Когда-то в клане Серых Тюленей, самых игривых среди шелки, жил один юноша. Обитал он у каменистых островков – шхер – к западу от земель Народа, средь суровых ветров, где каждый год лед все ближе подбирался к его жилищу. Его племя было яростным, диким, с острыми как бритва зубами. Тот юноша считался из них самым отчаянным, поскольку не боялся нырять с самых высоких утесов, бросаться в самые могучие волны и заплывал так далеко, как никто из шелки не посмел бы.

Его мать была вождем клана, гордой, могущественной и сильной, в доспехах мышц и толстого слоя жира, который помогал ей переживать холодные зимы. И он был таким же. Природа одарила его крепкими плечами, пестрыми боками и глазами темными, как океан. А еще – своенравием и упрямством.

Он любил слушать истории о Народе, одновременно и похожем, и столь отличном от шелки. Любил плавать у их берегов, играть в волнах при их пляжах. Следовать за рыбацкими лодками, наблюдать за тем, как поднимают улов. Любил слушать их голоса и веселые песни, которые доносились до него с палубы на легком ветру обрывками загадочных историй. «Опасайся Народа, – предупреждала его мать. – Это кровожадные, жестокие люди. В отличие от нас, у них нет шкур, которые приходится сбрасывать, чтобы ходить по земле. Вместо этого они охотятся на серых тюленей и моржей с копьями и гарпунами, снимают их шкуру и одеваются в нее, спасаясь от мороза. Ведь сами они – бледные, худые, дрожащие твари, в снегах беззащитные, будто только что вылупившиеся цыплята».

Молодой шелки не внимал ее мудрым словам. Не прислушивался он и к советам друзей, беспечных спутников детства. Юноша знал о сражениях, которые велись между его сородичами и Народом. Своими глазами видел суда, отходившие от берега, которые охотились на королей моря – китов, – и кровавые битвы у дальних шхер, но слышал о храбрости Народа и интересовался его традициями. Он плавал к ближайшему из соседних островов, чтобы узнать как можно больше о его таинственных обитателях.

Он подплывал совсем близко к их домам, смотрел на льющийся из окон свет, плескался на мелководье и слушал колыбельные матерей. Лежал в одиночестве на гладком валуне у края гавани и наблюдал за кораблями с высокими мачтами. С возрастом жажда знаний только росла, и одной летней ночью он выбрался на пляж, на прохладный темный песок, и сбросил теплую шкуру вместе со спасительным слоем жира. Он замер на берегу совсем нагой, в виде юноши с темной гладкой кожей и шелковистыми волосами, и лик его был прекрасен в лунном свете.

«Вот каково оно, – подумал молодой шелки, – быть одним из Народа». Он с любопытством осмотрел себя: изящные, длинные руки и ноги, ребра и торс; отметины на темной коже – как на шкурах шелки, но немного другие; ключицы – острые и выпирающие. Серым тюленем он был сильным и мощным, а человеком оказался грациозным и прелестным. И на этих запретных землях, ощущая зерна песка под ногами, он почувствовал поднимавшиеся в нем восторг и радость.

Океан же предупреждал его своими бесчисленными голосами.

– Берегись! – прокричала ему серебристая чайка, рассекавшая небо.

– Предательство! – возвещали волны, бьющиеся о камни.

– Возвращайся домой! – донесся до него зов Серых Тюленей от далеких шхер.

Это кричали его друзья, братья, сестры… но шелки их не послушал.

– Я только пройдусь немного по берегу, – сказал он себе, аккуратно складывая тюленью шкуру и пряча ее под камень. – Никто меня не увидит. Все люди спят в своих постелях.

Он не ошибся: его не заметили. Народ покорился ночи, и даже если кому привиделся во сне прекрасный нагой юноша с длинной и густой, как у жеребца, шевелюрой и кожей темной, словно море в шторм, они не посмели бы упомянуть об этом. Правда, надевая свою шкуру, чтобы вернуться в море, молодой шелки ощутил легкое разочарование.

Конечно, его человеческий облик во многом уступал тюленьему, и в нем он плавал медленно, неуклюже. Конечно, он мерз без своей шкуры. Конечно, слух и зрение были не такими острыми, а реакция не такой быстрой, хоть и лучше, чем у людей из Народа. Однако приятное волнение от возможности прогуляться по вражеской земле и во вражеской коже все окупало. Поэтому юный шелки стал посещать берега Народа каждую ночь и с каждым разом задерживался все дольше. Он постепенно привыкал к новому облику и новым окрестностям и все больше рисковал. Заходил в глубь острова, заглядывал в гавань и в поселения Народа с их низкими крышами, толстыми каменными стенами и окнами, смотревшими на море.

Ночью юношу никто не видел и ни о чем не спрашивал. Острый слух шелки позволял ему слышать все, что происходило в домах. До него доносилось мерное дыхание рыбака из хижины, постепенно переходящее в глухое сопение глубокого сна, и тихое бормотание, когда тот просыпался. За стенами дома, где жила целая семья, по длинным волосам девочки скользил гребень из слоновой кости, а сальная свеча медленно таяла у ее кровати. Юный шелки двигался со скоростью тюленя на охоте и так же неслышно, как волны отлива. Он становился все смелее и беспечнее.

А из круга каменистых островков за юношей с тревогой и осуждением следили его сородичи из клана тюленей.

– Ты играешь в опасные игры, – строго сказала ему мать. – Ничем хорошим это не закончится. Ты мой преемник и однажды станешь вождем нашего племени, но до того тебе следует научиться осторожности, сын мой, и лучше узнать врага.

– Я узнаю о Народе намного больше, если не буду сидеть вдали от их островов, – возразил молодой шелки. – Мои «игры», как ты выражаешься, позволяют мне наблюдать за ними в их естественной среде. Я заглядывал в их дома, видел их детенышей и могу сказать, что они вовсе не такие чудовища, какими вы их выставляете. Наверное, со временем наш клан сможет даже подружиться с ними…

Мать оскалила острые зубы.

– Юный глупец! Думаешь, тебе первому пришла в голову эта мысль? О, в нашем роду было много таких несчастных, считавших, что они могут завести дружбу с Народом. И всегда это приводило к одному: пленению, рабству, изгнанию.

Она рассказала ему истории шелки, потерявших свои шкуры и проданных в рабство. О тех, кто больше не мог вернуться к своему клану или вовсе забыл свою истинную сущность. Об их детях, получивших человеческие имена, лишенных возможности услышать голос моря и воссоединиться со своей настоящей родней.

– Твоего отца постигла та же участь. Бывший король синей соляной тропы, он попался в ловушку Народа. Его шкуру украли, и он потерял все воспоминания о родине. Его обманом заставили убивать сородичей, его душа оказалась навсегда опорочена, и он разбил мне сердце. И горе мое будет неизмеримо, если ты повторишь его судьбу.

К сожалению, юноша был слишком самонадеян, чтобы внять советам матери. Он считал себя быстрее, сильнее и способнее любого человека из Народа и не видел смысла в осторожности, пока не достиг возраста своей матери. А сейчас он наслаждался жизнью. Время шло, он становился все неосмотрительнее, и мать больше не пыталась его образумить. Друзья тоже не вмешивались, боясь его горячего нрава. Лишь одна шелки, близкая подруга юноши, прямолинейная и бесстрашная, все пробовала до него достучаться.

– Зачем тратить время на Народ? – спросила она как-то раз. – Они тощие, жалкие и бледные. Сила у них только в кораблях, ружьях и стальных гарпунах. К чему принимать их облик, когда как шелки ты сильный, гибкий, быстрый и к тому же гораздо красивее людей?

– Ты еще мала, – ответил юноша. – Сама поймешь, когда вырастешь.

Дева шелки взглянула на него исподлобья, и ее темные глаза сверкнули. Она ничего не сказала, развернулась и уплыла прочь. Она была всего на год младше и почти не уступала юноше в силе и скорости. Ее рассердила его заносчивость, и она унеслась в более теплые воды играть с шелки из кланов Обыкновенных Тюленей и Гренландских Тюленей, Хохлачей и Морских Зайцев.

Юноша проводил ее взглядом, в душе сожалея о том, что она уплыла.

– Она вернется, – прошептал он себе. – Девушки – они такие, упрямые и взбалмошные. Однажды она поймет, как интересны культура и традиции Народа. И, быть может, мы с ней сбросим свои шкуры и вместе выйдем на берег.

Он был слишком горд, чтобы позвать свою подругу и признать, что скучает по ней; поэтому юноша тоже стал искать компании в другом месте.

В то время на острове Народа жила девушка по имени Флора Маккрэканн. Она была единственной дочерью китобоя и его жены, уважаемой четы. Счастливый брак для дочери был единственным их желанием. Однако Флора, прекрасная внешне, была упряма, требовательна и горда, и никому не удавалось завоевать ее сердце. И юноши на острове скоро находили утешение в обществе других девушек.

– Берегись своей гордыни, – говорила ей мать. – Женихи рано или поздно закончатся, если продолжишь отвергать их одного за другим. И берегись, если не выберешь суженого до своего двадцать пятого дня рождения. Никто не женится на старой деве, и мы с твоим отцом никогда не понянчим внуков.

Флору не трогали слова матери.

– Молодые люди на островах слишком черствы и невоспитанны, с грубыми руками, просоленными лицами. Я найду себе настоящего принца и выношу от него малыша. Все девушки на острове будут завидовать моей удаче.

– О чем ты? – строго уточнила мать, но Флора лишь тряхнула волосами – рыжими, как зимний закат, и сказала:

– Не пройдет и года, как малыш у меня появится. Сама увидишь.

Больше мать ничего от нее не добилась, как ни старалась.

Тут надо заметить, что у Флоры были еще родственники на материке. Там жила ее бабушка, знавшая об океане больше всех из Народа. Она давно овдовела и не упускала возможности поделиться своей мудростью с любимой внучкой. Стоило той впервые заговорить, как бабушка начала проводить с ней долгие вечера, передавая Флоре старые легенды и сказки: о чудовищном Кракене, поднимавшемся из мрачных глубин океана навстречу своей смерти, о лесных кочевниках, умевших обращаться в зверей. Больше всего Флора любила слушать о шелки – чудесных тюленях, которые могли сбрасывать шкуру и принимать человеческий облик удивительной, несравненной красоты.

– Некогда все мы жили в океане, – рассказывала бабушка. – Его соленая вода еще течет в наших венах, и наши слезы – напоминание о нем.

– А зачем мы его покинули? – спрашивала Флора.

– Мы были глупцами. Мечтали о завоевании миров. Мы перестали слышать голос моря, научились ходить по земле и притворились, будто мы превыше всех тварей.

С тех бесед прошли годы. Когда Флора Маккрэканн была совсем крохой, старушка жила вместе с ними, но дочь скоро устала от ее тяжелого характера, прямолинейности и требовательности и в конце концов прогнала – ради домашнего покоя. Бабушка уехала на материк, но Флора не забыла ее чудесные сказки. И хотя детство ее давно прошло, она все еще верила в силу слез.

– Как увидеть шелки? – спросила она однажды у бабушки.

– Если одинокая дева прольет пять слезинок в океан, юноша из племени шелки придет к ней и осуществит ее самое заветное желание, – ответила ей бабушка.

И вот, двадцать лет спустя, в ночь полной луны середины лета – луны, которую островной Народ называл Охотничьей, – Флора вышла на берег, села на камень и попыталась выдавить из себя слезы. Ей редко приходилось плакать, и это оказалось не так просто; но тут она подумала обо всех юношах, которые разочаровали ее, о тесном домишке родителей, из которого ей отчаянно хотелось сбежать, о своем двадцать пятом дне рождения, который стремительно приближался, о судьбе старой девы, которая стоит в церкви в стороне и терпеливо ждет, пока займут места замужние дамы. Тогда из ее глаз полились слезы ярости и горечи, и она поспешила к воде, чтобы они упали в волны.

Если верить старым легендам, океану довольно пяти слезинок. И, очевидно, им можно было верить, поскольку не успела Флора промокнуть глаза очаровательным кружевным платком, который захватила специально для этого момента, как из воды явился прекрасный юноша: высокий, статный, с длинными черными волосами и темной, как вино, кожей, покрытой загадочными отметинами, похожими на татуировки. Таких Флора никогда раньше не видала.

На мгновение сердце у нее дрогнуло, словно рыба на берегу, и она уже хотела завизжать от страха, но заставила себя лишь тихо улыбнуться и не обращать внимания на тревогу.

Флора впервые увидела мужчину полностью обнаженным, и хотя нагота была возмутительной, она постаралась не судить его строго, поскольку знала, что перед ней стоит шелки, ее заветный таинственный принц, о котором она мечтала. А в мечтах одежда, пожалуй, не так уж важна.

Она сняла платье и сорочку и отложила на мерцающий в ночном свете песок. И встала перед юношей такая же нагая, как он, снежно-белая под луной, в обрамлении копны рыжих волос.

Молодой шелки смотрел на нее, не двигаясь, и волна прибоя омывала его лодыжки. Флора шагнула к нему, и ее ноги окутала белая пена. Ветер обдавал кожу холодом, вода была и того холоднее, но Флора ощущала странный жар в теле, дикий зов своей крови. Юноша улыбнулся, и она поймала взгляд его глаз – нежных и темных, как у тюленя. Впервые в жизни Флора Маккрэканн отбросила благопристойность – и отдала себя своему принцу, и лунному свету, и океану.

Вместе они окунулись в волны, вместе побежали по берегу, омываемому шумным прибоем, вместе легли на песок, прижавшись друг к другу, и впервые в жизни Флора Маккрэканн не испытала разочарования.

Разумеется, тем молодым человеком был уже знакомый нам сын клана Серых Тюленей. Он с готовностью ответил на желания прекрасной девушки, упиваясь ее соленой кожей, дарящей тепло даже в холодной воде, и мягкими влажными волосами.

Ветер приносил издалека голос серебристой чайки:

– Берегись!

Волны, бьющиеся о камни вдали, шептали:

– Предательство!

Серые Тюлени кричали от далеких шхер:

– Возвращайся домой!

Однако юноша был глух к зову океана.

Он впервые возлежал с девушкой из Народа, хотя не раз – о, не раз! – был близок со своими сородичами. У шелки нет понятия брака и верности одному-единственному партнеру. Их любовь свободна и обильна и не предполагает обязательств. Старейшины клана растят всех детей, в то время как молодые шелки наслаждаются благами юности и весельем.

Разумеется, Флора Маккрэканн об этом не знала. Она сумела призвать красивого, статного мужчину из племени шелки и вовсе не собиралась его отпускать. Она чувствовала нежный аромат его кожи, ощущала на себе его сильные руки и, хотя не могла сказать точно, любовь это или минутная страсть, искренне желала его, и только после того, как прошел ее пыл, к девушке вернулась практичность и она начала задавать вопросы.

– Как тебя зовут и из какого ты клана? Если мы поженимся, ты должен встретиться с моими родителями.

Юноша озадаченно моргнул в ответ.

– У нас нет имен. Мы шелки, мы плаваем с китами, и калáнами, и дельфинами. Мой клан Серых Тюленей живет в кольце шхер, а твоим родителям я бы не посмел показаться. Они сразу убили бы меня, ведь наши народы враждуют испокон веков.

Эти слова расстроили, но не отпугнули Флору. Пускай он шелки, но все же мужчина, со всеми присущими мужчине слабостями и самомнением. И поскольку ей хотелось заполучить его (а Флора Маккрэканн привыкла получать желаемое), она скрыла свое недовольство и сладко улыбнулась.

– Встретимся здесь же завтра ночью – и, возможно, ты передумаешь.

Так на следующую ночь и на ту, что следовала за нею, шелки пришел к Флоре Маккрэканн. Три недели они виделись на небольшом пляжике каждую ночь. Вместе плавали в волнах, лежали на песке и нежно шептались под яркими холодными звездами.

Флора рассказала шелки о своем теплом доме с торфяным очагом, о мягкой постели с льняной простыней и пуховым одеялом. А шелки ей – об играх тюленей на каменных островках, о соленом хрусте рыбы в их мощных челюстях, о запахе шторма и треске льда, о голосах океана. Флора не уставала повторять, как чудесно было бы пожениться, жить в домике у гавани и растить очаровательных темноглазых детей.

В ответ на это шелки всегда смеялся и отвечал:

– У моего народа так не принято.

После этих слов он обычно скрывался за ближайшими камнями и нырял обратно в море, но Флору не смущал его отказ. Она понимала, как заманчив зов моря – мрачный, но романтичный, сулящий свободу. В то же время в ней нарастало новое чувство, непривычное и словно подгоняющее к чему-то. И стоило девушке осознать, что оно значит, как задача ее стала неотложной.

– Мое дитя не будет расти без отца, – решительно сказала она себе. – Я не намерена носить в своем лоне безымянного сына, ловить на себе взгляды женщин, полные жалости и осуждения. Как и отдать ребенка шелки, по примеру других. Ведь тогда они примут его как своего и заберут в океан. Нет; пускай мой возлюбленный ветрен, дик и игрив, он все же обязан исполнить долг. И если он не захочет отказаться от жизни в море, я найду иной способ обуздать его.

Флора думала об этом, занимаясь повседневными делами. Она прибиралась в родительском доме, ходила на рынок и в церковь и занималась вышивкой – все на островах были наслышаны о том, какая Флора мастерица. Весь день она ждала наступления ночи и встречи с любимым. В летние ночи, играя с ним в волнах и катаясь по песку, она наблюдала за растущей луной и мечтала о том, как привяжет шелки к себе и к суше – навсегда.

Лето на северных островах подобно взмаху стрекозьих крыльев. Всего за несколько недель оно оборачивается осенью, а затем и зимой; и так каждый год. Лед нарастает, начинают дуть холодные ветра, а месяц спустя наступает жгучий мороз.

Флора прекрасно это понимала и уже видела признаки смены сезона. А ее любимый все реже задерживался после их близости, ведь без шкуры он был таким же уязвимым и хрупким, как обычный человек. Его кусал осенний ветер, больно били волны, а острые камешки жалили ступни. Флора догадывалась, что с уходом лета уйдет и ее возлюбленный, вернется в море. А она не могла этого допустить, поскольку он принадлежал ей и она желала его. А главное, Флора поклялась найти себе настоящего принца и родить ему малыша. И ни море, ни шторм, ни крепкая тюленья шкура не могли ей помешать.

Само собой, шкуры Флора еще не видела: шелки всегда приходил к ней в человеческом облике; но она помнила легенды, которые услышала от бабушки, и знала, какую силу таит в себе эта шкура. Связанная с ней тайна служила женщинам на острове, дарила им чувство безопасности и здоровых детей, но никто не заговаривал об этом даже при своих близких – никто, кроме бабушки Флоры. Ведь на самом деле ее прогнали из дома из-за этих историй, из страха, что она соблазнит юную Флору океаном. И теперь, когда перед Флорой стояла задача удержать возлюбленного и отца своего еще не родившегося дитя, она обратилась к словам своей бабушки.

«Отыщи, где шелки прячет свою шкуру, если хочешь поймать его, – советовала та. – Забери ее и спрячь в сундуке из древесины кедра, обитом серебром. Шелки забудет о своем клане, перестанет слышать голос океана и будет послушен тому, кто завладел его шкурой. Имей в виду: храни ее пуще глаза, ибо стоит ему лишь коснуться шкуры, как он немедленно все вспомнит и ты потеряешь его навсегда».

Мать Флоры подарила ей кедровый сундук на совершеннолетие. Он принадлежал еще ее бабушке, и ему было лет восемьдесят. Сундук был искусно выполнен и, хоть и потемнел от времени, был по-прежнему прекрасным и ароматным. Пока в нем хранились лишь скромные фамильные ценности: атласное свадебное платье матери и кружевное – бабушки, хрупкое, как страницы Библии.

Сундук всегда был надежно заперт по настоянию матери – возможно, из уважения к этим ценностям; но теперь Флора смотрела на него иначе и думала о том, что маленький серебряный ключик отлично смотрелся бы на цепочке у нее на шее…

Лето постепенно угасало, подгоняя Флору, но отыскать шкуру было не так просто: ею любимый девушки дорожил превыше всего. Каждую ночь, выходя на берег, он прятал ее под большим валуном, стоявшим на песке. А попрощавшись, тут же исчезал за камнем, быстро натягивал шкуру и нырял в воду, где вновь обращался в серого тюленя и уплывал прочь.

Как Флора ни старалась, она не могла уловить тот момент, когда ее возлюбленный менял облик. Все происходило слишком быстро, и блики на воде и облака, закрывавшие луну, мешали девушке. И все же Флора заметила, что он никогда не уходит далеко от того валуна, и даже во время их близости на него посматривает. Поэтому одной безлунной ночью она спряталась от шелки вместо того, чтобы встретить его, где обычно. А пока он искал ее на берегу, девушка незаметно проскользнула у него за спиной и достала шкуру из-под камня.

Шелки отошел уже довольно далеко и не услышал шагов Флоры. Она спряталась в кустах желтого утесника, растущего вдоль тропы, и внимала его зову, сначала ласковому, затем сердитому и, наконец, печальному.

– Зачем ты скрываешься от меня, любовь моя? – кричал он. – Чем я не угодил тебе?

Флора тихо лежала в зарослях утесника, закутавшись в краденую шкуру. Она знала, что в облике шелки юноша быстро нашел бы ее по запаху, уловил бы ее дыхание и то, как она дрожит на холодном воздухе, но скрыться от человека не составляло труда, и ему оставалось лишь бегать по пляжу и взывать к своей возлюбленной с искренней мукой и смятением в голосе.

– Что я сделал не так? – повторял он. – Разве мы не были счастливы вместе?

Ей тяжело было слышать его мольбы, но Флора Маккрэканн уверяла себя, что поступила так по острой необходимости. Она не могла потерять его с первыми осенними ветрами и стать матерью-одиночкой, порицаемой и осуждаемой Народом. Это предательство казалось ей незначительным по сравнению с тем, что ждало бы ее саму, не укради она шкуру. Ей пришлось бы отдать свое дитя племени шелки или жить в позоре.

Она пошла на это скрепя сердце. Шелки уже вернулся к камню, обнаружил пропажу и принялся искать свою шкуру в надежде, что ее унесло волнами. Флора тем временем тихонько поднялась по тропе вдоль утеса, набросив шкуру на плечи, и на самом верху ее догнал отчаянный вопль шелки, который наконец осознал, что она натворила.

– Скоро это испытание закончится, – говорила себе Флора, спеша к родительскому дому. – Он забудет о своих страданиях, как только я запру его шкуру в кедровом сундуке, и мы сможем начать новую жизнь вместе.

С тяжелым сердцем она зажала уши ладонями, чтобы не слышать горьких криков своего любимого, подбежала к сундуку и спрятала шкуру под свадебным платьем матери. А затем дождалась утра – не могла ведь она привести мужчину в дом посреди ночи – и вернулась на берег. Шелки лежал нагой на сером как камень песке, весь синий от холода, забывший обо всем, о том, кто он такой и как здесь оказался.

– Идем со мной, – сказала Флора и протянула ему обитый мехом плащ.

Шелки, несчастный и дрожащий, посмотрел на нее и подумал, что незнакомка эта кажется доброй. Ведь больше он ничего не знал и не понимал. А потому безропотно принял ее дар и последовал за нею в стан врага.

Между тем, как Флора похитила шкуру, и тем, как спрятала ее в сундуке, прошло менее получаса, но за это время вопли гнева и отчаяния молодого шелки донеслись до всех северных кланов: медуз-корнеротов, акул, моржей и дельфинов, альбатросов и говорушек, серых тюленей и гринд. Никто из них не знал, куда пропала шкура, и потому не мог помочь юноше. Так он тщетно взывал к своим друзьям и возлюбленной, один на пустом берегу. Скоро воспоминания стали ускользать от него, и слезы на лице – соленые, как море, – постепенно высохли.

Вождь клана Серых Тюленей уловила плач сына и печально склонила голову, понимая, что он для них потерян. Услышали его и серебристые чайки и отнесли по морю далеко-далеко, к маяку на острове Сул-Скерри, лишив сна смотрителя маяка. А там горький зов перехватили гренландские тюлени и передали молодой шелки, давней подруге юноши. И хотя она понимала, что не успеет добраться до него прежде, чем он лишится своих воспоминаний, все же поплыла к острову Народа – так быстро, как только могла. Когда она приблизилась к роковому берегу, шелки уже пропал – ушел за Флорой, закутанный в обитый мехом плащ, робкий и беспомощный, словно детеныш дикого зверя, еще не ведающий страха перед охотником.

Юная шелки легла на песок, еще хранивший следы ее старого друга и похитившей его женщины, и хотя она не плакала, ведь тюлени не могут ронять слезы, сердце ее болело от горя и ярости.

– Если он забыл обо всем, я должна помнить его за нас обоих, и, если он не может говорить за себя, я должна говорить за нас, – решила она.

И с этим развернулась и уплыла в море, в то время как на острове плененный шелки готовился к своей новой жизни с Народом.

Шелки брел босиком по дороге, кутаясь в теплый плащ. Хотя эта одежда отчего-то тревожила его, она дарила ему тепло, и потому он плотнее запахнул плащ, оглядываясь по сторонам.

Все было ему незнакомо: маленькая гавань с пирсом и рыбацкими лодками, узкие мощеные улочки, магазинчики и таверны. По пути им почти никто не встречался (все люди собрались в церкви на утреннюю службу), и лишь изредка взгляд юноши падал на чуждые лица, по-рыбьи бледные и с узкими глазами. Одна только рыжая девушка, вручившая ему плащ, вызывала смутные воспоминания, но они никак не могли всплыть наружу, будто голос, скрытый в глубинах вод.

Все тело ломило. Мышцы ныли, суставы болели, ступни сочились кровью. Голова была словно набита стеклом, отражавшим сцены, больше ему не доступные, и голоса птиц будто кричали об опасности. Флора взяла его за руку и повела к дому своих родителей – каменному, построенному на вершине утеса, с торфяным очагом, низкой крышей и окнами, выходящими на море.

Там она дала ему одежду, сапоги и пальто с воротником на волчьем меху, и подивилась тому, какой он красавец. Конечно, шелки выглядел совсем потерянным и не таким довольным, как она надеялась, но этого, наверное, следовало ожидать. Скоро он обживется на новом месте – если ничего не будет напоминать ему о потерянной шкуре, – и они заживут счастливо.

Флора поставила чайник и принялась готовить для любимого традиционный островной завтрак, дожидаясь возвращения родителей из церкви. Она уже придумала для них объяснение, и даже если мать стала бы сомневаться в правдивости ее слов, то вряд ли озвучила бы свои подозрения. А отец, китобой, был человеком простым и не подумал бы жаловаться на возможного зятя, если тот окажется трудолюбив, будет относиться к старшим с уважением и стараться соответствовать ожиданиям.

Шелки разглядывал комнату с нарастающим замешательством и тревогой. Домик был симпатичный, каменный, с уютным очагом. На стенах висели гарпуны и тюленьи шкуры. На полу лежал ковер, на полках – акульи зубы, рога нарвалов и бивни моржей, украшенные гравировкой. Шелки не понимал, что именно его смущало, но во рту почему-то пересохло от страха, и он дрожал, несмотря на яркий огонь в очаге. Здесь стоял жуткий запах смерти и мучений, но шелки больше некуда было пойти, и ему приходилось молча это терпеть.

Рыжая девушка подала ему миску с едой, жирной и неожиданно теплой. Видимо, он не привык к местным блюдам. А значит, это не его родина. Но куда пропали все воспоминания? Почему на нем не было одежды? Его обокрали? Скорее всего. И, вероятно, нещадно побили, судя по тому, как в теле все болело. Наверное, он лишился памяти из-за сильного удара по голове.

Шелки испытал внезапный прилив ярости по отношению к своим безликим обидчикам и представил, как жестоко отомстит им, когда к нему вернутся воспоминания. Значит, он и сам не чужд насилию? Пожалуй, в нем была такая склонность. Почему же он остался один на неизвестном берегу, нагой и беспомощный? Как разобраться, где его друзья, а где враги? И отчего ему до сих пор так холодно?

Рыжая девушка улыбнулась и вложила свои мягкие белые руки в его ладони.

– Ты сын вождя с островов шелка и специй. Ты прибыл сюда на торговом судне с товарами со своей родины. Мы встречались втайне и обручились без ведома моих родителей, но вот пришло время открыться им и отпраздновать радостное событие.

– Какое? – спросил шелки.

– Я ношу под сердцем твое дитя, – ответила девушка. – И скоро ты встретишься со своей новой семьей.

Это было уже слишком. Вонь смерти, непривычная обстановка, масляный привкус странного блюда, необъяснимый мороз, липнущий к коже, – а теперь еще это откровение. Все поплыло перед глазами шелки, и он услышал голоса у себя в голове, словно пытавшиеся предупредить его о чем-то на языке, который был ему больше неведом.

Флора нежно улыбнулась.

– Не волнуйся, я о тебе позабочусь, – сказала она.

Шелки поежился. Он чувствовал подвох, нутром чуял, что здесь что-то не так, и каждая частица его тела призывала бежать отсюда, хотя он не видел явных признаков опасности.

– Выпей еще бульону, – предложила Флора, наливая теплую жирную массу в глиняную миску. Шелки становилось дурно от одного запаха, но он не хотел показаться неблагодарным и лишь спросил:

– Из чего он?

– Из тюленя, разумеется, – с улыбкой ответила Флора. – Это серый тюлень, сваренный в собственном жире. На островах мы часто его едим, и ты быстро привыкнешь к этому вкусу.

Родители Флоры вернулись домой из церкви и обнаружили, что их дочь пьет чай с незнакомцем. Флора повторила выдуманную историю их отношений, приукрасив родословную юноши, и объявила о своей беременности.

– Говорила же, что не пройдет и года, как я найду настоящего принца и выношу для него малыша, – сказала она. – Теперь все девушки на острове будут мне завидовать, а молодые люди – сожалеть о том, что упустили свой шанс.

Мать задумчиво на нее посмотрела. Она помнила старые легенды не хуже дочери, и этот юноша с темными, словно тюленьими, глазами не походил на обычного чужестранца. А ведь нередко она просыпалась этим летом посреди ночи и слышала, как Флора выходит из дома. И в церковь ее дочь являлась не всегда, и на завтрак спускалась позже обычного. Матери не составило труда догадаться об истинной сущности их гостя, но она сказала себе, что девушке в двадцать пять лет непросто найти жениха, и потому не стала возражать.

А еще она подумала, что шелки будет верен своей жене, послушен и заботлив и никогда не станет ей перечить. Прирученный шелки станет хорошим отцом и ловким охотником и постарается сделать все возможное ради светлого будущего детей. А главное, он будет уважать свою тещу, работать и охотиться для нее, заботиться о ней в старости. Поэтому мать Флоры улыбнулась и сказала лишь:

– Какая удача! Надеюсь, ты сумеешь его удержать.

Как ни странно, убедить отца Флоры оказалось намного сложнее. Это был грубоватый и неприветливый, закаленный долгими годами работы в море человек, с глазами темными, как глубины океана, и он сразу отнесся к шелки с подозрением.

– Как его зовут и кто его семья? Где золото на свадебный подарок? Каким ремеслом он владеет?

– Он сын вождя и прибыл издалека, из южного племени, людей темнокожих и темноглазых, – ответила Флора. – Я выйду за него и рожу ему сына, такого же красивого и с отметинами, и в церкви буду сидеть впереди жен обычных моряков.

Отец сердито нахмурился.

– Что плохого в моряках? Как моя дочь может презирать ремесло, которое кормит ее?

Шелки, не вспомнивший ничего из своей прежней жизни по рассказам Флоры, обратился к ее отцу:

– Какая у вас профессия, сэр?

Тот гордо окинул взглядом свои охотничьи трофеи и сувениры из далеких плаваний.

– Я китобой с доброго судна «Кракен» и недавно вернулся домой после трех месяцев у западных островов. Весной мы охотимся на горбатого кита, моржа и серого тюленя и привозим домой масло, тюленьи шкуры, китовые усы, бивни моржей. Если хочешь жениться на моей дочери, ты должен найти свое ремесло, чтобы зарабатывать на жизнь как честный мужчина и обеспечивать свою семью.

У шелки к горлу подкатила тошнота от одной мысли об охоте, неважно, на кого – тюленей, китов, дельфинов, морских свиней или моржей, но он совсем ничего о себе не помнил и не понимал, почему испытывает отвращение к доброму судну «Кракен» и откуда эта тянущая боль в сердце. Поэтому он промолчал, изобразил улыбку и покосился на рыжую девушку, отчаянно желая вспомнить о том, что когда-то ее любил.

– Разумеется, – поддакнула Флора своему отцу, – но для начала мы поженимся: мой сын должен родиться в браке и получить от семьи все, что ему причитается.

В церкви огласили предстоящую свадьбу и назначили дату церемонии. Флора Маккрэканн дала шелки имя Койгрих, «чужестранец», и фамилию Макгилл, «сын незнакомца», которые считала очень красивыми. И в холодные осенние вечера неустанно вышивала свое новое имя, Флора Макгилл, на разных тканях цветными нитками.

Шелки пытался быть признателен китобою и его жене. Учился их традициям и даже ел блюда из тюленей и китов, хоть они и вызывали у него ужас и тошноту. Пытался спать на кровати, как это принято в Народе, пусть это и давалось ему тяжело и на полу он засыпал намного быстрее, но, так или иначе, снились ему одни кошмары. Юноша силился побороть отвращение к охотничьим трофеям, украшавшим стены дома, и шкурам, из которых были сделаны воротники их одежды. Сложнее всего ему было привыкнуть к холоду, щипавшему кожу днем и ночью. Сколько бы слоев одежды он ни надевал на себя, как бы близко ни садился к очагу, его не отпускало ощущение, будто ему не хватает еще одного слоя кожи, будто он обнажен и уязвим.

– Раньше мне тоже все время было холодно, – сказал ему как-то китобой, – но океан излечил меня от этого недуга, как и от многих других. Теперь я обращаю на холод не больше внимания, чем на брызги, которыми обдают меня волны, и он больше не страшен мне, как и морская болезнь, которая постигает всех моряков в их первую неделю на борту.

Он достал пыльную бутылку рома, налил им обоим по щедрой порции и рассмеялся, когда шелки стал плеваться от крепкого алкоголя.

– За тебя, Койгрих Макгилл! Клянусь, что сделаю из тебя настоящего мужчину!

Год постепенно подходил к концу, а воспоминания к юноше все не возвращались, и шелки понял, что его бывшая жизнь навсегда осталась в прошлом, и он никогда не будет чувствовать себя комфортно на новом месте, и по коже всегда будут бегать мурашки от страха при любом упоминании морской охоты. Как бы он ни пытался, юноша не мог привыкнуть ко вкусу рома, одежде из звериной шкуры, плоти серого тюленя на обед и ко сну на перине. Однако ему удавалось притворяться, будто все в порядке, и смиренно улыбаться, и смеяться над шутками китобоя. Благодаря этому он быстро завоевал симпатию родителей Флоры и показал себя приятным, порядочным молодым человеком, достойным войти в их семью.

Время шло, и приближался день свадьбы. Флора вышивала свое имя на приданом, а в сердце шелки нарастал ужас. Он понимал, что его ждет непростое испытание, он потерял аппетит, и по ночам к нему начали приходить кошмары страшнее прежних.

– Это все нервы, – отмахнулся китобой, когда мать Флоры обратила его внимание на темные круги под глазами будущего зятя. – Помнишь, как мы с тобой женились? Я тогда и двух слов связать не мог.

Он расхохотался, хлопнул шелки по спине и добавил:

– Крепись, Койгрих Макгилл. Свадьба длится всего день, не более. Скоро покончим с этими глупостями и будем свободны.

– Свободны? – эхом отозвался шелки.

– Да-да. Я поговорил с капитаном доброго судна «Кракен», и он согласился принять тебя в ученики китобоя – под моим руководством, разумеется. Мы отправимся в плавание сразу, как к этому будет располагать погода. Это благородное древнее ремесло. Им ты заслужишь уважение на островах, как и положено, ведь Флора – мое единственное дитя, и у нее должно быть только лучшее.

Шелки улыбнулся, но губы у него онемели, а желудок словно наполнился льдом.

– Что именно делает китобой? – спросил он едва слышно.

– Орудует гарпуном, – ответил китобой с глазами темными, как океан. – Клянусь, нет работы лучше во всех девяти мирах. Держись меня, повторяй все за мной и скоро наберешься опыта.

Он снова расхохотался, налил им рома и выпил за здоровье своего зятя. Шелки улыбнулся и опустошил свой стакан, но все не мог унять дрожь.

Вождь клана Серых Тюленей с тяжелым сердцем приняла новости о сыне, но постепенно смирилась с его страшной участью. Для нее он был потерян, навсегда отрезан от родного дома, лишен родного языка и возможности вернуться в море.

Некоторые друзья юноши еще таили в сердце надежду, что его можно будет спасти, если найти шкуру, но гордая мать не слушала их мольбы, лишь скалилась в ответ и холодно отвечала, что запрещает им и близко подплывать к островам.

– Он теперь из Народа, и подходить к нему опасно, – говорила она. – Он не узнает старых друзей и, может, даже нападет на вас.

Шелки слушались ее – все, кроме давней подруги ее сына, которой больно было видеть, что его бросили сородичи. Она каждый день подплывала к берегу и высматривала его из воды, надеясь увидеть хоть на секунду. Сбросить шкуру и принять человеческий облик сейчас было бы слишком холодно, поэтому она наблюдала за пляжем издалека.

К сожалению, для нее все люди были на одно лицо. Все они ходили в теплых мешковатых пальто, меховых шапках и сапогах из тюленьей кожи, и сложно было их различить. Так же и для Народа все тюлени выглядели одинаково, и даже если бы юная шелки различила друга, он все равно не узнал бы ее.

На острове наступила зима – словно большое темное облако заковало в лед и землю, и море, и сердца жителей этого места. Солнце опустилось за горизонт и больше не поднималось, и все знали, что не увидят его до самой весны. Воцарилась вечная ночь, и небо светлело лишь на пару часов до рассвета, который дразнил людей алыми и золотыми полосками, обещая разогнать мрак, но быстро оборачивался тьмою. Племя шелки зима не тревожила, ведь серые тюлени, следуя за солнцем, уплывали по теплому течению на юг и кормились там сельдью, макрелью, каракатицами, пока не приходило время вернуться вместе с солнцем на острова. Люди из Народа же оставались в своих поселениях и смиренно терпели хмурые дни, наблюдая за тем, как на вершинах гор собирается снег, а лед, словно паутина, расползается по берегам.

Флора Маккрэканн думала, что свадьба посреди зимы порадует людей. Она уже подготовила приданое: вышила свои инициалы шелковой нитью вишневого цвета на дюжине простыней и наволочек и сложила в кедровый сундук, стоявший в ее спальне, вместе с четырьмя обычными сорочками и шестью ночными, нижним бельем и двумя дюжинами носовых платков. В том же сундуке она спрятала тюленью шкуру четыре месяца назад, а серебряный ключик носила на шее на цепочке: Флора не могла позволить будущему мужу обнаружить шкуру.

Конечно, шелки был уже не тем загадочным юношей, с которым она качалась на волнах. Он лишился своей дикой природы, а с нею – и радости. Вел себя скромно, неуверенно, с уважением относился к родителям своей невесты и старался привыкнуть к местным традициям. Ходил в церковь, помогал по дому, брал пример с других мужчин. Однако вместе с памятью его покинули чувства к Флоре, угасла искра страсти – остались только благодарность, чувство долга, легкая симпатия.

Отчасти девушка грустила по веселому юноше, который остался в прошлом, но покорность и смиренность шелки играли ей на руку. Все-таки страсть непредсказуема и управлять ею невозможно, а пока тюленья шкура спрятана в сундуке, шелки не будет перечить Флоре и продолжит трудиться на благо их молодой семьи. Скоро она родит ему сына, и все девушки будут им завидовать.

На островах девушки ценились мало. За ними ухаживали, их пытались очаровать, но стоило им выйти замуж – и они становились рабынями своих супругов: готовили для них, прибирались, трудились, растили детей. Флора не хотела такой жизни, и ее привлекала мысль о том, чтобы наслаждаться супружеством с безропотным рабом. Признаться, порой ей становилось немного стыдно за то, что она натворила, но Флора говорила себе, что шелки вынудил ее пойти на такие меры. Если бы она ничего не сделала, он просто оставил бы ее одну с ребенком. Да и разве может он всерьез страдать, если все равно не помнит, что потерял?

– Я сделала ему одолжение, – убеждала себя Флора. – Спасла его, в каком-то смысле. В клане шелки он был никем, диким зверем, не знающим ни Бога, ни культуры, ни благопристойности. Это все равно что объездить лошадь или научить волчонка бегать с собаками.

И чем чаще она себе так говорила, тем тише звучала ее совесть, и Флора начала даже верить, что поступила благородно и бескорыстно.

По мере того как приближалась свадьба и росло дитя в ее лоне, Флора Маккрэканн становилась все более довольна собою и своими планами на будущее. Мать вязала одежку для внука и готовилась к церемонии, а отец, все еще не подозревающий о том, что зять его из клана шелки, считал дни до выхода в море, ибо то была его тайная любовь, а охота – единственная радость.

Наконец наступил день свадьбы – в канун зимнего солнцестояния. Местный священник объявил дату благоприятной для проведения церемонии. Приглашены были все жители острова, и праздник должен был продлиться от рассвета до заката, но солнце не всходило зимой.

Поэтому пировали с часа отлива до прилива, а потом до следующего отлива. Сначала подали закуски и роскошные основные блюда: квашеную сельдь, пирог с каракатицей, мясо тюленя, запеченное в морской соли, фрикасе из мяса кита, скальных устриц и морских ежей, приготовленных прямо в панцире. Затем вынесли десерт: великолепный торт в форме китобойного судна с раздутыми парусами, с такелажем из белой глазури и мачтой из зеленого дудника, росшего на острове. Желая разогнать тьму, люди зажгли тысячи свечей, и они заливали светом всю церковь от алтаря до нефа. Невеста надела платье и шапку, сшитые из шкур бельков – детенышей тюленей, нежных и белых, как первый снег.

Шелки провел этот день в мучениях и полной растерянности. Казалось, все здесь причиняло ему душевную боль и приводило в уныние. Его тошнило от собственного наряда из шкур белых волков с материка, но наряд невесты был в сто раз хуже. А еще хуже то, что он не понимал, почему так остро реагирует на одежду и еду, к которым все остальные относятся совершенно спокойно. Он даже не притронулся к большинству блюд, приготовленных на праздник, и лишь утолил голод парочкой устриц и морских ежей. Отчего-то сырая еда не вызывала у него того же отвращения, что приготовленная. Голова у него гудела от боли, а все тело ломило, хотя он не пил вина.

Китобой заметил, что его зятю не по себе, и сказал:

– Не переживай, терпеть осталось немного. Мне тоже не по вкусу все эти празднества. Нам с тобой куда лучше на море, чем на суше. Ничего, скоро отправимся в плавание, будем охотиться на тюленей и моржей.

Он увидел, как шелки встревожился, и со смехом добавил:

– Э, был я когда-то совсем как ты, юным да глупым. Только море меня изменило. Сделало из меня настоящего мужчину. И из тебя сделает, вот увидишь. Я уж за этим прослежу!

Он налил себе еще эля, а шелки опустил взгляд, едва сдержавшись, чтобы не поежиться от поднявшегося в его душе ужаса.

Мать Флоры, как и отец, пребывала в прекрасном настроении. Она хохотала и танцевала, задрав юбки, словно дикая ведьма на шабаше, а эля пила больше всех, даже больше своего мужа. На ее шее блестели серебряные украшения, а лицо все ярче заливала краска, и она громко пела:

Никто не прислушивался к словам ее песни – никто, кроме старушки, прибывшей с материка. Ее не звали, не приглашали и не заметили в пестрой толпе.

Однако именно она рассказала невесте про шелки и теперь, слушая песню своей дочери, поняла кое-что очень важное.

Бабушка Флоры посмотрела на мрачного жениха с убранными назад волосами, на невесту в накидке из тюленьей кожи, с волосами цвета красного золота, виднеющимися из-под небольшой шапки и обрамляющими лицо, словно корона, и увидела под свадебным платьем из шкур бельков тайный блеск серебряной цепочки с ключом, который немедленно узнала.

Старая, как сами шхеры, старуха с трудом поднялась со скамьи и подошла к молодоженам. Шелки на мгновение взглянул в ее глаза – темные, сияющие, полные древнего задора, и они напомнили ему о ком-то, но он не мог понять, о ком именно. Сердце его сжалось от странной тоски. По потерянному другу ли, по родимым ли местам – этого он не знал.

– Какая красивая пара, – сказала бабушка. – Даже король и королева Зеленого рая, куда уходят лучшие моряки, с вами не сравнились бы.

– Я сама сшила одежду на свадьбу, – сказала Флора с ясной улыбкой, хотя в душе она слегка побаивалась бабушку и переживала, что та проговорится о чем не следует ее жениху.

– Да, ты всегда ловко управлялась с иглой. Ну, а теперь принеси старухе вина из кувшина. Все-таки издалека к тебе приехала. С этим ты тоже ловко управишься.

Флора нехотя пошла за вином, оставив бабушку наедине с шелки. На секунду их глаза встретились: его темные, как море в шторм, и ее темные, как сердца Народа.

– Скажите, мы знакомы? – спросил юноша.

– Сомневаюсь, – ответила старушка. – Хотя, возможно, я отчасти виновата в том, что с тобой случилось. Если так, мне искренне жаль. Удача в любви – это не всегда то же, что удача в браке. Знала бы я это много лет назад, так не спешила бы сеять во внучке семена своих знаний. Теперь они проросли, но вкус их, боюсь, будет горек.

– Не понимаю, – пробормотал шелки.

– Разумеется, – отозвалась старушка, – но некогда я знала мужчину твоего племени, путника с синей соляной тропы. Он был красив и потерян, как ты, и тоже с невестой. Призвали его слезы, соль морская, и серебром он скован был. Призвание нашел в предательстве и крови, спасение он в кедре отыскал.

Шелки понял лишь то, что она знала кого-то похожего на него, и с надеждой воззрился на свою собеседницу.

– Он не говорил, с каких земель прибыл? Не называл своего клана?

Старушка покачала головой.

– То было очень давно, и с возрастом все забывается, но ты вот что заруби себе на носу, юноша: не зря это называют брачными узами.

Тут вернулась невеста с глиняным кувшином и строго на нее посмотрела.

– Моя бабушка любит рассказывать всякие сказки. Историй в голове у нее больше, нежели ума. Ты не слушай ее пустые россказни. Лучше потанцуй со мной. Мы ведь с тобой самая счастливая пара на островах!

С этими словами Флора увлекла шелки за собой, оставив старушку наедине с ее мыслями – глубокими, как океан, и холодными, как середина зимы.

Шли недели, и зима все крепче сжимала острова в своем белом кулаке. Сугробы доходили до окон домов, и люди Народа почти не выходили на улицу. Рыбачить теперь можно было только в проруби, и рыбацкие лодки хранились в сухом доке, чтобы не треснули под давлением льда.

Долгая зимняя ночь унесла вот уже тридцать темных дней. Звезды мерцали в полдень, а северное сияние опускало свой зеленый занавес над морем. Тюлени уплыли кормиться на юг, птицы улетели вслед за солнцем. А наш юный шелки остался на острове, дрожа от холода под слоями одежды, с немеющими пальцами, вечно стиснутыми зубами, голодный, несчастный, лишившийся сна. Хотя очаг в доме китобоя дарил тепло и уют, жизнь в нем казалась юноше невыносимой, и он часто выходил в обманчивый синий рассвет, несмотря на холод, и шагал по сугробам к пляжу, где ветер кричал над морем, словно разгневанная женщина.

Шелки мог проводить на улице долгие часы. Он дрожал на морозе, но чувствовал себя там отчего-то спокойнее, чем в четырех стенах. Порой на глаза ему наворачивались слезы, если он видел хищную птицу скопу, парящую в небе, или медузу-корнерот, выброшенную на замерзший берег. Было пару раз и такое, что ему мерещился серый тюлень в волнах, но все они должны были уплыть в теплые края, и юноше казалось, что ему это почудилось.

Флора же сидела дома, шила детскую одежку из шкур бельков, убитых ее отцом на прошлой охоте. Страсть, что привела девушку в объятия шелки, постепенно угасала, сменяясь новым чувством. Теперь все мысли ее были о ребенке, и даже в первую брачную ночь, когда юноша робко предложил ей заняться любовью, она немедленно его отвергла со словами, что это будет вредно для растущего в ней малыша. На самом деле это была не вся правда, но Флора не хотела говорить ему, что он слишком сильно изменился и столь трепетный подход не разжигает в ней искры желания. Хоть Койгрих Макгилл вполне годился в мужья, он лишился дикой, необузданной энергии безымянного шелки. И вот они лежали рядом, уже не любовники, а скорее друзья, и если юноша стенал во сне, Флора успокаивала его как ребенка, шептала на ухо, что все будет хорошо. А себе говорила, что новая жизнь до сих пор для него непривычна, но скоро он приспособится к ней и успокоится.

К тому же она впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой. До рождения ребенка оставалась еще половина срока, и Флора не сомневалась, что родится сын. Она ощущала его присутствие, его голод и нетерпение. Уже знала, что кожа у него будет смуглая, а глаза темно-карие, как у отца. Уже прониклась к нему глубокой любовью, такой, какой раньше никогда не испытывала, затмевающей собою все остальные чувства. Прежде хладнокровная, гордая девушка открыла в себе непривычную мягкость и сама дивилась этой перемене.

– Интересно, – гадала она, – кем станет мой сын? Моряком? Солдатом? Китобоем?

Все это казалось недостойным сына Флоры Макгилл. Ее дитя будет рождено для великих дел. Для далеких путешествий, долгой жизни, невероятных приключений. Иначе почему ее обуревали эти чувства? Иначе зачем она пошла бы к морю много месяцев назад, чтобы поймать шелки?

Китобой Джон Маккрэканн искренне старался достучаться до своего зятя, но шелки тяжело было подавить неприязнь к отцу Флоры. Возможно, из-за того страшного ореола рома и смерти, что вечно окутывал бывалого моряка. Или, быть может, из-за его увлеченных речей об охоте.

– Как только лед растает, сразу выйдем в море, – говорил он. – Скоро ты поймешь, что нет ничего достойнее и благороднее жизни на китобойном судне. Соленые брызги, ревущие волны, предсмертные муки горбатого кита, кровавая вода, бурлящая, как в котле, теплый багряный дождь…

– Что же в этом достойного и благородного? – спросил у него шелки, тщетно пытаясь скрыть свое отвращение.

Китобой рассмеялся.

– Понимаю, тебе пока что не по себе, но в такой жизни есть красота, надо лишь к ней привыкнуть. Красота, опасность и свобода – свобода, какой раньше ты не ведал. И противник наш не прост, водит нас в отчаянном танце средь мрачных шхер. Встречал я тюленей чуть ли не крупнее человека, с зубами как у волка, диких и горячих, яростно встающих на защиту молодняка.

– Пожалуй, и вы бы так себя вели на их месте, – осмелился сказать шелки.

В ответ китобой снова зашелся хохотом.

– Так ведь они же звери, дикие звери! Около года назад у Сул-Скерри я своими глазами видел, как самка тюленя разорвала взрослого мужчину, будто тряпичную куклу. А есть твари и пострашнее, чем тюлени… – Тут он заговорил тише, и в голосе его послышались грозные нотки. – На шхерах живут шелки. Днем обычные тюлени, по ночам они принимают человеческий облик и ходят средь нас, а мы того и не ведаем. Некоторые говорят, то все сказки да легенды, но я точно знаю: они существуют. Соблазняют наших женщин, извращают мужчин. Это проклятые твари, жестокие, не знающие Бога.

Шелки внимательно слушал рассказ о своем племени. Конечно, он не помнил жизни в клане Серых Тюленей, но сердце подсказывало ему, что китобой прав и шелки в самом деле существуют. Его одолела внезапная грусть, смешанная со странным восторгом от мыслей об этих чудесных созданиях, диких и свободных, как волны.

– Тогда как вы понимаете, кого убили на охоте – обычного тюленя или шелки?

– Тут нельзя знать наверняка, – ответил китобой. – Иногда, правда, замечаешь что-то в глазах. Тогда лучше напасть первым, и как можно быстрее. Эти звери сдерут с тебя шкуру, оглянуться не успеешь. И что я потом скажу Флоре, если не уберегу ее муженька?

Он снова рассмеялся, но его зять промолчал. Ночью шелки снилось, как он плавает в море, не чувствуя холода, сильный и свободный. А подле него – серый тюлень, прекрасный и мерцающий под лучами солнца. И тюлень поет волшебным голосом, заполняющим сосущую пустоту в душе. Во сне все его слова были понятны юноше:

Время шло, зима была уже на исходе, и солнце вернулось на острова. Скоро снег начал таять, а ледяная корка на море – трескаться. Наконец китобой объявил, что доброе судно «Кракен» может отправляться в трехмесячное плавание у шхер.

– Тюлени возвращаются на север жирные, готовые плодиться, и шкуры у них блестящие, плотные. Такие уйдут по хорошей цене, – объяснил он и строго посмотрел на зятя. – Если хочешь построить свой дом и обеспечивать семью, выходи в море вместе со мной. Ты быстро заработаешь на шкурах, масле, китовых усах и моржовой кости.

Шелки понимал, что китобой прав, но Флора не разделяла энтузиазма своего отца. Однажды вечером он услышал, как она спорит с родителями, думая, что муж ее спит.

– Зачем ему так скоро выходить в море? Не лучше ли подождать, пока родится младенец?

– Он должен стать настоящим мужчиной и вносить свой вклад в семью, – отвечал ей отец. – Иначе как он будет заботиться о вас с сыном?

– Неужели нет другой работы, которая больше ему подходит? – взмолилась Флора.

– Твой отец зарабатывает морской охотой, и тем же жил твой дед, – строго вмешалась ее мать. – Почему твой муж не может пойти по их стопам?

– Потому что он мой, – сказала Флора, и мать рассмеялась.

– Пусть сам выбирает, чем ему заниматься. Ты не можешь вечно держать его взаперти.

«Это точно», – мысленно согласился с тещей шелки. И хотя ему вовсе не хотелось жить на охотничьем корабле, он слышал зов моря, а жизнь с родителями Флоры казалась ему невыносимой. Живот его жены становился все больше, и ребенок должен был родиться уже к маю. К этому времени он как раз вернулся бы с заработанным золотом. «Ты мог бы и сбежать за это время», – подсказал ему скрипучий голос в голове, и хотя шелки не уверен был, кому он принадлежит, голос этот вызывал у него уважение и доверие. Правда, он не понимал, зачем ему сбегать, ведь он не пленник и с ним любимая женщина с его ребенком во чреве. Прошлое для него подернуто туманом, но ведь неизвестно, каким оно было. И что за человек бросает жену с ребенком из-за неясных снов?

– Что тебе снится? – спросила Флора как-то ночью, когда шелки лежал с широко распахнутыми глазами, дрожа в темноте, но боясь заснуть.

– Я вижу море, – ответил он. – Я там не один и как будто не я.

Флора нахмурилась.

– С кем же ты?

– Не знаю, – сказал шелки. – Мы с ней плаваем вместе, не боясь охотников. В этих снах я понимаю язык океана, он зовет меня, и голос его так печален, что у меня сжимается сердце.

– Сердце? Твое сердце принадлежит мне и нашему ребенку.

– Знаю, но во сне…

– Хватит об этом, – резко оборвала его Флора и, отвернувшись, сделала вид, будто заснула. Остаток ночи они провели в тишине.

В ночь Волчьей луны, как называют полную луну в январе, шелки вместе с Джоном Маккрэканном и другими моряками начали готовиться к путешествию на «Кракене». Это был корабль в шестьдесят футов длиной, с двумя китобойными шлюпками и командой в двадцать одного человека, включая китобоя. Кабины капитана и его старшего помощника располагались на главной палубе, а шелки поселили вместе с остальными внизу, в глубинах этого морского великана.

Шелки с удивлением отметил, что в команде все любят и уважают китобоя. Всем не терпелось познакомиться с его новоиспеченным зятем, и любопытные моряки быстро окружили юношу. Все хотели пожать ему руку, угостить напитком, завязать с ним дружбу. Китобой упоминал о том, что на борту у него все друзья, но все же шелки не ожидал такой теплой встречи. Впервые к нему пришла сладкая мысль, что это путешествие будет вовсе не таким страшным и тяжким, как он ожидал.

Они вышли из гавани на рассвете в холодное февральское утро и отправились на север, в туманные охотничьи края. Китобой сказал капитану, что сам займется обучением своего зятя, поэтому юноша не отходил от него ни на шаг. Шелки быстро понял, что находится здесь на особом положении, в первую очередь благодаря его связи с Джоном Маккрэканном. Его уважали больше остальных новичков, щедро кормили и вместо одного выдали ему сразу два одеяла. Правда, и ожидания от него были высокими. Шелки понимал, что в нем видят ценное приобретение, которое принесет пользу всей команде. Сам он сомневался, что оправдает эти ожидания, ведь его воротило от одной мысли о том, чтобы убить кита, но тесть был полон уверенности, что сделает из юноши настоящего мужчину. Так доброе судно «Кракен» продолжало свой путь на север, и хотя шелки скучал по простому и привычному быту, он чувствовал себя сейчас счастливее, чем во все пять месяцев своей новой жизни, хоть и не мог понять, отчего.

Далекий северный архипелаг растянулся на три сотни миль. В нем было семнадцать крупных островов, сбитых в три основные группы, и ближайший находился милях в тридцати от материка. Еще дальше на север лежали шхеры – блеклые каменистые островки, на которых жили лишь морские птицы, тюлени и шелки.

У всех островков были имена, но шелки в них не нуждались и потому редко ими пользовались, тем более что им претило понятие собственности, которое они предполагали. Ведь шелки ничем не владели. Это Народ любил называть все, что считал своим: дороги, города и деревни, даже каменные насыпи. Реки, озера, моря и все, что в них обитало. Таким образом люди убеждали себя, что все на свете принадлежит им.

Разумеется, шелки не знал ничего, кроме названия того места, куда они направлялись, и для него «Сул-Скерри» был всего лишь бессмысленным набором букв. При этом стоило «Кракену» покинуть родные берега и выйти в открытое море, как в шелки проснулось ощущение ностальгии и странной тоски.

«Я был здесь раньше, – думал он, стоя на палубе. – Плавал по этой морской тропе – в те времена, когда еще помнил о себе все».

Эта мысль придала ему сил. Он чувствовал, что память еще можно вернуть, что она покоится в глубинах его разума подобно затонувшему кораблю на дне океана, со сломанными мачтами, поросшими темными склизкими водорослями: радужным фукусом, сахаристой ламинарией и хордой нитевидной. Ах, если бы он только мог окунуться в эти зеленые воды прошлого! К сожалению, у него никак не получалось вывести свои воспоминания на поверхность океана памяти, а «Кракен» как ни в чем не бывало продолжал рассекать морские просторы.

Жизнь на корабле была непростой, каюты тесными, а работа тяжелой и изматывающей, пеньковые веревки стирали ладони шелки до крови. Несмотря на это, в море ему спалось намного лучше, чем на суше. Он видел прекрасные сны об изумрудных водорослях, покачивающихся в воде, о мерцающих косяках сельди. Пока другие страдали от морской болезни, шелки, наоборот, чувствовал себя на корабле увереннее и бодрее. Вся команда жаловалась на скудный рацион, а шелки предпочитал вяленую рыбу и сухари наваристым мясным бульонам, которые заботливо готовила его любящая жена.

– Да у тебя талант, – сказал китобой. – На борту стоишь так же твердо, как на земле. Держись меня, повторяй за мной – и скоро наберешься опыта.

К тому времени они провели шесть дней в море, и возможностей для охоты пока не представилось. Однако на седьмой день смотровой заметил у правого борта черных дельфинов – гринд, и капитан тут же отдал приказ спустить китобойные шлюпки и наконец-то открыть охоту.

Волевая шелки из клана Серых Тюленей устремилась вслед за «Кракеном», несмотря на предостережения вождя клана. Это она пела своему другу во снах, и ее он видел с пляжа. Она все еще горевала по нему и наблюдала за ним из своего укрытия в волнах, втайне надеясь, что произойдет чудо и к молодому шелки вернется память. К сожалению, даже путешествие по океану не могло привести его в чувство, пока украденная тюленья шкура лежала надежно запертая в кедровом сундуке.

Морская дева увидела, как на воду спускают китобойные шлюпки, подвешенные на шлюпбалках. Все лодки были бледно-желтые, футов тридцать длиной, и в них сидели по шесть гребцов. Из снаряжения с собой брали копья, гарпуны, по два мотка пеньковой веревки и ведерко для воды на случай, если натянутая раненым китом леска задымится.

Шелки сидел во второй лодке и был слишком занят подготовкой к охоте, чтобы заметить взгляд подруги. Тогда она отплыла дальше от лодок, не желая попасться на глаза другим морякам. Сегодня они охотились на китов, а завтра, быть может, решили бы сосредоточиться на тюленях. Или акулах, или дельфинах. Морская дева знала, как жесток Народ, и понимала, что под его влиянием ее бывший друг способен на что угодно.

В этих краях обитали гри́нды, которых моряки в быту называли китами, но на самом деле это были черные дельфины, игривые и веселые, любившие собираться у кораблей. Поэтому они становились легкой добычей для Народа, который охотился на них ради мяса и жира. Сейчас гринды направлялись на север от островов, где обычно кормились. Около четырех или пяти семей плыли друг за другом вместе с молодняком, и достойная матриарх клана замыкала процессию.

Китобойные шлюпки – легкие и маневренные, каждая со своей мачтой и парусом, и моряки в них усердно орудуют веслами, подгоняя свои лодки на волнах. Китобой стоял на носу шлюпки с гарпуном наготове, пока гребцы везли его к месту, откуда ему будет удобно целиться. Задачей другой лодки было отвлечь дельфинов и подманить их к китобою.

Солнце светило шелки прямо в глаза. От воды поднимались брызги, сверкая в воздухе, словно бриллианты. Соль его пота смешивалась с морской солью, а ветер приносил волшебную песню черных дельфинов, словно пришедшую к нему из полузабытых снов. Хотя шелки больше не понимал их языка, он чувствовал и веселье, и грусть в их голосах, как в зове самого моря, и отчаянно желал крикнуть им: «Ныряйте! Спасайтесь!» – но не мог и лишь молча наблюдал за ними, застыв на месте.

Любопытные гринды подплыли к шлюпкам, вместо того чтобы унестись прочь, и шелки побледнел от ужаса. Китобой, спокойный и безразличный, повернулся к нему и протянул гарпун.

– Держи и бросай по моей команде.

Шелки нервно сглотнул. Острый наконечник копья блеснул на солнце, словно ледяная стрела.

– Что не так? – спросил его тесть.

– Я не могу, – тихо ответил шелки.

Китобой нахмурился и отвернулся.

– Смотри и запоминай, как это делается. В следующий раз будешь готов.

Гринды были уже совсем близко и с интересом поглядывали на моряков. Один молодой дельфин игриво нырял, проплывая под их лодками и вокруг них.

Китобой выждал подходящий момент и бросил копье. Море забурлило белой пеной и алой водой. Бледно-желтая шлюпка раскачивалась и тряслась, пока раненый дельфин пытался спастись, но гарпун вошел ему прямо в спину, и он уже умирал. Несчастное создание издало тяжелый вздох, омыв лодку кровавым дождем. Теплый и мелкий, словно полотно тумана, он окрасил моряков в багряный цвет. На мгновение печальные карие глаза дельфина встретились со взглядом шелки, и юноше показалось, будто его узнали…

Вдруг все засуетились, и не осталось времени ни на что, кроме выполнения приказов. Поднять весла, подцепить добычу на леску и отправиться в погоню за остальными гриндами, уже осознавшими опасность, – но поздно, слишком поздно, подумал шелки.

Тем утром погибло четыре дельфина. Капитан сказал, что улов хороший, и весь день команда трудилась над тем, чтобы освежевать туши, складывала жир в медные котлы для вытапливания и засаливала мясо на еду и на продажу. Шелки делал все, что ему было велено, но словно в тумане, в странном молчаливом оцепенении. Вечером команда собралась отпраздновать успешную охоту песнями и ромом, но юноша, сославшись на дурное самочувствие, укрылся в своей соломенной постели. Он пытался уснуть, но никак не мог, а с наступлением утра не хотел просыпаться, но и это было ему не под силу.

Китобой держался терпеливо, хотя в его темных глазах читалось сильное раздражение.

– Когда-то я был совсем зеленый, вот как ты сейчас, и думал, будто гринды меня зовут. Даже по ночам слышал их голоса. А потом понял – и ты однажды поймешь, – что мы хозяева этих вод. Жители океана кормят нас, служат нам, и так было испокон веков. Король синей соляной тропы не милостив к попрошайкам.

Шелки с удивлением взглянул на тестя. Что-то в его словах показалось ему знакомым. Он припомнил совет старушки, которую встретил на своей свадьбе, которая знала кого-то из его народа. Тогда юноша не понял, что она хотела сказать, а наутро гостья уже уплыла и унесла свои секреты с собой.

Шелки вызвал в памяти ее слова и вспомнил их в точности. Они звучали красиво, почти как стихи.

– Скажите, корабль сделан из кедра? – спросил шелки.

Китобой растерялся.

– Вроде бы нет. Обычно их делают из древесины дуба с материка. Она хорошо переносит непогоду и долго служит. А что?

Шелки пожал плечами.

– Просто интересно. Может, и это мне приснилось.

На следующий день они продали свою добычу в порту соседнего острова. «Кракен» был небольшим кораблем, не предназначенным для того, чтобы возить на нем весь улов, и мясо продавали свежим. После этого команда направилась на север, к дальним шхерам, где еще не стаял весь лед. Там иногда встречались крупные киты – горбатые и полярные, а моржи с тюленями становились легкой добычей охотников.

Шелки не вышел с остальными на берег. Он остался на борту «Кракена» и молча наблюдал за моряками с носа корабля. Ему было чуждо поведение этих людей. Они смеялись, пили и весело переговаривались, сдабривая речь крепким словцом. А ведь и суток не прошло с тех пор, как они убили четырех безобидных умных существ.

Терзания шелки заметил лишь его тесть, Джон Маккрэканн, но даже не попытался утешить юношу, а сказал, как обычно, мол, «скоро привыкнешь».

– Убьешь одного – и тебе сразу полегчает, – обещал он. – Меня за работой ты уже видел. Стоишь на лодке крепко. Скоро наловчишься не хуже моего, даже не сомневайся. А как познаешь сладость успеха, станешь настоящим охотником. Мужчиной, твердым и уверенным в себе, а не по-женски нежным.

Шелки не мог слушать о «сладости» убийства, не зажмурив глаза. И сомнения его лишь росли.

За следующие три недели «Кракен» забрал жизни двух гринд и четырех китовых акул – трех взрослых и одного юнца. Шелки ни на кого из них не смог поднять руку, и всякий раз его прикрывал китобой, оставляя зятю обработку туши. Убитых разделывали и варили в медных котлах для вытапливания сала. Задача была тошнотворная, но даже ее шелки предпочитал компании охотников. В одиночестве ему не приходилось скрывать своего отвращения, и он мог спокойно горевать по утраченным жизням, не привлекая к себе лишнего внимания.

Как выяснилось, китовый жир ценился больше акульего, особенно если то было крупное животное, а не косатка или гринда. Жир высочайшего качества получали из горбатых и полярных китов, обычно самцов, которых ловили в холодных водах на самых северных шхерах, оплетенных ледяным кружевом. Шелки пробирала дрожь от одной мысли о том, чтобы убить одного из этих величественных созданий, которые могли жить веками и пели ему из открытого моря. И хотя он старался избегать остальных матросов, они замечали его колебания и смотрели на него с презрением.

– В следующий раз не робей, – предупредил его китобой. – Я покажу тебе, куда бить. После этого ты станешь одним из нас и заслужишь наше уважение. Сначала ведь все так хорошо шло! Ты быстро привыкал к морской жизни. А теперь ведешь себя так, словно остальные чем-то тебя хуже, – напыщенно, отстраненно. Охотники на китов – они как братья. С ними так нельзя.

Шелки чувствовал себя одиноким, а вовсе не частью клана, но тесть настаивал:

– Ты не сможешь с ними сблизиться, пока тебя считают замкнутым и заносчивым, сынок. Ты им не нравишься, и они тебе не доверяют. Мало того что ты ни с кем не общаешься, не пьешь и не смеешься вместе с ними, так еще и не приносишь добычу. Они уж начинают поговаривать, что ты лежень.

– Лежень? – переспросил шелки.

– Да-да. Иными словами, трутень, бездельник. Тот, кто впустую с нами плавает, и проку от него никакого. Лежень на корабле – плохая примета, и с ним расправляются жестоко, сразу тебе говорю. Лучше делай все как я сказал и старайся влиться в команду, а не то пожалеешь.

– О чем вы? – растерялся шелки.

Китобой сощурился.

– Знавал я одного моряка. Лежня, который приносил неудачу и считал себя лучше других. Якобы он слишком хорош, чтобы пить с остальными и марать руки убийством. Однажды его разбудили посреди ночи, сорвали с него одежду, связали по рукам и ногам и таскали по палубе в цепях. Скоро он был весь в крови, но капитан не вмешивался. Он понимал, что не стоит. Поверь мне, мужчины с островов не жалуют тех, кто держится особняком. Поэтому я и советую тебе завоевать их расположение – ради моей дочери и вашего будущего сына.

Шелки серьезно обдумал его слова, и хотя он не почувствовал в них и тени заботы, все это время тесть относился к нему с добротой. К тому же молодого человека в самом деле ждала молодая жена, и он должен был зарабатывать на хлеб для своей семьи. Вполне возможно, что его память никогда не восстановится, да и в любом случае ему не следовало забывать об ответственности.

Тем же вечером, вместо того чтобы сразу отправиться на свою койку, он остался провести время с моряками. Вливал в себя жгучий алкоголь, смеялся над шутками, которых не понимал, аплодировал историям убийства. Шелки проснулся на рассвете с головной болью и саднящим горлом, и первое, что он услышал, был крик смотрового:

– Киты! Киты-ы-ы-ы!

Это была небольшая стая, всего двое взрослых и один юнец. У полярных китов мягкий характер, но они яростно защищают свой молодняк. Шхуна к тому времени уже вошла в холодные воды, но в этих краях добычу еще нельзя было загнать в плен нарастающего льда. Шелки растолкали, еще полусонного и осоловелого после вчерашнего виски, и вытащили на палубу. Там всех рассадили по охотничьим шлюпкам и стали ждать приказа капитана спустить их на воду.

– Вот твой шанс, сынок, – шепнул китобой. – Сиди за мной и жди моей команды. Я покажу, куда целиться.

Китобой встал на носу, а шелки сел у него за спиной. Лодка опустилась на волны с громким всплеском, и всех окатило соленой водой. Капли обожгли лицо шелки подобно граду, а сердце его сжалось от недоброго предчувствия. Полярные киты тоже почуяли опасность и повернули ко второй шлюпке. У шелки появилась надежда, что это им придется нападать на стаю, а не ему, но юнец плыл медленнее других. Он замешкался меж двух огней и встревоженно ударил большим плоским хвостом по воде. А затем развернулся и понесся прямо на первую лодку, в которой сидели шелки и его тесть.

Опасность для охотничьей шлюпки представляет даже совсем молодой полярный кит, ведь он уже в десять раз тяжелее ее. Шелки успел поймать взгляд юнца, прежде чем тот нырнул в волну и ушел под воду. Тогда осталась видна лишь его гладкая темная спина, покрытая рачками, как валун на мелководье, скользящая по воде с удивительной скоростью.

Китобой закричал:

– Суши весла!

Моряки по команде достали их из воды, бросив грести. Под ними проскользнула большая серая тень. Юнец задел киль, и все затаили дыхание от страха и предвкушения.

Китобой повернулся к шелки.

– Он хочет забраться под киль и перевернуть лодку. Бросай копье по моей команде, сынок, ровно в то место, куда я скажу.

Шелки покачал головой, не желая брать в руки оружие.

– У тебя нет выбора, – прошептал его тесть. – Все смотрят. Ты обязан принести добычу, а не то тебе несдобровать.

Шелки взял копье, прилаженное к туго натянутому пружинному механизму и привязанное к бечеве. Наконечник у него был стальной и смертельно острый.

– Жди моей команды, – повторил китобой низким, вкрадчивым голосом. Шелки еще не видел его таким счастливым и сосредоточенным. Моряк полностью отдался азарту охоты, и глаза его горели странным пламенем.

Все затихли в ожидании. Гребцы молчали, бледные как снег, и слышалось лишь их дыхание.

Кит погружался все глубже, уходя под воду, пока не осталась видна лишь его тень, темная и грозная. Затем он начал стремительно подниматься, и шелки догадался, что китобой был прав: юнец в самом деле собирался перевернуть лодку. Толкнуть ее снизу и ударить своим мощным хвостом. Даже если охотники не утонут, куда им тягаться с рассерженным великаном? Однако шелки не боялся. Наоборот, в нем теплилась надежда и бурлило некое приятное волнение.

«Спасайся, – мысленно обратился он к киту. – Плыви отсюда как можно дальше!» Позабыв о копье, шелки наблюдал за черной тенью, все его тело было напряжено. Он слышал голоса полярных китов, похожие на чудесное пение. Они взывали к отбившемуся от стаи детенышу.

Кит постепенно приближался к поверхности, и китобой прошептал:

– Целься в точку у него за ухом. Она покажется всего на мгновение, и ты должен ударить немедленно. Бросай копье сразу и со всей силы, и после этого тебе не придется ни о чем беспокоиться. Мы все разбогатеем, а ты станешь настоящим китобоем.

Сердце шелки заколотилось быстрее. Глаза жгло от морских брызг, руки ныли под весом копья.

Наконец кит поднялся, и китобой выкрикнул:

– Давай!

Шелки бросил копье, но на долю секунды раньше, и не прицелился в точку за ухом, а зажмурился. Оно пролетело мимо шеи животного и пронзило пустоту с гулким рокотом, словно экипаж Смерти, что несется в загробный мир.

Охотники закричали подобно многоголосому зверю.

– Весла на воду! – приказал китобой, и все поспешили увести желтую шлюпку как можно дальше от разъяренного кита.

Шелки наблюдал за происходящим со смесью страха и восторга. Всего один удар китового хвоста мог раскрошить лодку на щепки, но все же он радовался тому, что промахнулся, какими бы ни были последствия его ошибки.

Вторая шлюпка двигалась на кита, надеясь исправить ошибку первой, но бечева от копья запуталась за весла, и во всеобщей суматохе юнец проскользнул под обеими лодками, взмахнул на прощание хвостом и ударил им по той шлюпке, которая спешила на помощь. Нос вошел в воду, а гребцы – вслед за ним, будто шашки в нардах, упавшие с опрокинутой доски. Затем великан нырнул глубже и скрылся под волнами, но шелки еще слышал его далекую грустную песню.

Китобой не стал тратить время на выговор зятю: упавшие в воду оказались на волоске от смерти. Моряки с уцелевшей шлюпки были слишком заняты тем, что спасали оборудование и жизни своих товарищей, поэтому и они ни слова не сказали о промахе шелки. Однако по их кислым лицам и сгорбленным плечам, по тому, как они отворачивались от юноши, было ясно, что приговор ему уже подписан.

Полярный кит принес бы команде по меньшей мере сотню бочек жира высочайшего качества, шесть шиллингов за каждую, но по вине шелки все это богатство было потеряно вместе со шлюпкой.

– Мне жаль, – сказал он, пока они гребли в сторону «Кракена». – Я, должно быть, поспешил с броском.

Китобой ничего не ответил, но его мрачные, как океан, глаза пугающе сверкали.

Капитан наблюдал за происходящим с палубы и видел в подзорную трубу, как шелки промахнулся. Обратил внимание на гнев и удивление на лице китобоя и на то, как потонула вторая шлюпка. Все это немало его опечалило, и лицо его было мрачным, когда он встречал вернувшихся на борт моряков, таких же сердитых, как он сам.

– Что произошло? – спросил капитан, обращаясь к Маккрэканну.

Шелки надеялся, что тесть за него заступится. Скажет, что это всего лишь ошибка новичка, что он просто поспешил в пылу охоты. Китобой молча перевел взгляд на море, на обломки сокрушенной шлюпки в морской пене.

Капитан строго нахмурился.

– Я жду ответа, Маккрэканн.

Китобой взглянул на шелки, а затем на капитана, по его темным глазам невозможно было что-либо прочесть.

– Я дал Макгиллу копье, – объяснил он. – Сказал ему в точности, куда целиться. А он бросил его выше головы чудища и тем самым подверг наши жизни опасности. Из-за него мы лишились возможности поймать кита, а еще одной шлюпки и всего оборудования, что в ней находилось.

Капитан обратился к остальным членам команды.

– Так все было?

Они переглянулись.

– Так точно, сэр.

– То есть он ослушался приказа?

– Да, сэр.

– Все согласны?

– Да, сэр.

Капитан пожал плечами.

– Тогда вы знаете, что делать. Пятьдесят плетей и ночь в клетке. А все, что он успел заработать, пойдет на возмещение потерь.

Матросы схватили шелки, раздели до пояса и привязали к грот-мачте. Китобой тем временем сходил за плетью для наказания – крепкой узловатой веревкой.

Шелки не понимал, что происходит. Почему тесть не попытался его выгородить? Ведь было бы легко убедить капитана, что юноша допустил ошибку в хаосе морской охоты. Почему он этого не сделал? Почему?

– Глупец, – прошептал китобой едва слышно, чтобы его слова уловил лишь шелки. – Почему ты меня ослушался? Теперь придется тебя выпороть, а потом еще неизвестно, что сделают с тобой остальные.

Он исполнил жестокий приказ капитана под одобрительный рев своих товарищей, и после пятидесяти ударов несчастный юноша был весь в синяках и крови.

Затем его отвязали от мачты и заперли в корабельном карцере – подвешенной на корме тесной клетке, открытой всем стихиям. И там оставили на растерзание ветрам и брызгам соленой воды, дрожащего и избитого, уязвимого как дитя.

Это была самая долгая ночь в его жизни. Все болело, виски ныли, кожа зудела. Холод, невыносимый холод терзал все тело, казалось, даже раздирая его изнутри. И каждый нерв, каждая клеточка словно рыдала от горя, от страшного горя, о котором не забудешь уже никогда. Теперь шелки понимал, что ему и впрямь не стать частью клана охотников, не завоевать их уважения и любви. Больше ему не выдадут два одеяла вместо одного, не угостят щедрой порцией обеда. Он сам лишил себя этой возможности и, что страшнее всего, едва не погубил своих товарищей, но все равно не ощущал ни стыда, ни сожаления за свой поступок.

– Я и сейчас поступил бы так же, – сказал он вслух, стуча зубами от холода. – Даже зная, что со мной будет, я бы пощадил этого кита, несмотря ни на что. Пускай все люди со шлюпки потонули бы, я не поднял бы на него руки. Ни сейчас, ни когда-либо. Неужели я сам – чудовище? Наверное, так оно и есть. Лишь чудовище способно предать свой народ.

В клетке ему было не развернуться и некуда спрятаться от волн, хлеставших по корме. Они всякий раз омывали его ледяными брызгами, щипали кожу и пробирали до костей. Наконец он не выдержал боли и усталости и расплакался. Его слезы скатились по щекам, протекли между прутьями железной клетки и упали вниз.

Пять слезинок пролились в океан.

Девушка из клана Серых Тюленей следовала за «Кракеном» и наблюдала за экипажем. Она видела гринд, китовых акул, видела, как шелки сохранил жизнь киту. А теперь он лежал в клетке, брошенный своим тестем и остальными людьми, которые должны были стать его друзьями. И когда пять слезинок пролились в океан, дева ответила на его зов, как истинная шелки.

Она сбросила шкуру, приняла человеческий облик и подняла взгляд на шхуну. Ледяная вода пробирала до дрожи, но забота о дорогом друге придавала юной шелки храбрости. На носу корабля сидел смотровой, но он выглядел ленивым и нерасторопным. Такой, пожалуй, не заметит девушку, если она будет держаться теней.

Она привязала шкуру к корме, быстро и ловко взобралась наверх по якорю и подошла к железной клетке.

Юноша не сразу понял, снится ему это или нет. Все-таки он увидел на палубе обнаженную красавицу, и лунный свет, пронизывающий облака, отражался от ее кожи серебристыми полосами. Черты лица девушки были грубыми и выражали силу, волосы густыми и темными, прямо как у него, а на руках и животе он увидел отметины в виде загадочных спиралей, завивающихся волн и узоров, словно с черепашьего панциря, – очень похожие на те, что были на коже у юноши.

Незнакомка накрыла его губы ладонью, чтобы заглушить вскрик удивления, а затем подалась ближе и тихонько запела голосом моря, пусть и дрожащим на холодном ветру:

Шелки слышал эту песню раньше – ее ему пел во сне серый тюлень. Однако сейчас шелки не спал и понимал, что эта девушка и была тем тюленем. А значит, она – шелки, одна из тех, кого китобой считал врагами. Правда, юноше с трудом верилось в то, что эта красавица может ему навредить. Она даже в чем-то походила на него, и один ее вид принес юноше страшное осознание того, что с ним сотворили люди. В сознании словно медленно открылся тяжелый замок.

– Ты меня знаешь? – прошептал он.

Девушка из клана Серых Тюленей кивнула.

– Ты из другой моей жизни, из той, про которую я забыл?

Она снова кивнула и добавила:

– Но ты не забыл ту жизнь – ее у тебя украли.

Приглушенным голосом, стуча зубами от холода, она рассказала ему историю о том, как жена шелки похитила его шкуру вместе со всеми воспоминаниями о клане Тюленей и жизни в море.

Шелки внимательно ее слушал: сначала с интересом и упоением, а затем с нарастающей злобой. Он понял, насколько жестоко его обманули. Заставили есть плоть собратьев, едва не принудили убивать тех, кто на самом деле был его родней. Привили чувство благодарности к поработителям, научили винить себя самого за неприязнь к их традициям, солгали о том, что его истинный народ – чудовища.

– Где моя шкура? – спросил он после долгой паузы.

– В кедровом сундуке, – шепотом ответила ему девушка из клана Серых Тюленей. – Твоя жена носит ключ на шее, на цепочке.

Тут шелки вспомнил день своей свадьбы: предостережение бабушки и песню, которую теща затянула за танцами:

Теперь шелки все стало ясно: почему он потерял память, постоянно мерз, испытывал отвращение к человеческой пище, чувствовал себя чужим. И все это время они наблюдали за ним с улыбкой: Флора, ее мать и бабушка…

– Они знали! – воскликнул шелки. – И дева, и мать, и старуха – они все знали!

К ярости примешались стыд, и печаль, и жажда отмщения. Не будь шелки заперт в эту минуту в клетке, он вполне мог бы перебить всех членов экипажа в слепом приступе гнева, снять их кожу и упиться их кровью досыта. Он ударил кулаками по прутьям и горько взревел, как загнанный в угол тюлень.

– Заткнись, иначе сам тебя заставлю! – рявкнул смотровой со своего поста.

Девушка из клана Серых Тюленей терпеливо ждала, пока шелки изливал свои чувства. Она больше не дрожала, но заметно ослабла и онемела от холода, а потому понимала, что не сможет надолго здесь задерживаться и непременно погибнет, если не вернется в свою шкуру.

– Прошу, – шепнула она, – больше ничего не говори. Не вызывай у них подозрений. На Сул-Скерри есть смотритель маяка, и ему каждые три месяца доставляют еду на корабле. Сейчас как раз очередь «Кракена», и вы скоро поплывете туда. Ты должен сойти вместе с теми, кто будет нести провизию, и найти возможность поговорить со стариком наедине.

– Зачем? – спросил шелки. – Он один из нас?

Девушка из клана Серых Тюленей покачала головой.

– Прости, но я больше ничего не могу тебе сказать. Это его история, и ты услышишь ее, если сделаешь как я сказала. А пока веди себя скромно и кротко и тяни время до того момента, как появится шанс вернуть память.

С этими словами она изящно набросила на плечи свою шкуру и покинула корабль. Шелки чувствовал себя так, будто его разбудили от долгого сна, начавшегося в тот день, когда он очутился на пустом пляже, обнаженный и лишенный воспоминаний.

На следующее утро шелки выпустили из клетки. Он ни с кем не заговаривал, но держался тихо и покорно, и даже проницательный китобой искренне поверил в то, что его зять усвоил урок и больше не принесет ему позора.

Для нетерпеливого шелки дни в море тянулись медленно. Благодаря его промаху на охоте больше не было и речи о том, чтобы выучить юношу на китобоя. Он сидел на веслах, как другие матросы, и на него не обращали особого внимания.

Шелки это радовало, но его тесть был жестоко разочарован. Работа китобоя приносила деньги и уважение, и он надеялся, что муж его дочери унаследует от него эту профессию. К тому же отец Флоры поручился за юношу, а тот подвел его, и теперь самого китобоя избегали, потихоньку урезали ему паек, больше не давали лишнего одеяла. Поэтому он почти не заговаривал со своим зятем и смотрел на него с осуждением.

Шелки это ни капли не тревожило. Мало того: он не замечал неприязни тестя. Тем более что после разговора с таинственной незнакомкой в нем пылала горячая ненависть ко всему экипажу «Кракена», а особенно – Джону Маккрэканну, отцу Флоры. Все это чувствовали и обходили шелки стороной, только называли его за глаза Ионой и лежнем, пренебрегающим своими обязанностями и приносящим несчастье.

В самом деле, после того случая с затонувшей шлюпкой им больше не встречались киты, даже в тех водах, которые обычно кишели жизнью. Капитан обещал удвоить плату любому, кто заметит на горизонте фонтанчик кита, особенно если то будет полярный кит, но даже за гринду матрос мог получить двойное жалованье. Никому не удалось высмотреть добычу, и «Кракен» плыл дальше с бочками, наполненными всего на треть, и полупустыми котлами для вытапливания сала.

Три дня прошли впустую, и капитан дал команду плыть на север. Члены экипажа перешептывались о том, какой скудный им выпал улов на этой охоте и как мало они заработали за все путешествие. Разумеется, и в этом винили шелки, и не зря: девушка из клана Серых Тюленей предупредила все ближайшие кланы об опасности.

– Не падайте духом, – сказал капитан. – Наше плавание еще не подошло к концу. Мы встретим китов в северных водах, а если удача нам не улыбнется, наполним трюм тюленьими шкурами по пути домой. Их наверняка наберется немало с наступлением теплых деньков.

«Кракен» взял курс на север, и девушка из клана Серых Тюленей последовала за ним, легко разбирая дорогу. Все жители этих вод знали о Сул-Скерри, о маяке, построенном на камнях, и одном-единственном смотрителе – выходце из Народа, который так долго жил среди шелки, что сам уже не мог сказать, к какому племени принадлежит. О нем говорили, что он угрюм и нелюдим, а потому идеально подходит для своей работы. По слухам, смотритель бежал на маяк много лет назад, когда ему разбили сердце, и не желал никого знать, кроме разве что морских птиц, китов и шелки. И никогда с тех пор не покидал своего поста. Провизию ему доставляли проходящие мимо суда, и он покупал у них бренди, пиво, сыр и книги; все это старик запрашивал в значительных объемах.

На шхерах, как хорошо было известно морякам, гнездились буревестники, ту́пики и олуши. Здесь же обитали колонии тюленей и моржей, которых почти никто не тревожил. Особенно часто встречались киты и морские свиньи, а стаи сельди мерцали в воде серебром. Все эти жители моря могли принести команде «Кракена» много денег, и капитан был твердо намерен наловить столько, сколько его шхуна сможет унести.

В первую очередь он, конечно, заглядывался на китов – полярных и кашалотов. Их можно было найти дальше, за шхерами, и жир этих существ ценился на островах не меньше золота. Экипаж собирался поймать как можно больше китов, разделать их туши, извлечь жир и переложить его в бочки под палубой, чтобы затем продать на родных островах по самой высокой цене, какую только удастся набить. По крайней мере, таким был изначальный план, но из-за шелки затонула одна из охотничьих шлюпок, и теперь улов обещал быть вполовину меньше. Корабль плыл по водам, которые обычно кишели морскими обитателями, и капитан мрачнел с каждым днем все сильнее.

– Зря мы взяли Макгилла на борт, – ворчали матросы. – Разве может принести удачу человек без роду без племени? И на наших островах он чужак. Не стоило ему доверять. Выбросить его, что ли, в океан?

Шелки молчал и терпел, вспоминая про себя песни Серых Тюленей, песни клана, которому раньше принадлежал.

«Я верну свою шкуру, – думал он, лежа в постели, – и заберу свое дитя у Народа, и научу его плавать в волнах с дельфинами и китами, и охотиться на блестящую сельдь. Научу ненавидеть Народ с суши и никогда ему не доверять. И ни за что не сбрасывать тюленью шкуру – разве что для того, чтобы сыграть злую шутку с Народом».

Так он говорил с собой каждую ночь, но по мере того, как шхуна уходила все дальше на север, пылкая ярость шелки становилась холоднее и жестче. «Кракен» плыл навстречу зимней тьме, а девушка из клана Серых Тюленей следовала за ним, никем не замеченная.

Наконец «Кракен» достиг дальних шхер. Стало заметно холоднее, и в воде вокруг плавали льдины. Севернее все было сковано льдами, через которые корабль уже не прошел бы. Ледяные пустоши пересекали моржи и белые медведи. Здесь лежали заселенные птицами острова, на которых из растительности не встречалось ничего, кроме лишайника, мха и обширных зарослей темных водорослей, покачивавшихся на воде: ламинарии, баддерлока, химанталии и разных красных. Здесь скрывались величественные ледяные пещеры, в которых голос ветра выводил замысловатые мелодии. Здесь обитали колонии тюленей, морских свиней и ту́пиков. И здесь появлялось северное сияние, которое мерцало во тьме долгой-долгой зимней ночью, похожее на паруса небесного корабля.

«Кракен» бросил якорь с укромной стороны Сул-Скерри, где смотритель маяка дожидался своего трехмесячного запаса бренди, пива, сыра и книг. Капитан предупредил, что все это добро надо отвезти на шлюпке и в нее нужна команда человек из четырех. Заплатят им костью – китовой, моржовой – и бивнями нарвала, которых у смотрителя в достатке. Никто не знал, откуда он берет такие ценности, но ходили слухи, будто старик торговался с шелки. На самом деле о нем вообще мало что было известно, и моряки редко виделись с ним вживую. Обычно они оставляли товар на камнях, а наутро возвращались за оплатой, поскольку смотритель был настоящим отшельником и не жаловал гостей.

Шелки не составило труда получить место в шлюпке. Матросы не спешили расставаться с уютными теплыми койками, и когда подошло время выбирать добровольцев, все они сказали: «Пусть Макгилл плывет. Если он упадет за борт, никто горевать не станет».

Юноша принял понурый вид, но на деле очень обрадовался. Он с готовностью сел в шлюпку, и туда же последовали китобой, старший помощник и ответственный за съестные припасы на корабле. Все оделись в шубы, кожаные перчатки, меховые шапки и сапоги с подкладкой из тюленьей шкуры, но шелки все равно страдал от лютого холода.

Остальные матросы, довольные тем, что их не выбрали, остались играть в карты и греться у котлов для вытапливания китового жира. Даже если смотритель к ним не выйдет, все равно приятно сбежать ненадолго со шхуны. После разговора с девушкой из клана Серых Тюленей ему тяжело было находиться в окружении людей, и он жаждал сойти с корабля, пусть даже на короткое время. Одним словом, юноша радовался отправлению и с надеждой и любопытством искал взглядом смотрителя.

– Вполне вероятно, мы его не увидим, – сказал старший помощник на вопрос шелки. – Смотритель маяка на Сул-Скерри странный, непростой. Не зря его, в конце концов, прозвали Сáмах, что значит «тихий». Он редко с кем заговаривает, а улыбается и того реже. Похоже, старик ненавидит весь род человеческий, а тот ненавидит его в ответ.

Однако в этот раз смотритель встречал их лично, стоя на крошечной пристани меж камней, – высокий и угрюмый, одетый в меха с ног до головы, а подле него лежали узкие сани, на которых он, очевидно, собирался отвезти продукты к маяку.

Шлюпка подошла к причалу, и шелки выпрыгнул на сушу, чтобы ее привязать. При этом он позволил капюшону соскользнуть с головы, чтобы смотритель увидел его темную кожу, блестящие черные волосы и черты, каких не было ни у кого из других членов экипажа.

Смотритель пристально глядел на шелки. Сам он был высокий и крепкий, мускулистый на вид, с длинными седыми волосами, завязанными и убранными под капюшон обитой мехом штормовки. Лицо его скрывалось за шарфом, но глаза были видны – темные и холодные, как океан. Взгляд старика задержался на шелки, а затем он заговорил хриплым голосом, словно отвык от речи.

– Мои товары?.. – начал он, и старший помощник тут же указал ему на ящики.

– Все здесь. А где оплата?

– Вот она, – ответил старик и кивнул на моржовые бивни, привязанные к деревянным саням. – Можете забрать ее прямо сейчас, но выдайте мне одного из ваших, чтобы помог дотащить сани до дома. Я уже немолод, а тропа здесь крутая.

– Конечно, – согласился старший помощник и махнул рукой шелки, который тут же шагнул вперед.

– Идем за мной, и не поскользнись, – сказал ему смотритель.

Затем он погрузил ящики на сани, и шелки повез их по ледяной корке в сторону маяка, что возвышался на камнях подобно длинному пальцу, указывающему в снежное небо.

Предостережение старика не было напрасным: шелки с трудом поднимался по крутой тропе, покрытой черным льдом, под которым застыли мох и бледный лишайник, который называли морской слоновой костью, – они мерцали подобно сокровищам лунной королевы. Смотритель показывал дорогу, шелки тащил сани, и вскоре они добрались до самой высокой точки шхер.

Там старик замешкался, снова взглянул на шелки, но только кивнул ему в знак благодарности и прощания и развернулся к двери.

– Подождите! – окликнул его шелки.

Смотритель обернулся.

– Мне показалось, вы меня узнали. Там, на пристани. Вы знаете, кто я такой? Вы встречали моих сородичей? – спросил юноша.

Он снова откинул капюшон, показывая по-тюленьи карие глаза и черные как уголь волосы. Старик смерил его взглядом и пожал плечами.

– Что ж, возможно. Или ты просто мне кого-то напомнил. Как тебя звать?

– Меня называют Койгрих Макгилл, «чужестранец», но для меня это такое же имя, как для вас – Сáмах.

Старик улыбнулся уголком губ.

– Все это неважно. Возвращайся к своим товарищам. Ты еще молод и силен. Бьюсь об заклад, у тебя и жена есть.

Шелки кивнул.

– У меня тоже была когда-то. Рыжая ведьма с островов. Красивая и коварная – таких только средь Народа и встретишь. Она предала меня, и сам я стал предателем своего племени.

Шелки замер, услышав эти слова.

– Что произошло?

Смотритель покачал головой.

– Нет смысла ворошить прошлое. Это ж все было уже давно. Мои знания ни на что не годны и только терзают мне душу. Возвращайся к своей жене, жизни и сну наяву. Я же этому предпочитаю одиночество, камни и крики буревестников.

Сердце шелки быстро колотилось от волнения, и он поспешно спросил:

– О каких знаниях вы говорите? Что вам известно? Кем была та девушка с рыжими волосами и где она сейчас?

Старик пожал плечами.

– А мне откуда знать? С тех пор целая жизнь прошла. Я тогда был еще молод. Подарил ей ребенка, которого полюбил больше всего на свете. А потом моего малыша покрестили в деревенской церкви, в одежке из превосходной тюленьей шкуры, и когда жена дала мне подержать сына и я коснулся этой шкуры, ко мне вернулись воспоминания.

Он вздохнул и продолжил:

– Говорят, с шелки спадают узы, стоит ему коснуться своей шкуры. Но жена разрезала мою на лоскуты и сшила из нее наряд для крещения, поэтому я смог вернуть лишь свои воспоминания, но не прежние силы. Однако я узнал, что сотворили со мной жена и ее народ, как заманили меня к себе, похитили мое прошлое, заставили предать мое собственное племя и взяли в рабство. Мой ребенок стал привязан к ним после крещения, и я уже не мог его забрать. Поэтому сбежал сюда, на эти далекие камни, чтобы жить в одиночестве среди тюленей, гринд, чаек и дельфинов.

Шелки слушал его, затаив дыхание.

– Моя жена беременна, – сказал он после долгой паузы.

– Тогда молись, что вернешься до рождения младенца, – ответил ему старик. – Отыщи свою шкуру и забери дитя с собой, к шелки. Если не успеешь отдать его морю до того, как Народ покрестит ребенка, он больше никогда не сможет жить на свободе с нашим кланом и будет вечно принадлежать людям.

Шелки растерянно на него взглянул.

– Как такое возможно?

Смотритель улыбнулся, но в улыбке его читались лишь горечь и несчастье.

– Женщины из Народа часто так поступают. Ловят себе мужа, чтобы выносить дитя шелки, которое будет расти уже среди их сородичей. Но в плену шелки уже не такие, как на свободе. Они страдают по морю, слышат его голос, хотя больше и не понимают его языка. Они тоскуют по своему клану, ходят потерянные на чужой земле и ищут компании людей, пускай даже неосознанно, пытаясь избежать тирании своих жен. А жены их, разочарованные в своих возлюбленных, ищут утешения в материнстве и крестят своих детей, чтобы те остались с ними и шелки не могли их забрать.

Юноша побледнел.

– Значит, мне надо вернуться до начала мая!

– Да, – подтвердил смотритель. – Если Народ даст твоему ребенку имя, он уже никогда не вернется в клан и не услышит голос океана. Он станет китобоем, и будет убивать наших сородичей ради их шкур, и умрет потерянным бедняком, хотя раньше мы были королями и королевами синей соляной тропы.

На этом его история подошла к концу, и смотритель ушел в свою башню, а шелки побрел к пристани, размышляя над услышанным и думая о том, что та рыжая красавица сейчас тоже была в летах, а ее ребенок уже вырос и, возможно, унаследовал цвет волос матери…

На берегу, куда он недавно вышел с тремя другими членами экипажа, его никто не ждал. Люди со шлюпкой пропали, а корабль уже превратился в пятно на манящем, ярком горизонте. Северное сияние окутывало его подобно сияющим шелковым парусам. Очевидно, команде надоел лежень, приносящий неудачу, и за те полчаса, пока шелки тащил сани, разговаривал со смотрителем и возвращался на причал, шлюпка вернулась на «Кракен» и моряки вместе с китобоем уплыли без него.

Шелки долго стоял на берегу, вглядываясь в далекий горизонт. Паруса «Кракена» постепенно уменьшались на фоне вуали северного сияния. Небо приобрело зеленый оттенок, затем розовый, золотой, наконец – самый насыщенный синий, какой только можно представить.

Юноша наблюдал за тем, как по темному своду рассыпаются бледные звезды, а облака под ними прорывает серебристый серп луны. Наконец он развернулся и побрел обратно к маяку Сул-Скерри, поскольку уже замерз и у него не было другого выбора. Шелки постучал в дубовую дверь и немного подождал, но ему никто не ответил. Тогда он зашел внутрь и осмотрелся.

Маяк на Сул-Скерри был построен из серого гранита, слабо мерцающего на свету, а винтовая лестница проходила сквозь него подобно позвоночнику, связывая разные этажи: кладовую, жилую комнату и верхнюю каморку при фонаре, окруженную зеркалами, отчего создавалось впечатление, будто она пылает холодным огнем. Смотритель сидел на табурете, отбросив капюшон, в вязаном свитере и штанах из парусины. Он читал книгу, но шелки не мог разобрать ее название, поскольку не умел читать.

– Тебя бросили? – догадался старик, смерив юношу взглядом.

Свет лампы освещал крупные черты его смуглого лица и невыразимо печальные, но внимательные глаза.

– Следовало догадаться, – тихо продолжил он. – Видимо, твои товарищи начали что-то подозревать. Хотя все могло закончиться хуже. Выбросили бы за борт, и дело с концом. Как знать – может, испугались гнева океана. Моряки – народ суеверный. Или испугались меня, смотрителя маяка, который не дает им разбиться о камни. Как бы я не узнал, что сотворили с моим сородичем, и не погасил свет на маяке.

– Я не могу здесь оставаться, – объяснил шелки. – Мне надо вернуться на острова за моим ребенком. Наверняка у вас есть лодка, хотя бы рыбацкая…

Старик пожал плечами.

– Ты их уже не догонишь. Да, есть у меня одна лодка. Совсем простенькая, маленькая. Я хожу на ней рыбачить и ловить омаров. Впрочем, будь у меня и большая шхуна с парусами, ты бы все равно не нагнал «Кракен». Он уплыл уж какое-то время назад и в любом случае придет в порт раньше тебя. Тесть расскажет все как было твоей жене, а она разрежет шкуру, как когда-то сделала моя, и покрестит ваше дитя в деревенской церкви, и вы с ним уж никогда не вернетесь в тюлений клан. Я ведь уже видел, как это бывает, и еще не раз увижу за свою долгую-долгую жизнь. То было мое проклятие, моя тяжелая ноша, а теперь будет и твоя.

Шелки не желал его слушать.

– Должен быть выход, – не сдавался он. – Должен быть способ уплыть со шхер!

Смотритель отложил книгу и заговорил участливым, но не терпящим возражений голосом.

– Его нет. Разве что на следующем корабле, который привезет мне товары через три месяца. К тому времени твоего ребенка уже покрестят, и он больше не сможет плавать вместе с шелки. Забудь о нем и смирись с тем, что уготовила тебе судьба. Оставайся со мной на Сул-Скерри. В жизни смотрителя маяка есть и свои радости. За многие годы я собрал немалую библиотеку и быстро научу тебя читать. Научу и языку тюленей, и зову ту́пика и водореза. Я уже стар, и мне нужен кто-то молодой на смену. Ты продолжишь мою работу и научишься быть благодарным за то, что имеешь.

– Ни за что, – отрезал шелки. – Либо я покину эти шхеры, либо умру.

Он набросил капюшон из волчьей шкуры на голову, сбежал вниз по ступеням и поспешил на берег, у которого играли серые тюлени, и окликнул их. Его крик разнесся по мерзлому океану, но вместе с памятью шелки лишился и своего родного языка. Тюлени различили ярость и напряжение в его голосе, но не поняли смысла слов и потому держались на отдалении. Юноша затих, и сердце его болезненно сжалось от отчаяния. Он не знал о том, что мог проронить пять слезинок в океан и призвать других шелки, да и в пелене гнева ему было не до слез.

Шелки из клана Серых Тюленей все еще следовала за «Кракеном», не подозревая о том, что ее друга бросили на шхерах, и не слышала его зова. Бедняга продолжал кричать, пока не охрип и голос его не стал сухим и грубым, как вымытые на берег доски после крушения корабля. Никто не пришел к нему, а когда он уже сдался и повернулся к маяку, то обнаружил, что рядом стоит смотритель и наблюдает за ним.

– Говорил же – ничего не выйдет. Смирись, как это сделал я, и прими свою новую жизнь в изгнании.

Шелки отчаянно помотал головой.

– Я лишился воспоминаний, но к вам они вернулись, и вы можете позвать наших собратьев.

Смотритель горько усмехнулся.

– О, я могу, но это еще не значит, что они придут, ведь я запятнал себя своей же глупостью.

– Попытайтесь, – взмолился шелки. – Прошу вас, хотя бы попытайтесь! Помогите мне и моему дитя избежать вашей судьбы!

– Так и быть, – сдался старик и, тяжело вздохнув, воззвал к своему народу на языке серых тюленей.

Долгий, одинокий зов разнесся над мерзлыми камнями, будто вой железа на наковальне. За ним последовал еще один и еще. Смотритель взывал к своим братьям до самого утра, пока безрадостный рассвет не поднялся над мрачным морем. Юная шелки услышала его, и подплыла к причалу в своем тюленьем облике, и воззрилась на старика нежными темными глазами. Шелки слушал их разговор на языке, который больше не понимал, и не находил себе места от волнения. Затем она развернулась и, взмахнув хвостом, исчезла в хмурых ледяных водах.

– Что она сказала? – нетерпеливо спросил шелки.

Смотритель вздохнул.

– Что есть один способ, но очень рискованный. Синяя соляная тропа таит в себе много опасностей. Она покрыта льдом, и на ней повсюду встречаются хищники. Лучше остаться здесь, в безопасности, чем ставить на кон свою жизнь ради призрачной надежды.

– Но если есть надежда, хоть крошечная искорка, я обязан рискнуть, – настаивал шелки.

Старик снова вздохнул.

– Что ж, хорошо. Я положу в свою маленькую лодчонку как можно больше съестных запасов и дам тебе самую теплую одежду, что у меня есть. И, конечно, крепкие мешки из промасленной ткани, чтобы хранить ее в них. Приходи сюда через час, и ты увидишь путь, который сам избрал.

Шелки поступил, как было велено, и спустя час вернулся в назначенное место. У причала на волнах покачивалась простая деревянная лодка, нагруженная пухлыми одеялами, бутылями и свертками из непромокаемой ткани. Весла были аккуратно убраны, а на носу висел моток бечевы.

– Еще не поздно передумать, – посоветовал смотритель. – Я снабдил тебя всем, чем только мог, но плавание твое будет опасным. Если лодка перевернется, ты умрешь от холода раньше, чем задохнулся бы под водой, и мокрая одежда утянет тебя на дно.

Шелки не слушал его предупреждения. Он смотрел на сердитое море, белую пену волн, плавающие на поверхности льдины. А под ними различил знакомый силуэт юного полярного кита, рассекающего пепельно-серые воды.

– Это дочь китов, которую ты пощадил, – объяснил смотритель. – В благодарность за твою доброту она поможет тебе и отвезет твою лодку так далеко, как только сможет, но затем ты должен будешь сам искать дорогу. Да благословят тебя боги соляной тропы!

С этими словами он скрылся за дверью маяка, и шелки остался наедине с дочерью китов. Он спустил лодку на воду и зацепил бечеву за челюсти огромного животного, а затем устроился на дне своего судна, чтобы отдохнуть и набраться сил перед предстоящим морским путешествием.

У Народа было особое выражение для описания того момента, когда пораженный гарпуном кит пытается спастись и утягивает за собой охотничью шлюпку, – «катание на водных санях». То же самое чувствовал шелки, которого кит вез по мерзлой синей соляной тропе, будто по снегу. То была лихая, тряская езда среди плавающих на воде льдин, способных всего за один удар разнести рыбацкую лодчонку на щепки.

Шелки не мог никак управлять судном, разве что перекатываться с одной стороны лодки на другую, чтобы перенести вес с левого борта на правый и обратно. Дочь китов быстро и ловко огибала ледяные глыбы, и юноша едва успевал отталкивать их веслом. Соленые брызги летели в лицо, и зеленые волны, омывающие судно, поднимали облака ледяных осколков.

Лодчонка катилась по воде, то приподнимаясь килем вверх, то заваливаясь набок. Шелки держался изо всех сил, чтобы не выпасть. Теплая одежда скоро промокла, и руки в перчатках из волчьей шкуры ныли от холода. Путешествие все продолжалось, и лодку мотало из стороны в сторону. Шелки ничего не оставалось, кроме как приноровиться улавливать движения дочери китов, и наконец он подстроился под ее ритм. Нос щипало от морской соли, волосы сбились в колтуны, пальцы онемели, но, несмотря на все неудобства и страх, юноша чувствовал себя удивительно счастливым.

А вскоре шелки осознал, что его «молчаливая» подруга вовсе не так молчалива: за шумом волн можно было расслышать ее грустное пение. Со временем он начал различать и другие голоса, высокие и низкие, порхающие под водой, словно причудливые морские птицы. Другие киты присоединялись к мелодии из своих тихих глубин, и общий хор сливался в единую песню, красивую и печальную.

Время шло, дочь китов замедляла ход, а шелки замечал перемены вокруг. Льдины встречались реже и реже, а затем и вовсе пропали. Вместо них в чистой воде стали плавать огромные медузы-корнероты с телами округлыми и бледными, как персики ранним летом. Они не представляли для шелки опасности и мирно скользили под волнами со всей величественностью королей и королев подводного мира.

Лед больше не грозил разбить лодку, и шелки погрузился в сон, полностью доверившись своей проводнице. Он завернулся в промасленную ткань, устроился на корме, и легкое покачивание лодки быстро его убаюкало. Ему снились киты, подводный мир и счастливые серые тюлени под ярким солнцем. Он открыл глаза ближе к ночи, когда над ним развернулось полотно северных огней, подобно волшебной радуге. Под ним еще слышалось пение китов, и юноше показалось, будто он чувствует зов глубин океана, смутно знакомый…

В свертке на носу лодки нашлись вяленая рыба, ржаной хлеб и сыр. Эти припасы разожгли аппетит шелки, и он быстро насытился, запив еду горячим чаем из фляги, тоже оставленной для него смотрителем. После этого ему стало чуть теплее, и он снова задремал, а проснулся уже утром.

Следующий день прошел достаточно спокойно, и «катание на водных санях» было уже не таким скоростным и отчаянным, как накануне. Лодка слабо покачивалась, и шелки лежал на дне, прикрываясь от соленых брызг непромокаемой тканью, утолял голод припасами, которые собрал для него смотритель маяка, и наслаждался звуками моря: свистом ветра, плеском волн, далекой песней полярных китов.

Из-за облаков показалось солнце, и даже слабый его свет грел шелки душу. Зима постепенно сменялась весной, и холод, многие месяцы сжимавший эти края в своем железном кулаке, терял силы. За лодкой увязались дельфины: они прыгали и ныряли в волнах, оставляя на темно-зеленой поверхности океана след из пузырей. На пути шелки встречались огромные, как целые стога сена, медузы «львиные гривы». И медузы мелкие, проносившиеся мимо почти незаметно. А были и такие, которые светились подобно фонарям во мраке. Серебристые косяки сельди мерцали под водой, а в небе кружили чайки. За день мимо лодки проплыло два семейства гринд и группа китовых акул, медленно и неслышно скользящих под поверхностью воды. На больших валунах и шхерах собирались разные виды тюленей: серые, пестрые, обыкновенные, гренландские. Они отдыхали на покрытых водорослями камнях, общались друг с другом, лениво плескались рядом с лодкой. И невозможно было угадать, есть среди них шелки или же это все простые жители открытого моря. От этого юноше становилось особенно горько: он настолько все забыл, что даже не узнавал своих сородичей.

Правда, шелки заметил одну самку серого тюленя, которая наблюдала за их лодкой с тех пор, как они вошли в более южные воды. Метки на ее шкуре казались ему смутно знакомыми, и он гадал, не та ли эта девушка, что пришла к нему на «Кракен». Он не мог знать этого наверняка, но ему нравилось так думать, и благодаря ей шелки чувствовал себя спокойнее. Даже высматривал ее и пытался звать, но она держалась поодаль.

Дочь китов тем временем все тянула за собой лодку, рассекая уже более теплые воды и питаясь проплывающей мимо селедкой и макрелью. Шелки заметил, что сам воздух как будто стал мягче, а это был верный признак весны. С нею пришла и свежая искра надежды – надежды на то, что он успеет спасти новорожденное дитя и вернуться вместе с ним к своему клану. Дни шли один за другим, и лодчонка уверенно приближалась к гавани.

На восьмой день запасы еды и питья уже почти иссякли, но шелки заметил на синем горизонте знакомый силуэт. Китобойное судно с косым треугольным парусом могло принадлежать кому угодно из Народа, но шелки сразу понял, что это «Кракен», и у него не было ни тени сомнений. Он в отчаянии воззрился на шхуну, и с одной-единственной мачты корабля донесся крик, который он уже слышал не раз:

– Киты-ы-ы-ы!

Смотровой заметил полярного кита всего за пару секунд до того, как шелки разглядел парус «Кракена» на горизонте. Обычно киты не двигались по прямой среди волн, не меняя курса и не погружаясь в воду, и на корабле наверняка сделали вывод, что эта юная самка ранена или больна. Они увидели белые фонтанчики, что всегда поднимались от дыхала китов, и сразу развернулись, чтобы броситься в погоню.

Шелки поторопил свою проводницу, но он не помнил язык океана, и потому его слова не имели для нее смысла. Она все тянула свою горькую песню, позволяя шхуне подплывать все ближе. Наконец юноша не выдержал, достал нож и обрезал веревку.

– Плыви отсюда! – крикнул он. – Спасайся! Пока за тобой не пустили охотничью шлюпку!

Пускай морское создание не понимало человеческого языка, оно уловило тон голоса. Дочь китов на мгновение замерла на поверхности. Веревка соскользнула с ее огромных челюстей. Шелки увидел, как ее глаз медленно закатился в знак осуждения, а затем она скользнула под волну, и ее мощное темное тело беззвучно потонуло в серебряном следе пузырей. Лодка шелки закачалась, замерла и, потеряв свой мотор, осталась один на один с морем и отдалась его волнам.

«Кракен» приблизился, и шелки увидел лица матросов, готовых к охоте. В нос ударил запах от кипящих котлов для вытапливания сала и смрад смерти, навсегда приставший к этому кораблю. За неделю в открытом море шелки отвык от этой кошмарной вони, и его замутило. На воду уже спускалась уцелевшая шлюпка, на носу ее сидел Джон Маккрэканн в вязаной шапке моряка. При виде своего зятя он сощурил темные глаза и помрачнел, как небо зимой.

– Лучше бы ты остался там, – сказал он. – Со своими сородичами.

Шелки улыбнулся ему, но не приветливо, а с неприязнью, и китобой вздрогнул от этой улыбки.

– О чем вы? – спросил юноша, и его тесть оглянулся на команду.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем. Я должен защищать честь дочери. Мы скажем ей, что ты храбро погиб в море. Никто из нас не расскажет о ее позоре.

С этими словами он поднял свой гарпун и указал им на шелки.

– А что вы скажете о себе, китобой? – спросил юноша. – О своем позоре?

За последние дни в море шелки успел поразмыслить над словами смотрителя маяка, бабушки Флоры и девушки из клана Серых Тюленей. Разрозненные страницы книги на незнакомом ему языке наконец собрались в единую историю. Ошибка грозила смертью, но отточенная в дикой природе интуиция подсказывала шелки, что его подозрения верны. Он улыбнулся китобою, а тот взглянул на него поверх своего гарпуна и сказал:

– Мне нечего стыдиться. Я горжусь тем, кто я есть.

– И кто вы есть? Кем был ваш отец? Какому клану принадлежал? Кто дал вам ваше имя?

– Маккрэканн – старая островная фамилия, – твердо произнес китобой.

– Но что она означает на языке островов?

Джон Маккрэканн промолчал. За время, проведенное в семье Флоры, шелки изучил имена людских кланов, надеясь сблизиться с Народом, и сам знал перевод этой фамилии: «Сын тюленьей шкуры».

Тесть взглянул на него исподлобья.

– И что?

– Должно быть, ваша жена была прекрасна в молодости, – тихо произнес шелки. – Рыжая, как и ее мать, верно? Как и дочь?

Лицо китобоя застыло и превратилось в непроницаемую маску.

– Уверен, вы все помните, – продолжал шелки мерным голосом. – Ее рыжие волосы, бледную кожу – совсем не как у вас… Ведь помните, китобой? Но что было до этого?

Каменное лицо китобоя не выдавало его чувств, но кончик гарпуна дрогнул.

– Что вы помните о своих родителях? – безжалостно допрашивал его шелки. – О вашей матери, об отце? О клане Маккрэканнов? Ведь вы их помните?

Китобой медленно покачал головой.

– Скажите, есть у вашей жены кедровый сундук? И ключ на шее, на серебряной цепочке? Вы пробовали заглядывать в тот сундук хоть раз за все годы брака? А после того как ваша дочь выросла, жена передала эту семейную реликвию ей, как до этого поступила ее мать…

Китобой молчал, а его товарищи начинали беспокоиться.

– Прикончи его, – проворчал один из гребцов. – Не дай ему тебя зачаровать!

– Да-да, – согласился другой. – Пусть возвращается к своим демонам в глубине океана!

Китобой не шевелился. Его темные глаза смотрели на шелки со злобой и потрясением.

– А ваш тесть – вы его помните? Как его звали? Сáмах, «тихий»?

Китобой вновь покачал головой, но гарпун начал медленно опускаться. Тогда шелки затянул песню, которую услышал от девушки из клана Серых Тюленей:

Тут китобой взревел от душевной боли и ярости и запустил в него гарпуном.

Шелки отлетел назад, оглушенный внезапным ударом, но копье вонзилось не в него, а в лодку. Раздался оглушительный треск. Судно взбрыкнуло подобно сраженному киту, и все оставшиеся припасы полетели за борт. Шелки упал в воду, и хотя здесь она была теплее, чем у мерзлых шхер, у него сдавило грудь и из легких как будто выжали воздух.

Океан тянул его вниз, шелки пытался сопротивляться, но одежда потяжелела от соленой воды. Юноша сбросил теплое пальто и перчатки, а ботинки уже не успел. Он стремительно тонул, и звуки с поверхности доносились до него гулким эхом. Голоса казались призрачными, а скрип и лязг пронзенной лодки напоминали далекий звон колоколов. Море было зеленым, спокойным и чистым. Мимо проплыли длинные нити морской водоросли, оставляя за собой серебристые пузырьки. Шелки завороженно наблюдал за движением водорослей и за их плавной формой. Он внезапно решил для себя, что вполне способен дышать под водой и стоит ему только поверить в свои силы шелки, как те непременно к нему вернутся.

Шелки сделал глубокий вдох, закашлялся и снова поднялся на поверхность. Сейчас море не было ему другом – по крайней мере, пока он в человеческом обличье. Оно жестоко тянуло юношу на дно, словно желая задушить. Вдруг кто-то схватил его за волосы и вытащил на свет, на звук, на холод, на обозрение всем врагам…

Шелки сопротивлялся, одержимый мыслью, что лучше уж умереть в этой чистой и родной стихии, бывшей ему колыбелью, пока не услышал грубый, низкий голос своего тестя:

– Лежи неподвижно, как труп, если не хочешь в самом деле скончаться.

В сердце юноши затеплилась надежда. Так китобой поверил в его историю? Узнал песню, догадался о значении кедрового сундука?

Он обмяк, не открывая глаз, и позволил вытащить себя из воды. Его руки обвязали веревкой, а на тело надели пробковый пояс. С охотничьей шлюпки раздался жестокий смех.

– Пусть волочится за кораблем, – сказал китобой. – Пусть акулы кормятся его мясом, а морские демоны знают, что от нас лучше держаться подальше.

Он злобно хохотнул, но тут же прошептал на ухо шелки:

– Доверься мне и делай все как я скажу.

Шелки молчал и не шевелился, пока шлюпка возвращалась на «Кракен». Ему очень хотелось открыть глаза, но он не смел подавать признаков жизни. Судя по всему, у китобоя был какой-то план. Проще следовать ему и надеяться, что он проникся словами шелки. Поэтому юноша терпел, пока его везли к кораблю, а затем привязывали бечевой к якорю «Кракена» как приманку для морских чудовищ.

Ночью китобой втайне пришел освободить его. К тому времени шелки уже онемел от холода и ощущал причудливую отстраненность от всего, будто отделился от собственного тела. Пожалуй, обычный человек давно замерз бы до смерти в этой ледяной воде, но юноша еще держался за жизнь, словно кровь шелки в нем придавала ему силы.

Впрочем, он все равно ужасно ослаб к тому времени, как за ним пришел китобой. Кожа болела от любого прикосновения, и без пробкового пояса юноша непременно утонул бы. Китобой не подал виду, рад ли он тому, что его зять выжил. Только молча вытащил его из воды, отвел к бурлящим котлам на палубе и протянул сухую одежду – все в гробовой тишине.

– Я вызвался дежурить сегодня ночью, – объяснил он наконец. – Нас никто не потревожит.

Шелки открыл было рот, чтобы ему ответить, но тот рявкнул:

– Молчи! Я спас тебя ради моей дочери и ради того, что возможно – только возможно – нас связывает. И еще потому, что твоя история порождает вопросы, на которые у меня нет ответов.

Китобой протянул ему сухарь и флягу с элем. Он смотрел на зятя своими темными глазами, не мигая, пока тот утолял голод и жажду.

– Я всегда любил море больше суши, – признался он, когда шелки подкрепился. – Всегда любил охоту, шум волн, что разбиваются о бока шхуны. Соленые брызги, омывающие лицо. Я думал, кожа у меня смуглая, потому что всю жизнь я подставлял ее солнцу, всю жизнь провел на открытом воздухе. А память скверная, поскольку молодость прошла, и в этом нет ничего странного. Ну, а что до сундука – у каждой девушки на островах он есть. Они хранят там свои вещи, белье. Флоре он достался от мамы, а той – от ее матери. Что ж с того?

Он пытался говорить с пренебрежением, словно ему это все безразлично, но в голосе его читались страх и недоумение.

– Не заговаривай со мной, – попросил он. – Не говори ни слова. Даже не смотри на меня, а то как бы я не передумал и не бросил тебя за борт!

Он открыл люк, толкнул шелки в трюм и запер его. Там были еда и вода, защита от ветра и волн, но воздух пропах смертельной вонью, повсюду стояли бочки с китовым жиром и мясом, и к горлу шелки то и дело подкатывала тошнота. Он с нетерпением ждал, когда это чудовищное путешествие подойдет к концу, но никак не мог ускорить корабль. Поэтому лег на пол и попытался уснуть, надеясь, что в мире дрем к нему придут шелки. Однако той ночью и на следующий день юноше снились одни лишь кошмары, полные страха, и крови, и шума приближающейся бури.

Шли дни, а шелки все лежал в трюме «Кракена». Снаружи воздух становился слаще, несмотря на вонь из бочек. На мир, словно армия захватчика, наступала весна. Для шелки это было мучением. Он вынужден был прятаться всякий раз, когда открывался люк, а в остальное время в трюме царил полный мрак. Ему хватало еды, и он не чувствовал холода, но сильно скучал по открытому морю и россыпи звезд в небе. Порой ему казалось, что он сойдет с ума от тоски по свободе.

Три дня он терпел, слушая голоса охотников, доносившиеся из кают, и шум с палубы. Уже различал шаги, узнавал скрип брасов[1] на реях, вой ростров[2] на ветру. И, конечно, самые страшные звуки – звуки охоты. Клич смотрового, плеск воды, на которую опускается шлюпка.

И вот на третий день шелки вновь услышал зов смотрового, но корабль уже ушел из тех мест, где обитали киты, а значит, здесь увидели кого-то другого. Акулу или тюленей…

Вдруг ему вспомнились слова капитана: «Если удача нам не улыбнется, наполним трюм тюленьими шкурами по пути домой». Шелки подумал о тюленях, живших у этих островов. Наступали теплые дни, и они плыли сюда рожать детенышей. Внутри у него все похолодело от мысли о том, какая кровавая бойня их ждет.

Весь дрожа, шелки проник в отсек, ведущий на палубу. В щель он видел, как команда готовит китобойные шлюпки. Нос ему щипал соленый аромат моря. Даже несмотря на вонь в трюме, шелки не утерял своего нюха. Наоборот, в темноте тот стал лишь острее, и он улавливал мельчайшие перемены в воздухе, каждое движение волн. Сейчас до него доходил запах ламинарии, высохшей на солнце, и более насыщенный аромат фукуса пузырчатого и химанталии. Он слышал лай тюленей и понимал, что «Кракен» движется к кольцу шхер к западу от островов.

Разумеется, шелки не мог знать, что там обитает клан Серых Тюленей, но интуиция подсказывала ему, что близится страшная трагедия. Он слушал, затаив дыхание, как спускают на воду шлюпки, внимал жужжанию голосов и громким словам капитана:

– Не спешим, ребята, все делаем как следует. Чтобы за сегодня набрали три сотни шкур! Тому, кто принесет больше всех, достанется бочонок бренди.

«Три сотни шкур», – повторил про себя шелки, и перед глазами у него встали триста убитых тюленей. В основном матерей и их детенышей. Может, среди них будет и та юная шелки, что приходила к нему на палубе. «Нельзя этого позволить, – сказал он себе. – Надо им помешать». Но как остановить целую команду? Как ему противостоять в одиночку двадцати здоровым морякам?

Тут у него возникла смелая мысль. Он огляделся в трюме, который должен был ломиться от бочек самого качественного жира, но на деле был полон лишь наполовину. Все это время рядом хранилось оружие! Жир, который получили из плоти гринд, китовых акул и морских свиней. Жир, который разгорится ярким пламенем, стоит лишь его поджечь.

Зоркие глаза шелки уже привыкли к полумраку, и он принялся искать среди корабельных запасов и груза фитиль, кремень или что-нибудь еще, из чего можно выбить искру.

Наконец он нашел огниво в ящике с фонарями. Высек искру и подкормил ее хворостом. Когда пламени хватило на то, чтобы поджечь парусину, шелки смастерил факел и, кашляя от поднявшегося дыма, поднес его к бочкам жира, словно сигнальный огонь во тьме.

Все произошло быстро. Трюм стремительно наполнялся густым дымом. Шелки дождался, пока огонь разгорится как можно сильнее, а затем толкнул люк и выскочил на палубу.

На секунду яркое солнце его ослепило. Все вокруг побелело, словно он оказался среди снегов. Шелки прикрыл глаза ладонью и выбежал на нос «Кракена». Китобойная шлюпка, ломившаяся от охотников, покачивалась на волнах у шхер. Там собралась почти вся команда. Кто с копьем, кто с гарпуном, кто с дубиной. Очевидно, все надеялись заслужить бочонок бренди. На борту остались лишь капитан, старший помощник и еще двое незадачливых моряков, которым выпало приглядывать за судном, пока другие охотятся.

Увидев шелки, они замерли на мгновение. Их взгляды упали на дым, поваливший из трюма. Вдруг послышался грохот – взорвалась одна из бочек с жиром.

– Пожар! – закричал капитан. – Пожар в трюме!

Все тут же побежали за водой, чтобы потушить огонь. На шхуне всегда были готовы к пожару, поэтому держали там и шланги, и ведра, но сейчас его заметили слишком поздно. И стоило воде коснуться распаленного жира, как он разгорелся сильнее прежнего. Обломки и осколки разлетались повсюду, словно ракеты, засыпая пылающую палубу и охватывая желтым пламенем паруса. Словно все убитые киты переродились в огне отмщения, желая спалить ненавистный корабль. Котлы для сала вспыхнули подобно бумажным фонарикам. У одного из моряков загорелись волосы, другой развернулся и прыгнул за борт. Капитан посмотрел на шелки, и в глазах его отражалось пламя.

– Демон, – прошипел он и выудил из-за пояса револьвер. – Демон, – повторил он и нажал на спусковой крючок.

Либо кобура перегрелась, либо воздух был слишком горяч, но пистолет взорвался в руке капитана, лишив его кисти. От лица его тоже почти ничего не осталось, и теперь он походил на чудовище из кошмара, брызжущее кровью и мерцающее белыми костями, окруженное адским пламенем, издающее дикие вопли.

Шелки смотрел на него, пытаясь собраться с духом и положить конец мучениям безликой твари, но в следующую минуту пылающее тело рухнуло на палубу, и тогда он нырнул в холодную синюю воду и поплыл так быстро, как только мог. Моряки в китобойной шлюпке кричали и крестились, а отец Флоры молча стоял на носу лодки, сдвинув брови.

Шхуна пылала, паруса почернели и съежились, мачта обрушилась и пробила палубу, и без того уже наполовину поглощенную пламенем. Вонь от китового жира, обугленного дерева, горящих волос и плоти повисла над кораблем подобно грозовому облаку, оскверняя море, загрязняя воздух. Наконец почерневший остов медленно ушел под воду, и от него на поверхности остались лишь следы крушения – обгоревшие доски и обломки.

Шелки наблюдал за умирающим кораблем с ближайших шхер. Он дрожал в промокшей одежде, но лицо его было холодным и словно каменным, как морские валуны, на которых он нашел спасение.

К тому времени как судно полностью исчезло под волнами и все затихло, солнце – еще редкий гость в этих северных краях – уже опустилось за горизонт. Небо окрасилось в мертвецки-зеленый, и в нем собрались тучи. Воздух же постепенно очистился.

Шелки сидел на облепленных водорослями камнях. Рядом лежали тюлени, вовсе не потревоженные и не испуганные. Они словно понимали, что охотники из желтой шлюпки больше не могут им навредить.

Они держались группками по двое и по трое, охраняя своих малышей. Шкура у них лоснилась от жира, а проникновенные карие глаза вбирали в себя картину крушения.

Моряки угрюмо смотрели на шелки. Некоторые проклинали его себе под нос, называя демоном, но голоса у них дрожали. Кто еще, если не демон, мог заручиться помощью кита? Вынести все мучения, которым его подвергали? Выжить после того, как его бросили на Сул-Скерри, привязали к корме на съедение акулам, а теперь и вовсе погубить их шхуну вместе с капитаном, старшим помощником и двумя моряками, оставшимися на борту? Это не объяснить иначе как демонической магией. И хотя моряки были вооружены, они не подняли на него ни гарпуна, ни копья и со страхом смотрели на шелки в гробовом молчании.

– Это за то, что мы угрожали его народу, – сказал один из них.

– Это за то, что мы бросили его на Сул-Скерри, – сказал другой.

– Это за то, что мы посадили его в корабельный карцер, – сказал третий, медленно поднял оружие, но затем уронил его молча в воду.

Один за другим охотники побросали дубины и копья за борт. Лишь китобой прижимал гарпун к груди, глядя на шелки. А затем молча вытянул руку и бросил свое оружие в чернильные воды океана. Раздался громкий всплеск, и гарпун, блеснув на прощание, скрылся под водой. Шелки поднялся и вытянул руку перед собой. Моряки, не говоря ни слова, подвели к нему шлюпку и пустили его на борт.

Они подняли маленький парус и повели лодку в ночь. Между собой переговаривались шепотом, на шелки бросали косые взгляды, а его тестя будто не замечали. Сейчас в Джоне Маккрэканне видели предателя, пустившего демона на корабль. Предателя Народа и своей семьи на борту. Поэтому и ему, и его зятю выказывали презрение.

Они плыли на восток. Порой ветер дул в паруса, а иногда приходилось работать веслами. На небе высыпали звезды, и море было словно шелковое полотно. Никакие опасности не встречались им по пути: ни подводные камни, ни шторма, ни чудища глубин. Наконец горизонт расцвел восходом, и они увидели землю и поняли, что скоро будут дома.

Весна на островах и печальна, и сладка. Недолго, но буйно цветут колокольчики, вереск, примулы и боярышник. В скалах распускаются розовые бутоны армерии приморской, а в болотах – пушица. Однако весна коротка – и, только вырвавшись из-под снега, умирает в объятиях лета.

В этом году весна пришла подобно раскатам грома: внезапная, мрачная, грозная. Ребенок вырос в чреве Флоры и начал властно пинаться, спеша выйти наружу. День возвращения «Кракена» приближался, и Флора искренне надеялась, что муж успеет вернуться к рождению сына, хотя ее мать втайне рассчитывала покрестить младенца до этого.

– Его надо назвать сразу, как только он родится, – твердила она. – Ребенок без имени призывает шторма и создания тьмы.

Разумеется, истинная причина была иной. Шелки не могли забрать свое дитя, если его уже покрестили. Об этом ей рассказала ее собственная мать перед рождением Флоры. Старушка и сейчас прибыла на острова, чтобы помочь принять роды. Внучка встретила ее тепло, но про себя гадала, знает ли бабушка правду об отце ребенка. Впрочем, та и словом не обмолвилась ни о шелки, ни о своем зяте. Лишь помогала по дому, готовила, убиралась и давала советы беременной.

Тем временем Флора подбирала имя для сына, чтобы можно было покрестить его сразу после рождения. Арран, что значит «высший»? Фергус, «могучий»? Или Койнах, «красивый»? А может, Донал, «властитель миров»? Флора считала, что имя ребенка должно отражать его благородное происхождение, давать ему чувство гордости и возвышать клан Маккрэканнов. Ей даже в голову не приходило, что это может оказаться девочка, поэтому она очень удивилась, когда первого мая вместо маленького принца родила принцессу, но, несмотря на это, сразу ощутила сильный прилив любви к новорожденной.

Флора Маккрэканн не знала другой любви, кроме как построенной на ее условиях. Она любила отца и мать, но все же не чувствовала, что достаточно с ними близка. Возлюбленный Флоры отчасти укротил ее необузданное сердце, но затем она поработила его и превратила в подобие домашнего питомца, к которому не испытывала ничего, кроме привязанности. И вот впервые в жизни Флора Маккрэканн полюбила искренне, по-настоящему. Все в ее дочери было очаровательно, от кончика носа до рыжих кудряшек. Девочка оказалась капризной и своевольной. То отказывалась брать сосок, то кричала, требуя молока.

– Сложный ребенок, – сказала мать Флоры. – После крещения присмиреет.

Сама Флора полюбила дочь такой, какая она есть, и не хотела ее менять даже ради своего удобства. Возможно, поэтому она не спешила с крещением и ждала возвращения «Кракена». Так или иначе, девочка еще оставалась безымянной, когда желтая шлюпка с выжившими моряками причалила к берегу.

Они плыли сорок восемь часов без перерыва, изнывали от голода, жажды, холода и страха – все, кроме шелки, окруженного молчанием. Правда, когда их путешествие подошло к концу и они пришли в родную гавань с единственным сокровищем – своей жизнью, – моряки начали роптать. Вспоминать о бочках с жиром, шкурах и бивнях, потонувших вместе с кораблем. Джон Маккрэканн выглядел несчастным и осунувшимся. Пожалуй, у него была на то причина. Ведь именно он не дал шелки утонуть и он взял его с собой на «Кракен». Члены команды быстро пришли к тем же выводам и теперь, когда главная опасность была уже позади, не стеснялись высказываться против бывшего друга.

– Маккрэканн привел на борт лежня, а тот принес беду, – сказал один.

– Он всем нам должен, – добавил другой. – Из-за него мы все потеряли заработок.

– Да его зять, наверное, вовсе не человек, – пробормотал третий, тайком изобразив жест против сглаза.

Несмотря на ропот, никто из моряков не смел смотреть на врага. Они выглядели мрачными и злыми, но все отводили взгляд. В то же время китобой не сомневался, что слухи быстро разлетятся по островам и все узнают: он предал своих товарищей ради чужака.

– Мы больше не сможем здесь оставаться, – сказал он шелки по пути к дому. – На рынке откажутся покупать товары моей жены, моей дочери будут сторониться в церкви. Что же я натворил? Разрушил свою семью, свою жизнь, которую так долго строил. Зачем я прислушался к тебе и твоей страшной сказке?

– Вы поняли, что это правда, – ответил шелки. – И в глубине души всегда знали, что вы – дитя океана.

Отец Флоры упрямо покачал головой.

– Мне нравилась эта работа, но моя любовь к морю еще не значит, что я один из вас.

– То есть вы признаёте, что вам известно, кто я такой?

– Безумец, – отрезал китобой. – Безумец и убийца.

При этом он не смотрел шелки в глаза, а голос его звучал низко и хрипло.

– А что по поводу кедрового сундука на замке?

– А что по его поводу? – отозвался китобой. – У всех женщин есть бельевой сундук. Это ничего не доказывает. Я доверяю своей жене.

– Так покажите, что я ошибаюсь, – с вызовом произнес шелки. – Загляните в него. Если там есть тюленья шкура, коснитесь ее, и к вам вернутся воспоминания. Тогда вы поймете, что вас обманули. Забрали вашу жизнь и вашего ребенка – ибо Флора стала бы одной из нас, если бы ее приняли в клан еще младенцем. А теперь и мое дитя ждет та же страшная судьба…

Китобой тяжело вздохнул.

– Довольно. Я проверю сундук. Если найду там что – на месте и решу, как поступить.

С этим он погрузился в мрачную тишину, и шелки уже никак не мог его разговорить. Они выбрали длинную дорогу и подошли к дому на холме ровно в тот момент, когда зазвенели церковные колокола.

Путешествие шелки выдалось длинным и странным. Ему тяжело пришлось на борту «Кракена», а возвращение на острова оказалось и того тяжелее. Здесь, на тропе, ведущей к дому, он втайне надеялся на то, что во всем ошибся, и Флора ни в чем не виновата, и его подозрения не верны.

Все-таки смотритель маяка отчасти обезумел от одиночества, горя и злобы. Тогда, среди тюленей и шхер, его история казалась логичной, но на суше представлялась чистой выдумкой – даже самому юноше. Разве шелки могут существовать? А та девушка из клана Серых Тюленей всего лишь привиделась ему от изнеможения и отчаяния. Той ночью он замерзал от холода и не мог мыслить здраво, и не было ничего удивительного в том, что воображение сыграло с ним злую шутку.

Шелки почти переубедил себя к тому времени, как подошел к дому китобоя, окруженному весенними цветами. Тропу на склоне холма окружали розовая армерия, фиолетовая смолевка, ирис и нивяник, желтый утесник и примулы, сиреневые стебли горошка. Шелки еще не видал такого обилия цвета, и, когда на порог вышла Флора во всем белом, как в день их свадьбы, проведенное на «Кракене» время показалось ему всего лишь далеким ночным кошмаром.

За ней стояла мать, а за ее плечом – бабушка. Обе в лучших нарядах, с убранными под кружевные чепчики волосами. Старуха оделась в черное, ее дочь – в серое. Флора в белом платье держала в руках младенца, закутанного в тюленью шкуру и наряженного в длинную льняную сорочку…

Флора наконец поддалась на уговоры и решила дать дочери имя. Удивительно, как матери удалось на нее повлиять и посеять зерна сомнения, даже не упоминая о шелки и не говоря открыто о том, что должно было остаться в тайне.

– Без имени твое дитя будет в опасности, – объясняла она. – Оно станет легкой добычей для голодного кочующего народа. Ее отберут, похитят у тебя, и ты больше никогда ее не увидишь!

Флора постепенно смирилась с тем, что может защитить свою дочь лишь крещением, и теперь, при виде вернувшегося мужа, сама поняла, как затянула с решением. Она прижала дочь к груди и пообещала себе, что никому не отдаст эту малышку, которую любит больше всего на свете, – ни шелки, ни клану Серых Тюленей, ни даже самой госпоже Смерти.

Она улыбнулась мужу, хотя сердце ее бешено колотилось от страха, и воскликнула:

– У нас родилась дочка, любовь моя! Смотри, она вся в отца. Как тебе имя Гормлет, что значит «принцесса»? Или Мойра, «морская звезда»?

Шелки застыл в неуверенности. Медленно обвел взглядом младенца в руках Флоры, белую сорочку с вышивкой и кружевом… Ведь это, наверное, одежда для крещения? А в деревенской церкви звенят колокола…

– Я опоздал? – вскричал он. – Не успел на крещение?

Флора снова ему улыбнулась.

– Что ты, я знала, что сегодня вы возвращаетесь в порт. Услышала от одного возничего в гавани. Мне очень приятно, что ты здесь и поможешь выбрать имя для нашей очаровательной дочери.

В эту минуту Флора Макгилл искренне верила в свои слова. Мечта об идеальной семье затмила собою все страхи и подозрения, что пробудила в ней мать. Она посмотрела на своего мужа и уловила в его глазах ту дикую искру, что горела в них раньше, и от этого в ней самой вспыхнуло погасшее было пламя.

Шелки подумалось, что сейчас Флора особенно прекрасна. У него вновь появилось желание отмахнуться от всего, что он узнал, нырнуть в уже привычную жизнь, словно тонущий человек в волну, сдаться слепому неведению. Здесь у него были дом, красивая жена, добрая семья. Он мог быть счастлив… Или, по крайней мере, удовлетворен тем, что имеет.

Один взгляд на младенца, завернутого в тюленью шкуру, развеял эти мысли. Юношу охватила уже знакомая ему лихорадка, и тошнота подкатила к горлу. Разве не чудовищно уложить его дитя в шкуру тюленя? Не ему ли, шелки, она принадлежит? Он потянулся к ней дрожащей рукой, чтобы коснуться мягкой шерсти…

Однако воспоминания не вернулись к нему, не пришло желанного прозрения. Это была всего лишь обычная шкура. Шелки ощутил одновременно и облегчение, и разочарование. Он хотел знать наверняка, где правда, а где ложь, оставить все переживания позади. Ему бы лишь заглянуть в сундук, проверить, хранится ли там его шкура…

Флора носила серебряный ключ на шее, как талисман, но шелки обратил внимание, что у ее матери и бабушки были точно такие же ключи, мерцавшие под кружевными воротниками. У старухи он висел на черной кружевной ленте, у матери – на крепком сером шнурке. Ему никак не забрать ключа, не вызывая подозрений, но все ответы на его вопросы хранятся в кедровом сундуке. А без них было бы неразумно прерывать обряд крещения. Вдруг он ошибся? И девушка из клана Серых Тюленей солгала ему? И там нет никакой шкуры и он просто все придумал?

– Мы сильно устали и замарали одежду в плавании, – наконец сказал шелки, обращаясь к жене. – Позволь нам отдохнуть немного и переодеться, и мы присоединимся к вам на церемонии.

Флора внимательно посмотрела на мужа.

– Что ж, хорошо, мой милый. Встретимся в церкви и вместе отпразднуем крещение.

Жена китобоя слушала их с нетерпением. Ей хотелось скорее покрестить младенца, чтобы закрепить его за Народом. Слухи быстро разлетались по острову, и она уже знала обо всем, что произошло на «Кракене». История для нее была не то чтобы новая, и мать Флоры догадалась, что их мужья вот-вот узнают правду, что они стремятся заглянуть в кедровый сундук. Что же тогда станет с той жизнью, которую она для себя построила? Как повернется судьба ее маленькой внучки?

Тут она вспомнила о бабушке. Если та останется дома, им ничего не грозит. И в любом случае старуха отвлечет мужчин разговорами, пока идет крещение, а это самое главное. Все-таки юношу из клана шелки найти несложно, а вот лишиться внучки было бы страшной потерей для семьи. Поэтому она дала знак своей матери, чтобы та приглядывала за домом, и поспешила за дочерью к церквушке на холме, где священник уже ждал дитя, готовый навсегда связать его с Народом.

Шелки с тестем остались в компании бабушки Флоры, и старуха с насмешкой наблюдала за тем, как они беспомощно переглядываются.

– Да, – сказала она, – как много надо принять решений! Белая рубашка или черная? Шапка из тюленьей шкуры или непокрытая голова? Мужчины ведь самолюбивы и тщеславны, особенно те, что вышли из моря. При этом их легко обвести вокруг пальца. Так было и так будет всегда.

Шелки взглянул на нее и улыбнулся.

– Решение может быть только одно, старая матушка. Отдайте мне серебряный ключ, который носите на шее на цепочке, а вместе с ним – мою тюленью шкуру.

Она рассмеялась.

– Поздно ты спохватился, сынок. Я же тебя предупреждала: не просто так это называют брачными узами. А ты не послушался и попал в ловушку. Да, знавала я как-то мужчину, похожего на тебя. Красивого, упрямого, безрассудного и гордого. Он подарил мне дочь, но оставил нас одних. Выходцы моря всегда были вероломны. Поэтому мы и берем что можем и храним свои тайны, ведь что еще нам остается в мире, которым правят мужчины по своим законам?

– Вы искалечили его жизнь, – сказал шелки.

– А как он искалечил бы мою? – с нажимом произнесла старуха. – Для него и ему подобных я была всего лишь нянькой и кормилицей. Он забрал бы нашу дочь и отдал ее морскому народу. Может, даже заплатил бы мне золотом, как у них это принято. А потом я уже не узнала бы ее шкуру среди тех, что лежат на торговых лотках в рыночные и праздничные дни. Все мужчины одинаковы – что на суше, что в море, – добавила она, вскинув подбородок, и ее глаза зажглись внезапно яростью. – Вы принимаете все женские дары – ее тело, любовь, ребенка – и при этом все равно жаждете свободы…

Шелки вздрогнул от этих слов, но все же не отвел взгляд.

– Дай мне ключ, старуха, а не то я отберу его силой.

– Конечно, – сказала она, – мужчины так все и решают – силой. Что ж, бери, если тебе так хочется, но попомни мои слова, человек моря: о чем-то лучше и забыть.

Она выудила серебряный ключик из кружева на шее, передала шелки и последовала за ним в пустой дом, все еще пылая гневом. Китобой шел за ними, вверх по ступеням навстречу кедровому сундуку, таившему в себе много секретов.

Сундук был старый, потемневший от времени, но еще окутанный слабым ароматом кедра и лаванды из саше, вшитых в подкладку. Внутри обнаружилось свадебное облачение Флоры из шкур бельков, под ним – наряд матери из тяжелого атласа, обитого мехом, а еще ниже – платье бабушки, настолько старое, что кружево в нем походило на осенние листья, а шелк – на древние страницы Библии.

Старуха покачивалась в кресле-качалке у очага и наблюдала за тем, как мужчины роются в сундуке.

– В нем я выходила замуж, – сказала она. – Такое чувство, будто с тех пор прошел уж целый век, но все же была я когда-то невестой, и причем вполне счастливой… Пока мой муж меня не предал.

– Он вас не предал, – возразил шелки. – Но не смог выдержать страшной правды.

Старуха пожала плечами.

– У него был выбор. Как и у вас: можете уберечь свою нынешнюю жизнь, а можете от нее отречься. У вас обоих есть и жена, и дочь. Неужто вы пожертвуете всем этим ради призрачной гордости?

Шелки ее не слушал. Он осторожно доставал из сундука все ткани, что там лежали: свадебные платья, скатерти, вышитые салфетки, нижнее белье. На самом дне обнаружился сверток из тонкой бумаги, а в нем – тюленья шкура, нежная как летний день, серая как морской туман. Юноша с нетерпением развернул сверток, но ничего не ощутил, коснувшись этой шкуры. К нему не вернулось ни одного воспоминания. Значит, она принадлежала не ему. Тогда китобой протянул руку и провел ладонью по мягкой шерсти…

– Я предупреждала, – напомнила бабушка Флоры с хитрой улыбкой.

Джон Маккрэканн стиснул свою шкуру в пальцах и отшатнулся, тяжело дыша. В эту минуту несчастный выглядел так, словно переживал невыносимую боль или же, наоборот, несказанный экстаз. Он пытался заговорить, но не мог; хотел повернуться, но не мог. Затем Джон Маккрэканн взглянул на старуху, упал на колени перед сундуком и горько, громко заплакал. Шелки ощупал дно в поисках второй шкуры, но ее там не было. Внутри остались лишь пара засохших стебельков лаванды и одинокий носовой платок.

Бабушка Флоры улыбалась, покачиваясь в кресле.

– Моя дочь всегда была сентиментальна. Даже закутывалась в эту шкуру, когда ее муж уходил в море. Я не раз ей советовала разрезать ее на куски, чтобы уж больше не беспокоиться, но она у меня упрямица и считает, что все знает лучше своей матушки.

– Где моя шкура, старуха? – спросил шелки дрожащим голосом.

– Как знать? Моя дочь плохо умеет шить и ничего дельного у нее не получилось бы, а вот Флора – она мастерица…

У шелки перехватило дыхание.

– Что она сделала с моей шкурой?!

Бабушка молчала, все раскачиваясь у очага, а китобой потерял дар речи от наплыва страшных воспоминаний. Тридцать лет он прожил с Народом. Тридцать лет охотился на своих сородичей. Тридцать лет питался их плотью. Джон Маккрэканн закутался в свою шкуру, обливаясь слезами. Он раскаивался в том, как предал родной клан, в том, с каким наслаждением убивал жителей моря, как жил в блаженном незнании. Он горевал о том, как оборвались тридцать лет мирного брака, и нежные чувства отцовства, и гордость за то, что он снабжает всем необходимым свою маленькую семью…

Старуха смотрела на него с жалостью и состраданием.

– Я ведь говорила – ничего хорошего из этого не выйдет. Видишь, – добавила она, обращаясь к шелки, – от чего мы тебя уберегли? Предав свой род, уже нельзя надеяться на прощение. Предав семью, уже не можешь в нее вернуться. А что остается от такого человека, отвергнутого всеми? Куда ему пойти? Впрочем, у тебя еще есть выход. Шанс на жизнь. Воспользуешься ты им или нет?

– Где моя шкура, старуха? – повторил шелки.

Она пожала плечами.

– Ох уж эти мужчины. Все так горды и глупы. К чему она тебе сейчас? Подумай о своей дочери, выходец моря. О жизни, которой хочешь для нее. Что ты ей подаришь? Любящую семью и заботу? Или расколотый очаг – одинокую мать, пропавшего отца?

– Где моя шкура, старуха? – в третий раз спросил шелки.

Бабушка Флоры вздохнула и покачала головой, словно дивясь его упрямству.

– Ты серебром был скован, спасение отыщешь в серебре.

– Но что это за серебро, если не ключ от сундука? – спросил шелки.

Старуха ему не ответила, и он бросился обыскивать все вокруг: шкафы, комоды, ящики на кухне, – перебирать всю посуду.

Однако дом китобоя был беден, и в нем не нашлось ничего из чистого серебра, кроме пары безделушек на туалетном столике Флоры.

– О чем вы говорите? – снова обратился шелки к ее бабушке. – Отвечайте, а не то я сверну вам шею!

Старуха покачнулась в кресле и с неприязнью взглянула на юношу.

– Тебя должна беспокоить не моя шея, а музыка церковных колоколов, – сказала она, сверкая темными глазами, и шелки вдруг осознал, что их намеренно сюда заманили, отвлекли разговорами, пока дитя несли в церковь. Сколько же времени он потерял? Началось ли уже крещение?

– Что ты выберешь? – вопрошала старуха, раскачиваясь в кресле и сухо посмеиваясь. – Шкуру или крещение? Свою жизнь или жизнь дочери?

Шелки сбежал по лестнице вниз. Он распахнул дверь и помчался по крутой тропе, а смех старухи звенел у него за спиной.

– В серебре! – повторила она скрипучим голосом. – В серебре твое спасение!

Шелки уже спешил к церкви, в которой только-только начинали звенеть колокола, и никто больше не слушал старуху, кроме разве что Джона Маккрэканна, все еще рыдавшего над сундуком.

Церковь находилась в небольшом каменном здании с одиноким деревянным шпилем. Узкие витражные окна пропускали совсем мало света, и повсюду горели свечи, наполняя зал нежным мерцанием. Желтые блики играли на серебряных сосудах, выставленных в ряд на алтаре, и на лицах гостей (их, впрочем, на скамьях собралось немного, поскольку новости о затонувшей шхуне уже разлетелись по маленькой общине).

Флора в белом наряде, ее мать в сером и пастор во всем черном стояли у мраморной купели. Малышка спала в руках матери, уже с непокрытой головой, и шелки на секунду испугался, что опоздал.

Затем он уловил резкую настороженность в лице тещи, и в нем вновь расцвела надежда. Шелки взял себя в руки и вежливо улыбнулся.

– Надеюсь, церемония еще не началась?

Флора вопросительно взглянула на мужа.

– Ты не переоделся.

– Мне не терпелось прийти сюда, – объяснил шелки. – Надеюсь, ты меня простишь.

– А где мой муж? – спросила его теща.

– Вот-вот подойдет.

Она покосилась на свою дочь. Похоже, им обеим было не по себе. А вот пастор, который еще не слышал о том, что произошло на «Кракене», улыбнулся.

– Разумеется, мы дождемся Маккрэканна. Нельзя же позволить ему пропустить крещение его единственной внучки?

Шелки старался держаться спокойно, хотя сердце у него колотилось как бешеное, и делал вид, будто заинтересован в речи пастора, который вовсе не замечал напряженной атмосферы и продолжал благодушно вещать:

– Маккрэканны всегда были добрыми друзьями церкви. Знаете, я ведь сам крестил Флору, и мне сейчас кажется, будто с тех пор не прошло и дня. Очаровательный ребенок! Рыжие волосы матери, темные глаза отца. Пускай сначала она казалась диковатой, вы посмотрите, что за мастерица из нее выросла! Совсем недавно подарила нам великолепный запрестольный образ. Кажется, идею подала ее бабушка, но творение настолько изумительное, что могло бы украшать алтарь в самом величественном соборе страны…

Шелки заметил, как его жена вздрогнула при этих словах, и перевел взгляд на алтарь, уставленный серебром. А под сверкающими подсвечниками, дискосом, кубком и монстранцией он увидел изысканную декорацию, сделанную как будто из звериной шкуры…

В серебре твое спасение.

Он бросился к алтарю.

– Нет! – вскричала Флора.

Слишком поздно: чаши рухнули на пол, а мастерски обработанная шкура в серебряных нитях и шелковой вышивке упала в руки юноши. Стоило ему коснуться ее, как он тут же понял, что шкура принадлежала ему. Однако с нее сбрили шерсть, покрыли нитками, и красками, и тиснением для услады глаз всех посетителей местной церквушки. Несчастный взревел от горя и отчаяния, Флора с матерью побледнели, а малышка заплакала.

– Флора, что ты натворила? – прошептал шелки.

– Койгрих, прошу тебя…

– Это не мое имя! – закричал юноша в ярости и толкнул купель, уронив ее на плитку под ногами. Украденные воспоминания возвращались к нему приливной волной, и теперь он понимал, как легко его обманула возлюбленная. Каким наивным он был! Три поколения – а может, и того дольше – рыжие ведьмы с этих островов брали в рабство мужчин шелки. Смотритель маяка, китобой, а теперь и он сам пали их жертвами.

Он отбросил шкуру, надеясь пресечь волну воспоминаний, но смысла в этом уже не было. Силы шелки пропали вместе с изуродованной шкурой, и теперь ему оставалось лишь жить дальше на суше, горюя о море.

Он вспомнил все: и голос, и язык, и ритм, и переменчивый нрав океана. Вспомнил песни клана Серых Тюленей, шум волн у шхер. Вкус красной нерки, зажатой в его мощных челюстях, пение малого полосатика, танец краба-привидения на песке, крик большого кроншнепа в прибой. Сердце его болело одновременно от горя и радости.

Он вспомнил старых друзей: свою подругу из клана Серых Тюленей и тех шелки, с кем часто играл, братьев и сестер, всех своих возлюбленных и, конечно, мать – вождя клана, которая предупреждала его об опасностях суши. Вспомнил свои первые шаги в человеческом облике, наслаждение в тот момент, когда сбросил шкуру, приятное волнение от того, как наблюдал за жизнью Народа, следовал за их рыбацкими лодками, подслушивал разговоры. Вспомнил рыжую девушку на залитом лунным светом пляже, мягкие волны и теплый ветер, и его сердце сжалось от печали. Как печально закончилась их короткая сладкая история!

Последним, самым жестоким воспоминанием оказалась именно любовь: вкус соли на коже, шелк волос, прикосновение рук, смех под немыми звездами. Все эти чувства пропали вместе с памятью шелки, но теперь поднимались мощной волной, омраченной горечью и предательством.

– Зачем? Зачем ты поступила так со мной, Флора? – спросил он, повернувшись к ней.

Глаза девушки блестели от слез, но она выглядела непоколебимой, как гранит.

– Моя бабушка хорошо меня воспитала. Объяснила, что мужчины все одинаковы. Я думала, ты не такой, как все, и будешь мне верен, но ты поддался желанию вернуться в море, жестокое море с его сладкими песнями, что слышны даже за объятиями любимой. Для тебя женщина – всего лишь сосуд, дешевый и хрупкий, но я хотела нечто только свое, что никто не сможет у меня отобрать.

Гости зашептались, а шелки покачал головой.

– Ты меня использовала.

– Нет, я тебя спасла. Ты был варваром, а посмотри, как сильно изменился!

– Я предал свой народ, – возразил шелки. – Наш народ, Флора. Ведь мы оба ему принадлежим.

Тут он передал ей истории китобоя и смотрителя маяка, и глаза Флоры округлились, но сразу же стали холодными и жесткими, как слюда.

– Во мне нет твоей крови. Мы с моей матерью – коренные жители островов.

Ее мать отвела взгляд и закусила губу. Встревоженный пастор пытался успокоить прихожан, чьи голоса нарастали и грубели с каждой секундой.

– Твой отец вышел из клана Серых Тюленей, – безжалостно продолжал шелки. – Твоя мать пленила его, как поступила ее мать до этого. Вы обе дочери моря, лишенные своего наследства. Но я не позволю этому продолжаться и заберу свою дочь в наш родной клан.

Флора помотала головой.

– Я ее не отпущу!

Она повернулась к пастору и взмолилась, глотая слезы:

– Покрестите мою малышку, спасите ее!

– Не могу, – сказал священник. – Мы не имеем права крестить ребенка, если отец из клана шелки уже принял ее как свою.

Флора вздернула подбородок.

– Нет! Он не способен вернуться в море без своей шкуры! Как он заберет нашу дочь, если не может растить ее там?

«Она права», – подумал шелки. В чем смысл этих воспоминаний, если ему уже никогда не вернуться к своему народу? Как он будет учить малышку традициям серых тюленей, как будет защищать ее?

Флора ощутила свое преимущество и с вызовом взглянула на шелки.

– Моя дочь принадлежит мне и будет жить с теми, кто ее любит. Она не нужна морскому народу, а мне нужна – как воздух!

Вдруг с порога послышался тихий мужской голос. Китобой стоял на входе весь в слезах, но глаза его были чисты и полны сокровенных знаний. Под рукой он держал свою шкуру из кедрового сундука.

– Но как же само дитя? Что нужно ей?

Флора крепче прижала к себе дочь.

– Ее мать и семья! Любовь и надежный дом. Все это могу ей дать лишь я.

Джон Маккрэканн улыбнулся. Взгляд его был печальным, но голос сильным.

– Понимаю, дочь моя. Впервые за много лет я могу тебя понять. Но скажи, ты хочешь видеть свою малышку такой, какая она есть, или укротить ее, как до этого укротила своего мужа?

– Я не позволю ей расти среди варваров! Она не забудет меня и не оставит меня одну!

Шелки посмотрел на свою жену, дивясь ее буйному, дикому нраву. Пускай Флору забрал Народ, в ней еще бурлила кровь Серых Тюленей и горела подобно лесному пожару та страсть, что выманила юношу из глубин океана и породила их общее дитя. Шелки до сих пор тянуло к этому огню, пускай раньше он уже об него обжегся, но как совместить это пламя и зов моря?

– Разве могу я сделать выбор? – пробормотал он. – Сможет ли моя дочь жить со мной в океане? Смогу ли я оставить ее на земле после всего, что вспомнил?

Его размышления прервал Джон Маккрэканн.

– Отдай дитя мне, – предложил он. – Я обучу ее традициям водного народа, как должен был поступить с собственной дочерью. Год она будет проводить в море, а год – на суше. Так она станет ребенком обоих кланов, не привязанная ни к кому.

Флора долго молчала, а затем взглянула на шелки.

– А ты останешься растить свое дитя? Или покинешь меня, как это всегда делают мужчины?

Шелки взглянул на китобоя. Решение показалось ему разумным, пускай он и надеялся на большее. И все же оно давало ему возможность наблюдать за тем, как его дочь растет и расцветает. Но как быть с женой? Флора солгала ему, но в сердце его еще теплилась любовь. Могла ли она вновь разгореться? Ответа шелки не знал, но он заметил, что теперь Флора выглядит иначе, что в глазах ее появилась непривычная мягкость.

Наконец он протянул ей руку.

– Один год с морским народом и один с нами, на земле. Я останусь и буду следить за тем, чтобы жители островов держали слово и не пытались украсть мою дочь или насытиться ее плотью. Ты даешь мне свое обещание?

Флора задумчиво посмотрела на него, а затем пожала ему руку.

– Да. А ты мне?

– Да.

В последний раз до этого шелки бывал в церкви, когда женился на Флоре, а теперь вышел из нее новым человеком, со свободой воли, держа в руках свою дочь и бок о бок со своей женой.

Он задержался на секунду у дубовой двери и сказал:

– Мойра, морская звезда. Красивое имя.

– Что ж, тогда так ее и назовем, – согласилась Флора.

Она утерла слезы и, высоко подняв голову, вышла вслед за мужем на теплое весеннее солнце. Прихожане разошлись в полном молчании, а пастор поднял упавшие чаши на алтарь. Семья шелки спустилась с утеса на песчаный пляж, где много месяцев назад юные возлюбленные смеялись и ласкали друг друга в лунном свете. Джон Маккрэканн взял малышку, набросил свою шкуру и уплыл в облике серого тюленя вместе с бельком.

Шелки с Флорой стояли на берегу, омываемые волнами прибоя, и провожали взглядом двух шелки, исчезающих вдали. Какое-то время они еще слышали их лай за шумом ветра. А уже потом, когда их голоса затихли, шелки вновь взял Флору за руку, и они пошли вверх по тропинке, навстречу общему будущему.