна» и принялась за новый труд — травелог «История шестинедельного путешествия», описывающий их скитания по Франции, Швейцарии, Германии и Голландии. Конечно, ее вдохновлял труд матери «Письма, написанные при коротком пребывании в Швеции, Норвегии и Дании». Туда Мэри Уолстонкрафт отправилась в свое время по просьбе Имлея улаживать его финансовые дела — а заодно написала увлекательные путевые заметки, которые неожиданно имели коммерческий успех. Мэри дни и ночи напролет думала о том, что ей нужны собственные деньги: Шелли имеющиеся у него немалые средства тратил так легко и бездумно, что их всегда не хватало. Например, не задумываясь обеспечил приданое безвестной француженке, на которой задумал жениться брат Клер Чарльз Клэрмонт. Кроме того, он считал ниже своего достоинства платить по счетам, кредиторы гонялись за ним по всей Англии, и скрупулезно честную и ответственную Мэри это очень огорчало.

Сам Перси все лето посвятил напряженной работе над новой поэмой — сначала она называлась «Лаон и Цитна», потом — «Восстание Ислама». Он писал ее во время своих странствий по окрестным лесам и полям, сидя в лодке посередине Темзы или лежа в углу гостиной, медитируя и покуривая опиум. (В то время как Мэри работала по ночам, днем разрываясь между постоянно плачущей Кларой и домашними хлопотами.)

В Англии тогда было неспокойно: на севере протестовали рабочие фабрик, в провинции вспыхивали хлебные бунты, в Лондоне толпа атаковала даже карету принца-регента, когда он возвращался из Парламента. Политика потеснила лирику: Шелли мучительно размышлял о неудаче Французской революции и, как всегда, воспевал свободу. В его поэме брат и сестра Лаон и Цитна восстают против тирании и погибают. Автор мечтал «потрясти читателя и вырвать его из спячки обыденной обывательской жизни». Правда, сначала он потряс своего издателя: тот решительно потребовал убрать из текста инцест и перенести действие далеко на восток, подальше от европейских реалий, что и было сделано.

Наступила осень, а потом зима, которые обоим авторам принесли глубокое разочарование — в сущности, оно и стало главной причиной их отъезда на континент. Мало того, что новое, огромное по объему произведение Шелли почти не продавалось — вокруг него образовался вакуум, его никто не рецензировал. Шелли требовал от издателя более активно продвигать поэму, привлек Ханта: тот напечатал в своем журнале отрывки и расхвалил автора — все было бесполезно. Обыватели продолжали жить своей обычной жизнью и не думали просыпаться. К тому же они искренне оплакивали смерть дочери принца-регента Шарлотты, на которую возлагались большие надежды, — даже Байрон откликнулся на это событие скорбными стансами. Но не Шелли: он написал памфлет «Нам жаль пышного наряда, или Забудь об умирающей птичке», в котором утверждал, что не понимает всеобщей скорби и что смерть бедной девушки — это ничто по сравнению со страданиями народа Англии.

Но по-настоящему трагической оказалась история выхода в свет первых сочинений Мэри Шелли. Сначала в ноябре были напечатаны ее путевые заметки — под именем Перси Биши Шелли: все решили, что так будет лучше, — и не вызвали никакого интереса со стороны критики и читателей: продано было всего несколько экземпляров. Затем 1 января 1818 года в количестве 500 экземпляров, на самой плохой бумаге, впервые увидел свет «Франкенштейн» — без указания имени автора на титульном листе, что в принципе соответствовало тогдашней практике анонимных литературных дебютов, но с предисловием Шелли и посвящением Уильяму Годвину. И вот «Франкенштейн», мало того что не принес автору ни фунта, вызвал целый шквал уничижительной и яростной критики. Влиятельнейшее «Quarterly Review» писало, что это «сплетение ужаса и отвратительного абсурда». Другие говорили об аморальности автора, о том, что новое произведение отмечено «бесстыдством» и «развращающей силой». В книге якобы нет ничего, кроме «больного и блуждающего воображения, преступающего общепринятые рамки». Мэри чувствовала себя абсолютно несчастной. Если бы кто-нибудь тогда сказал ей, что она написала шедевр, который переживет и ее, и весь ее знаменитый круг, и даже литературу этого круга, она бы сочла это откровенным издевательством.

В январе 1818-го Мэри и Перси уехали из вдруг ставшего холодным и сырым Альбион-Хауса в Лондон. Там всю зиму и читали друг другу отклики на свои труды, один хуже другого. Там же ходили в оперу, на представления в «Друри-Лейн», в Британский музей. 10 марта впервые в Англии давали Россини — казалось, весь Лондон съехался в «Ковент-Гарден» на премьеру «Севильского цирюльника». Партию графа Альмавивы исполнял знаменитый испанский певец Мануэль Гарсиа, отец Марии Малибран и Полины Виардо. После спектакля Мэри устроила ужин, и когда Пикок, Хогг и Хант уже уехали, а Клер удалилась в свою спальню, Шелли спросил у жены:

— Ты ведь понимаешь, что это было прощание?

— Ты твердо решил? Клара еще такая маленькая. Куда мы поедем и главное — на что?

— Они уже отобрали у меня Чарльза и Ианту — ты что, ждешь, пока придут за Уильямом и Кларой? Они не хотят рецензировать мое «Восстание», зато с удовольствием пишут, что я не христианин, что меня выгнали из Оксфорда и я довел до самоубийства Гарриет. Англия мертва и спит вечным сном. Я уже продал права аренды на Альбион-Хаус — деньги есть.

— Так Италия или побережье, где-нибудь подальше от столицы?

— Только Италия! Вот увидишь, мы будем там счастливы.

— А Клер с Аллегрой?

— Конечно, они поедут с нами. Ведь в Италии сейчас Байрон.

Перед самым отъездом Шелли написал один из лучших своих сонетов — «Озимандия». И хотя речь там опять о бренности власти, о разрушенном памятнике «царя царей» Озимандии, в лирике ему не было равных:

Этот «свободный ветр» через два дня после того памятного вечера привел их в Дувр, где они сели на корабль и оставили Англию. Судьба распорядилась так, что Перси Биши Шелли и двое его детей, Уильям и Клара, покинули ее навсегда.

Они ступили на итальянскую землю 30 марта. В Лондоне было еще прохладно и ветрено, а здесь уже всеми красками переливалась весна. Грустные, бледные и усталые англичане не могли насмотреться на цветущие деревья, словно покрытые сплошь белой пеной, ярко-зеленую траву с первоцветами, не могли надышаться теплым живительным воздухом, который придавал силы и наполнял душу радостью. Что говорить — Италия наверняка стояла первой в очереди из стран, когда Господь раздавал земные блага и красо́ты. Даже в дневнике Мэри, обычно заполненном одними лишь впечатлениями от прочитанных книг, появляются записи об удивительном итальянском хлебе, «самом вкусном и белом во всем мире», и о прекрасных коровах «нежного сизого цвета», у которых «глаза с поволокой». В долгой дороге через Альпы читали Гомера, поэтому Мэри тут же добавляет, что теперь поняла его описание очей богини Геры, сестры и жены Зевса и повелительницы Олимпа, — «ox-eyes», бычьи, коровьи. Оказывается, они могут быть необыкновенно красивы.

Маленькая Клара — в семье ее называли Малютка Ка (Little Ca) — порозовела, Уильям с восторгом носился между деревьев и кустарников, и полюбоваться на него специально выходили итальянцы, обожающие детей. Из Турина поехали в Милан, и там Мэри с Перси сбежали от Клер, нянек и детей на озеро Комо — искать виллу для Байрона. Он сам, правда, об этом еще не знал, весело проводя время в Венеции в пьяных и любовных оргиях. Комо поразило их своим неестественно зеленым цветом — будто в воду специально добавили краску — и буйством зелени по берегам. Казалось, что на лимонных и апельсиновых деревьях больше цветов, чем листьев, а их аромат опьянял не хуже опиума. Три дня, которые они провели там вдвоем, Мэри вспоминала потом как счастливейшие в жизни.

Виллу нашли, и превосходную, но вскоре получили письмо от Байрона: он вовсе не собирался ехать на Комо, требовал, чтобы все контакты с Клер осуществлялись только через Шелли, и… предлагал прислать маленькую Аллегру к нему в Венецию. Похоже, его сомнения насчет своего отцовства испарились, но видеть Клер он по-прежнему не хотел. Перед ней встал мучительный выбор: отдать пятнадцатимесячную дочь человеку, который ее саму и знать не желает, или отказаться и навсегда закрепить за Аллегрой звание незаконнорожденного ребенка. У нее состоялся разговор с сестрой.

— Я откажу ему, такое путешествие для Аллегры опасно! Кто там за ней присмотрит, кому она будет нужна?

— Подумай, Клер. Вспомни о бедной Фанни — отец заботился о ней, но все всегда знали и помнили, как она появилась на свет. Чем кончилось, ты знаешь. У тебя нет ни состояния, ни занятия в жизни — что ты можешь ей дать? А положение дочери лорда Байрона откроет перед Аллегрой все двери. И если ты будешь слушаться его, я уверена, он разрешит тебе видеться с дочерью, не может не разрешить. Не зверь же он, в самом деле?! И главное — я отпускаю с Аллегрой в Венецию Элизу, няню Уилла, — она будет ухаживать за ней и всегда сообщит нам, если что-то пойдет не так.

Вскоре Элизе суждено будет сыграть роковую роль в судьбе семьи, но сейчас ее снаряжают в путь в Венецию. Клер согласилась. Пройдет не так много времени, и Мэри станет отчаянно корить себя за эти слова, думая о том, что если бы ей кто-нибудь предложил отдать навсегда маленькую Клару, даже отцу, разве бы она позволила? Тогда какое право она имела уговаривать Клер? Не говоря уже о том, что зачарованные именем, богатством и талантом Байрона сестры забыли о том, что девочка, даже признанная отцом, все равно родилась вне брака.

Но пока что неразлучная троица с двумя уже детьми и оставшейся няней Милли, вывезенной из Марлоу, едет в Ливорно. Там со своим вторым мужем живет англичанка Мария Гисборн, умная прелестная женщина, подруга Мэри Уолстонкрафт, знавшая Мэри Шелли еще ребенком. Уильям Годвин, между прочим, делал ей предложение после смерти жены, но был отвергнут. Кто знает, если бы она его тогда приняла, может, Мэри и не убежала бы из дома? Явившись без предупреждения, гости живут в доме Гисборнов целый месяц, и Мария постепенно знакомит их с реалиями итальянской жизни. Рекомендует кухарку, швею, доктора, находит им слугу Паоло Фоджи и настоятельно не советует ехать во Флоренцию или Рим, где летом бушует лихорадка. В кои-то веки Шелли прислушался к умным советам и в итоге нашел с ее помощью прелестную трехэтажную виллу Бертини в городке Баньи-ди-Лукка, где они и поселяются.

Там термальные воды, которые якобы лечат всё на свете, подножье Апеннинских гор, сияющих вдали, быстрая речка с причудливыми мостиками, водопады и огромные деревья, заглядывающие во все окна старого дома. Мэри с благодарностью пишет Марии: «Когда я первый раз вошла в этот дом, то ощутила тишину и покой как возвращение к чему-то совершенно восхитительному, чего давно не было в моей жизни».

Клер подвернула лодыжку, и они вдвоем с Шелли забираются высоко в горы, любуются на звезды и слушают голоса цикад. Шелли снова и снова говорит ей, что любит вовсе не ее отливающие червонным золотом волосы, не ее белоснежные плечи и красивый высокий лоб — он любит ее ум и талант, ее понимание сути вещей. Конечно, он говорил правду. Легко увлекающийся, возбудимый, Шелли остро реагировал на красоту, но никакая другая женщина не стала бы целыми днями читать его сочинения и давать бесценные советы. Не смогла бы разговаривать с ним на равных о самых сложных философских и литературных вопросах. К тому же у Мэри к интеллекту добавлялась еще и эффектная внешность, и умение организовать жизнь, напрочь отсутствующее у него самого… Словом, это опять было счастливое лето. В жару он уединялся возле водопада, где, обнаженный, читал Геродота, а потом вставал под ледяные струи и чувствовал, что заново родился. Они много переводили и писали, и даже язвительность и вечно недовольное лицо Клер не могли нарушить их идиллию.

Клер волновалась не зря: в середине августа пришло письмо от Элизы. Она сообщала, что жизнь с лордом Байроном ужасна: он требует, чтобы во всех своих поездках Аллегра и Элиза сопровождали его, а главное — он хочет сделать ее, Элизу, своей любовницей! В общем, если Клер небезразлична судьба дочери, она должна немедленно приехать в Венецию. Мэри знала склонность своей служанки все преувеличивать и не поверила ни одному ее слову. Между тем Клер настояла, и Шелли безропотно вызвался сопровождать ее в Венецию.

Опять Клер! Оставшись одна с двухлетним Уильямом и одиннадцатимесячной Кларой, Мэри грустно размышляла: вся их жизнь теперь подчиняется Клер. Сначала они зовут едва ли не на все лето в гости Хантов, чтобы скрыть происхождение Аллегры, теперь Шелли в самую жару едет с ней к Байрону. Почему он так зависит от нее — чувствует вину? Какую? Между тем он написал ей, что и она должна покинуть Баньи-ди-Лукка и приехать к ним. Ни сло́ва о самочувствии Аллегры и поведении Байрона — зато подробный маршрут, как добраться. Клара хандрила, приехавшая к Мэри Мария Гисборн отговаривала ее покидать обжитую и прохладную виллу Бертини. Она видела, что, возможно, у девочки начинается дизентерия, и предупредила об этом мать. Но Мэри отчаянно ревновала — снова Клер крадет у нее мужа — и 31 августа собралась в дорогу.

Компания между тем уже переместилась из Венеции в Эсту (Байрон не любил долго сидеть на одном месте), и, когда Мэри с детьми и Милли через четыре дня наконец прибыли туда, малышка почти все время спала и уже никого не узнавала. Тем не менее только 24 сентября рано утром сам Байрон предложил Шелли отвезти Клару к его доктору в Венецию. Опять жара, пыль, плохие дороги на перекладных и не слишком чистая вода. Мэри не спускала ребенка с рук, разговаривала с ним и отказывалась верить в очевидное. В Венеции, когда Шелли побежал за доктором, в холле отеля Клара перестала дышать. Девочка еще долго держалась — с момента первых симптомов болезни в Баньи-ди-Лукка прошел почти месяц.

Мэри ни с кем не могла и не хотела разговаривать. Она потеряла вторую дочку и задавала себе страшные вопросы. Если бы речь шла о его любимце Уильяме, настаивал бы Шелли на путешествии, погубившем Клару? Что мешало ей самой сразу же обратиться к врачу? Почему она не послушалась Марию, тем более что, как она и предполагала, обвинения Элизы не подтвердились? И главное — она думала о Гарриет. Это Бог наказывает Мэри и ее детей за нее. Она думала о том, каково Гарриет было разлучиться с Чарльзом и Иантой, бросив их, по сути, на произвол судьбы. Она восхищалась ее смелостью — взять и решить все проблемы разом, перестать испытывать это нестерпимое, кромешное горе. А кто ей его причинил? Она, Мэри, и Шелли — больше никто. И еще она думала о сочиненных ею страшных убийствах, совершенных монстром, порождением Франкенштейна, — вдруг он всего лишь орудие провидения? И это не что иное, как кара?

Шелли похоронил малютку Клару на Лидо — по низшему разряду, даже без таблички с указанием имени, — и они вернулись в Эсту на роскошную (других он не арендовал) виллу Байрона. Его светлость решила утешить Мэри — он предложил ей переписать для издателя две его новые поэмы.

…В декабре Перси, Мэри и Клер прибыли в Неаполь, где чувствующий свою вину Шелли снял один из красивейших домов в городе, на Ривьера ди Чиа, под окнами которого, как гласило предание, лежали развалины виллы Цицерона. Но ни нежная охра домов, ни слепящая лазурь Неаполитанского залива, ни терракотовая застывшая лава Везувия не интересовали Мэри. Этой зимой она отдалилась от мужа: много читала, изучала историю Италии, занималась с Уильямом и совершала прогулки в одиночестве. Вскоре в ее жизни произошло еще одно скандальное и таинственное событие — похоже, судьба твердо решила сделать ее героиней какого-то авантюрного романа.

27 февраля 1819 года в городской ратуше Неаполя Перси Биши Шелли зарегистрировал на свое имя ребенка, двухмесячную девочку, которую записали как Елена Аделаида. Матерью — и его законной женой! — была названа некая Мария Падурин, двадцати семи лет от роду. Даже при известном всем пренебрежении четы Шелли к подзаконным официальным актам, эта история до сих пор будоражит умы биографов поэта. Выдвигались и выдвигаются самые разные версии.

Первая — это тайный ребенок Шелли и Клер, и они потому и бежали спешно из Баньи-ди-Лукка, чтобы скрыть эту беременность от Мэри, а потом, после потери родной дочери, ей уже было все равно. Именно эту версию озвучит через несколько лет все та же служанка Элиза, чье письмо и стало формальным поводом для отъезда семьи и косвенной причиной смерти Клары.

Вторая — это ребенок самой Элизы (ей, как и мифической Марии Падурин, было тогда как раз двадцать семь лет). В одном из писем Мэри сообщала, что Элиза не служит у них с января 1819 года, потому что по их настоянию вышла замуж за их же слугу Паоло Фоджи. Все это очень странно, потому что ни к Элизе никто не питал особенно добрых чувств, ни тем более к Фоджи, которого уже неоднократно уличали в мошенничестве. И зачем тогда Шелли записывать ребенка на себя, если Элиза замужем и отец — Фоджи? Может быть, все просто старались замять чужой грех, а Фоджи щедро заплатили за молчание? И грех этот не кого иного, как все-таки Байрона?

Так или иначе, они покинули Неаполь сразу после таинственной регистрации. Девочку Елену Аделаиду отдали в хорошую семью, щедро заплатив, — впрочем, она прожила недолго и через полтора года умерла. Еще один улетевший навсегда маленький ангел. Не первый и не последний.

…Это был прекрасный майский день, который семья встретила уже в Риме. Мэри, Клер и еще одна дама неспешно прогуливались по парку виллы Боргезе, разбитому на месте бывших виноградников на холме Пинчо. В то время он был разделен на «городскую» зону, с мраморными статуями и фонтанами вокруг дворца в палладианском стиле, и «сельскую», предназначенную для охоты и уединенных прогулок. Конечно, Мэри больше любила вторую его часть, на глазах приобретающую очертания английского пейзажного парка — только с экзотическими южными растениями, зелеными в течение всего года. Но сейчас, весной, и они радовались пробуждению и тянулись навстречу ласковому, еще не обжигающему солнцу.

Полноватая, уже немолодая дама, шедшая рядом с Мэри, была ирландской художницей Амелией Карран, давней хорошей знакомой Шелли: когда он в 1812 году отправился в Ирландию помогать протестующим против английского господства, Амелия сопровождала его и оберегала. Из той его затеи ничего не вышло, но дружба осталась. Она помнила и маленьких Мэри с Клер — Годвин приводил их в лондонский дом отца Амелии. Теперь Карран жила в Риме, где неподалеку от Испанской лестницы располагалась ее мастерская. Шелли решил заказать ей портреты всех членов семьи, включая маленького Уильяма. Он как раз сейчас прятался от своей няни Милли за огромной пальмой, и Амелия не могла сдержать улыбку при виде его раскрасневшегося личика с прилипшими ко лбу прядями светлых волос и высокой хрупкой фигуры, так напоминавшей изысканные пропорции стройной худощавой Мэри.

— Конечно, дорогая, я не могу отказать Перси и возьмусь за работу. Мне, кстати, уже приходилось рисовать его самого, но копия так мало походила на оригинал, что я ее уничтожила. Однако хочу дать вам совет: начинается лето, а значит — снова придет печально известная римская лихорадка. Вам лучше уехать из города на это время — куда-нибудь на север или на море. Уильям прелестен, но он такой хрупкий.

— По счастью, это единственный из моих детей, который никогда не болеет. Перси нравится в Риме — он задумал грандиозный труд, новую большую поэму. Да и переезды в Италии тяжелы, я без содрогания вспомнить не могу свой путь в Эсту. Может быть, мы попозже уедем, когда начнется настоящая жара, — а пока не начать ли вам с Уильяма? Мы-то все уже мало меняемся, а он сегодняшний совсем не похож на вчерашнего. Посмотрите на него — я хочу запомнить его именно таким…

В разговор вступила Клер:

— Дорогая Амелия, мы же специально перебираемся на виа Сестина над Испанской лестницей, чтобы быть поближе к вам. Меняется не один Уильям — мы с Мэри тоже стареем. Ну пожалуйста, не гоните нас из Рима!

Они остались. Остались и три портрета работы Амелии Карран — портрет самого Шелли, самый известный, который висит сегодня в Национальной галерее в Лондоне, Клер Клэрмонт — он тоже в Англии, в городском музее Ноттингема, и портрет трехлетнего Уильяма — вот он далеко, в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Кто там смотрит сегодня на красивого мальчика с розой в руках, с темными глазами и высоким лбом, так напоминающими его мать? Кто вспоминает его?

Совсем скоро у него заболел живот. Вызвали доктора — он успокоил родителей, посетовав на то, что ребенок просто чем-то отравился. Так как Уильям действительно почти никогда ни на что не жаловался, решили подождать. Но мальчику становилось все хуже: 2 июня Мэри вызывала врача три раза. Трое суток и Мэри, и Перси не отходили от его постели — все было бесполезно: 7 июня Уильям умер. «Что вы хотите: римская лихорадка», — констатировал доктор.

На этот раз горем сражен был и Шелли. Он посвятил памяти сына несколько стихотворений.

Или вот это:

Мэри написала друзьям в Англию: «Я должна была умереть 7 июня». Она потеряла всех своих детей.

Сначала ее поразило то, что все они, эти каменные люди, были инвалидами. У кого-то не хватало руки или даже двух рук, кто-то стоял без головы — один торс — или с отбитым носом. Шелли жили в Пизе уже почти год, и Мэри час-то с набережной Лунг Арно, где располагалась арендованная ими вилла, отправлялась к собору Санта-Мария-Ассунта и знаменитой Пизанской башне. Ее, как известно, строили двести лет, закончили в XIV веке, и с тех пор — по сей день — она все падает и никак не может упасть. В тот раз Мэри заглянула зачем-то в небольшую деревянную постройку возле баптистерия — где и увидела этих людей из камня. Ей показалось, что все они смотрят прямо на нее и о чем-то строго вопрошают.

— Синьора, что вас интересует? — спросил юноша в фартуке и с повязкой на голове, которые все равно не спасали его от каменной пыли — она была везде: на земле, на дощатых стенах, на его лице и черных волосах, которые казались от нее седыми.

— Эти скульптуры… Я не видела их прежде.

— Немудрено: они стояли на самом верху, во фронтонах баптистерия. Говорят, их создал сам Никколо Пизано еще в XIII веке. Дожди и ветер сделали свое дело: посмотрите на этих несчастных. Они просто калеки.

Как и я, подумала Мэри. Мы калеки, только эти изваяния подлежат восстановлению, а мое сердце — нет.

Юноше явно понравилась молодая иностранка:

— Не стесняйтесь, синьора, пройдите внутрь. Вот эта скульптура самая древняя — Cristo Pantocratore. Никто не знает, чья это работа, Никколо Пизано или его сына Джованни. Он, бедный, аж порыжел от времени, никто и не подумает, что когда-то это был белоснежный каррарский мрамор. Но здесь вовсе не только божественные фигуры. Смотрите — вот танцовщица, хоть и почти без головы, но руки поддерживают юбку так, будто она прямо сейчас пустится в пляс. Здорово сделано, правда? А это просто мужчина и женщина — они похожи на Адама и Еву, как вам кажется? И тоже сильно повреждены. Работы здесь невпроворот, на целый год.

Мэри почти не слышала его слов — она не могла оторвать глаз от этих лиц. Вседержитель, с кудрявой бородой и пустыми глазницами, хотя и осенял всех крестным знамением, смотрел на нее мрачно и сурово. Его изображение отличалось от канонического: у этого Христа были широкие, почти азиатские скулы и пышные, в мелкий завиток борода и шевелюра. Он больше походит на Диониса, Вакха — бога виноделия, веселья и вдохновения, подумала Мэри и тут же испугалась своих еретических мыслей. Нет, это мы постоянно путаем одно с другим и оправдываем божественным промыслом собственный эгоизм.

Она вдруг вспомнила всю свою жизнь с Шелли. Побег — тогда казалось, что к свободе ее ведет сам Бог, но так ли это было на самом деле? Что, если красивыми словами она просто прикрывала собственное стремление к удовольствиям? Да, они были сладостными. А вот теперь она уже давно избегает близости с мужем, она и помыслить об этом не может после смерти Уильяма. Что-то сломалось внутри нее. Они с Шелли отдалились друг от друга, и теперь это ее вовсе не так печалит, как прежде. Ей хотелось крикнуть этим каменным истуканам: «Чего еще вы хотите от меня? Зачем так глядите?»

Каменные люди молчали. На нее удивленно смот-рел юноша реставратор и предлагал странной синьоре — англичане все-таки точно чокнутые — присесть и выпить воды. Но Мэри его не замечала. Ее душили рыдания, и она поспешила выйти на воздух. Она почти бежала, она уходила от них, но изваяния смотрели ей вслед.

В своей исповеди самой себе Мэри была честна: после смерти Уильяма она еще ни разу не была близка с Шелли. Четвертый (и единственный выживший) ее ребенок Перси Флоренс родился 12 ноября 1819 года, то есть зачат был в феврале, приблизительно за три-четыре месяца до смерти бедного Уильяма. Все лето и осень она была в прострации, и беременность свою распознала поздно, когда не заметить округлившийся живот было уже невозможно. Шелли и Клер очень надеялись, что это счастливое обстоятельство вернет ее к жизни, — но нет. Даже после рождения маленького Перси, который появился на свет во Флоренции удивительно легко, схватки длились всего два часа, она писала в Англию Марианне Хант: «Я в ужасе содрогаюсь и теперь, я испытываю отвратительное, тошно-творное чувство („sickening feeling“), когда жизнь предлагает мне хотя бы намек на удовольствия — что я чувствую, я не могу описать».

Это «sickening feeling» больше не оставит ее до конца жизни, оно будет то затухать на фоне других, не менее трагических обстоятельств, то возвращаться с новой силой. Тему плотских удовольствий она закроет для себя навсегда. В один из дней она найдет запись, сделанную Шелли, и свет померкнет для нее, хотя ничего нового она не узнает, все это было известно ей и прежде. Но теперь сама она изменилась. Шелли писал: «Любовь свободна: обещать одной женщине любить ее вечно — это такой же абсурд, как обещание исповедовать какую-либо одну веру: клятва, в обоих случаях, исключает нас из поиска истины». Он всегда был предан этой истине и верен себе: и когда искал новых отношений с учительницей Элизабет Хитченер, а потом с Мэри Годвин — при Гарриет, и когда все они в Италии стали членами «клуба инцеста», как судачили сплетники. По этому поводу яростно возмущался Байрон: Мэри и Клер не были сестрами, у них разные отцы и матери, так что инцест здесь совершенно ни при чем. Другие факты он почему-то не оспаривал.

Как это часто бывает в периоды неурядиц, и Мэри, и ее муж во Флоренции писали много и плодотворно. Шелли, возмущенный бойней в Манчестере, где в августе 1819 года правительственные войска разогнали многотысячный рабочий митинг и тяжело ранили несколько сотен его участников, пишет свою знаменитую политическую поэму «Маскарад анархии». Она не была напечатана при его жизни, но удивительным образом оказалась востребованной в новом времени, опередив по популярности его же великолепную «Оду западному ветру», написанную тогда же и блистательно переведенную Борисом Пастернаком (а с переводами на русский Шелли не слишком везло). Именно «Маскарад анархии» читали китайские студенты на площади Тяньаньмэнь в 1989-м и протестующие на площади Тахрир во время египетской революции 2011 года! Строка «вас много — их мало» стала лозунгом британских лейбористов. Узнай Шелли об этом, он был бы доволен.

Мэри пишет свой второй после «Франкенштейна» роман, «Матильда». Здесь героиня рано теряет мать (тема сиротства, столь болезненная для автора, будет преследовать ее всю жизнь), а когда обретает отца, то с ужасом обнаруживает, что он питает к ней далеко не родственные чувства. Ничего автобиографического в этой коллизии, конечно, не было — но был бунт против мира мужчин, в котором все основано не на любви и милосердии, а на эгоизме и стремлении к удовлетворению собственных желаний. Обида на отца, который постоянно требовал от нее поддерживать хорошие отношения с мужем и не утомлять его своим горем по ушедшим детям (чтобы тот не лишил тестя денежного довольствия), читается здесь между строк. Увы, Уильяму Годвину вновь было суждено сыграть не самую благовидную роль: Мэри отправила свой новый роман для публикации в Англии именно ему, но он пришел в ярость от темы инцеста и даже отказался вернуть дочери рукопись. Впервые «Матильда» была напечатана аж в 1959 году, в то время как для своего времени это был новаторский готический роман, способный принести автору и известность, и деньги.

Клер по совету друзей жила теперь отдельно — сначала в Ливорно, потом во Флоренции, и Мэри спокойно могла появляться в обществе, не опасаясь косых взглядов по поводу их тройственного союза. Пиза поначалу ей не слишком нравилась: набережная реки Арно, заставленная древними обветшалыми палаццо, заметно уступала по красоте флорентийской, к тому же булыжник на ней укладывали каторжники, и звон их цепей целый день слушали немногочисленные туристы, присевшие выпить чая или кофе. Зато жизнь была дешева, и Мэри купила новую мебель и расставила в комнатах небольшие деревья и цветы в кадках. Она даже стала посещать магазины — выбирала, как и полагается англичанке, больше всего на свете боящейся выглядеть вульгарной, нежно-розовые, голубые и бежевые оттенки. В платьях по моде того времени — с завышенной талией и пышными рукавами с буфами — она была хороша. Тоненькая, как тростинка (невозможно было представить, что она уже родила четырех детей), с лебединой шеей и волосами, отливавшими медью. И да — появился мужчина, который снова был сражен ее красотой и интеллектом, как когда-то Шелли. Им оказался двадцатидевятилетний греческий князь Александр Маврокордатос, отбывающий в Италии ссылку за свои убеждения. А с ним вернулся и интерес к жизни.

Он стал давать ей уроки греческого, сначала раз в неделю, потом ежедневно. Александр во всех отношениях был полной противоположностью Шелли: небольшого роста, с крупной, прекрасной формы головой, смоляной шевелюрой и пышными усами и бакенбардами. Он был солдат, а не поэт, от него исходила сила, и всю свою жизнь он готов был положить на алтарь борьбы за независимость Греции. Впереди его ждали головокружительные приключения и славное место в истории родной страны, но пока влюбленного грека в апреле 1821 года увозит корабль — он должен присоединиться к восставшим соотечественникам под предводительством Ипсиланти. Перси не без иронии пишет друзьям, что Мэри безутешна.

Новая муза появляется и у него. Сначала это Тереза Вивиани, дочь правителя Пизы. Мачеха отправляет ее в монастырь — так полагалось юным итальянским аристократкам перед замужеством, — но чета Шелли приходит в ужас от такого заточения и опекает девушку. Никто почему-то не хочет признать, что дверь монастыря была следующей за дверью родового палаццо Терезы и она могла сколь угодно и бывать дома, и посещать званые вечера и концерты, и просто гулять с друзьями по набережной Арно. Перси немедленно переименовывает ее в Эмилию и посвящает ей поэму под мудреным названием «Эпипсихидион» («О маленькой душе»). Он счастлив, он снова творит, в то время как «маленькая душа» сначала плетет интриги, стараясь рассорить его с женой, а потом азартно начинает готовиться к свадьбе: отец, обеспокоенный ее частыми встречами с английским поэтом, срочно находит жениха.

С Мэри по-прежнему не ладится. Перси пишет в очередной поэме:

И как раз в это время в Пизу приезжает молодая английская пара — Эдвард и Джейн Уильямсы. Джейн ослепительно красива, но во всем остальном, как когда-то Маврокордатос по сравнению с Шелли, совершенно не похожа на Мэри. Формально их судьбы схожи: юная Джейн убежала от мужа с женатым в свою очередь Эдвардом, и теперь они вынуждены скитаться по миру, воспитывая двух незаконных детей. Впрочем, Джейн все это не мешает быть абсолютно счастливой. Она обожает собирать цветы, петь мадригалы своим высоким, волнующим голосом и играть с детьми. Маленький Перси влюбился в нее раньше отца. Да, она не умела поддержать умную беседу и не задумывалась о том, что волновало Мэри, — но обладала при этом, возможно, более ценным качеством: она никогда не предъявляла мужчинам претензий и была всем довольна. Муж ее боготворил, а Шелли, найдя Джейн поначалу скучной, стал проводить в ее обществе все больше и больше времени. Скоро он уже готов был часами слушать ее пение, в которое она включала индийские мотивы (там прошло ее детство), и Шелли подарил ей дорогую гитару, инкрустированную перламутром. Гитара эта прекрасно сохранилась, и сегодня ее можно увидеть в библиотеке Оксфорда. Джейн посвящено не одно стихотворение, но вот послание «С гитарой»:

Теперь она — Миранда, а он — Ариэль, бог воздуха, из шекспировской «Бури». Джейн, скорее всего, не читала Шекспира и не знает, что события в этой пьесе начинаются со страшного кораблекрушения и только вмешательство волшебника Просперо спасает ситуацию. Деревья, из которых будет построена яхта Шелли «Ариэль», уже срублены — осталось найти волшебника Просперо.

Но вместо него в Пизу прибывает Байрон. Так, как он умеет, — с целым зверинцем, множеством слуг и невообразимым шумом. Лорд занимает лучшее здание на набережной — палаццо Ланфранчи. Оно и сегодня впечатляет своим торжественным белокаменным фасадом и огромными широкими лестницами. Вот только располагается в нем теперь городской архив, и эхо гуляет по пустым коридорам и залам с немногочисленными (почему-то) шкафами с бумагами. За монументальными письменными столами сотрудники пьют кофе и думать не думают о том, что здесь происходило два века назад, тем более что табличка с именем Байрона совсем крошечная и располагается на здании почти что под крышей, ее не заметишь, если просто идти вдоль Арно. Байрон просит Мэри быть его копиисткой — она с радостью соглашается, потому что искренне восхищается его поэзией. Шелли ревнует.

Меж тем зима 1821–1822 года проходит в Пизе скорее весело. 7 февраля Мэри ночь напролет танцует на балу у англичанки миссис Боклерк. Нет, не с мужем — Шелли не танцевал и не посещал подобные мероприятия — с Эдвардом Трелони, другом Уильямсов. Этот мужественный уроженец Корнуолла в тринадцать лет убежал из дома и поступил во флот, и теперь он завораживает компанию своими морскими рассказами, подражая байроновскому «Корсару». После того бала Мэри пишет в своем дневнике что-то легкомысленное, совершенно ей несвойственное, — о том, как быстро может меняться настроение, как будто незримый ветер разгоняет тучи в душе. Теперь они неразлучны: она и Трелони, Шелли и Джейн. Один званый вечер сменяет другой, и везде Мэри вдвоем с бравым корнуолльцем. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, но после пасхального карнавала, который в Пизе прошел особенно весело — Джейн нарядилась индианкой, а Мэри турчанкой! — она понимает, что опять беременна. И это снова повергает ее в глубочайшую депрессию. Теперь уже все: и Перси, и Уильямсы, и даже приехавшая в Пизу Клер — знают, что именно так она переживает подобное состояние, осуждают ее и откровенно жалеют Шелли.

Клер опять умоляет Байрона вернуть ей дочь или хотя бы дать возможность увидеть ее — он непреклонен. Ей снятся плохие сны, но пока что она вместе с Уильямсами отправляется в залив Специи искать для всей компании дом на лето. Мэри, Шелли и маленький Перси остаются в Пизе. В это самое время в их палаццо появляется возлюбленная Байрона Тереза Гвиччоли и сообщает, что пятилетняя Аллегра умерла от тифа в монастыре Баньякавалло. Это произошло 23 апреля, а уже 26-го Мэри, Клер и маленький Перси срочно покидают Пизу и отправляются в залив Специи, в рыбацкую деревушку Сан-Теренцо. Сам Шелли и Уильямсы остаются паковать вещи. Таков был план Шелли: не говорить пока Клер о смерти дочери. Он боялся бури и мести — ведь Байрон находился совсем рядом, в доме через реку. Кто знает, что бы выкинула убитая горем темпераментная Клер? Мужская солидарность оказалась сильнее всех прочих чувств, и лето в Сан-Теренцо началось со лжи. Их последнее лето. И как только Мэри, сама потерявшая уже трех детей, согласилась на такое?

J

Волны Лигурийского моря и сегодня лениво омывают этот берег, напоминая о потерянном рае или аде — для кого как. Впрочем, иногда они приходят в ярость и тогда со страшным грохотом разбиваются об огромные каменные валуны, превращаясь в заливающую все на своем пути белую пену. В эти дни владельцы небольших отелей на побережье наглухо закрывают двери и окна и рекомендуют постояльцам осторожнее ходить по красивой каменной набережной, соединяющей ныне два курортных местечка — Сан-Теренцо и Леричи. На пляжах — не без труда отвоеванных у моря песчаных полосках — ветер срывает тенты и опрокидывает шезлонги, и радуются этому буйству стихии, кажется, одни только чайки, которые бесстрашно носятся над волнами высотой с двухэтажный дом. Они знают, что совсем скоро выглянет солнце, буря уйдет и море затихнет, начнет виновато лизать прибрежный песок в лагунах и мгновенно высыхающие оголившиеся черные камни. Городки, которые будто крадутся здесь к воде с высоты по тропам, щедро расцвеченным вербеной и полынью, на глазах оживают и возвращаются к своему нормальному — сонно-праздничному — состоянию.

Два века назад здесь все выглядело иначе. Рыбацкая деревушка была так бедна, что дети круглый год ходили босиком и всегда были голодны, а попасть из Сан-Теренцо в Леричи можно было только по морю: кто бы стал очищать берег от огромных камней и прокладывать пеший путь? Через горы, заросшие растительностью, как джунгли, тоже было не пробраться. В убогих хижинах повсюду сушились весла, сети и паруса, рядом стояли лодки, которые надо было постоянно чинить. По счастью, дешевого местного вина было в избытке, и тихими ясными ночами местное население развлекалось тем, что группы молодых людей, взявшись за руки, приближались к самой морской кромке, а потом с дикими воплями убегали от наступающей волны. Взрослые, разогретые алкоголем, подбадривали молодежь — их разговоры и пение не смолкали до самого утра. Когда Мэри впервые стала свидетелем подобного шумного гуляния, она едва не сошла с ума.

— Это и есть тот покой и уединение, которые мы мечтали обрести на лето? — спросила она мужа.

— Здесь первозданная природа и естественные люди, я абсолютно счастлив, — был ей ответ.

Джейн не стала жаловаться и ужасаться, а принялась вместе с Клер обживать дом, виллу Маньи, — самое большое строение в Сан-Теренцо, единственное в своем роде. Удивительно, но оно почти в неизменном виде сохранилось по сию пору: пять белых арок, смотрящих в море, два этажа — и невысокие горы позади.

Как это часто бывает, никто из прибывших в Сан-Теренцо тем летом не чувствовал, что совсем скоро произойдут события, которые перевернут их жизнь, и все — кроме Шелли, конечно, — были поглощены бытовыми проблемами. Мэри возненавидела этот дом сразу. На первом этаже, пустом, требующем ремонта и продуваемом всеми ветрами, жить было невозможно: когда море волновалось, сюда доходили волны, поэтому там хранились только рыболовные снасти и весла.

Оставались три небольшие спальни вокруг гостиной на втором этаже. Разместиться там предстояло пятерым взрослым, трем маленьким детям, повару, слугам и няне. В итоге Мэри заняла спальню с южной стороны, Шелли — с северной (дальше, как можно дальше хотела она быть от него в это последнее лето, чего потом не могла простить себе до конца жизни). Уильямсы расположились в оставшейся отдельной комнате, а Клер поставили кровать прямо в общей гостиной: жизнь на проходной, такой отныне была ее судьба. Детей и слуг разместили кое-как позади дома, там был небольшой садик, огороженный с одной стороны виллой, а с другой — горой, заросшей лесом, и летние пристройки, где, по крайней мере, не дуло, а ночи в Лигурии в мае теплые. Много позже Генри Джеймс назовет этот дом «бледнолицей трагической виллой», но в то время его обитатели беспрестанно ссорились и были поглощены совсем неромантическими обстоятельствами.

В воздухе висел топор: никто так и не решался сообщить Клер о смерти дочери. Прошло уже больше недели со времени приезда, и наконец 2 мая Мэри и Шелли позвали Уильямсов, чтобы обсудить, что же все-таки делать. Помог случай: недоумевающая, куда все исчезли, Клер подслушала этот разговор. Белая как смерть она вошла в комнату, где происходило собрание, и произнесла: «Не мучайтесь, мне все известно». И медленным шагом, как сомнамбула, двинулась в сторону моря. Конечно, все побежали за ней — но Клер снова абсолютно тихим и спокойным голосом попросила: «Я не собираюсь топиться. Дайте мне побыть одной». Следующие два часа она то ходила по кромке воды взад и вперед, то сидела на берегу, отвернувшись, чтобы никто не видел ее лица. Четыре пары глаз с тревогой наблюдали за ней — но нет, не было ни истерики, ни желания мчаться в Ливорно, дабы отомстить нерадивому отцу, напротив, еще долгое время потом Клер вообще не произносила его имени. Теперь она даже больше, чем Байрона, винила в смерти Аллегры Шелли и Мэри. Самые близкие для нее люди знали, как она страдает, им она рассказала свой зловещий сон, в котором Аллегра просила мать о помощи, Шелли она умоляла позволить ей поехать с ним в Баньякавалло и забрать ребенка — все напрасно. Она презирала их и не желала никого видеть. Обстановка на вилле Маньи стала еще более невыносимой.

Скоро своего нерожденного ребенка потеряла и Мэри: 16 июня она проснулась в луже крови. Джейн и Клер кинулись на помощь, они меняли простыни и смачивали лоб Мэри бренди, уксусом, одеколоном и бог знает чем еще, но Мэри слабела, теряла сознание и уходила на глазах. Конечно, послали за доктором — но когда он еще доберется из Ливорно через Леричи в СанТеренцо? О чем думала компания с тремя маленькими детьми и беременной женщиной, поселившись в такой глухомани, остается загадкой. Как ни странно, положение спас Шелли: он, не чуждый медицинским познаниям — из-за своего интереса к науке, а еще больше благодаря постоянным консультациям с врачами по поводу собственного здоровья, — распорядился достать лед. Не сразу, но его раздобыли, и Шелли обложил кубами льда всю нижнюю часть туловища жены. Джейн и Клер в ужасе умоляли дождаться врача — но кровотечение было остановлено, а приехавший наконец доктор оказался искуснее врача, лечившего ее мать, Мэри Уолстонкрафт: он не занес никакой инфекции, и Мэри была спасена.

Весь остаток июня она радовалась тому, что выжила. С особенной нежностью смотрела на крепкого Перси Флоренса, уплетающего все, что ему предлагали, за обе щеки. Прятала глаза, чувствуя свою вину перед Клер, — и старалась угостить ее чем-нибудь вкусным, заинтересовать новой книжкой, даже предложила Клер спать в ее, Мэри, комнате. Они подолгу гуляли вдоль моря, ни слова не говоря ни о Байроне, ни об Аллегре, как будто их никогда и не было. Лето стояло очень жаркое, и Мэри тревожилась: такая же жара унесла жизнь Уильяма, их Мышонка. «Больше я не хочу детей, — думала она, — потому что просто не переживу еще одну потерю». Она научилась без раздражения слушать индийские серенады Джейн, так восхищавшие Шелли. «У нее и правда волшебный голос, что толку ревновать. Ведь он принадлежит всем: и этим чайкам, и волнам, и итальянцам, собирающимся возле дома, чтобы послушать ее пение. И она так добра к Перси Флоренсу, готова играть с ним часами, на что сама я никогда не была способна».

Мэри опасливо-снисходительно отнеслась к новой игрушке своего мужа: в Ливорно для них с Уильямсом наконец построили парусную яхту. Она была красива, повторяла очертания некогда пленившей Шелли королевской, велика и неустойчива. У нее были две высокие мачты и множество кливеров, гораздо больше, чем обычно бывает на судах такого класса. Знающие люди сошлись на том, что управлять ею нелегко, особенно в плохую погоду, потому что она слишком легка для такого количества парусов. Понадобилось бы немало свинца, чтобы придать ей устойчивость, но и с таким грузом она вряд ли стала бы послушнее.[8]

— Уильямс — опытный моряк, да и я плаваю на судах с детства! — восклицал Шелли в ответ на критику своего детища, умолчав о том, что сам он плавать как раз и не умеет, а в Англии курсировал на лодках с веслами по Темзе и другим, еще более спокойным рекам. Он решил назвать судно «Ариэль» — из любви к Шекспиру и Джейн. Когда оно наконец прибыло в Сан-Теренцо, выяснилось, что к берегу подойти громоздкая яхта не может: пришлось соорудить крохотный ялик, этакую ореховую скорлупку, чтобы загружаться на судно с моря. Но главное — это был не «Ариэль»! Шелли с возмущением увидел надпись на парусе — «Дон Жуан». Такой вот привет от Байрона, которого в тот момент Шелли просто ненавидел! Они с Уильямсом принялись яростно оттирать чужие слова с помощью горячей воды, щетки и скипидара, но ничто не помогало. Пришлось вырезать надпись, потом заштопать парус и нанести новое название. На все это они потратили гораздо больше времени, чем на получение навыков управления новым судном.

За строительство парусника отвечали Трелони и капитан Дениэл Робертс. Интересно, что именно они, пытаясь оправдаться, и выдвинули потом несколько собственных версий крушения — от стремления Шелли к суициду до нападения на «Ариэль» некой пиратской фелюги. Англичанам нет равных в дотошности по отношению к своему прошлому, поэтому все эти версии, хотя и не сразу, были признаны несостоятельными. Несовершенство судна, плохая погода и неумелые действия экипажа — вот что погубило «Ариэль». Недаром тот же Трелони настоятельно советовал Уильямсу найти хорошего моряка, знающего этот залив, а по поводу Шелли высказался прямо: «От него не будет никакого толка, пока вы не острижете ему волосы, не швырнете в море все греческие трагедии и не погрузите его руки по локоть в бочку со смолой».[9]

После прибытия в Сан-Теренцо «Ариэля» Шелли, казалось, просто переселился на море. Он целыми днями с книжкой в руке качался на волнах в ялике и однажды даже затащил туда — к ужасу Уильямса — Джейн с двумя ее детьми. Он так увлекся, что стал грести в открытое море, и только хитростью и спокойствием Джейн удалось заставить его вернуться. По ночам компания собиралась на «Ариэле» глядеть на звезды и луну, и однажды, положив голову на колени мужа, Мэри вспомнила их бегство, шторм в Ла-Манше и то, как она так же сидела тогда, абсолютно счастливая и бесстрашная. За эти десять лет я постарела на тридцать, подумала она. А Шелли? Она восхищалась его творчеством точно так же, как и раньше. Может, даже больше. Она не встречала человека честнее и благороднее в помыслах и мечтах. Но почему он всегда вредит себе и тем, кого любит? Как так получается? Как разорвать этот порочный круг?

Мэри думала еще о том, что поэты — особые люди. Она слишком долго прожила с Перси Биши, чтобы не знать о том, что он постоянно — еще со времен учебы — принимал опиум, или лауданум, как тогда его называли. Именно им отравилась бедная Фанни. А Шелли? Он использовал его для вдохновения? Чтобы забыть хоть на мгновение тяготы жизни? Она не знала ответа. Как не понимала и природу его мании преследования — она тоже началась давно: после изгнания из Оксфорда он все время боялся, что отец запрет его в сумасшедшем доме, потом кредиторы, потом эпизоды, скорее всего вымышленные, нападения на него вооруженных грабителей. Лунатизм — а кто из поэтов ему не подвержен, вспомним Ахматову! Видение на вилле Диодати женщин с глазами вместо сосков. А неделю спустя после ее выкидыша в Сан-Теренцо Мэри проснулась ночью от страшного крика, вскочила на ноги и увидела бледного как полотно Шелли с широко открытыми, ничего не видевшими перед собой глазами. Он в абсолютно бессознательном состоянии входил в ее комнату. Она в ужасе побежала к Уильямсам — тем удалось привести Шелли в чувство, и он, сконфуженный устроенным переполохом, рассказал, что отчетливо видел — как будто наяву, а не во сне — страшную картину. Эдвард и Джейн, все в крови, надвигались на него, и Эдвард проговорил: «Вставай, Шелли, море затопило дом, и все сейчас уйдет под воду». Он выглянул в окно и увидел, что вода стремительно прибывает, после чего выбежал в холл и ворвался в комнату Мэри. «В тот момент я мог задушить тебя», — сказал он ей. В доме больше никто не спал. Каждый из обитателей виллы Маньи молча вспомнил еще один эпизод, случившийся на другой день после того, как Клер узнала о смерти дочери. Шелли и Уильямс прогуливались вдоль моря и любовались лунной дорожкой, как вдруг Перси побледнел и закричал: «Смотри, смотри!» Конечно, Эдвард ничего не увидел, но Шелли уверял, что перед ним среди волн всплыло дитя со сцепленными руками и пронзительным взглядом. Потом Уильямс говорил, что все они, конечно, ощущали незримое присутствие несчастной Аллегры, но только гениальный поэт мог материализовать это видение.

Подобные горестные знаки сопровождали Шелли всю жизнь, но на этот раз они явно не были случайными. Приближалось 1 июля, когда мужчины должны были плыть на «Ариэле» в Ливорно — встречать прибывшего туда с семьей Ли Ханта для организации (на деньги Байрона, конечно) нового литературного журнала. И как же Мэри не хотелось, чтобы они уезжали. Дальнейшие события воссозданы дотошными биографами Шелли по часам, но попробуем взглянуть на них глазами Мэри, которая прожила тогда самые страшные дни своей жизни. К счастью, это было последнее испытание, связанное с ее замужеством.

Итак, Шелли и Уильямс отплыли на «Ариэле» в Ливорно. Оставшись одна, Мэри почувствовала угрызения совести за то, что была так холодна с мужем, и с нарочным послала ему вдогонку теплое примирительное письмо. Он ответил сразу: не волнуйся, нас не будет всего лишь неделю, не позднее 8 июля мы возвратимся в Сан-Теренцо. Там были важные слова «ever dearest Mary»: «всегда самая дорогая Мэри» — теперь уже всегда, что бы ни случилось.

Она не придала этому значения. Потому что, по правде говоря, наступила самая спокойная и счастливая неделя для обитателей виллы Маньи. Погода стояла прекрасная. Слуги неожиданно перестали ссориться друг с другом. Джейн с удовольствием занималась детьми. Клер помогала повару готовить — она изобретала какие-то немыслимые экзотические блюда, пытаясь отвлечься от горестных мыслей, ходила по округе, собирала травы, потом долго толкла их в ступке вместе с оливковым маслом и добавляла в каши и спагетти. Дети отказывались это есть, но взрослым нравилось настолько, что они выпили всё вино, — Шелли должен был пополнить его запасы в Ливорно. Но главное — Мэри задумала новую книгу! Рано утром, пока все еще спали, она уходила к морю и долго гуляла, нащупывая сюжет среди фантастических картин, видевшихся ей так отчетливо, как будто они происходили наяву. И какой же контраст эти картины являли по сравнению со спокойным голубым морем и встающим из-за гор солнцем, окрашивающим воду в упоительные цвета! Мэри видела страшную эпидемию, мор, поразивший родную Англию, и бегство оттуда в надежде спастись горстки людей. Потом — кораблекрушение в разъяренном океане. Один, оставался один человек, который и должен был рассказать эту горестную повесть. Еще более страшную и печальную, чем история Франкенштейна. Но почему так радостно думать о том, что вот сейчас она вернется в дом и возьмет в руки перо и бумагу?

Через неделю, 8 июля, Джейн получила письмо от мужа (шло оно три дня): Уильямс сообщал, что очень скучает и, если даже Шелли захочет задержаться в Ливорно, он сам наймет фелюгу и приедет один. В этот же день к вечеру разразилась гроза, все почернело, и море разбушевалось настолько, что почти полностью залило первый этаж виллы Маньи. Женщины были уверены, что именно непогода задержала их мужей в Ливорно. Однако прошло еще три дня, а на горизонте, куда теперь неотступно вглядывались Мэри и Джейн, кроме рыбацких лодок, не появлялось ничего. Одна из них и привезла письма от Ли Ханта и Байрона, адресованные… Шелли. Вскрыв их дрожащими руками, Мэри прочитала следующее: «Сообщите, как вы добрались, потому что после вашего отъезда 8 июля на море было неспокойно». Джейн разрыдалась:

— Все кончено, Мэри, все кончено!

— Не смей так говорить! Буря могла занести их куда угодно. Они живы. Надо ждать.

С этого момента они будто поменялись ролями: склонная к дурным предчувствиям и депрессиям Мэри окаменела, а Джейн беспрестанно плакала и заламывала руки. Она кинулась к морю и потребовала немедленно везти ее в Ливорно, но снова поднялся сильный ветер, и владельцы фелюг отказывались плыть так далеко. Мэри тем не менее удалось договориться с одним из них — она отдала ему всю имеющуюся в ее распоряжении наличность. Не помня себя и не замечая шторма, они добрались до Леричи и там наняли карету, чтобы ехать в Пизу — туда, как выяснилось из его письма, вернулся Байрон. После он вспоминал, что Мэри, появившаяся на пороге его дома в Пизе в полночь, была так бледна, что походила на привидение, но ее мужество потрясло его. Женщины отказались переночевать у Байрона — он нанял им экипаж до Ливорно, к Трелони. Ночь была такой темной, что возница несколько раз едва не вывалил своих пассажирок прямо с обрыва, но они даже не заметили этого. Им казалось, что лошади тащатся как неживые.

У Трелони была по крайней мере одна хорошая для них новость: никто не сообщал о каком-либо кораблекрушении во время бури. Надежда еще оставалась: «Ариэль» могло отнести к Корсике или еще куда-нибудь. Женщины только выпили воды и вместе с Трелони двинулись в обратный путь в Сан-Теренцо. Он пролегал через Виареджо — удачно расположенный на берегу поселок, где горы отступали и широкая песчаная полоса пляжа тянулась на несколько километров. Там-то они и узнали, что на берег выбросило шлюпку и бутылку воды. По описаниям шлюпка очень походила на ялик с «Ариэля», и Мэри первый раз ощутила, что то, о чем она не могла и не хотела думать, может оказаться правдой. В Виареджо они перебирались через полноводную реку Магру: она впадала здесь в море, смешивая свои зеленые воды с сине-черными морскими — красивейшее зрелище по сию пору! — и Мэри пронзило предчувствие. Увидев море, она сказала себе: «Это его могила».

Трелони доставил их в Сан-Теренцо и уехал. Мэри и Джейн спасал только немалый запас лауданаума, хранившийся в комнате Шелли. Все разрешилось 19 июля, когда Трелони с мертвенно бледным лицом вновь появился на пороге виллы Маньи. Он сообщил, что на побережье между Массой и Виареджо обнаружены три тела — предположительно Шелли, Уильямса и восемнадцатилетнего матроса Чарльза Вивиана, которого они взяли с собой как помощника. За десять дней тела оказались изуродованы до неузнаваемости: Уильямса удалось опознать по его ботинкам, а Шелли — по нанковым брюкам, которые он носил постоянно, и… томику стихов Китса в кармане куртки. Поэта-романтика навсегда забрала самая романтическая стихия в мире — море.

А Мэри?.. Она вдруг увидела всю свою жизнь со стороны, как чужую, и остро ощутила, что все их путешествия, обретения и потери, ссоры и примирения, радости и страдания — покинули ее и стали прошлым. Они улетели в небо, как облако. Теперь в них было уже невозможно отделить правду от вымысла. С этого момента и до своего последнего вздоха она станет творить легенду о Шелли — великом поэте и прекрасном человеке без недостатков.

Хорошо помню вечер, когда в дом на Скиннер-стрит к папе приехал американец Аарон Барр. Взрослые говорили между собой, что у себя на родине он был кем-то вроде президента, но попал в немилость. Папа велел Уильяму (ему тогда было лет восемь) прочитать с выражением эссе, написанное Мэри, кажется, оно называлось «Влияние правительства на нравы народа». Мэри всегда была очень умная и с десяти лет рассуждала на такие темы. Гость был в восторге. Потом Джейн предложили спеть — что она с удовольствием и сделала. А после папа посмотрел на меня жалостливо, вздохнул и произнес: «А ты, Фанни, хотя бы чай нам сделала, что ли». Я побежала на кухню за чаем и, подходя к двери с подносом в руках, услышала, как мачеха сказала: «Увы, Фанни самая глупая из всех детей, но нрава смирного, этого у нее не отнимешь». Помню, меня это поразило тогда в самое сердце: я никогда не задумывалась о том, что глупа, ведь учителя хвалили меня чаще, чем Мэри (она всегда с ними спорила) и Джейн (подобных лентяек вообще свет не видывал). Что же, я глупа только потому, что не интересуюсь политикой и философией и не умею петь? А вдруг я к тому же еще и некрасива?

Тогда это и случилось первый раз: я оцепенела. Ступор. Не могла ответить на заданные мне вопросы. Не могла смотреть в глаза тем, кто ко мне обращался. Не могла пошевелить пальцем.

«Фанни вялая, ей лень рот открыть и что-нибудь сказать. Она сидит и ничего не делает. Она слабенькая у нас», — я не понимала, что это означает: я больна? Я не такая, как все? Мне не под силу то, что могут Мэри и Джейн? Я стала вспоминать. Просто пряталась туда, где меня трудно было найти, и восстанавливала в памяти картины детства. Эти воспоминания оказывались такими яркими и живыми, что я уходила в них целиком, чувствовала запахи, слышала голоса, видела умерших уже людей. Помню, однажды я взяла листок бумаги и написала на нем: «Оцепенение находит — и душу словом не унять». Душа успокаивалась, когда я уходила в этот свой мир, где меня уже никто не мог обидеть, потому что вся боль была испытана и пережита. Много боли, как я уже понимала.

Вот самое первое воспоминание: няня берет меня за руку и уводит в сад. Я хочу к маме — но к ней почему-то нельзя. Меня к ней теперь так редко пускают.

— Пойдем, Фанни, я покажу тебе последние розы.

— Почему последние, няня?

— Скоро осень, они цветут перед тем, как заснуть на зиму.

— А где они спят?

— Здесь же, в саду. Если повезет, то их укроет снег вместо одеяла.

— А вон еще цветы, такие красивые, пойдем туда!

Мы подходим к яркой клумбе, и в окно я вижу маму. Она лежит с закрытыми глазами, волосы у нее распущены, а рядом в кровати что-то шевелится! Я подхожу ближе и понимаю, что это крошечные щенки. Их пять или шесть. Они возятся у нее на груди, и я начинаю хныкать: мама там, она играет с щенками, почему же я не могу пойти к ним? Няня крепко прижимает меня к себе и быстро уводит. Маму я больше никогда не увижу. Позже, когда вторая жена папы выгонит няню, та перед уходом расскажет мне все: и что папа — это не мой родной отец, он отец Мэри, но не мой, и что мама умерла от родильной горячки, и те щенки у нее на груди были затем, чтобы отсосать молоко из груди. Я была потрясена и забросала ее вопросами: «Зачем отсасывать из груди молоко? Кто тогда мой настоящий папа и где он?» — но она не успела ответить. Мэри в ярости от того, что мы лишились нашей любимой няни, запустила чашкой об стену, прибежала мачеха вместе с новой тощей гувернанткой, они решали, какое наказание выбрать для Мэри, а меня выслали из комнаты. Я побоялась даже заплакать. Да и не хотела унижаться перед ними. Что толку рыдать и бить чашки, если мы бессильны что-либо изменить.

После того разговора с няней мне многое стало понятно. Почему папа всегда смотрит на меня с жалостью и недоумением, а Мэри он обнимает и гладит по голове. Почему именно ее он так часто берет с собой на кладбище возле церкви Святого Панкраса, где они подолгу сидят возле маминой могилы. Отчего он никогда не интересуется моими успехами в учебе, но стоит Мэри в чем-то оплошать, мгновенно сердится и говорит: «Помни, что ты дочь Мэри Уолстонкрафт! Ты должна быть лучшей!» Как будто я не была ее дочерью.

Конечно, тогда, когда умерла мама, я ни о чем таком не задумывалась. Папа любил меня, всегда с нежностью спрашивал обо мне в письмах, когда был в отъезде. Приезжали мои родные тетки, сестры матери, — мисс Эверина и мисс Элиза, они привозили подарки и ласкали меня. Эверину я побаивалась — по-моему, ее даже папа боялся, такой она была неприветливой и резкой, но тетю Элизу полюбила всей душой. Увы, они жили в Дублине, и мы не могли часто видеться. Мэри была тогда совсем крошечной, часто плакала, и мне было ее очень жалко — мы с няней как могли заботились о ней, ведь мамы-то у нее тоже не было. Все изменилось, когда в дом стала ходить наша соседка по Полигону — миссис Клэрмонт. Она была вдовой с двумя маленькими детьми — Чарльзом и Джейн. Это потом я узнала, что мужа-то у нее никогда и не было, папа стал ее первым мужем, а дети были точно такие же незаконнорожденные, как и я. Хотя существенная разница: у них была хотя бы родная мать, а у меня никого не было — только отчим и потом мачеха. Родного отца я не видела ни разу в жизни.

О том, что наша жизнь с папой и Мэри скоро резко изменится, я догадалась в цирке, в Амфитеатре Астлея. Поначалу это был такой прекрасный день — [11]6 июля 1801 года. Дата точная, потому что именно тогда я начала вести дневник. Он сохранился и лежит в сундуке под кроватью, но я не хочу сейчас воспроизводить глупые слова и эмоции семилетней девочки. Ей, например, Амфитеатр Астлея показался огромным и прекрасным — а из сегодняшнего дня я вижу, что тогда, до пожара (он сгорел в 1803-м и после действительно был хорошо отстроен) он походил скорее на огромный дощатый сарай, над фронтоном которого гарцевал на деревянной лошади деревянный наездник. Мы — четверо детей, няня, папа и миссис Клэрмонт — приехали туда в наемной повозке. Утром прошел дождь, и дорога перед входом превратилась в грязное месиво. Миссис Клэрмонт прямо-таки повисла на папе, и он бережно вел ее, обходя лужи. Трехлетняя Джейн была на руках у няни, а нам с Чарльзом, которому скоро должно было исполниться шесть, поручили опекать Мэри. Честно говоря, мы не справились, и несчастья удалось избежать чудом.

Давали «Кота в сапогах» — нашу любимую сказку. Но мистер Астлей, владелец, сам был великолепным наездником, поэтому вместе с клоунами в представлении участвовали артисты на лошадях. У него даже клоуны гарцевали, но делали это очень неумело. Мы с Чарльзом так увлеклись представлением, что не заметили, как Мэри, сидевшая вместе с нами в первом ряду, встала со своего стула и прямиком направилась к манежу. В этот самый момент лошадь одного из клоунов перестала его слушаться и выскочила прямо в проход, куда направлялась Мэри. Я в ужасе закричала: «Папа!» — и увидела, что он даже не смотрит на артистов, он придвинулся к миссис Клэрмонт близко-близко и почти что зарылся лицом в кружева у нее на груди. Кто-то из зрителей вскочил, подхватил Мэри на руки и вернул ее няне, которая чуть в обморок не упала от всего происшедшего. Ни папа, ни миссис Клэрмонт вообще ничего не заметили, а мы — няня, Чарльз и я — молчали. Иначе бы наказания не миновать было никому. Настроение у меня испортилось, и хотя Кот в сапогах обхитрил всех своих обидчиков, я чувствовала, что папу мы теперь интересуем меньше, чем прежде. Так и вышло.

Когда она переехала к нам вместе с детьми и новой няней, прежде всего хотелось заткнуть уши. Миссис Клэрмонт была такой громкой и так часто с ней случались истерики, да еще маленькие Мэри с Джейн постоянно плакали, что мы с Чарльзом прятались где только можно. Папа или запирался в своем кабинете, где над его столом висел большой портрет моей мамы, либо вообще уходил из дома. Во всяком случае так мне тогда казалось. Когда уже взрослой я случайно у него на столе увидела адресованное новой жене его письмо той поры — и, каюсь, прочитала его, — то была потрясена пылкими любовными признаниями в адрес толстой, вульгарной и грубой мачехи. Есть что-то в семейной жизни такое, что не понять, пока сам там не окажешься. Мне это не грозит, может, и к счастью.

Мэри Джейн (так звали миссис Клэрмонт) обожала нас всех наказывать. Больше всего доставалось Чарльзу — она требовала, чтобы отчим порол его за прегрешения. И он повиновался! В эти минуты я убегала куда глаза глядят, только бы не слышать отчаянных воплей брата. Моим наказанием, как правило, был приказ выучить наизусть какой-нибудь огромный нудный текст. Это поощрял и отец. Потом они вместе садились с книгой в руках, а я должна была декламировать наизусть, и если я ошибалась, меня не выпускали из комнаты, неделю не давали сладкого, ну и все такое. Потом отцу надоедало меня проверять — зато Мэри Джейн всегда находила для этого время и, по-моему, просто наслаждалась моими мучениями. Иногда мне доставалась и оплеуха — я никогда не жаловалась папе, только плакала в уголке, а няня тайком приносила мне туда орешки и кусочек пудинга. Хуже всего дело обстояло с Мэри. Первый же раз, когда мачеха ударила ее, она закатила такую истерику, что сбежался весь дом. Увидев папу, Мэри тотчас перестала вопить и сказала, что мачеха избила ее, и даже показала синяк на руке, который жил там уже неделю, — я это знала.

Отец заперся с Мэри Джейн в своем кабинете, и оттуда сначала раздавались крики и рыдания, потом все затихло. Но произошло чудо: какие бы каверзы ни строила Мэри мачехе — а она ее по-настоящему ненавидела — та больше не смела поднять на нее руку. Она начинала кричать на меня, на собственных детей, на слуг, даже била посуду, но Мэри не трогала. Я тогда поняла, что сестра обладает какими-то важными качествами для жизни, которых нет у меня. Ведь это я изо всех сил пыталась предотвратить конфликты между мачехой и слугами и даже между ней и ее собственными детьми — но все это воспринималось как должное, я оставалась серой мышкой, никому не интересной и никем не любимой. Потом, когда родился Уильям — их общий с отцом ребенок, — она и вовсе перестала меня замечать.

Когда мы переехали из Полигона на Скиннер-стрит, недовольны были, кажется, все, кроме меня. Покинули мы зеленый прекрасный Полигон не от хорошей жизни: нечем было платить за дом. Поначалу Скиннер-стрит всех раздражала близостью тюрьмы и зловонием, доносившимся из мясных лавок вокруг. Кажется, все мясники Лондона обитали в этом районе. Но энергичная (этого у нее нельзя было отнять) мачеха задумала открыть в доме на первом этаже магазин для продажи книг, предназначенных детям. По истории, географии, литературе, церковные тексты — чего там только не было! Она и папу подвигла писать для детей. И я наконец почувствовала себя небесполезной: носилась с четвертого этажа на первый как угорелая, помогала расставлять книги на полках, встречала немногочисленных покупателей и даже помогала миссис Клэрмонт (я так и не приучила себя называть ее миссис Годвин) вести бухгалтерию. Мне все это очень нравилось, и скоро мачеха охотно переложила на меня часть обязанностей по магазину и дому. Стала ли она от этого добрее ко мне? Вовсе нет: дорогие чулки по-прежнему покупались Джейн и Мэри, хотя я была старше. Папа, понятное дело, в такие вопросы не вникал. Нашу служанку звали Лиз, и с утра в доме звучали распоряжения: Лиз и Фанни, пойдите туда, принесите это, уберитесь там. Целый день проходил в хлопотах и заботах, некогда было предаваться грустным мыслям, и мне это так нравилось, что я думала: может, я рождена быть служанкой?

Мэри и Джейн толковали о женской свободе и независимости, цитировали книги матери, а я не любила и не понимала самую знаменитую из них — «В защиту прав женщин». Я бесконечно перечитывала ее «Письма из Швеции»: там все было наполнено любовью к моему отцу и ко мне, тогда крошечной. Я спрашивала себя: если такая великая женщина, как моя мать, так любила моего отца, может, он вовсе и не плохой человек? Может, его насильственно разлучили со мной, обманом? И он так же скучает и мучается, как я? Да и какая свобода — от чего? От терзаний по ночам, от обид, от тоски — возможна ли она? Господь определил каждому свой путь, и остается только принять его и терпеть. Когда я пыталась поделиться этими мыслями с сестрой, она злилась, называла меня жалкой жертвой и уходила к Джейн, которая смотрела ей в рот и во всем повиновалась. Мэри это очень нравилось, она вообще любила командовать.

Мы, девочки, не посещали никакую школу, даже воскресную, но папа занимался с нами историей — римской, греческой и английской, мачеха учила французскому — в этом преуспевала Джейн. Она к тому же прекрасно пела, и к ней ходил учитель музыки. Я очень любила рисовать, меня хвалили и даже несколько раз оплатили уроки. Конечно, мы очень много читали. Лучшие минуты с Мэри за всю мою жизнь: мы хватаем книжки, пару сэндвичей и убегаем на кладбище церкви Святого Панкраса. Там возле могилы матери устраиваем настоящий пикник и сидим рядом, уткнувшись в раскрытые страницы. Мне так хотелось поговорить с Мэри, рассказать ей о своих переживаниях, но ей было со мной неинтересно. Я это всегда чувствовала. «Только Фанни, как бессловесная корова на выпасе, могла пойти в постель, когда мачеха отослала нас спать в самый разгар чтения мистера Сэмюэла Кольриджа — а он читал своего знаменитого „Старого матроса“!» — говорила Мэри. Да, мне тоже тогда было обидно уходить, но я покорно легла в кровать, а она выбралась из нее и спряталась за шторами, а после, когда чтение закончилось, начала восторженно аплодировать. Кольридж и отец были так довольны, что ее даже не наказали.

Увидев, что я умею вести бухгалтерский учет, отец тоже стал давать мне поручения. В основном они касались переписки с кредиторами — теми, кого он считал своими друзьями и рассчитывал на многое с их стороны, причем безвозмездно, и теми, у которых он просто занимал деньги. Вторых было гораздо больше. Где-то через месяц я поняла, что семья просто тонет в долгах. При этом мачеха как раз собиралась на море — она делала это ежегодно — со своими детьми. Мэри отправляли в Шотландию.

— Фанни, милая, ведь ты же не бросишь отца одного? — спросила за завтраком мачеха, и я, конечно, как всегда осталась в Лондоне.

Книжный магазин приносил одни убытки. Мы должны были огромные суммы мистеру Сэмюэлю Джонсону, издателю, который в свое время помогал еще моей матери. В 1809 году он умер и завещал мне ежегодную ренту в 200 фунтов. Я искренне оплакивала его, но не могла не радоваться, что теперь располагаю собственными деньгами и смогу со временем как-то распорядиться своей жизнью. Отец вызвал меня в свой кабинет для разговора.

— Фанни, твою ренту мистер Джонсон обязал меня выплачивать из тех денег, что я ему должен. Ты видела суммы наших расходов и знаешь, что мои обязательства перед этим почтенным джентльменом сильно превышают 200 фунтов годовых. Его наследники требуют денег, и если бы не помощь мистера Фрэнсиса Плейса, я бы сел в долговую тюрьму. Ты живешь в доме[12] на всем готовом, я содержу тебя все двенадцать лет, прошедшие со дня смерти твоей матери, — ты же понимаешь, что я имею полное моральное право распоряжаться этими твоими деньгами?

— Конечно, понимаю. Я согласна.

Так в пятнадцать лет я потеряла навсегда те единственные деньги, на которые могла в этой жизни рассчитывать. И что попусту гадать: а если бы семья не наделала столько долгов? А если бы была жива мама?

С мистером Фрэнсисом Плейсом скоро случился настоящий скандал. Он узнал, что папа занимал деньги еще у многих и сильно превзошел тот лимит, который был ему предоставлен. Наш годовой расход превосходил 1500 фунтов — притом, что Плейс оплачивал дом на Скиннер-стрит. Его адвокаты выяснили стоимость поездок к морю, затраты на слуг, которых в доме при мачехе всегда было много, плату за обучение мальчиков в дорогих школах. Отношения были испорчены, но дальше мистер Плейс не пошел. Всю переписку с ним — под диктовку отца, конечно, — вела я.

Всю жизнь я тяготилась положением приживалки, нахлебницы. Никто не произносил этих страшных слов, но я-то знала, что так оно и есть. В какой-то момент поняла, что в роли нахлебников выступает вся наша семья — и никто, похоже, этим не тяготился. Всегда находился некий джентльмен, который был польщен, что его принимают в доме знаменитого философа, и охотно ссуживал некую сумму. После я мчалась к своим бухгалтерским книгам, чтобы записать всё подробно, но однажды отец остановил меня: «Не надо, Фанни, не надо ничего записывать. Ведь это просто дар дружбы». Речь шла о человеке, которого он видел впервые в жизни.

Но все это было совершенно неважно, потому что наступил момент, когда я окончательно распростилась с детством и вообще все про себя поняла. У папы был протеже — молодой человек из бедной семьи, его звали Проктор Патриксон. Он приходил в дом, помогал отцу в деловой переписке уже не по финансовым, а по литературным делам. Его никогда не звали к обеду, что вовсе не удивительно: такого приглашения не удостаивалась даже работающая в книжном магазине на первом этаже Элиза Фенуик, в прошлом подруга моей матери. «Она так бедно одета, что ей не стоит появляться в нашей гостиной», — говорила мачеха. Мисс Элиза очень страдала — не столько от унижения, сколько от холода: первый этаж не отапливался, а наверх ее не пускали. Скоро мачеха ее вовсе уволила — платить было нечем, и я горько плакала, обнимая ее на прощание: она всегда жалела меня и много рассказывала о маме.

Мистер Проктор был высокий, рыжеволосый и очень умный юноша, он иногда приносил с собой хлеб с сыром — не голодать же ему было целый день, копаясь в рукописях, — и приглашал меня разделить трапезу. Я исхитрялась стащить из кухни две кружки кофе или молока, и мы сидели там, где нас никто не мог видеть, и болтали обо всем на свете. Он очень интересовался ланкастерскими школами — первую такую основал квакер Джозеф Ланкастер в Саутварке, на юге Лондона. Там учились дети бедняков и отвергались телесные наказания, а старшие должны были передавать полученные знания младшим.

— И главное, Фанни: Ланкастер создает женские школы! Я так и вижу тебя директрисой подобного заведения — с твоей любовью к порядку, ответственностью и спокойным нравом ты бы прекрасно справилась.

В один из дней я даже упросила отца разрешить мне прогулку с мистером Проктором, и мы поехали в ланкастерскую школу в Саутварк, где, к моему удивлению, нас прекрасно приняли и обо всем подробно рассказали.

14 мая 1812 года мне исполнилось восемнадцать. Проктор вызвал меня на улицу и смущенно вручил подарок — маленький медальон с изображением незабудки на эмали.

— Осенью я поеду учиться в Кембридж, — сказал он мне. — Все это твой отец, я буду благодарен ему по гроб жизни. А потом, Фанни, я заберу тебя от мачехи, обещаю. И ты будешь учительницей, как мечтаешь. Ну и еще кое-кем для меня, я надеюсь…

Кажется, я была счастлива впервые в жизни. У меня есть молодой человек, с которым я почти что обручилась, и есть цель в жизни. Чего еще можно желать?

Наступило лето, Проктор собирался уехать к родителям в Йоркшир и зашел откланяться. Мачеха, как назло, нагрузила меня таким количеством дел, что наше с ним прощание состоялось при всех — чинное и формальное. Разве что он покраснел до кончиков волос, когда протянул мне руку, но рыжие вообще быстро краснеют. Я сжала в руке медальон, который всегда носила при себе, — надеть его стеснялась — и пошла в кладовую за оберточной бумагой. Там был такой беспорядок, что пришлось задержаться, а когда я вышла, то увидела под лестницей Проктора и Джейн. Сначала я вообще ничего не поняла, но потом присмотрелась: у него были спущены панталоны, а у нее задраны юбки. Я пулей бросилась наверх и закрылась в своей комнате. Через какое-то время — не знаю какое, меня всю трясло — раздался стук в дверь.

Я только и смогла пробормотать: «Мистер Патриксон, пожалуйста, уйдите!»

Но дверь открылась и вошла красная как рак Джейн.

— Ты что же, думаешь, ты одна хочешь отсюда убраться? Тебе одной надоело жить в доме, где практически не бывает молодых мужчин, а превыше всего ценится умение сочинять? Да меня саму уже тошнит от разговоров о книгах! А надо делать вид, что все это страшно интересно. И я не виновата в том, что красивее и умнее тебя и что он предпочел меня. И скучать по мне он будет гораздо больше, чем по тебе, несчастная сиротка, от одного вида которой скисает молоко на кухне! Может, хватит жалеть себя? И быть такой правильной? Тогда ты точно никогда не уйдешь отсюда и закончишь свои дни седой старой девой, ненавидящей всех вокруг.

— Джейн, но тебе же только четырнадцать! И что сказала бы твоя мать, если б увидела все это?

— А, ты меня еще и шантажируешь! Пойди, пойди расскажи всем, и тогда твоего рыжего прыщавого Проктора не возьмут ни в какой Кембридж — уж папа постарается!

Я вытолкала ее из своей комнаты почти силой. Она плакала, выкрикивала оскорбления и дралась. Я заперла дверь. «Несчастной сиротке» надо было хорошо подумать о том, что делать дальше.

Не успела я оплакать свою несостоявшуюся помолвку, как в доме на Скиннер-стрит стал бывать еще один молодой человек. И какой! Сын баронета и внук пэра, Перси Биши Шелли. Он походил не столько на наследника знатного и богатого рода, сколько на странствующего рыцаря, поэта и философа. Мэри так и звала его — «Elfin Knight» («волшебный, эльфийский рыцарь»). На эльфа он тоже не походил (разве только так же любил бедокурить). Шелли был сказочно красив — алебастровая кожа, высокий белоснежный лоб, копна волос, как нимб, и ярко-голубые глаза. Пронзительный (потом он стал казаться мне неприятным) срывающийся голос. Им он произносил монологи о свободе и справедливости, которых искал повсюду — как и моя бедная мать — и, конечно, не находил. Уже потом стало известно, что его первому появлению в нашем доме предшествовала длительная переписка с отцом, в течение едва ли не целого года, — ее как раз вел Проктор Патриксон, то есть отец диктовал ему, а он писал, меня в эпистолярные дискуссии на темы политики и философии не допускали. Для сложных бухгалтерских расчетов моего ума должно было хватать, а для пространных рассуждений — нет. И вот 4 октября все того же 1812 года отец предупредил меня и мачеху, что сегодня за обедом мы принимаем важную персону, знакомство с которой может сильно улучшить наши материальные дела (Джейн и Мэри были в отъезде).

Мачеха расстаралась — так вкусно мы давно не ели. Гость пришел с женой — совершенно очаровательной особой, моей ровесницей, веселой, любезной и элегантно одетой. Она была прехорошенькой, ее звали Гарриет. Папа очень ловко перешел с философских тем на бедственное финансовое положение семьи — он советовал Шелли помириться с отцом и даже присоединиться к партии вигов в парламенте, что гостю явно было не по душе.[13]

К тому же с моей мачехой у обоих Шелли отношения сразу не задались: она показалась им вульгарной и не слишком приятной особой, как мне потом призналась сама Гарриет, а та охарактеризовала гостей как людей «тщеславных и ненадежных». Меня это совсем не удивило: они были не первыми и не последними, кто недоумевал, как знаменитый Годвин мог заменить великую Мэри Уолстонкрафт такой сварливой и заурядной женщиной. Тем не менее приехали Мэри и Джейн, и Перси после того первого обеда стал бывать у нас, хотя и редко.

13 ноября случилось то, что должно было бы всех насторожить, — но нет, негодовала и обижалась, кажется, только я. Дело в том, что все наше семейство было приглашено Шелли на обед в «Lewis’s Hotel», где должен был присутствовать также поверенный в его финансовых делах. Шелли объяснил папе, что в силу своего возраста не может самостоятельно принимать решения о выделении значительных сумм кому бы то ни было, и встреча с поверенным была неслучайной. Папа, полный надежд, и мы, разодетые в лучшие платья, туда торжественно прибыли, прождали полчаса в холле — а потом узнали, что чета Шелли рано утром покинула Лондон и уехала в Уэльс. Никаких сообщений они нам не оставили.

— Ничего, он вернется, это несомненно, — сказал отец. — Фанни, напиши мистеру Плейсу, что я готов встретиться с ним для разговора о погашении долга, — я скажу ему, что Шелли обещал помочь. По-моему, это серьезное поручительство, как ты полагаешь?

— Она напишет, вот только соберется с силами, — добавила мачеха. — Бедняжка влюбилась по уши в красавчика Шелли, правда, девочки? Это все видят. Кстати, браки, заключенные в Шотландии, — чистая фикция. Только венчание делает девушку замужней. Так что Гарриет лучше не задирать нос — Перси в любой момент может сочетаться законным браком с кем угодно, и тогда она останется ни с чем. К тому же она дочь торговца, как говорят.

Миссис Годвин номер два было, конечно, виднее — ведь у них с отцом состоялось аж целых два венчания: первое, фальшивое, для гостей, где ее называли вдовой, и второе, настоящее, где она фигурировала в качестве незамужней девицы. Девица с двумя детьми, которым только Годвин дал имя и положение.

И сколько же раз потом они все подтрунивали надо мной по поводу моей якобы безумной влюбленности в Шелли! Все было вовсе не так. Конечно, он мне очень нравился — перед таким сплавом таланта, образования и красоты не могла устоять ни одна женщина. Но он был женат, и Гарриет с самого начала отнеслась ко мне необыкновенно тепло, рассказала, что в свое свадебное путешествие в Шотландию они взяли с собой мемуары отца о нашей матери и она счастлива теперь познакомиться с ее дочкой. Шелли принадлежал совсем другому миру — достаточно было посмотреть на его одежду, которую он носил небрежно, но она была при этом очень дорогой. Голубое шелковое платье Гарриет мы, три девочки со Скиннер-стрит, всегда носившие платья темных оттенков из дешевой ткани, обсуждали однажды целый вечер. Они останавливались в дорогих гостиницах, пользовались экипажами и приносили к чаю пирожные из таких кондитерских, о которых мы даже не слышали.

Тем не менее Шелли стал писать мне письма — легкие, ироничные и волнующие. Да сам факт мог свести с ума кого угодно: автор прекрасных поэм, которого уже сравнивают с моими кумирами — Вордсвортом и Кольриджем, аристократ, — пишет письма не только папе, что понятно, ему с ним интересно, но и мне, ничем не примечательной и не слишком образованной девушке. Я ответила, когда стало известно, что Гарриет родила девочку — ее назвали Иантой, в честь героини его поэмы «Королева Мэб», — поздравила их обоих. Это было летом 1813-го, после чего его долго не было у нас, и появился он только на следующий год: о чем-то долго говорил с папой в его кабинете. После оба ушли из дома: отец с торжествующим и важным видом, Шелли растерянный и грустный. Вечером отец нам все рассказал: Гарриет опять ждет ребенка и нужен настоящий, английский брак для того, чтобы мальчик — все почему-то не сомневались в том, что это будет мальчик, — мог наследовать титул и состояние отца, тем более что тот входил в возраст, когда его имущественные дела могли разрешиться самым благоприятным образом. Шелли колебался, но друзья и наш отец убедили его в необходимости такого шага: отец даже ходил вместе с ним за разрешением на венчание. Оно состоялось 23 марта 1814 года в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер. После этого Шелли снял квартиру на Флит-стрит неподалеку от нас, а беременная Гарриет уехала в Бат к дочке и своей сестре Элизе. Лучше бы она этого не делала.

Потому что началось самое интересное: Шелли стал бывать у нас часто и явно оказывал мне знаки внимания. Может быть, потому, что Мэри опять была в отъезде. Сказать, что тогда я почти теряла рассудок, это ничего не сказать. Он был гений, как и папа, а я росла в семье, где именно это обстоятельство делало мужчину самым привлекательным и желанным и позволяло ему многое, даже слишком многое.

Это было мучительное для меня время. Да, я была увлечена и ждала его визитов. Не раз мне хотелось потерять голову, упасть в его объятия и обрести наконец свободу. Но что-то мешало. Через что-то я не могла переступить. Гарриет? Я писала ей и советовала приехать в Лондон и быть с мужем — но она ничего не подозревала и, казалось, была абсолютно счастлива. Бог помог мне: в дом пришла знакомая мачехи и среди множества сплетен принесла историю о том, как Шелли отказала от дома леди Буанвиль — он слишком откровенно увлекся ее замужней сестрой Корнелией, матерью пятерых детей. По времени все это совпадало с появлением Ианты, и мне стало не по себе. Побег из дома и свобода требовали слишком большую плату. Я сделала выбор, хотя не была уверена в своей правоте и продолжала подолгу беседовать с Шелли и доверять ему многое из того, что не говорила больше никому. Но я наконец поняла: во мне нет тех сил, которые были у мамы, я просто хочу выйти замуж за честного и хорошего человека, а если этого не случится, самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. Правда, как именно, я еще не знала. Мечты о ланкастерской школе развеялись вместе с образом рыжего Проктора: иногда мне было смешно представлять, что бы он сказал, если б узнал, что мне оказывает внимание сам Перси Биши Шелли!

В Лондон меж тем пришла настоящая весна — даже Скиннер-стрит украсилась крокусами и нарциссами. В доме открыли все окна, и запах скотобойни смешивался с ароматами цветов и свежести. Мэри вернулась из Шотландии порозовевшая и нарядная — в платье из тартана, которое подчеркивало ее неправдоподобно тонкую талию. Она отрастила волосы и больше не собирала их на затылке — все видели теперь, какие они густые и красивые, какого необыкновенного светло-орехового цвета. [14]5 мая это разглядел и Шелли: надо было быть слепым, как отец и мачеха, чтобы не увидеть: между ними что-то произошло, их тянет друг к другу. Ни на меня, ни на Джейн он больше не обращал никакого внимания.

— Папа, мистер Шелли слишком много времени проводит с Мэри и Гарриет больше не приходит к нам, — сказала я как-то отцу.

— Фанни, Гарриет не до нас, ты же знаешь, на подходе уже второй ребенок. А ты не ревнуй, дорогая, и не поехать ли тебе к теткам в Уэльс?

Так в конце мая я оказалась в уэльском графстве Кармантершир в небольшом городке Лохарн, где жили тогда тети Элиза и Эверина. И это был последний счастливый период в моей жизни, очень недолгий, потому что после побега Шелли с Мэри и Джейн 28 июля меня сразу же вызвали в Лондон.

Но пока еще это было начало лета в Лохарне, самое благодатное там время! Зеленые изгибы холмов, похожие на лиры, развалины старинного замка, полноводная река Таф, впадающая здесь в залив Кармантер. Церковь Святого Мартина, заложенная еще в XIV веке: ее двор имел форму правильного прямоугольника и был окружен бескрайними полями. Один раз я решила пойти на запад и посмотреть, не дойду ли до моря, но стало темнеть, а, кроме полей, вокруг по-прежнему не было ничего — пришлось вернуться. В одну из стен этой церкви была встроена средневековая фигурная крестовая плита с таинственным кельтским узором. Как часто я потом вспоминала этот серый крест с наложенным на него кругом — круг как будто говорил мне о том, что все предопределено, все возвращается в исходную точку и вырваться из него невозможно. Уэльс с его ветрами и грубыми каменными домами казался подлинным, настоящим, неспособным на обман — в отличие от Лондона с его лживостью и мишурой. Именно тогда я стала мечтать о том, чтобы переехать сюда и зажить самостоятельной жизнью. В конце концов, здесь провел старость и окончил свои дни мой родной дедушка, отец мамы! В то время можно еще было рассчитывать на помощь теток, но при мысли, что я буду обязана Эверине — или даже окажусь с ней под одним кровом, — холодела кровь. Я уходила гулять и мечтала о встрече — не с поэтом и эльфом, отнюдь! Мне нравились высокие крепкие уэльские мужчины, они отлично умели обращаться со всем, что попадало им в руки, от оружия до молота и наковальни. Господи, думала я, пошли мне хотя бы простого крестьянина — если он полюбит меня, я оставлю дом с книгами и знаменитостями и буду счастлива среди этих полей и деревьев!

Но в самом конце июня пришло письмо от отца. Он сообщал, что Шелли ворвался в его кабинет и объявил: они с Мэри любят друг друга, дали друг другу клятвы — и, как и написано в папином трактате о политической справедливости, это и есть тот самый священный союз, который связывает пару куда крепче традиционного церковного брака. А ведь я еще до своего отъезда в Уэльс предупреждала его об этом. И вот теперь я узнаю, что вместо того, чтобы немедленно отказать Шелли от дома и отослать Мэри в ее любимую Шотландию, папа просит ее помочь ему получить от Шелли те деньги, которые были давно ему обещаны — в счет будущего наследства сына баронета. И папа пишет мне, что это было бы абсолютно справедливо: богатые должны делиться с философами. Он витиевато рассуждал в письме на эти темы, но я думала только о Мэри — в какое положение он ее ставит!

Через месяц пришло еще одно письмо, на этот раз от Чарльза, — оно было полно туманных намеков, и определенным в нем было только одно: меня немедленно вызывают в Лондон. Когда спустя две недели я вошла в дом на Скиннер-стрит, на меня обрушился такой вал плохих новостей, что я снова оцепенела, как в детстве. Мэри и Джейн убежали из дома вместе с Шелли за границу (мне сестра не написала ни строчки). Гарриет приходила к отцу и отчаянно рыдала. Десятилетний Уильям, над которым стали потешаться в школе, убежал из дома — его искали целых два дня! И наконец Проктор Патриксон, который еще 8 августа обедал у отца, вернулся в Кембридж и застрелился. Как я потом узнала, он приезжал в Лондон просить у отца денег: бедность его душила, в университете он был очень одинок и презираем за свое ничтожное социальное положение — получив отказ, Патрик решил, что лучше не жить, чем жить так. Странно, но именно эта новость потрясла меня более всего. Нет, я давно не питала к нему никаких чувств, он был мне безразличен — в отличие от Мэри и Шелли, — но те были по крайней мере живы, а он нет. Я сразу вспомнила о двух попытках уйти из жизни нашей матери — говорили, что из-за моего отца: один раз она пыталась отравиться лауданумом, другой — хотела утопиться в Темзе. Я целыми днями думала о том, что испытывает человек в эту последнюю минуту, что должны были чувствовать мама и Патрик. До того момента мне казалось, что все вокруг меня сошли с ума из-за Шелли, — теперь я уже не знала, здорова ли я сама. Круг, опять этот кельтский круг на кресте постоянно стоял перед моими глазами.

Конечно, они вернулись в Лондон. Началась чехарда обид и объяснений, которые не хочется вспоминать. Мне постоянно давали поручения: то написать Шелли с требованием денег (папа, который решительно отказывался пускать беглецов на порог, теперь, похоже, решил, что на финансовую помощь со стороны Перси он имеет даже большее право, чем раньше). То мачеха просила отнести письмо Клер (теперь Джейн именно так велела себя называть) туда, где они прятались от кредиторов. Мэри не писала мне и не делала ни малейших попыток повидаться со мной — удивительно, но Клер, которую я всегда считала бездушной эгоисткой, была гораздо добрее. Мы встретились, и от нее, а не от сестры, я узнала, что Мэри ждет ребенка. Она же рассказала мне об их путешествии по Европе — боже, сколько впечатлений и встреч! Я не могла не сравнивать их и свою жизнь.

Однажды утром я проснулась от дикого холода: зуб на зуб не попадал. Камин, который частично обогревал и мою стену, вечером не затопили. Утром за завтраком мы были втроем: мачеха, Уильям и я, папа не выходил из своего кабинета.

— Фанни, мы больше не можем содержать тебя. Магазин пустой, книжки не продаются, новых заказов нет. Благодари за это свою сестру, которая опозорила себя и соблазнила мою ни в чем не повинную дочь. Ты знаешь, какие сплетни расползаются по Лондону? Что отец продал их обеих за круглую сумму. Я просыпаюсь с этой мыслью и засыпаю. У твоей сестры есть хотя бы любовник — а что будет с Клер? Ты должна уговорить ее вернуться домой.

— Мне можно пойти и навестить их?

— Да, только отец ничего не должен знать. Подожди, я принесу письмо для Клер.

Я с замиранием сердца позвонила в дверной колокольчик дома, где они остановились. Сам дом показался мне шикарным, как и комната, куда меня провела служанка. Большая и теплая комната, хотя обстановка скромная. Мэри и Шелли куда-то вышли, дома была только Клер — нарядная и хорошенькая, совсем не похожая на жертву, какой ее изображала мать. Только глаза какие-то встревоженные, беспокойные. По-моему, она искренне обрадовалась мне. Клер прочла письмо и тотчас сказала:

— Фанни, я могу, конечно, вернуться, как хочет мама. Но что дальше? Мы обе с тобой знаем, как все мы, девочки, и даже Чарльз, хотели вырваться из этого дома, из этой бедности. Что, брак с каким-нибудь скучным помощником священника или библиотекарем? Да мне теперь даже это не грозит. И тебе тоже — у тебя за душой ни гроша и испорченная репутация. А во Франции и Швейцарии была жизнь. Знаешь, Мэри любит поныть, у нее часто плохое настроение, а мне Шелли говорит, что со мной ему всегда интересно и весело. Что я полна жизни и всего на свете хочу — а она ничего. Он такой прекрасный, Фанни, такой щедрый — готов сразу спустить все деньги, чтобы нам было хорошо, такой красивый, страстный…

Конечно, она была влюблена в него по уши. Как они жили там втроем? А здесь, когда Мэри ждет ребенка? Я просто сознание теряла от ужаса, но не могла не понимать, что в чем-то Клер права. Надо что-то решать и мне. Вот уже и камин для меня перестали топить. А зима только началась.

Дома я написала письмо теткам. Да, у меня не было настоящего образования, но полученных в семье знаний должно было хватить, чтобы работать гувернанткой или, на худой конец, компаньонкой какой-нибудь богатой дамы. Мама работала такой компаньонкой в Бате, когда была совсем молодой и тоже стремилась стать самостоятельной. Ответ из Уэльса пришел быстро, удивительно быстро, должно быть, они написали его в тот же день, как получили письмо, и сразу побежали на почту. Ни о какой помощи и тем более ни о какой работе для меня не могло быть и речи — Элиза и Эверина прямо указывали на то, что не только я теперь пропащая душа, но и их собственная репутация сильно пострадала. Они не знают, как на эти — уже известные всем в Лохарне — события отреагируют в школе, где они работают. Они сами могут потерять место. И почерком тети Эверины приписка: «У нашей семьи какая-то проклятая судьба — то ваша с Мэри мать превращала нашу жизнь в ад, когда вела распущенный образ жизни, преследовала художника Фюсли, а потом завела во Франции любовника и родила тебя вне брака — почитай воспоминания своего собственного отчима! А теперь ее дочь Мэри прославилась на всю Англию тем, что сбежала с женатым мужчиной и утащила за собой сестру. Фанни, мы знаем, что ты не такая, и если тебе нечего будет есть и негде будет спать — угол и кусок хлеба для тебя найдутся в нашем доме, но на большее не рассчитывай. В Лохарне тебя даже служанкой не возьмут — здесь очень строгие нравы и люди искренне верят в Бога».

Последнее меня особенно задело. Если они верят в Бога, то почему нарушают его заповедь — помогать сирым и обиженным? И в чем я сама провинилась перед этими людьми, в чем моя вина? Что со мной не так — я мучительно думала об этом опять, как в детстве. Получается, если бы я нарушила свою веру и божьи заветы и упала в объятия Шелли, когда он этого хотел — а он хотел, я знаю, — то сейчас не испытывала бы нужды и вела интересную жизнь. У меня мог бы быть ребенок. А теперь? Кому я нужна со всеми своими принципами? Куда мне идти?

Наконец пришло письмо от Мэри — тайком, на имя слуги, но для меня лично. Я так обрадовалась, что до вечера держала его в кармане, гладила и предвкушала радость. Когда все дела наконец были переделаны и я оказалась одна в своей ледяной комнате — камин для меня по-прежнему не топили, — я распечатала конверт. Мэри сообщала, что ждет ребенка, писала о ранящей ее холодности отца и о том, как их преследуют кредиторы. Им даже приходится переезжать с квартиры на квартиру, а Шелли — исчезать из дома на несколько дней, чтобы его не обнаружили. Она спрашивала меня: на чьей я стороне, на ее с Шелли или на стороне отца и мачехи? И добавляла: если ты с ними, я не удивлюсь, Фанни, я никогда не понимала рабского начала в тебе — тебе неведом бунт против обстоятельств, как мне и Клер. Вот это — про рабское начало — было единственным, что касалось меня напрямую. Она не спрашивала ни про мою жизнь за это время, ни то, что происходит в нашем доме сейчас. Все вокруг полагали, что мое предназначение — терпеть, терпеть без конца, а кто-то, как моя родная сестра, еще и осуждал меня за это. Она ничего не знала обо мне — да и не хотела знать.

Между тем мачеха после неудачной попытки вернуть Клер домой становилась все более раздраженной. Как-то — опять через слугу — Мэри прислала мне свой локон. Такой вот неожиданный знак любви — я оценила. Но миссис Годвин перехватила письмо на лестнице как раз тогда, когда слуга передавал его мне. Она кричала на него так, что из кабинета выглянул отец, но сразу снова закрыл дверь. Она наверняка уволила бы слугу, но мы были должны бедному Джону немаленькую сумму, и все это знали. К нам больше никто не пошел бы работать. Мне она велела идти в свою комнату и запретила спускаться к обеду.

— Будешь сидеть без еды до завтрашнего дня, негодная девчонка! И еще я расскажу про твою тайную переписку с сестрой вашему отцу!

Господи, мне ведь уже исполнилось двадцать лет. А она наказывала меня как несмышленую девочку, рыдающую из-за того, что ее лишили куска сладкого пирога. Я до утра просидела у себя, я ничего не могла и не хотела делать — только смотрела в одну точку. Точкой этой была маленькая хрустальная подвеска на скромной люстре на потолке. Хрустальная капелька. Если долго на нее смотреть, она расцвечивалась яркими красками, подрагивала, потом раскачивалась, она разговаривала со мной и утешала меня. Только она одна.

Скоро Шелли придумал новый способ для нашей с Мэри переписки — в дом ее письма приносил его приятель Том Хогг. В свое время их обоих выгнали из Оксфорда за трактат об атеизме. Он был адвокатом, и весьма успешным, иногда консультировал отца, так что в его появлении в доме не было ничего странного. И он же тайком передавал мне письма Мэри. Честно говоря, они были очень странные. Она всегда писала, что любит Шелли и именно в нем содержание ее жизни, но попутно подробно описывала свои чувства к… Хоггу. Как он им помогает деньгами, как проводит с ней целые дни напролет, когда Перси и Клер уходят на прогулки или в театр — сама она из-за своего положения чувствовала слабость и не выходила, как он даже частенько ночует в их доме. Она рассказывала, что в свое время Хогг ухаживал за Гарриет, причем Шелли относился к этому весьма сочувственно. Она даже цитировала его слова: «Исключительное право на партнера — это бессмыслица». И тут же добавляла, что ей смешны узы официального брака, делающие женщину несчастной, и что только абсолютная свобода — в том числе в выборе объекта желаний — может принести удовлетворение.

Я чувствовала, что это были скорее мысли Шелли, чем ее собственные, но про него она писала, что он слишком много времени проводит с Клер и слишком радуется рождению сына (а Гарриет все-таки родила сына). Видно было, что она отчаянно ревновала Перси к Клер и, может быть, безуспешно пыталась в свою очередь вызвать его ревность к себе, используя Хогга. Мэри сообщала, что написала Хоггу уже несколько писем, которые «легко принять за откровенно любовные». Но «мне нужно время, которое по многим причинам, в том числе и физическим, должно быть предоставлено мне Хоггом, и этому же должен подчиниться Шелли. Тогда моя любовь успеет разгореться, преобразившись в ту, которой он достоин и доказательства которой он получит в один прекрасный день».

От этих излияний мне становилось страшно. Я даже думала, не надо ли мне броситься к отцу с мольбой о спасении Мэри — ведь связь с еще одним мужчиной погубит ее окончательно, но сестра и Шелли сочли бы это предательством, а папа, возможно, сказал бы, что его это уже не касается. Я снова встретилась с Клер — хотела разузнать больше о том, что там у них происходит. Но Клер было наплевать на Хогга и Мэри — она ясно дала понять, что Шелли увлечен ею и у них роман. Выглядела она при этом абсолютно счастливой — в отличие от сестры. В письмах Мэри между строк я прочитывала и ее печаль, и страх предстоящих родов, и неуверенность в завтрашнем дне. Я все была готова простить ей, потому что знала: Клер будет влюбляться еще много раз, но страстная и цельная натура Мэри на это не способна. Она всегда будет любить только Шелли — и вовсе не за его стихи, а потому, что именно его она выбрала в качестве спутника жизни. Правильный ли это оказался выбор — другой вопрос.

В конце февраля Мэри, на два месяца раньше положенного срока, родила девочку и сразу прислала за мной. Первый раз она так откровенно просила о помощи. Мне очень повезло: отец с мачехой куда-то ушли — и я кинулась к сестре. Девочка была такая крошечная и слабенькая, что Шелли писал всем своим знакомым, что она вряд ли выживет. Когда я первый раз взяла на руки этот красный кричащий комочек, то испытала счастье: наконец кто-то был слабее меня и нуждался в моем внимании. Я переночевала в их доме, не смыкая глаз возле малютки, и послала известие о ее рождении на Скиннер-стрит. К моему удивлению, на следующий день пришел Чарльз с ворохом детского белья, которое прислала миссис Годвин. Когда я вернулась домой, меня не ругали, хотя и ни о чем не спрашивали.

Через четыре дня Чарльз принес новость: Шелли решил перебраться на новую квартиру на Арабелла Роу, 13, в районе Пимлико неподалеку от фешенебельной «Белгравии». У него появились деньги: перед новым, 1815 годом умер его восьмидесятитрехлетний дед, и по условиям завещания, вступая в права наследства, он получал на первых порах 1000 фунтов в год, из которых 200 собирался отдавать Гарриет. Там было больше комнат, одна из которых целиком предназначалась для Клер. Но как можно устраивать переезд с ребенком, которому нет еще и недели? Дурное предчувствие меня не обмануло: утром 6 марта Мэри вынула из колыбели мертвого младенца.

На Скиннер-стрит пришло ее душераздирающее послание — она просила меня срочно прийти! Но, как выяснилось позже, от меня скрыли это письмо. Только через пять дней я сумела обнять сестру — бежала пешком под проливным дождем и ворвалась в их дом мокрая как мышь. Пришлось полностью раздеться, чтобы высушить вещи, — даже белье и нижние юбки можно было выжимать. Мы провели с Мэри замечательный (если можно так сказать в подобных обстоятельствах) день — говорили, вспоминали и были близки как никогда.

Зато дома меня ждал холодный душ пострашнее лондонского дождя. Отец вызвал меня в кабинет и ледяным тоном сказал, что я вновь должна прекратить все контакты с Шелли и Мэри.

— Но почему? Ведь она только что потеряла ребенка и нуждается во мне. Разве вам не жалко ее и вашу первую внучку?

— Я не могу тебе рассказать всего, но вскрылись новые обстоятельства, подтверждающие, что Шелли еще более ужасен, чем я предполагал. Это связано с Клер — больше я ничего не скажу, но забудь о них навсегда.

Мои самые худшие ожидания подтвердились. Да, он жил с ними обеими — в этом у меня больше не было сомнений. Я попробовала поговорить с Чарльзом — тот назвал Перси канальей и ушел. Я опять осталась одна.

Дома меж тем атмосфера накалялась, тучи сгущались, и виной тому была вовсе не я, а родные дети моей мачехи. Открыто стал бунтовать Чарльз, которого родители безуспешно пытались приобщить к книгоиздательскому делу. Его послали обучаться этому в Шотландию — он вернулся и заявил, что не верит в будущее семейного книжного бизнеса и заниматься им не хочет. Но кто стал бы его спрашивать — Чарльз вынужден был, как и я, помогать с продажей книг. Магазин наш на первом этаже он терпеть не мог и затеял собственный проект. Им должна была стать винокурня — причем он сумел соблазнить этим Шелли, и тот помог с деньгами. Ну или просто хотел помочь тому, кто тоже страдал от деспотизма и равнодушия мистера Годвина. Шелли редко кому отказывал в помощи — даже удивительно, что за всю свою жизнь я не попросила у него ни фунта, он точно бы ссудил меня деньгами. Бедный Чарльз целыми днями корпел над планом этой винокурни, искал подходящее место и встречался с разными людьми, но затея его с треском провалилась, ссуда пропала, и появились новые долги, так как кредиторов у него было несколько.

Тринадцатилетний Уильям тоже огорчал отца: в своей престижной школе учился он плохо, и после череды громких скандалов мистер Годвин, разочарованный в своем единственном сыне, вовсе перестал с ним разговаривать. Только мать бранилась на него с утра до вечера, причем отвечал ей он тоже весьма грубо. Однажды я услышала его разговор с братом:

— Чарли, я просто ненавижу ее. Она как преступник, который не знает удержу и которого нельзя перевоспитать. Она ничего не понимает. А отец смотрит на меня как на пустое место — только потому, что я боюсь учителей и приношу плохие оценки. В школе меня не любят и презирают. Наверное, я опять сбегу — поможешь мне?

— Подожди, не торопись. Шелли говорил мне, что они с Мэри и Клер снова собираются уехать из Англии во Францию. Я упрошу его взять меня с собой, а потом и тебя выпишем, обещаю. Шелли обязательно поможет — он знает, каким бессердечным и злым может быть отец.

Поистине все в нашей семье рассчитывали только на Шелли, грустно подумала я. Еще бы — наследник баронета. Я не придала этому разговору никакого значения, а зря. Потому что Чарльз совсем скоро все-таки сбежал во Францию — один, но, конечно, с помощью Перси. Как же я завидовала ему! Что толку было нам с Мэри и Клер часами обсуждать декларации нашей матери о правах женщин, если мужчины могли уехать куда угодно и заводить все новых и новых любовниц, а у женщин свобода оборачивалась только беременностью и презрением со стороны общества. Равенства нет и быть не может — вот в чем я была убеждена.

В конце января на Скиннер-стрит доставили письмо от Шелли: он сообщал, что Мэри родила мальчика, как все надеялись, более крепкого, чем ее несчастная дочка. Она решила назвать его Уильямом — в честь нашего отца. Из письма было понятно, что никаких надежд на примирение Перси не питает, — в конце он сделал приписку: «Надеюсь, что хотя бы Фанни и ее мачеха будут рады узнать, что Мэри здорова». Как же я рвалась в Бишопсгейт, где они тогда жили! Но на этот раз меня никто не звал. Как я поняла позже, Мэри едва отделалась от одной сестры и вовсе не торопилась заменить ее на другую.

В то время я об этом не подозревала и через месяц, потратив на это путешествие все свои деньги, отправилась из Лондона в Бишопсгейт повидать племянника. Добралась до них поздно вечером, все уже собирались ложиться спать, но я была так взволнована, что мучила их своими рассказами до трех часов ночи! Мне хотелось поделиться тем, как тоскливо сейчас на Скиннер-стрит, сообщить, что меня больше не берут с собой ни в гости, ни в театр, и я целыми днями сижу дома в полном одиночестве. О Чарльзе и Вилли, которые тоже тяготятся такой жизнью. О своих надеждах на помощь теток, которые переехали в Дублин, — Мэри ведь еще ничего об этом не знала.

— Фанни, завтра, давай мы поговорим об этом завтра, уже так поздно. Служанка спит, я принесу тебе плед — располагайся здесь.

Мэри ушла, даже не обняв меня. В сущности, в ее жилах текла такая же холодная кровь, как и у отца. Иногда мне казалось, что в этом ее сила и достоинство, а в другие моменты от этого хотелось бежать куда глаза глядят. Эмоциональность и чувствительность нашей матери унаследовала только я — но не ее силу, не ее силу. Я до утра пролежала без сна в чужом доме под колючим пледом. Племянника мне тогда так и не показали — Шелли сказал, что он спит и не надо его будить.

Утром опять начались разговоры о деньгах. Перси вынес все адресованные ему письма, написанные мной под диктовку отца, и долго возмущался, как можно одновременно и ненавидеть человека, о чем отец не раз говорил ему прямо, и быть готовым простить его и примириться с ним ради одной-единственной цели — чтобы Шелли заплатил его долги.

Долгов и правда было уже слишком много — над домом на Скиннер-стрит висела угроза нищеты, но когда я попыталась сообщить им об этом, Мэри сказала:

— Фанни, это так вульгарно с твоей стороны все время защищать отца и требовать у Шелли денег!

Вообще-то это был ее, а не мой отец. И что я могла поделать, если жила в его доме и единственное, чем могла оправдать свое существование там, — это бесконечные переговоры, устные и письменные, между ним и Шелли. С отъездом Чарльза я осталась единственным связующим звеном между ними. И хотя с годами я вовсе не так обожествляла отца, как раньше, видела его черствость, его презрение к тем патетическим и сентиментальным местам в книгах, которые я обожала, его разочарование в жизни и во всех детях, его тщеславие и убежденность в собственной исключительности — да много чего я еще видела! — я не могла не жалеть его и не испытывать благодарности. К тому же я искренне считала его выдающимся мыслителем и писателем. Объяснить это Мэри было невозможно.

Весной в Лондон из Ирландии приехала тетя Эверина. Открыв ей дверь, я уткнулась в ее накидку и шаль и разрыдалась. Единственная родная душа — не хотелось помнить, что характер у нее тяжелый.

— Что с тобой, Фрэнсис (она одна в целом мире звала меня полным именем, когда сердилась)? Кто-то умер?

После приветствий и выпитого чая начался ее разговор с отцом.

— Мисс Эверина, полагаю, вы хотели бы поговорить со мной о судьбе Фанни?

— А что изменилось в ее судьбе с момента моего последнего визита в Лондон? Ваша дочь Мэри сочеталась с мистером Шелли узами законного брака или, может, Фанни сделали предложение? Если нет, то обсудим сначала ренту с дома на Примроуз-стрит.

О боже! Я поняла, что отец не сообщил теткам, что продал этот дом, доставшийся моей матери еще от ее родителей и долгие годы пополнявший наш и теток бюджет: его сдавали в аренду и делили доход.

— Видите ли, мисс Эверина, я должен вам кое-что сообщить. Обстоятельства нашей семьи, которая, как известно, до недавнего времени включала в себя пятеро — подчеркиваю, пятеро! — детей, из которых двое — ваши родные племянницы, были очень тяжелы. И для того, чтобы все мы не оказались на улице, я вынужден был продать дом на Примроуз. Конечно, вы с мисс Элизой получите свою долю от этой сделки, как только дела мои наладятся.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Я ждала от тетки резких обвинений в адрес отца: она никогда не стеснялась в выражении чувств и, главное, прекрасно понимала, что дела мистера Годвина не наладятся никогда и денег этих они с Элизой не увидят. Но она словно окаменела. И только спустя минут пять произнесла ледяным тоном:

— Что же, мистер Годвин. Я слишком хорошо знаю ваши финансовые таланты, чтобы рассчитывать на то, что вы когда-либо вылезете из долгов. Как я понимаю, только мистер Шелли, совративший вашу родную дочь и опозоривший ее, помогает вам держаться на плаву. Не буду обсуждать моральную сторону этой ситуации, хотя для всех людей, которых я уважаю, она совершенно очевидна. Но, судя по всему, философы живут по другим нравственным законам, чем обычные люди. Скажу лишь, что вы должны были как минимум известить сестру и меня о своем решении продать дом: когда умерла Мэри, мы проявили благородство и удовольствовались вашим устным заверением о выплате причитающейся нам доли. Теперь мы за это наказаны, как всегда в таких случаях и бывает. Фанни, проводи меня — я больше ни минуты не хочу задерживаться в доме твоего отчима.

Конечно, о своих горестях я с ней так и не поговорила. Больше того, тетя Эверина успела сообщить мне, что ревматизм Элизы, мучивший ее с молодости, усилился и они не знают, сможет ли она продолжать работать. Так что деньги от дома на Примроуз были им жизненно необходимы.

— Ты ведь наверняка все знала, Фрэнсис, и даже не написала нам. Ты всегда на стороне своего отчима и его жены.

Она обвинила меня в том же, в чем и сестра. И я не могла объяснить ей, что такое письмо было бы наушничеством, подлостью, — да и какое право имела я вмешиваться в их финансовые договоренности? Я могла только догадываться о них, но ничего не знала точно. Теперь выяснилось, что не только мои деньги, завещанные мне мистером Джонсоном, уплыли в никуда, но и наследство, оставленное мамой. Мне было двадцать два года, и у меня не было никаких перспектив. Не идти же мне в работный дом?! Хотя поджатые гу-бы и язвительный тон мачехи намекали, кажется, именно на это. Теперь я старалась избегать совместных трапез, чтобы не видеть ее.

Дальше в мои отношения с тетками вмешался нелепый случай. Как выяснилось позже, по возвращении в Ирландию Эверина написала мне теплое письмо, в котором прямо говорила, что я абсолютно ни в чем не виновата, что это Мэри и отчим поступили со мной жестоко и — если на то будет мое желание — я могу приехать к ним! Но письмо потерялось в дороге. В Англии это случается редко, но не верить тете Эверине я тоже не могла — при всей своей жесткости она была исключительно правдива и прямолинейна. Значит, это Бог опять испытывал меня на прочность.

Пока же я сходила с ума оттого, что прошел месяц, потом еще один, со времени ее отъезда из Лондона, а письма от нее все не было. Что я сама сделала не так? За что она обиделась на меня? Отчим отправился в деловую поездку в Шотландию, где надеялся получить деньги за издание своего нового романа, и слал мне сообщения о том, как радушно его там принимали: он обедал с Генри Маккензи и ночевал в доме Вальтера Скотта в Эбботсфорде. Он писал: «Мой талант новеллиста ничуть не ниже, чем у самых знаменитых живущих ныне писателей». Однако искомые деньги за его новый роман «Мандевиль» получить так и не удалось — он вернулся в Лондон, надеясь опять только на Шелли. Но за день до его приезда Перси, Мэри, Уиллмаус и Клер снова покинули Англию — на этот раз они отправились в Швейцарию.

Никто из них не счел нужным сообщить мне о таком решении. Возможно, они боялись, что я предупрежу отчима, но мне теперь было совершенно все равно, каковы были их мотивы не замечать меня и не задумываться над тем, что ждет меня в дальнейшем. Мне опять пришлось принять на себя всю ярость отчима и мачехи.

Наконец пришло второе письмо от теток из Дублина — они писали о том, что, когда умерла мама, просили мистера Годвина отдать им меня насовсем, но он отказал. Тогда моя жизнь сложилась бы иначе, и я не была бы опозорена сестрой и не зависела бы от своеволия и черствости отчима. Они, не получив ответа на то, потерянное, письмо, в свою очередь обиделись на меня за молчание и жаловались на нездоровье и плохое настроение. Жизнь в Ирландии не была легче, чем в Уэльсе. Прямого приглашения приехать и помочь им не было.

Я в самом дружелюбном и почтительном тоне написала, что счастлива, что их привязанность и расположение ко мне вернулись и я не потеряла их, как опасалась. Закончила так: «Я уповаю на то, что мое поведение и мой нрав помогут мне преодолеть все жизненные несчастья, сколь бы тяжелы они ни были». Верила ли я сама в это? Не знаю.

Был еще один очень глупый порыв: я написала отдельно тете Элизе — и предложила поехать вместе во Францию! Может быть, смена места и моя забота помогут ей исцелиться. В ответ она прислала очень грустное письмо, где вспоминала, как такое же предложение ей в свое время делала моя мать. Тогда Элиза только что ушла от мужа и очень хотела отправиться с сестрой в Париж! Но из этого ничего не вышло, хотя обе они были тогда молоды и полны сил. «Твоя мать всегда думала прежде всего о себе, хотя и объясняла потом, что взять меня с собой ей помешала Французская революция и еще тысяча обстоятельств. На самом деле я просто была бы для нее помехой. Тем более что вскоре она встретила там твоего отца и родила тебя, моя дорогая бедная девочка. Так что думай прежде всего о себе, хотя я вижу, что ты совсем другая, чем наша сестра Мэри и наша вторая племянница».

Наступило лето 1816-го — необычайно дождливое, темное и холодное из-за извержения какого-то там вулкана в немыслимой дали, но пострадали все страны. Об этом много писали в газетах, а я теперь страдала от холода и сырости не только зимой, но и в июне. Отец отправлял письмо Шелли в Швейцарию и разрешил сделать мне приписку: о нет, он вовсе не контролировал меня, он даже не читал мои странички, мы просто экономили на бумаге и почтовых расходах. Моя часть письма получилась немаленькой: сначала я рассказала им о визите в наш дом Чарльза Блада, родного брата ближайшей подруги матери Фрэнсис Блад (она рано умерла родами), в честь которой меня и назвали. Дружелюбие и теплота мистера Чарльза так тронули меня, что дальше в письме я не удержалась и откровенно сообщила, что семья разорена, дети сломлены, а мое собственное положение ужасно.

«Поверь, дорогая Мэри, я люблю вас с Шелли безгранично, я знаю, как вы талантливы, мир стал для меня пустыней после вашего отъезда, потому что я потеряла, кажется, последнюю надежду. Я люблю вас обоих даже больше, чем раньше, и меня убивает наша ссора, дорогая сестра, когда ты сказала буквально следующее: „Я могу совершать любые ошибки, но точно знаю, что я не ничтожна и не убога. Тебя же я люблю только за то, что моя мать родила тебя“. Мэри, эти слова разрывают мне сердце. Да, я знаю, что не обладаю теми способностями, которыми обладаешь ты, но пытаюсь компенсировать это благонравием. Впрочем, ты называешь это рабской стороной моей натуры.

О Мэри! Шелли — почти гений, и наш отец — тоже, прожив всю жизнь в такой семье, как наша, я твердо усвоила, что бесполезно рассчитывать на доброту поэта по отношению к своим собратьям. Но ты ведь не поэт и к тому же моя сестра — разве не вправе я надеяться на сострадание с твоей стороны? Самые мрачные мысли так и лезут мне в голову».

Перечитав письмо, я тотчас пожалела об этих излияниях и, прося поцеловать за меня маленького Уиллмауса, извинилась за свой «больной юмор». Хотя потом поняла, что юмора-то там как раз и не было.

Мэри написала в ответ, что я не должна смотреть на жизнь столь мрачно, а о невзгодах, которых и у нее предостаточно, следует писать спокойным тоном. В этом сказывалось воспитание нашего отца: он всегда говорил, что жалеть себя — это самое недостойное занятие на свете. Еще один урок. И еще один мой бесконечный разговор с хрустальной капелькой на люстре, которая, как мне стало казаться, вот-вот упадет и разобьется. Но она хотя бы меня ни в чем не упрекала.

Они слали письма с описанием красот Италии и Швейцарии и рассказом о тесном общении с великим Байроном. Они читали первые главы «Чайльд-Гарольда». О боже, как же я хотела увидеть Женеву, Венецию и Неаполь! Как же я любила все, что выходило из-под пера Байрона! Как я ждала их возвращения!

В августе в Лондон снова приехала тетя Эверина, на этот раз с Элизой. Они рассказали мне, у них в гостях тоже побывал Чарльз Блад — он-то и рассказал о моем положении в семье и убедил их, что мне необходимо перебраться ко всем ним в Ирландию. Мисс Эверина подчеркнула, что только мое бедственное положение заставило ее вновь вступить в отношения с мистером Годвином, которого она после его поступка с продажей дома не желает знать. Кажется, все складывалось наилучшим образом: тетки предоставляли мне стол и кров и обещали устроить на какую-нибудь работу в школу. Надо было принимать решение.

Но мой извечный ступор мешал это сделать. По правде говоря, я и с тетками виделась в том августе редко — гораздо чаще ходила на выставку итальянских художников, которая открылась тогда в Британском институте в Пэлл-Мэлл. Часами стояла возле картин Гвидо и Тициана. А однажды отец подвел меня к картине Рафаэля «Святой Павел проповедует в Афинах» и спросил:

— Фанни, ты должна усвоить: кто ты? Святой проповедник — он же Художник, — кому внимает толпа или всего лишь одна из этих людей, простых смертных, тех, кто жадно впитывает божественное слово? По-смотри, один слушатель даже встал на колени в знак смирения и воздел руки к небу от восторга.

— Да, папа, я понимаю, о чем вы. Нет, я не заблуждаюсь на свой счет. Я не обладаю такими талантами, как Мэри.

— Я сейчас не о ней говорю, а о тебе. Тебе выпало счастье всю жизнь прожить в семье выдающихся людей. Так будь же смиренна, цени это.

И все равно на картинах итальянских мастеров передо мной вставал другой мир — мир красоты и страстей, — и он так не походил на ту дублинскую школу, где мне предстояло работать, да еще неизвестно кем. И тетя Эверина постоянно напоминала о том, что они с сестрой делают мне великое одолжение и сильно усложняют свою и без того трудную жизнь. Я колебалась и никак не могла принять окончательного решения о своем переезде. Но вот совсем скоро забрезжил луч надежды, будто кто-то услышал мои молитвы.

Сестра с Шелли вернулись в самом начале сентября и поселились в Бате. Клер была с ними и ждала ребенка. Все думали, что это ребенок Шелли. Они не приглашали меня к себе, но сам Перси часто бывал в Лондоне, и 10 сентября, в годовщину смерти нашей с Мэри матери, он назначил мне встречу. Она прошла просто великолепно! Шелли был в отличном настроении, он улаживал со своим отцом свои финансовые дела, причем тот был готов заплатить все его долги. Он был необычайно воодушевлен и полон планов, со смехом рассказывал мне о старом доме на Марчмонт-стрит, где он поселился и где соседями его были только привидения, с которыми он обменивался впечатлениями. Но главное — Шелли сказал:

— Фанни, а почему бы тебе не присоединиться к нам? Теперь, когда я смогу распоряжаться частью наследства, это вполне реально. Я и Гарриет написал об этом же и сообщил кстати, что выделяю в счет моего наследства 6000 фунтов ей лично и по 5000 детям — Ианте и Чарльзу. Мы все смогли бы жить в Бате, не изменяя творческим привычкам нашей семьи. Ты стала бы переписывать мои новые стихи, как Клер и Мэри переписывали для Байрона. К тому же ты, в отличие от Клер, обожаешь Уиллмауса — он был бы рад твоему появлению.

После этого разговора я забросала Мэри письмами, но ответа не было. Уже чувствуя неладное, 3 октября я дрожащими руками вскрыла конверт, пришедший из Бата: она писала, что мое появление в Бате нежелательно и невозможно.

Скоро выяснилось, что и с деньгами у Шелли тоже не все так благополучно, как он мне объяснял. Годвин просил у него 300 фунтов — именно эта сумма могла спасти его от долговой тюрьмы, призрак которой уже стоял перед нашим домом на Скиннер-стрит. И вот 2 октября отцу пришло письмо от Шелли, в котором тот сообщал, что не может прислать 300 фунтов — как минимум 48 он должен оставить себе. Дело в том, что скоро Клер потребуются отдельные апартаменты, он уже нашел их на Нью-Бонд-стрит, 12, и ему придется содержать три жилища: свое и Клер в Лондоне и Мэ-ри — в Бате. К письму был приложен чек на 200 фунтов — причем на имя Годвина, что привело отца в ярость! Дело в том, что все переводы отцу Шелли всегда оформлял на третьих лиц, таково было требование самого получателя: он стремился избежать огласки того факта, что нам помогает похититель двух его дочерей. Отец отослал всё обратно, холодно сообщив, что не может принять чек, выписанный самим Шелли непосредственно на имя Годвина.

Что началось в доме! Мачеха кричала, что именно из-за меня ее родной сын Чарльз сбежал и теперь от него нет вестей, а ее родная дочь Клер вынуждена скитаться по чужим углам, в то время как я, совершенно чужой и неприятный ей человек, пользуюсь всеми благами жизни за счет ее семьи. Она проклинала и моих теток, которые никак не могут забрать меня к себе в Ирландию или просто не хотят, что ей вполне понятно, потому что таких плохо воспитанных и неблагодарных девиц, как я и моя сестра Мэри, не сыщешь в целой Англии. Отец тоже смотрел на меня недобро — наверное, из-за моих контактов с Шелли, о чем ему было прекрасно известно. Он злился, что я не помогла ему раздобыть у Шелли деньги, как будто я не старалась.

Перед ногами моими будто бездна открылась. Я больше не могла ничего не делать и просто ждать и терпеть — я приняла решение ехать к Мэри в Бат.

Утром 7 октября, в понедельник, я вышла из дома и направилась в гостиницу «Saracen’s Head» на Сноу-Хилл. Я знала, что оттуда отправляются почтовые кареты в Бат. Идти было недалеко, но меня всю трясло от нервного напряжения и от боязни того, что кто-то может догадаться о моих планах. Напрасные опасения — никто даже не заметил, что я ушла. Надела на себя все лучшее, что у меня было, и даже теплую ротонду, отделанную коричневым мехом. Хотя погода стояла солнечная и для такой одежды время еще не пришло. Ну и шляпку, конечно. В кармане лежали новые золотые часы — подарок Мэри и Шелли из Швейцарии, моя единственная дорогая вещь. В небольшой саквояж я положила красный шелковый носовой платок (его тоже подарил Шелли, еще давно, Мэри не знала об этом), ожерелье из крупных бусин цвета смородины (оно осталось от матери, все остальные ее вещи принадлежали Мэри) и маленький кошелек со всеми моими деньгами: их должно было хватить на дорогу. Ну и на то, чтобы на ночь-другую остановиться где-нибудь в гостинице или на постоялом дворе. О том, что будет дальше, я не хотела думать.[15]

— Мисс, мы можем довезти вас до Бата, но путь не-близкий, дорога займет около двадцати часов, и вам придется ночевать в кэбе, — предупредил меня возница. — Да мы еще возьмем, кроме вас, двух-трех пассажиров по дороге, и никто не поручится за их хорошие манеры. Вы в самом деле уверены, что готовы без сопровождения отправиться в такое длительное путешествие?

Мне было все равно. Чужие люди смотрели на меня так доброжелательно и с такой искренней симпатией, что после косых взглядов и поджатых губ дома я была почти счастлива. Первый раз в жизни я приняла самостоятельное решение — оказывается, это так просто, и голова кружится от страха и восторга! Кажется, я начинала понимать Мэри.

Глубокой ночью я вздрогнула оттого, что какой-то грузный мужчина уселся так близко, что его длинное пальто соприкоснулось с моими юбками. Присмотревшись, я увидела, что это не пальто, а ряса, одеяние англиканского священника, — мой попутчик был пастором.

— Прошу прощения, мисс, я, наверное, разбудил вас. Но, по счастью, я недолго буду вас стеснять — до Рединга, куда я направляюсь, всего час езды.

По правде говоря, я вовсе не спала, просто дремала. Заснуть мешало волнение и еще тугой корсет — зачем-то надела его в дорогу, не подумав о том, что в нем надо будет трястись в карете целую ночь. Мэри и Клер принципиально не носили корсетов, они считали отказ от них еще одним проявлением женской свободы, а мне казалось, что в корсете моя фигура выглядит значительно привлекательнее, да и мама их надевала иногда, я точно знала.

— Не беспокойтесь, святой отец, я не спала. Я еду в Бат, к сестре.

— Ну а у меня менее приятная цель путешествия, хотя как посмотреть, конечно.

(Мы разговаривали почти шепотом, чтобы не разбудить пожилую даму и ее взрослую дочь, которые заняли слишком много места и крепко спали.)

— В Редингской тюрьме я должен исповедовать преступника, приговоренного к казни. Он убил свою жену из ревности.

— О, меня не испугаешь этим. В Лондоне мы живем на Скиннер-стрит — и в детстве я видела, как приговоренные к повешению шли мимо наших окон на место казни. Мне казалось, что они были так несчастны в этой жизни, что вовсе не боялись расстаться с ней. Да и смерти ведь нет для верующего христианина — наверное, именно об этом вы будете говорить с этим несчастным?

— Еще не знаю. Я должен увидеть его и посмотреть ему в глаза. Но это не тема для разговора с такой молодой привлекательной девушкой, как вы.

— Напрасно вы так говорите. Я много думаю о смерти — не есть ли она единственный правильный выход из тех бесконечных страданий, что преследуют нас на земле?

— Все в руках Божьих, мисс. Доверьтесь ему. Терпение — это главная добродетель истинно верующего человека.

И он о терпении. Похоже, этот милый полный человек просто испугался моих мыслей и моего настроения. Во всяком случае, до самого Рединга он не проронил больше ни слова.

В восемь часов утра на следующий день, 8 октября, карета въехала в Бат, я спросила, где можно остановиться незадорого. Мне указали на придорожную гостиницу «Greyhound Inn». Оттуда я сразу послала записку Мэри и Шелли — сообщив, что приехала в Бат и очень хочу встретиться с ними. Ответ пришел быстро. В нем мне сообщали, что встреча по некоторым «интимным» обстоятельствам невозможна, в их доме мне появиться нельзя, но Шелли может навестить меня в той гостинице, где я остановилась.

Все было кончено. Они ясно дали понять, что в их жизни мне нет и никогда не будет места в отличие от Клер. Я не хотела видеть Шелли, я не верила больше ни одному его слову. Почти без чувств я брела по какой-то оживленной улице среди расфранченных дам и их кавалеров, как вдруг увидела карету с пассажирами — она отправлялась обратно в Лондон, но ехала через Бристоль.

— Бристоль? Это далеко отсюда?

— Всего два часа, мисс. Садитесь, осталось последнее место.

Два часа — и я уеду из Бата, где меня отвергли как самое последнее существо на свете. Где моя родная сестра не захотела даже повидаться со мной. Похоже, я теперь точно знала, что мне делать.

В Бристоль приехали вечером, прямо у остановки кэба была еще одна придорожная гостиница «Bush Tavern» на Корн-стрит, и мне — не без труда — удалось договориться о том, чтобы переночевать там. Люди сновали туда и сюда, таверна и дом для гостей находились прямо на пути из Англии в Южный Уэльс. Уэльс — место, где два года назад я провела свои единственные счастливые дни. Где я мечтала о новой жизни, еще ничего не зная о побеге Мэри и Шелли. Уэльс — вот что мне подходит, вот где меня не станут искать, думая, что из Бата я поехала к теткам в Ирландию — а куда еще я могла поехать? Поэтому тем же вечером 8 октября я отправилась туда, откуда люди уезжали в Уэльс на знаменитой «Cambrian coach» — компания «Кембрийские дороги» была очень популярна, ее использовал для путешествий мой друг Аарон Барр и много рассказывал мне о ней.

— Конечно, мы можем зарезервировать вам место. Но куда именно в Уэльс вы направляетесь?

— А какой первый город на пути?

— Суонси, мисс. До него ехать шестнадцать часов, включая паромную переправу через реку. Советую вам взять место внутри — оно дороже, но там будет гораздо удобнее.

Суонси — я проезжала этот город по пути к теткам в Лохарн! Там были величественные развалины какого-то старинного замка. Кажется, он стоит на море. Но какое все это имеет значение сейчас? Никакого. Потому что в Бристоле, в аптеке «Эссел и Вильямс», я уже купила достаточное количество лауданума. Без этой настойки не мог жить друг отца — знаменитый Кольридж: пять унций в день были его нормой, и это все знали. Я беспокоилась только о том, хватит ли мне денег, но цена оказалась невелика: 8 пенсов за одну унцию. Пришлось, правда, придумать историю о том, что мне нужно лекарство для страдающего от ревматических болей отца. Так под конец жизни я научилась лгать.

В дороге все жутко волновались из-за парома и приставали ко мне с расспросами. Я вообще ничего не чувствовала, ну просто ничего, как будто уже выпила опий. Мое всегдашнее оцепенение очень помогло, я делала все как во сне — как во сне улыбалась и говорила, что из Суонси поеду в Ирландию. Не заметила, как стемнело и поднялся сильный ветер, раскачивающий экипаж так, что мы все стали падать друг на друга. Какие-то дамы закричали.

— Суонси, господа! Мы прибыли по расписанию — сейчас десять часов вечера!

Я увидела табличку — Винд-стрит. Ветер и правда сбивал с ног. Заглянула в кошелек — после покупки настойки и оплаты недешевого билета внутри экипажа, как мне посоветовали, у меня осталось ровно 8 шиллингов и 6 пенсов. Подумала, что на приличную гостиницу не хватит, но платить-то ведь надо потом. А потом не будет. Так напоследок я стала не только лгуньей, но и мошенницей.

Прямо рядом с остановкой кэба увидела вывеску постоялого двора — «Mackworth Arms». Внутри оказалось на удивление чисто и уютно, хотя посетителей, несмотря на поздний час, было много. Люди входили и выходили, колокольчик у двери не замолкал. Пахло мясными лавками, как на Скиннер-стрит. Портье объяснил, что рядом, на улице Святой Марии, располагался мясной рынок и этот постоялый двор предназначался в основном для торговцев. Я попросила комнату наверху — мне сразу дали ключи и предложили выпить чаю, только поинтересовались, где мой багаж. Узнав, что его нет, портье — или хозяин? — посмотрел на меня как-то жалостливо и любезно предложил, чтобы служанка через какое-то время зашла расстелить постель и погасить свечи.

— Нет, благодарю, я все сделаю сама.

Комната была небольшой, но уютной. Веселые сатиновые занавески в цветочек. Пышная перина, покрытая видавшим виды, но тщательно отстиранным жаккардовым покрывалом. Большое потертое кресло, шкаф, стул и маленький столик. Письмо — я должна написать письмо. Так, как хочу я сама, не оглядываясь на отца или мачеху, не думая о том, что скажут Мэри и Шелли. Я точно знала, что, погоревав немного, они быстро забудут меня. И никакой памяти — не то что о маме. Так, прочерк, пустая жизнь. И никто никогда не узнает о том, что я пережила. Как было больно. А вот сейчас — нет. Я вырвалась на свободу, я сама принимаю решение — и оно не под силу тебе, Мэри, хотя в тебе и нет «рабского начала». Хочу ли я отомстить им? Нет, упаси боже. Я просто больше не вижу смысла. И нет сил. И ни одного человека рядом, которому до меня есть дело. А они?.. Пусть живут и будут благополучны.

Я сняла шляпку и ротонду, не торопясь разместила их в шкафу и села к столу. Бумага и чернила были на месте — мне повезло, гостиница оказалась хорошей.

На следующее утро служанка, не достучавшись до постоялицы, робко заглянула в комнату. Дверь была не заперта. Молодая девушка лежала на кровати полностью и весьма нарядно, как показалось служанке, одетой: пышная юбка в белую и голубую полоску, белый корсаж и ожерелье с крупными темными бусинами на шее. Свечи были почти целые, повсюду идеальный порядок. На столе лежали изящные дамские золотые часы и записка.

— Прошу прощения, мисс, вы спите? Уже полдень, пора завтракать.

Присмотревшись повнимательнее, служанка закричала и опрометью бросилась вниз по лестнице. Уже через час в комнату входил срочно вызванный хозяином гостиницы коронер Джон Чарльз Коллинз.

Начиналась последняя — едва ли не самая трагическая — глава пребывания Фанни Имлей, вернее теперь уже ее тела, на этой земле. Кстати говоря, в тот же день, 10 октября к вечеру, хозяин гостиницы настоял, чтобы оно было удалено из его заведения и перенесено в работный дом, располагавшийся в неповрежденной части того самого старинного замка, о котором вспоминала Фанни.

Опросив свидетелей и не обнаружив следов насилия, коронеру с присяжными предстояло вынести вердикт: суицид, умопомешательство или несчастный случай. Самоубийство в Англии того времени влекло за собой тяжелые юридические и прочие последствия. И вот коронер, несмотря на пузырек с лауданумом в руках умершей и ее записку, делает более чем лаконичное и вполне приемлемое для родственников заключение: просто «dead» («мертва»).

11 октября в Суонси приезжает Шелли. Напомним, что он и Мэри получили два письма от Фанни: первое 8 октября, когда она, как и они, была в Бате, второе — на следующий, роковой для Фанни день 9 октября вечером. Фанни отправила его из Бристоля перед тем, как уехать в Суонси. Если первое письмо, на которое чета Шелли ответила отказом, ничуть не взволновало их (сохранились записи в дневнике Мэри о том, что в этот день она брала урок рисования и читала книгу об истории английской революции), то второе встревожило не на шутку: Шелли сразу помчался в Бристоль и уже там узнал о Суонси. Оба этих письма не сохранились или были уничтожены — история умалчивает.

Теперь Шелли стоял перед выбором: признать, что покончившая с собой была сестрой Мэри Годвин и падчерицей Уильяма Годвина, и достойно похоронить ее или отказаться от этого и дать упокоиться дочери Мэри Уолстонкрафт безымянной, в общей могиле с нищими и преступниками. Мы не знаем, долго ли он колебался, но точно знаем, что он выбрал второе. В тот момент Шелли улаживал свои финансовые дела, пытался получить опеку над детьми от Гарриет, Клер была на шестом месяце — скандал был не нужен никому. Самое поразительное, что впервые с момента побега дочери Годвин полностью поддержал своего незаконного зятя, он писал ему: «Мой совет — и даже мольба, — чтобы вы сумели избежать всего, что может привести к огласке и публичности».

Деньги, снова деньги играют свою зловещую роль в уже посмертной судьбе Фанни. Шелли платит коронеру и репортеру местной газеты, уже написавшей о самоубийстве в гостинице, а те в свою очередь обещают нигде не упоминать имя Фанни. На следующий день газета сообщает, что фрагмент предсмертной записки — как раз тот, где стояло имя, — был поврежден пламенем свечи! Даже друзья Шелли не исключали того, что он просто оторвал его и сжег. Золотые часы и вышитые на чулках буквы «ФГ» («Фанни Годвин») никого не могли насторожить, так что теперь замять дело было легко.

Осенью 1816 года суд Суонси упоминал о четырнадцати неопознанных телах, большинство из которых были утопленниками. Одна запись датирована 10 октября и гласит: «Body at Mackworth Arms». Нет сомнения, что это Фанни. Их всех похоронили в общей могиле по самому бедному обряду на городском кладбище, за счет прихода. По счастью, Фанни об этом уже не узнала.

И только поэзия не терпит лжи и ничего не забывает. Через год Шелли написал стихотворение — «О Фанни Годвин, которая кончила свою жизнь самоубийством»:

15 января 1811

Лондон — Дублин

10 сентября 1811

Эдинбург — Дублин

10 августа 1814

Бат — Дублин

7 декабря 1814

Лондон — Дублин

25 декабря 1814

Лондон — Дублин

15 июня 1816

Лондон — Дублин

8 ноября 1816

Лондон — Дублин

Подлинные события, имевшие место в 1816 году в Лондоне

Она не спала и ждала, когда же наступит рассвет. Он не спешил, крался будто на цыпочках, и за окнами — нет, не светлело и тем более не голубело, как это бывает здесь летом, а из серого медленно становилось молочно-туманным, будто кто-то нехотя зажигал тусклую лампу белого матового стекла. И все-таки рассвет — это всегда жизнь, думала она. Не так страшно умереть, как ночью.

Клер Клэрмонт (под этим звучным именем почти всю жизнь прожила незаконнорожденная Клара Мэри Джейн Летбридж) исполнилось уже восемьдесят. Она давно обосновалась во Флоренции вместе со своей племянницей Паулиной, старой девой. Никто вокруг не догадывался, что почтенная синьора, занимающая флигель в палаццо на левом берегу реки Арно, долгое время входила в самый близкий круг Перси Биши Шелли («Шелли и две его жены-сестрички», — иронизировал друг поэта Томас Хогг), была любовницей Байрона и родила от него дочь. Так получилось, что ей, англичанке, пришлось много поездить по Европе. Полвека назад она даже работала гувернанткой в России и однажды стала свидетелем разговора об английских поэтах, в котором не было ни слова правды. Промолчала, конечно, — кто бы позволил гувернантке вмешиваться в господский разговор! — но не преминула написать об этом вдове Шелли — Мэри. На протяжении почти всей жизни она вела дневник и, кажется, сумела объяснить Паулине и ее брату Вильгельму, двум своим любимым племянникам, что эти пожелтевшие от времени тетради в разноцветных переплетах и есть самое главное сокровище, которое достанется им после ее смерти. Представляю, как все потом превратно будет истолковано, не раз говорила она себе. Я имела дело с гениями — а читать мои записи будут недалекие и малообразованные люди, которых интересуют лишь скандалы.

…Тем временем на улице уже зазвучали голоса — это громко переговаривались торговцы и мастеровые, хотя солнце так и не вышло: март во Флоренции — дождливый месяц, и мелкий, как из сита, дождик накрапывал и сейчас. Клер оделась — она очень гордилась тем, что до сих пор все делала сама, без посторонней помощи, — и, опираясь на зонтик, вышла на виа Святого Августина. Она любила свой район: рядом был не только рынок, но главное — старинная базилика Санто-Спирито (храм Святого Духа). Его прихожанкой Клер, давно принявшая католичество, числилась много лет. Храм вел свою родословную с XIII века, с аббатства Святого Августина, и давшего название улице. С тех давних пор его бесконечно расширяли, перестраивали и украшали, привлекая к работе самых знаменитых флорентийских архитекторов, скульпторов и художников — от Брунеллески до Микеланджело. У Клер там было два любимых места. Первое — клуатр Мертвых (Cloister of the dead). Второе — одна из часо[17]вен (всего их в храме тридцать восемь!), вовсе не самая знаменитая, но сохранившая свой облик со времени первого своего владельца Стольдо Фрескобальди. Увы, она тоже имела отношение к смерти: священник поведал Клер, что когда-то эта капелла предназначалась для захоронения женщин из семьи Фрескобальди. Теперь там висела всего лишь одна картина и находилась кафедра, построенная по заказу семьи еще в 1712 году, чтобы они могли присутствовать на церковных службах не выходя из дома, в то время примыкавшего к храму. Флоренция вообще часто представлялась Клер городом мертвых, тщательно оберегающих свои сокровища, но сама она чувствовала себя здесь вполне живой и сдаваться не собиралась.

Сегодня утренней мессы не было, поэтому она не торопясь прошла через пустую церковь во внутренний монастырский двор. Он всегда успокаивал ее и примирял с жизнью, здесь она была уверена, что правильно поступила, приняв католичество, хотя сначала импульсом для такого решения послужило лишь желание исполнять те же обряды, что были совершены при погребении ее и Байрона дочери Аллегры. Девочка умерла вдали от нее в монастыре Баньяковалло пяти лет от роду — отец так и не позволил матери повидать ее. Клуатр Мертвых был спланирован очень просто: замкнутое квадратное пространство, окруженное колоннами, образующими просторные галереи. В середине — несколько деревьев и горшков с цветами на идеально, как в Англии, подстриженном зеленом газоне. Там всегда было много птиц — и когда Клер глядела на них, слушала их веселый щебет, ей казалось, что это душа Аллегры переселилась в эти свободные, беззащитные и беззаботные создания и сейчас ей хорошо. Скоро, скоро мы будем вместе, ты так долго меня ждала, подожди еще совсем немного.

В самой церкви было темно, но дорогу к своей часовне Клер нашла бы и с закрытыми глазами. Там висело большое полотно Пьетро дель Донцелло «Благовещение» — дорогой для нее библейский сюжет. Сколько шедевров на эту тему перевидала она в Европе! Да вот совсем рядом, во флорентийском монастыре Сан-Марко, есть знаменитая фреска Фра Беато Анжелико. Возле нее всегда стоят посетители. Фреска совершенна, но там Мария бесплотна и скорбит. Покорно принимает высший дар и горькую участь. А на полотне Донцелло она еще молода, хороша собой и, похоже, ни о чем не догадывается. В одной руке держит книгу, а другой словно отстраняется от Гавриила — нет, погоди, дай побыть обыкновенной девушкой еще хоть мгновение. Ведь вокруг все так прекрасно: художник изобразил на заднем плане террасу с дивным видом на тосканские холмы. Вдруг Клер вздрогнула: первое, что ей бросилось сегодня в глаза на полотне, — это иссиня-черные ирисы на переднем плане. Она, конечно, давно заметила, что вместо традиционной белой лилии в руке Гавриила на этой картине изображена ваза с тремя черными ирисами. Но поразили они ее только сейчас. Благая весть, знак смерти, безнадежность будущего — у Клер закружилась голова, и она чуть не упала. Нет, пора заканчивать эти одинокие походы в пустую церковь: окажись она сейчас на полу, никто не придет на помощь. А ведь она хочет жить и дождаться ослепительного флорентийского мая, когда все вокруг сияет и говорит о любви. Слышишь, обратилась она к Нему, я должна дождаться мая! Вот и Мария на этой картине хочет того же — радости, любви, солнца, почему я так ее и люблю.

По дороге домой она вспомнила о другом изображении Гавриила и улыбнулась. В таком никому нельзя признаться. Однажды в Испании она увидела «Благовещение», нарисованное на деревянных вратах храма. XVI век. Двери давно уже сняли с петель и поместили в музей. Не самый известный художник — барселонец Пер Нуньес (Pere Nunyes) — нарисовал Гавриила красивым, атлетически сложенным и едва одетым мужчиной. Он был не ангелом, а юношей, он как будто манил Марию, манил своим поднятым указательным пальцем — и смотрел на нее с любовью и… да, почти с вожделением. Он обещал ей рай, но, похоже, на земле, а не на небе. Нет, подумала Клер, я неисправима. Еле иду, а чувствую себя по-прежнему той девочкой, которая убежала из дома в поисках счастья. И вижу прекрасных юношей — да еще в обличье архангела Гавриила! Настроение ее заметно улучшилось, как было всегда после посещения базилики Санто-Спирито. Дома Паулина уже ждала ее к завтраку, но Клер прошла в свою комнату, открыла заветный ящик комода и положила ладонь на одну из старых тетрадей. Зачем — она и сама не знала. Как не знала и того, что жить ей оставалось ровно девять дней.

В этот день тело Перси Биши Шелли было предано огню неподалеку от деревни Виареджо на берегу Лигурийского моря. На церемонии присутствовали Байрон, Хант и Трелони, который и был инициатором обряда — он наблюдал подобные церемонии в Индии. Днем раньше точно так же поступили с телом Уильямса. Трелони наверняка не знал, что именно о таком погребении мечтал… монстр, созданный воображением Мэри Шелли. Он говорит на страницах «Франкенштейна», что хотел бы быть сожженным на берегу, чтобы ветер унес его прах в море.

По свидетельству Трелони, Байрон намеревался забрать череп Шелли, но Трелони ему отказал, потому что боялся, что тот сделает из него кубок для вина. Зрелище, к тому же сопровождавшееся ужасающим запахом, оказалось настолько тяжелым, что Хант предпочел остаться в карете, а вскоре и Байрон ретировался. Остался один Трелони — он и схватил дрожащей рукой сердце Шелли, черное и сморщенное, когда лопнула от огня грудная клетка поэта. После церемонии Байрон и Трелони бросились в море и долго плавали.

Останки Шелли Трелони положил в ящик и отправил в Британское консульство в Риме. Там они и хранились в винном погребе, пока тот же Трелони — конечно, по предварительной договоренности — не выкопал собственноручно могилу для Шелли и не посадил там несколько кипарисов. Погребение состоялось — на мемориальном камне была высечена надпись из шекспировской «Бури» — слова Ариэля, духа воздуха:

А над этой надписью слова на латыни — «Cor Cordium», что означает «Сердце сердец».

С сердцем Шелли все оказалось непросто: верный Трелони хотел сразу передать его Мэри, но его разубедил Хант: Мэри, дескать, была не слишком добра к их другу в последние годы его жизни, и он, Ли Хант, может это засвидетельствовать. Тогда Трелони отдал его Ханту — и только вмешательство Джейн Уильямс помогло вдове все-таки обрести эту реликвию. Мэри не захотела похоронить сердце Шелли вместе с его останками на протестантском кладбище в Риме — оно, завернутое в шелк и в страницы его поэмы «Адонаис», хранилось в ее письменном столе и было обнаружено только спустя год после ее смерти. Их сын Перси Флоренс Шелли распорядился захоронить его в семейном склепе вместе с собой, что и было сделано в 1889 году, когда он умер.

В Парижском салоне выставлена картина французского художника и иллюстратора Луи-Эдуарда Фурнье «Похороны Шелли». На ней возле погребального костра на берегу моря — Байрон, Трелони и Хант, а в стоящей чуть поодаль на коленях женщине можно узнать Мэри Шелли. В действительности Мэри вообще не присутствовала на церемонии, как в сущности и Ли Хант, просидевший все это время в карете. Полотно имело успех, и его репродукция была помещена в 27-м номере журнала «L’Illustration».

Анна Ахматова — родившаяся, кстати, в том же году — прекрасно знала эту картину. Ее изображения в России часто перепечатывались и висели в гостиных. Больше того — оказывается, в своей знаменитой «Поэме без героя», в строфе, где на песке мертвый Шелли, а над ним Байрон с факелом, она описала не сами похороны поэта, а именно эту картину, их изображающую. В этом сама Ахматова призналась Лидии Чуковской.

Байрон и Шелли — при всем их различии — были для Ахматовой в чем-то очень схожи. Вот запись той же Чуковской 1960 года — слова Ахматовой: «Фотография Мандельштама. Отличная… Не правда ли, тут он поэт-романтик, этакий Байрон-Шелли?» Для нее, тоже великого поэта, все грехи поэтов искупает время. И их бессмертные души «разрывают бездну эфира».

Мэри Шелли вместе с сыном возвращается — теперь уже навсегда — из Италии в Лондон, в Англию. Ее встречают отец Уильям Годвин и единокровный два-дцатилетний брат Уильям, которого она последний раз видела пятнадцатилетним подростком. Лондон так изменился за время ее отсутствия, что теперь ей «проще найти дорогу к Колизею в Риме, чем попасть на Гросвенор-сквер». Газовые фонари на центральных улицах освещают роскошные магазины, а Сен-Панкрас, где была похоронена мать, теперь окружают огромные дымящие фабрики. Сначала она остановилась у отца и мачехи на Стрэнд-стрит, потом сняла небольшие апартаменты поблизости.

Еще в Италии началась нервная переписка с отцом Перси, ее свекром сэром Тимоти — вернее, с его адвокатом, — в ней принимал участие даже Байрон. Сэр Тимоти категорически отказался признавать женщину, которая «отвратила моего сына от семьи и его первейших обязанностей в этой жизни». Он предложил забрать Перси Флоренса и обеспечить его всем — Мэри, конечно, ответила отказом. Тогда вдове были предложены смешные, учитывая состояние семьи Шелли, деньги — 200 фунтов в год: 100 — ей и 100 — Перси Флоренсу. Но условием получения этих средств был полный запрет на печатание трудов Шелли и каких-либо воспоминаний о нем! Мэри вынужденно согласилась, и в Англии выросло целое поколение, незнакомое с творчеством своего великого поэта.

День смерти восьмидесятилетнего Уильяма Годвина. Мэри вместе с мачехой не отходила от его постели целую неделю, так как он боялся, что его оставят на попечение слуг. Годвин умер в полном сознании — последней его волей было распоряжение похоронить его рядом с первой женой, Мэри Уолстонкрафт. И вот холодным апрельским утром Мэри Шелли, Перси Флоренс и Мэри Джейн Годвин стояли на кладбище Сен-Панкрас и наблюдали за работой могильщиков, которые раскапывали могилу матери Мэри. Как она потом вспоминала, гроб оказался абсолютно неповрежденным — и все уставились вниз, где в отверстие можно было увидеть хорошо сохранившуюся ткань платья и потускневшую табличку с именем. Когда матери не стало, Мэри было десять дней от роду — теперь она как будто встретилась с ней впервые.

Последующие месяцы прошли в хлопотах о мачехе — ее родные дети, Чарльз и Клер, жили на континенте, Уильям, сын Годвина и Мэри Джейн, уже четыре года как умер от холеры, и именно Мэри пришлось добиваться пенсии для миссис Годвин и сносить ее приступы меланхолии. Она навещала ее почти ежедневно — хотя отец возложил на нее и другие важные обязанности: сделал ее своим литературным душеприказчиком. Конечно, он хотел, чтобы она отвоевала ему почетное место в истории английской литературы, издала незавершенные труды и написала его подробную биографию. Забегая вперед, скажем, что из этого почти ничего не вышло: у Мэри хватило душевных сил только на один миф — о своем муже. Когда же она попыталась правдиво изложить историю отца — с прошлым своей матери, самоубийством Фанни, своим побегом и его нападками на правительство, — то поняла, что навредит подобной публикацией своему сыну. А Перси Флоренс оставался смыслом ее существования. Кстати говоря, он ничем не походил на родителей: не интересовался поэзией и философией, активно занимался спортом, в том числе парусным, и вообще крепко стоял на ногах и хорошо разбирался в практической стороне жизни. Мэри хватило любви и терпения принять его таким, какой он есть, — наградой ей была его подлинная привязанность к матери.

Когда в апреле 1844 года умер его другой дедушка, сэр Тимоти Шелли, Перси Флоренс унаследовал титул и стал полноправным владельцем Филд Плейс, родового поместья семьи Шелли в Сассексе. Не стоит думать, что на мать с сыном тогда свалилось богатство: леди Шелли умудрилась распродать всю мебель в доме, остались лишь каминные решетки, а сам особняк находился в плачевном состоянии. Кроме того, о своих правах тут же заявили другие наследники, которым еще Перси Биши Шелли обещал в случае своего вступления в права выплатить немалые суммы, — Клер, Хант, Пикок и Хогг. 6000 фунтов полагались Ианте, дочери Перси и Гарриет (к сожалению, их сын Чарльз умер в двенадцатилетнем возрасте). Но мать и сын не унывали: продолжая жить в своем маленьком уютном коттедже в Патни, они расплатились с долгами и со временем даже смогли купить четырехэтажный дом в Лондоне на Честер-сквер, 24. Будущее Перси Флоренса было обеспечено во всех смыслах.

Свадьба Перси Флоренса Шелли и молодой вдовы Джейн Гибсон Сен-Джон. Он женился по совету матери: Джейн не была ни красива, ни артистична, но эта маленькая пухлая женщина обладала добрым отзывчивым сердцем и немалым состоянием. Она разрешала мужу плавать по реке сколько ему было угодно, следила за его питанием и гардеробом — и главное, сумела выстроить близкие и доверительные отношения со свекровью. Она заботилась о ней и готова была часами выслушивать ее рассказы о прошлом. Этого оказалось достаточным для того, чтобы Перси и Джейн счастливо прожили вместе всю жизнь, хотя у них и не было детей.

Джейн появилась в жизни Мэри как раз тогда, когда ей нужна была помощь: усилились давно мучавшие ее головные боли, а постоянный тремор мешал писать. Доктора говорили о невралгии, но рекомендованное ими лечение в Баден-Бадене и Брайтоне не помогало. Осенью того же года молодые вместе с Мэри — они с ней никогда не расставались — переехали в обновленный Филд Плейс. Мэри поселилась в бывшей спальне Перси Биши и, как он в детстве, любовалась из окна прекрасными закатами на фоне кипарисов и кустов лаванды. Но поместье лежало в низине, там было влажно и ветрено, что не подходило слабой Мэри — она уже с трудом садилась в карету. Джейн ухаживала за ней как преданная сиделка.

Немного улучшила ее состояние поездка на юг Франции, но в декабре 1850-го доктор Ричард Брайт диагностировал у нее опухоль головного мозга. Джейн и Мэри скрывали страшный диагноз от Перси Флоренса, однако, когда мать парализовало и она уже не могла говорить, он все понял. 1 февраля 1851 года, после восьмидневного пребывания в коме, Мэри Шелли скончалась в возрасте пятидесяти трех лет, унеся с собой все тайны своего романа и брака с первым поэтом-романтиком Англии.

Тем не менее важная роль Джейн в ее теперь уже посмертной судьбе продолжалась. Мэри просила похоронить ее вместе с родителями — но когда невестка приехала на Сен-Панкрас, то пришла в ужас. Там хозяйничали расхитители могил, потому что проходящая рядом железная дорога почти уничтожила старое кладбище. Волевая Джейн принимает непростое решение и вывозит останки Годвина и Мэри Уолстонкрафт в местечко Борнмут на берегу океана, куда они с Перси Флоренсом часто приезжали подышать морским воздухом и где теперь неподалеку располагался их новый дом, Боскомб Мэнор. Викарий местной церкви Святого Петра поначалу категорически отказывает ей в этом захоронении — он наслышан о репутации покойных. Тогда Джейн одна в карете, где позади нее стоят гробы, глубокой ночью въезжает на церковный двор — викарию пришлось смириться. Мэри упокоилась рядом с родителями, а Клер до конца жизни не разговаривала с четой Шелли, потому что ее родную мать, вторую жену Годвина, никто никуда перевозить, конечно, не стал, и она осталась лежать на Сен-Панкрас. Сегодня там о бывшем кладбище напоминают лишь несколько могильных камней, аккуратно сложенных вокруг выпирающих из земли корней старого ясеня. Камень с еле различимой надписью «Мэри Уолстонкрафт Годвин» тоже можно увидеть, хотя тем, кто захочет поклониться памяти этой знаменитой английской семьи, придется поехать в Борнмут. Всего два с половиной часа из Лондона с вокзала Ватерлоо.

Но и на этом энергичная Джейн не посчитала свою миссию законченной. Через восемь лет она издает книгу «Шелли. Воспоминания», где предлагает стерильный, почти святочный рассказ о жизни свекрови и ее знаменитого мужа, лишенный даже намека на какие-либо скандальные подробности и якобы записанный ею прямо со слов самой Мэри. Там много откровенной неправды — например, утверждалось, что Шелли и Мэри обнаружили свои чувства друг к другу уже после смерти его жены Гарриет…

Не стоило бы упоминать эту книгу, если бы она не продолжила тенденцию, начатую самой Мэри Шелли при издании работ мужа и написании собственных мемуаров. Она нигде ни слова не говорит об атеизме поэта, о его многочисленных любовных увлечениях, о чудовищных отношениях с отцом и его политическом радикализме. Мэри сознательно избегала всех этих обстоятельств, о которых прекрасно знала и которые могли бы бросить тень на образ великого поэта-романтика. Целые поколения читателей викторианской эпохи охотно верили ей — и Шелли из бунтаря в их сознании превращался в жертву, небожителя, который был слишком хорош для реального мира. Его гениальные стихи позволяли отвести Шелли самое почетное место в пантеоне английской литературы, а провокационные вопросы никто не задавал. Во всяком случае, до второй половины XX века.

Клер Клэрмонт — единственная оставшаяся в живых из знаменитого трио Перси — Мэри — Клер — навсегда переезжает в Италию, во Флоренцию, и принимает католичество. Ей уже семьдесят два года, и позади — бесконечные странствия по Европе с длительными остановками в Австрии, Франции, Германии и России. Всю жизнь она или гувернантка, или компаньонка старых богатых дам, или учительница музыки. После смерти в 1844-м сэра Тимоти Клер, хотя и не сразу, но получает наконец завещанные ей Перси Биши Шелли еще при его жизни 12 тысяч фунтов — он как будто продолжает заботиться о ней. Его портрет и его книги — всегда в ее комнате, но говорить о прошлом она, в отличие от Мэри Шелли, не любит. Подробности ее долгой жизни не знают даже любимые племянники, дети Чарльза, — поселившаяся вместе с ней во Флоренции Паулина и Вильгельм, которому она дает деньги на покупку фермы. Для всех вокруг Клер — странная английская пожилая дама, ведущая затворнический образ жизни и регулярно посещающая службы в соборе Святого Духа.

В Париже выходит сборник поэм «Моисей» — под псевдонимом… Клер Клэрмонт. Нет, автор не она, автор не кто иной, как Германн Гамбс, ее близкий друг во время пребывания обоих в России, в доме Посниковых. Ныне он изучает теологию в университете в Страсбурге, и можно только догадываться, отголоском каких чувств и событий стал этот псевдоним. Во вступлении к одной из поэм есть, между прочим, такие строки:

Она и правда никогда об этом не узнала, хотя и сегодня эту книгу можно найти в Национальной библиотеке в Париже.

Генри Джеймс пишет свою знаменитую повесть «Письма Асперна», сюжет которой отдаленно напоминает историю пребывания Клер во Флоренции в последние годы. В повести некий американский исследователь литературы мечтает завладеть письмами знаменитого поэта Джеффри Асперна, которые хранятся у его бывшей возлюбленной Джулианы Бордеро, живущей в Венеции. Для этого он снимает у нее комнаты и даже пытается соблазнить ее племянницу Тину, но жадная старуха умирает. Тина сжигает письма.

Надо ли говорить, что к реальной истории литературного наследства Клер Клэрмонт этот сюжет не имеет ровным счетом никакого отношения: после смерти Клер ее душеприказчицей стала Паулина, которая и продала письма, дневники и другие ценные бумаги мистеру Бакстону Форману, издателю произведений Шелли и Китса и одному из первых членов Общества Шелли. Путешествующие вместе с разными владельцами литературные реликвии осели наконец в Британском музее, как им и полагалось. Почти все письма и дневники напечатаны. Но гений Джеймса уловил главное: тайны былых времен они не выдают. Тайны эти ускользают от исследователя, скрупулезно вчитывающегося в иногда почти ничего не значащие строки. Так что в каком-то смысле письма Асперна и Шелли действительно сожжены.

Во Флоренции жарко. Прошло уже два месяца со дня смерти тети, но Паулина все еще разбирает бумаги и думает, как ими распорядиться. За это время она получила несколько писем с предложением купить у нее оставшийся после Клер архив, но фамилии на конвертах ей ничего не говорили, да и суммы предлагали мизерные. О нет, она не дурочка и прекрасно понимает, что значат для Англии письма Перси Биши и Мэри Шелли, а также самой Клер и к тому же ее дневники. Но она хочет не только получить реальные деньги за это наследство, но и добиться того, чтобы английские читатели имели к нему доступ.

Паулина уже откровенно устала от сложных отношений знаменитой троицы, от скрытности тети, явно не договаривавшей половину из того, что она знает, от обилия мало что говорящих ей имен и фамилий, которыми пестрели записи. Как вдруг в одной из пачек она увидела листок, на котором рукой Клер было записано: «Находясь под влиянием доктрины свободной любви, я была свидетелем того, как два первых поэта Англии превратились в настоящих монстров лжи, подлости, жестокости и предательства… Проповедующий свободу во всем лорд Б. стал чудовищем в человеческом обличье, удовлетворяющим свою жажду убивать и причинять боль тем женщинам, которые ему доверились, которые его любили. А Шелли? Он говорил, что восхищается мной и моей дочкой, но ничего не сделал, чтобы спасти Аллегру. Он утверждал, что любит Гарриет, но бросил ее. А Мэри? Он постоянно предавал ее, влюбляясь в других женщин, включая меня, и именно в них он искал новые надежды и новые мечты. Мы с Мэри заплатили непомерную цену за эти отношения».

Нет, этот листок надо куда-то спрятать. Или даже выбросить. Еще жив Перси Флоренс — приятно ему будет прочесть такое о своем отце: где Перси и лорд Байрон уподобляются по сути страшному чудовищу, созданному воображением его матери? Да и заинтересовать подобное может только бульварную прессу, а не серьезных исследователей. И тем более не поклонников творчества Байрона и Шелли. Паулина вынула крамольный листок, аккуратно сложила его вчетверо и убрала в шкатулку, где хранила деньги и документы. Потом заперла ее, продела в ключ золотую цепочку, подаренную ей Клер еще зимой, незадолго до ее ухода, и повесила цепочку на шею. Еще одна тайна попала под замок почти на полвека.

В Лондоне в районе Ньюингтон-Грин открыт памятник Мэри Уолстонкрафт. Средства на него собирали более десяти лет и собрали в итоге 143 тысячи фунтов. Памятник необычный: это миниатюрная, полностью обнаженная женская фигура, возникающая из абстрактной серебряной формы, которая напоминает очертания множества женских тел, — Би-би-си назвала ее «кружащейся смесью женских форм» (автор — художница-абстракционистка Мэгги Хэмблинг). На постаменте помещены слова самой Уолстонкрафт: «Я не хочу, чтобы женщина имела власть над мужчиной, — но хочу, чтобы она распоряжалась собой».

Скандалы не перестают преследовать первую английскую феминистку: многие возмутились тем обстоятельством, что Мэри обнажена. Автор оправдывалась, что это символизирует дух свободы: «Скульп-тура говорит о преодолении препятствий — ее можно сравнить с ракетой наших надежд, стремящейся в не-бо и идущей по пути борьбы за расширение прав и возможностей женщин, которую начала Уолстонкрафт».

В таком обнажении действительно прячется глубокий смысл: Мэри Уолстонкрафт в течение своей короткой жизни ничего не боялась и всегда была предельно откровенна. Это ее муж, Уильям Годвин, сначала написал правдивые мемуары о жене, «опорочив» ее репутацию в глазах английского общественного мнения на долгие годы, а к концу жизни превратился в скучного зануду, бегущего правды и больше всего думающего о деньгах. И это ее дочь Мэри сначала своим побегом с Шелли и готовностью пойти на любые жертвы ради любви и свободы подтвердила духовное родство с матерью — а потом стала создавать миф о муже, закрывая глаза на все, что происходило с ними в действительности.

Сегодня это уже ни для кого не тайна. Подлинная история, возникающая из фактов и оставшихся многочисленных литературных свидетельств, бесстрастно рассказывает нам о многом. О том, например, что Мэри Уолстонкрафт умерла из-за преступной халатности мужчины-врача, а молодые жизни Фанни Имлей и Гарриет Шелли оказались безжалостно загублены. Или о том, как Мэри Шелли и Клер с годами превратились в свои полные противоположности: бунтарка Мэри стала почти монашкой и больше ничего равного своему «Франкенштейну» не написала, а Клер, обворожительная любовница и певица, обернулась скучной гувернанткой, смертельно боящейся своего прошлого. Зачем было тревожить их тени — только ли для того, чтобы обвинить двух великих мужчин? Конечно, нет.

У Винфрида Зебальда в романе «Аустерлиц» есть рассуждение о «следах, которые оставляет боль в истории, испещренной бесчисленными еле видимыми линиями». Увидеть и расшифровать эти линии нужно нам, чтобы жить дальше. Как и услышать голоса тех, кто уже не может постоять за себя, чья жизнь оказалась сломлена франкенштейнами всех видов и обличий. Хотя они и декларировали подчас важное, как тот же Шелли, провозгласивший пророческое в поэме «Восстание Ислама»: «Как человек способен быть свободным, когда с ним рядом женщина-раба?»

Увы, несмотря на ведущиеся сегодня актуальные разговоры о #MeToo, male gaze и тому подобном, доминирование мужчин в патерналистском обществе продолжается, а насилие не прекращается ни на мгновение. И до победы в борьбе за права женщин, начатой неистовой Мэри, которая сегодня, обнаженная, дерзко смотрит на обывателей в Лондоне, еще далеко.