Конец 1916 года. Зима. Старый Петергоф.

В казармах Лейб-гвардейского Конно-Гренадерского полка помещается 3-я Петергофская школа прапорщиков[14].

Курсовой офицер нашего взвода ведет занятия полевым уставом со всей 3-й ротой. Юнкера, недавние студенты, скучают, разбираясь в походных движениях рот, батальонов, полков, бригад, дивизий и т. д.

Вдруг раздается команда — «Встать»! «Смирно!» Входит ротный командир Подполковник Марков, кавалер Георгиевского Оружия, многократно раненый в двух войнах.

— «Господа», — говорит он, «пришли вакансии в Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка. Прошу дворян встать».

Встает человек 6 из 150 присутствующих.

— «Если желаете воспользоваться вакансиями», обращаясь к вставшим продолжает ротный, — «заявите Вашему курсовому офицеру».

«Служба дозоров», октябрь 1916 г.

«Расчистка катка», декабрь 1916 г. В центре: полковник барон В. К. де Пеленберг, полковник Марков, поручик В. И. Платицын

Представление в Запасной батальон полка

Через несколько дней я еду представляться. Мне было очень неловко[15]. Медные пуговицы начищаю до блеска, много раз проверяю всё обмундирование, одеваю «собственные» сапоги. Стригусь под машинку. Меня освобождают от занятий и я, вместе с другими юнкерами, еду в Петроград.

К сожалению, наш курсовой офицер нам никогда не разъяснял, что такое Офицерское Собрание, каковы правила Собрания, традиции, и как принято там себя держать. Вообще нам никогда не объясняли, что такое офицер, каковы его права и обязанности, как офицер должен себя держать на службе, в Собрании, на улице, в театре, в ресторане и т. д.

Мы знали, что офицерская форма нас ко многому обязывает, но нам никто не разъяснял, что достойно офицера, что недостойно, как надо реагировать в случае оскорбления, в случае нападения и т. д.

Вообще обучали минимуму военных наук и вовсе в нас не воспитывали будущих офицеров. А на такой неподходящий материал, как студенты, надо бы было обратить внимание именно в этом отношении. Поэтому было очень страшно ехать представляться и впервые попасть в Офицерское Собрание, да еще Гвардейского полка.

Добираемся до казарм полка и через ворота входим на полковой плац[16]. Останавливаемся как вкопанные. Есть чему подивиться. Мороз градусов 15, ветер. На плацу происходит учение. Целые роты рослых молодцов, лихо держа винтовки на плече, под барабан отбивают шаг на месте; солдатские сапоги и убитый снег скрипят, слышны слова команды, пар валит столбом.

Несмотря на метель и мороз, высоко подняты головы, вперед до пояса и назад до отказа машут руки; мерно отбивается шаг. Величественное зрелище молодости, силы, здоровья и дисциплины. Вот она «Рассея». Вот ее Императорская Гвардия.

Офицерское Собрание. Как страшно идти рапортовать Полковнику Михайличенко[17], командиру Запасного Батальона. Так и кажется, что обязательно ошибешься.

Ведь в это время на Тебя направлены все глаза, все критикуют, все разбирают, достоин ли Ты быть принятым в родной полк, в рядах которого отцы, деды и прадеды служили и умирали за Славу Государя, за честь и величие России, на полях Бородинских, под Парижем, на Балканах, под Тарнавкой и под Краковом.

Весть об убийстве Распутина

Возвращаюсь в Петергоф. В казармах Школы гремит ура. В чем дело? Мне объясняют: «Распутин убит». Всеобщее ликование. Праздник.

Политика среди юнкеров Школы

В нашем взводе есть юнкер, отец которого член Государственной думы. Он привозит из Петрограда литографированные речи Милюкова[18], Чхеидзе[19], Керенского и других депутатов, речи, не напечатанные в газетах.

Юнкера, в тайне от начальства, увлекаются политикой, набрасываются на запрещенные листки, жадно читают их и, с азартом, обсуждают происходящие события. Все уверены, что будет лучше, если что-то переменится. И мир будет, и победа, и расцвет на свободе России и Русского народа. Всё кажется таким нужным, простым и понятным. И как захватывают речи народных представителей — вот люди, вот наше спасение, вот те, которые поведут нас на пути мира, культуры и свободы.

Таково настроение юнкеров нашей Школы. Начальство же обо всем этом не имеет ни малейшего понятия. Что бы подумало оно, если бы узнало, что вот эти юнкера-политики, идя присягать Государю Императору, сговорились между собой, что во время присяги, поднимая руку — складывать пальцы в виде… «кукиша»…

И эти поклонники и ученики Керенского, Чхеидзе, Милюкова и других «избранников народа» непринужденно показывали «кукиш» во время присяги Государю, кощунствуя, оскорбляя штандарт Лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка и с энтузиазмом совершали подобную гнусность.

Творцы европейско-демократической доктрины могут гордиться своими учениками.

Но этот энтузиазм на меня не передается. Иногда мне бывает даже жутко, — уж слишком грандиозны эти настроения и как-то страшно намерение, очертя голову, прыгать в неизвестность.

Конечно война никому больше не нужна, всем только в тягость, да и веры в победу мало. Главное — никто не знает, как снабжен теперь фронт, есть ли в достаточном количестве снаряды, пулеметы, ружья.

Вся эта обреченность и неизвестность ощущается сама собой, воздух этим насыщен, но… раз уж заварили кашу, надо тянуть лямку до конца. А потом можно и разговаривать, и читать всякие запрещенные речи. А теперь эти речи и эти настроения могут быть на руку только немцам: не в присутствии же внешнего врага разваливать свое собственное Государство!

Я не смог прочитать до конца ни одной речи: не интересно. Товарищи мои по взводу, должно быть, заметили мое равнодушие. Я думаю, что они считают меня мало развитым человеком. Кроме того, я имею и другой крупный недостаток: я — портупей-юнкер, да еще вдобавок исполняющий обязанности взводного, они мне подчинены. Это я назначаю наряды, по вечерам делаю поверку и заставляю петь молитвы и гимн.

Начальство ничего не знает о подобном настроении юнкеров. Не мне же доносить курсовому офицеру — я не шпион и не доносчик.

Главное, что и в помине нет какой-либо контрпропаганды Правительства. Инициатива в руках сторонников разрушения. Разве юнкерам сообщили хоть раз устным или печатным способом, лекцией или докладом, о ходе военных действий, о наладившемся снабжении армии вооружением, снарядами, патронами и всем необходимым? Ни разу. Мы предоставлены психологии побежденных (помним только наши поражения), рутине и риску попадать в сети революционеров, которые, не в пример Правительству, ведут бешенную пропаганду. Нами никто не руководит и никто нас не воспитывает, как граждан и будущих офицеров. Если профессиональные революционеры ведут в офицерской среде и в солдатской массе искусную агитацию, то и мы должны бы быть обучаемы и политике, и контрпропаганде, чтобы суметь предохранить от разложения и себя, и солдат.

Мы же в этом отношении или уже обреволюционировались, или же полные профаны, то есть безоружны перед натиском разлагателей.

О дворянстве

Вечер. В дортуаре в 9 часов тушатся огни. Я лежу на моей койке около стены, отдельно от других. Я исполняю обязанности взводного портупей-юнкера. Несмотря на потушенный свет, всё разговаривают, перекликаются, раздается сдержанный смех. Все дружно вдруг смеются удачно рассказанному анекдоту. Идет возня. Выдаются подушками. Молодость берет свое: забывается все — ужасающая война, казармы, политика, неприятности, неизвестность. Все резвятся как дети, смеются до слез, всякий старается сказать что-нибудь исключительно остроумное.

Все довольны и беспечны в этот момент. Все себя чувствуют одной родной семьей, школьниками, мальчишками, шалунами. Но шум делается настолько сильным, что дежурный офицер сможет его услышать. Прощай тогда мой воскресный отпуск, поездка домой в Петроград, в родительский дом. Я призываю к тишине разошедшихся юнкеров. Вдруг раздается: «ш…шш», и в водворившейся внезапно тишине голос: «Не мешайте, тише. Дворянин спать хочет».

Эта глупая выходка вызывает бурю восторга, хихиканья и с трудом сдерживаемого смеха. Но уже злого смеха.

Одна ловко сказанная фраза прервала беспечное веселье и мигом вернула всех к действительности: посылались насмешки и колкости на мой счет.

По существу, все мы остались студентами, а потому исполнение должности старшего портупей-юнкера на взводе было очень трудным, и при любви студентов к независимости, создавало подчас положение портупей-юнкера очень деликатным.

Но всё было мирно до моего выхода в Гвардию. А вот получил я вакансию, и мои товарищи по взводу стали надо мной издеваться.

Они такие же студенты, какия, одинакового со мной образования, моя же принадлежность к дворянскому сословию дает мне преимущество выйти в Гвардию.

Дворянство потеряло преимущество быть культурным и обеспеченным классом в Государстве. Мне кажется, что в наш век общедоступности образования, дворянство только разъединяет нацию, давая неизвестно почему привилегии и преимущества одних граждан над другими.

А потому я и подвергаюсь насмешкам моих однокашников — юнкеров — студентов не дворян.

А ведь они тоже должны будут проливать свою кровь за Веру, Царя и Отечество.

Посещение школы генералом Лазаревичем

Сидим мы в столовой и завтракаем, аппетит волчий — только что вернулись со строевых занятий на морозе. Говорят, приехал посетить Школу Начальник всех Школ Прапорщиков Петроградского Военного Округа Генерал Лазаревич[20].

— «Встать, смирно!»

Входит в столовую старенький Генерал. Поздоровался. Мы ответили.

— «Есть ли какие-нибудь претензии?» — говорит Генерал. Молчание. Вдруг голос.

— «Так точно, Ваше Превосходительство». Все замерли. Генерал подходит к говорившему.

— «Ну в чем дело, мой друг?»

— «А вот Ваше Превосходительство, таракан в супе» — говорит юнкер, показывая тарелку.

Генерал не спеша одевает на нос пенсне, нагибается к тарелке, находит злополучное насекомое, вынимает его ложкой из супа и самым добродушным голосом:

— «А вот его больше и нет».

Атмосфера разрядилась. Все были довольны. Генерал пошел дальше.

Производство Тогда нас с «прапором» поздравят, Погон со звездочкой дадут, И в снаряжение нарядят «Остаток денег» отдадут… Пройдут минуты наслаждения, Не будет денег ни гроша, Тогда поедем в батальоны, Не зная ровно ни шиша.

30 ЯНВАРЯ 1917 ГОДА. Наступило утро дня производства. Одеты все уже в форму пехотных Прапорщиков. Укладываются чемоданы, записываются адреса, подсчитываются деньги. У некоторых их совсем мало — проиграны в карты: игра шла «в счет производства». Сначала играли на наличные, потом проиграли бинокли, часы, а потом и деньги, выдаваемые при производстве.

Но заметна всеобщая веселость, все рады надеть форму русского офицера, ехать домой в кратковременный отпуск и разлететься затем по всей России по запасным батальонам.

Приказано строиться. Одеваются юнкерские шинели поверх офицерских гимнастерок. Курсовые офицеры улыбаются. Выстраивают нас на небольшом плацу. Настроение приподнятое и радостное. Ждем. Наконец приезжает Генерал Лазаревич.

— «Смирно, господа офицеры!», — командует Начальник Школы Полковник Барон де Пеленберг[21].

Торжественная минута.

— «Поздравляю с Монаршей милостью», — говорит престарелый Генерал. — «Вы производитесь в офицеры. Нашему обожаемому Государю-Императору ура!»

Дружное ура несется ему в ответ. Генерал уезжает. Мы продолжаем стоять в строю и не знаем, что делать дальше. К нам подходит наш курсовой офицер Поручик Платицын[22]:

— «Поздравляю, господа» — говорит он и улыбается лукаво — «разрешите отвести вас в казармы?»

Мы просим. Он командует:

— «Господа офицеры. Напра-во, ряды вздвой, равнение налево шагом-марш». Все довольны и смеются.

Вот я и офицер в 19 лет.

Каждый из нас надел высочайше утвержденный школьный нагрудный знак: университетский значок, со скрещенными мечами и с крыльями Императорских орлов. Мы — так называемый «студенческий выпуск».

Леонид Кутуков, портупей-юнкер Третьей Петергофской Школы прапорщиков. Январь 1917 г.

После производства я возвратился в Петроград, в дом моих родителей. 3 февраля должен явиться к месту службы в Запасный батальон Лейб-гвардии Московского полка.

В Запасном Батальоне Лейб-гвардии Московского полка офицеры разделяются на две категории: Кадровые офицеры, производства еще мирного времени, эвакуированные с фронта вследствие ранений и увечий и, во-вторых, молодые офицеры, отправляемые по мере надобности в действующий полк. Это мы — Прапорщики.

Нас распределили по ротам Учебной Команды для прохождения службы и усовершенствования в военных знаниях.

Ранней весной мы поедем на фронт, чтобы принять участие в большом наступлении, которое должно решить исход войны.

Дисциплина в батальоне железная. Начальник действительно является начальником, всякое приказание исполняется с места, моментально, точно, беспрекословно. Авторитет и звание офицера стоят на недосягаемой высоте. Всякое приказание офицера — закон. Грандиозная махина в 6000 штыков управляется кадровыми офицерами с математической точностью. Их работа происходит в сознании высокого и ответственного долга перед Родиной и с любовью к родному полку. Чувствуется, что Полк не является простым сборищем людей, а что это дружная семья, имеющая свои особые правила, свои вековые традиции, семья, не терпящая в своей среде урода; где все за одного и один за всех; где каждый сам за себя отвечает, перед самим собой и перед всеми. Семья, ответственная за свои поступки перед всей Российской Армией. Велики обязанности каждого члена Полка; но и велика честь служить в Императорской Гвардии…

Все это поражает и покоряет вновь прибывших молодых офицеров и постепенно вливает в общую офицерскую семью; заставляет чувствовать себя сыном своего Отечества и исполнять свой долг перед Родиной в рядах родного полка.

Мой дед Николай Алексеевич родился в Рязанской губернии. Женившись на дочери помещика Пензенской губернии, кн. Мансыревой, Марии Павловне, он приписался к пензенскому дворянству. Мой отец, Николай Николаевич, родился в Пензенской губернии. Служил в канцелярии Предводителя дворянства Городищенского уезда. Когда ему еще не было двадцати лет, его родители разорились. Он приехал в Петербург и, не имея никаких связей, поступил конторщиком на Варшавский вокзал.

Моя мать, Екатерина Васильевна, родилась в Борисоглебских Слободах Ростовского уезда Ярославской губернии. Ее отец был крестьянином, деревенским слесарем и токарем. Мне неизвестно, при каких обстоятельствах его старшая дочь, Лариса Васильевна, была отдана в Коломенскую гимназию в Санкт-Петербурге. Окончив ее с золотой медалью, она поступила в Женский Педагогический Институт. Она устроила в Коломенскую гимназию свою младшую сестру (мою мать). Обе они были образованными женщинами, прекрасно владевшими французским языком, а также и немецким. После окончания гимназии Екатерина Васильевна поступила на службу на Варшавский вокзал, где и познакомилась с моим отцом.

Их брак не захотел признать мой дед Николай Алексеевич, потому что его сын, столбовой дворянин, женился на дочери бывшего крепостного. Отец мой поступил на службу в Страховое Общество «Россия». Лишь через три года после моего рождения мои родители повезли меня к дедушке в Хвалынск, где и состоялось семейное примирение.

Можно легко себе представить, что меня не воспитывали в сословных, дворянских традициях, а скорее в либеральном духе интеллигенции начала двадцатого столетия. Никаких связей с дворянскими кругами в Петербурге у нас не было, и я не был приписан ни к рязанскому, ни к пензенскому, ни к петербургскому дворянствам. О дворянстве у нас в доме никогда не говорилось. Это была семья русских интеллигентов. Но я знал, разумеется, о принадлежности нашей фамилии к столбовому дворянству. В школе прапорщиков на вопрос ротного командира, я и заявил о моей принадлежности к дворянству, что давало мне возможность выйти в Запасный Батальон Лейб-гвардии Московского полка в Петрограде или в Запасный Батальон Стрелков Императорской Фамилии в Царском Селе. Я выбрал Московский полк, так как он был в Петрограде, где жили мои родители. О том же, что стрелки Императорской Фамилии были гораздо «лучше и шикарнее» московцев, я узнал лишь впоследствии.

В Запасный Батальон Лейб-гвардии Московского полка 1 февраля 1917 года были выпущены прапорщики трех категорий:

1) Прапорщик Георгиевский, сын нашего полкового врача, из Пажеского Его Величества Корпуса с правом ношения формы полка.

2) Прапорщики с производством в армейскую пехоту «с прикомандированием к полку для испытания по службе с правом перевода в полк впоследствии», то есть зачисления в Гвардию на военное и на мирное время с правом ношения формы полка.

3) Прапорщики с производством в армейскую пехоту с прикомандированием к полку на военное время. После окончания войны следовало переводиться в Армию.

Таким образом получалось три категории офицеров, долженствующих умирать «За Веру, Царя и Отечество»:

1) Из Пажеского Корпуса — «свой в доску».

2) Отвечающие всем сословным дворянским требованиям.

3) Терпимые лишь на время войны.

Николай Алексеевич и Екатерина Васильевна Кутуковы с сыном. Петроград, 2 февраля 1917 г.

Дело в том, что офицеров дворян неоткуда было достать — их просто не было в достаточном количестве: приходилось решать дилемму — или принять не дворян, или расформировываться! Сословная спесь помешала принять благоразумное решение, что создало совершенно недопустимое и, главным образом, вредное настроение в офицерской среде. Вскоре эта бестактность была оформлена документально. Всем вновь испеченным прапорщикам было предложено заполнить анкету с указанием о сословной принадлежности родителей, родственников, знакомых и их социального положения. Я написал о крестьянском происхождении моей матери, ее сестры, их образовательном цензе, о службе моего отца в Страховом Обществе, о службе Ларисы Васильевны городской учительницей, и о наших знакомствах из интеллигенции. В скором времени, из приказа по Запасному Батальону я узнал, что по постановлению собрания господ офицеров Действующего полка я был зачислен в полк лишь на военное время, несмотря на столбовое дворянство моего отца!

Можно себе представить, с каким чувством я прочитал этот приказ… (И можно лишь удивляться, конечно, что я и по сей день, январь 1953 года, состою в Объединении Лейб-гвардии Московского полка! Забыв обиду, я через полк почитаю славное, прошлое России).

Но этим сословный тупик еще не закончился. Сама жизнь тотчас же показала, до какого абсурда можно дойти, когда нет реального подхода к ее требованиям. Когда все прапорщики вышли в Запасной Батальон, то им было предписано, согласно правилам Офицерского Собрания, сделать визиты господам офицерам полка. По этим правилам визиты не полагались ни военным врачам (людям с высшим образованием!), ни военным чиновникам, ни духовенству. И вот получилась курьезная картина: полковому врачу, потомственному дворянину, отцу прапорщика Георгиевского, вышедшего прямо в полк из Пажеского корпуса, прапорщики не дворяне, полудворяне, или признанные неподходящими по социальному положению, были обязаны не делать визитов! Вот пример, в какие дебри зашел сословный строй Императорской России…[24]

Во время войны 1939–1945 годов мне пришлось встретиться в Париже с офицерами Армии генерала Власова[25] (бывшими красными офицерами), а после окончания войны с новыми эмигрантами, бывшими «власовцами» и т. д. Большинство из них отнеслось ко мне с большим недоверием из-за… моего дворянского происхождения и моей службы когда-то в Императорской Гвардии!!!

* * *

Меня назначили в команду «второразрядников», входящую в состав Учебной Команды.

«Второразрядники» — это солдаты с 4-х классным образованием. Ими комплектовались Ораниенбаумские Школы Прапорщиков II разряда, для производства офицеров на время войны.

Расписание занятий не совсем обычное: диктовки, подробное описание винтовки, арифметика, офицерские шашечные приемы и т. д. У каждого солдата имеется тетрадка, куда я ставлю отметки об успехах по пятибалльной системе.

Это была сборная команда людей разных возрастов и социальных положений, и были тут и народные учителя, и вахмистры, неизвестно как сюда попавшие, приказчики, конторские служащие, недоучки и т. д. Это всё люди, читающие газеты, рассуждающие, разбирающиеся как во внутренней политике, так и в международных отношениях.

По всей вероятности, они обмениваются ежедневно своими мнениями, обсуждают между собой текущие политические моменты, критикуют действия Правительства и безусловно имеют политические связи и вне казарм.

Я, конечно, не могу утверждать категорически, но мне кажется, что уже самое наличие их полуинтеллигентности, их к этому обязывает. Пока я еще не имею никаких доказательств. Но я твердо знаю, что Армия находится вне политики.

Сегодня я запоздал к завтраку, задержался в Команде. Вхожу в столовую и вижу, что только за одним столиком сидят один Капитан и два Штабс — Капитана. Я подхожу к Капитану X и говорю:

— «Господин Капитан, разрешите сесть».

— «Спросите разрешение у Штабс-Капитана Y, он меня старше».

Я обращаюсь к Штабс-Капитану Y.

— «Господин Капитан, разрешите сесть».

— «Вы не ко мне должны обратиться, прапорщик, а к Штабс-Капитану С, не правда ли Петя, ведь Ты меня старше».

— «То есть почему же это я Тебя старше? Ведь Ты же забыл» и т. д.

Разговор продолжается. Я стоял и терпеливо ждал, пока выяснится, кто же старший. Наконец я получил разрешение от «Пети», то есть от Штабс-Капитана С сесть. Так мне и надо «молодому», чтобы я привыкал к службе.

Начальник Учебной Команды Капитан Дуброва — гроза солдат и своих младших офицеров. Я его еще мало знаю, но уже вижу, что с ним нельзя шутки шутить. Кроме службы и дисциплины, он ничего не признает. Но я не думаю, чтобы было еще много в Русской Армии таких образцовых Учебных Команд.

Капитан Дуброва живет в офицерском флигеле, что выходит на полковой плац. Каждое утро в 8 часов все роты Учебной Команды выстаиваются перед флигелем. Всё готово. Старший офицер и все офицеры и солдаты смотрят на дверь, из которой должен появиться Начальник Команды. Вот дверь приоткрывается и показывается… белый пушистый шпиц — собака Капитана Дубровы.

— «Равняйсь!»

Опять открывается дверь.

— «Смирно, господа офицеры».

Начальник Команды находит свои роты в образцовом порядке. Спасибо милому шпицу, что показывает приближение грозы.

Сегодня во время завтрака играл полковой оркестр балалаечников.

Сегодня опять занимался в помещении с командой «второразрядников». Мои подчиненные знают, конечно, что до военной службы я был студентом, видят мои 19 дет и чувствуют, наверное, что я еще не опытен в моем новом звании, что еще не освоился с моим положением и не привык окончательно чувствовать себя начальником.

Обстановка весьма мирная: солдаты пишут диктовку. В соседнем помещении репетирует «Руслана и Людмилу» духовой оркестр и всё время отвлекает мое внимание. Диктовка кончена.

Когда я занимаюсь «в помещении» с второразрядниками, то всегда выставляю в конце коридора дневального — «на всякий случай», чтобы он кричал «смирно», при появлении «грозы», то есть Капитана Дубровы — так-то спокойнее и впросак не попадешь.

Вдруг один из моих учеников встает:

— «Ваше Высокоблагородие, разрешите спросить?»

— «В чем дело?», — говорю я.

— «Так что мы бы просили Ваше Высокоблагородие сообщить нам, что Вы думаете о Распутине».

Солдат застыл. Он сам испугался своих слов. В помещении была мертвая тишина. Все лица напряглись в ожидании моего ответа. А я подумал: «проба» на студента. Но что мог я им ответить? Ничего утешительного я бы им сказать не мог. Двадцатый век, век науки и техники и, вдруг, в судьбы Империи вмешивается безграмотный «старец». Мне было даже неловко как то, как будто и я в чем-то виноват. Кроме того, я не хотел вступать с ними в «политический» разговор.

— «Если я еще раз услышу подобный вопрос, то я немедленно доложу Начальнику Учебной Команды Капитану Дуброве, и он всё вам разъяснит».

Я встал и вышел.

— «Встать, смирно», — неслось мне вслед.

Твердо знаю я, что не имею права вступить в политический разговор. Но даже при всем моем желании я не смог этого сделать, так как о политике, о партиях, о социализме и т. п. я сам не имею ни малейшего понятия. Что, если бы среди моих «второразрядников» нашелся бы специалист по политическим вопросам (например, народный учитель)? В самом начале разговора с ним я просто-напросто сбился бы с толка, и конфуз вышел бы великий.

Еду по Литейному в трамвае в сторону Невского. Народа мало. Стою на площадке. На одной из остановок влезает какой-то тип, по-видимому из мастеровых и начинает ругать всё и вся — «вот воину затеяли баре, народ на фронте убивают безоружный, одно предательство кругом, офицерам на потеху кровь надо свою лить»… Вижу: на меня публика смотрит с любопытством. На углу Литейного и Симеоновской улицы я приказал кондуктору остановить вагон, подозвал городового, дал ему мою визитную карточку и приказал отвести крикуна в участок…

Капитан Нелидов занимался сегодня с нами, молодыми Прапорщиками, уставами и знакомил нас с историей Полка.

В 1811 году второй батальон Лейб-гвардии Преображенского полка по повелению Государя АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА был развернут в наш полк, что дало нам преемственность от славных Петровских потешных.

И уже в 1812, году, вновь сформированный Лейб-гвардии Литовский полк получил свое первое боевое крещение на Бородинском поле. Построенный в каре, полк отразил все атаки кавалерии Принца Мюрата[26], Короля Неаполитанского, а затем и Наполеоновской пехоты.

За свой первый бой полк получил Георгиевские знамена и был переименован в Московский за защиту Первопрестольной.

Взятие Парижа в 1814 году. Участие полка в покорении Кавказа, в Венгерском походе и в славных боях Освободительной войны.

…Вот оба, Рауш и Блажис, на предложение офицерам «разойтись» (куда? когда? в каком виде?) предложили не «разбегаться», а, составив маленькие группы, перейти в Гренадерские казармы, где было «еще тихо». Не знаю теперь, перебрался ли кто-нибудь из нас одиночным порядком, и куда, но вот наша небольшая партия (не помню, кто руководил, Блажис или же Рауш, скорее, что Блажис) из нескольких офицеров и десятка верных солдат, с винтовками вышла на Сампсониевский проспект, опустились к Малой Невке и предполагали перейти Гренадерский мост у Ботанического сада (за названия «местных предметов» не отвечаю, — может быть и ошибаюсь, но мост был, и по нему следовало перебираться[107]). На мосту «маячили» какие-то темные (на фоне зимнего пейзажа) фигуры. Опытный в делах «поисков» (разведывательных операций) руководитель группы отрядил двух нижних чинов с винтовками на мост с поручением, если мост занят красной гвардией (патрулем рабочих) и их не пропустят (задержат), то дать выстрелом сигнал, как-бы «случайно» разрядив в воздух заряженную винтовку.

Остались ждать. Видно было, как на мосту «наши» вступили как бы в спор с черными фигурами на мосту. Вскоре и «случайный» выстрел последовал. Оставалось переходить через Малую Невку по льду. Опять же распоряжением Блажиса винтовки были брошены, так как, мол, если надо будет, то у гренадер получим. Тут-то, одиночным уже порядком, так сказать «цепью» глазной связи перешли лед, Ботанический сад и подошли мы, немногие, к Гренадерским казармам. Там было совершенно тихо, спокойно, да и со стороны «наших казарм» не было слышно ни выстрелов, ни вообще звуков смятения, криков… Гренадерские казармы, помню, поразили меня своим «величием», то ли чувствовались старые, вековые казармы, не кирпичной кладки, как наши, а серые, каменные, как и подобало бы двухсотлетнему полку[108]…

Переход наш по льду совершился беспрепятственно: выстрелов по нам, одиночным, со стороны моста не последовало. Влево от ворот, немного отступя, находилось офицерское Собрание Лейб-Гвардии Гренадерского полка. Встретили нас там очень радушно, так как слухи о стрельбе в районе наших казарм достигли и гренадер, но вот чувствовалось и у них «безначалие». Капитан Блажис (мне кажется, что это был он «водитель» группы нашей) ушел устраивать нижних чинов, чтобы не болтались зря в чужом расположении, а были бы пристроены…

Нами занялся, по гвардейской привычке, лейб-гренадер, пору чик князь Мадатов, старый приятель наш, не одну ночь проведший недавно еще в нашем Собрании у стола со «Chemin de fer»[109]. Повторяю, у гренадер всё было спокойно. В Собрании «пребывали» офицеры, старые лейб-гренадеры (то есть, кадровые) расхаживали, позванивая своим аксельбантом («Екатеринкой» именуемым), и никак не верилось в серьезность положения. Странным образом, мы — раздевшись в «Vestiaire»[110], передней что ли — оставили там и наше походное снаряжение (ремни) и шашки, револьверы, и бинокли даже, у кого были… Совершенно непонятная оплошность: ведь вот сейчас только пришли из-под пуль на собственном казарменном дворе, раненый Шабунин умирал в госпитале, а тут такое «nonchalance»[111], но мы были «в гостях» и надо было следовать обычаям гостеприимного дома лейб-гренадер.

Подкрепились обедом, или, вернее, чем Бог послал, или что гренадеры сервировали. Погода установилась хорошая, прояснилось; «повеяло весной». От лейб-гренадер, как и от нас очевидно, городские караулы также были высланы, но связь с ними (телефонная) не была прервана, за исключением одного, подвергнувшегося нападению толпы. Между прочим, как сейчас хорошо помню, как во время нашего импровизированного завтрака в офицерском Собрании лейб-гренадер появился один из «ихних» капитанов и заявил, вернее объявил, во всеуслышание, что Лейб-Гвардии Гренадерского полка поручик Советов, правда раненый, находится в больнице, но что жизнь его вне опасности… Это так и оказалось, так как теперешний «владыка Савва» в Париже[112] — это, кажется, и есть упоминаемый поручик Советов, мой бывший соученик (но параллельного класса) по Гимназии Императора Александра Первого, — пребывающий, я надеюсь, в добром здравии. А пристрастие к религиозности и мистике он, помнится, проявлял еще в ученические годы. И это сообщение, и вся обстановка старого офицерского Собрания, всё действовало как-то успокаивающе…

Вдруг, совершенно неожиданно, появился дежурный по Лейб-Гвардии Запасному батальону офицер и заявил, что «из округа» приказано «прекратить сопротивление» и просит господ офицеров разойтись. Было что-то непонятное, поднялся переполох, так как, собственно, «никто никому не сопротивлялся», всё было тихо, в идиллической обстановке вышеописанной. Очевидно, это свое заявление ему, дежурному, пришлось делать не впервые, так как на последовавшие недоуменные вопросы он нервно отвечал, что ничего сам не знает, сам не понимает, но вот… приказано, и шабаш!

В результате этого, естественно, нам только оставалось выйти в «Vestiaire», где мы, совершенно недоуменно, увидели всю переднюю полной какими-то «вольными» типа исторических «карбонариев» в черных шляпах, с красными повязками на рукавах, вооруженных винтовками, основательно занятых очищением наших кобур от револьверов (помнится, были мы вооружены по выходе из училища 9 мм револьверами американского образца Смита и Вессона).

Ничего остального не было тронуто — шашки, снаряжение были нам «милостиво» оставлены. Был уже поздний час, солнце зашло. Для меня и до сих пор остается загадкой, как, когда эти «вольные» (слишком уж «самовольные») эти люди проникли в Собрание; почему не были они остановлены караулом у ворот (а таковой имелся, насколько я мог видеть), почему «Собранские» (то есть, прислуга) их не остановили, почему офицеры гренадеры не реагировали «более определенным образом»? Это останется для меня загадкой…

Возможно, что, если появятся записки одного из лейб-гренадер касательно этих событий у них в казармах в день 27 февраля 1917 года, то мы узнаем о том, что там происходило. Сдается мне, что сопротивление вообще не было бы возможно. Отсутствие высших военных властей, сбор их куда-то в штаб округа, поступление каких-то распоряжений о прекращении сопротивления и тому подобное, всё говорит за то, что ИЗМЕНА была, и была «наверху», откуда мы нормально должны были бы получить строгую инструкцию «выступить» и «смести всё с улиц!» Не подобает мне в своем описании приводить слова Царя-Мученика, но он, провидец сердец человеческих, был прав, что была всюду ТРУСОСТЬ и ИЗМЕНА.

Из казарм Лейб-Гвардии Гренадерского полка мы все разошлись, кто куда. Я лично эту ночь провел у знакомых на Каменноостровском, где один из сотоварищей, вольноопределяющийся 6-го Саперного Запасного батальона (ох, уж этот батальон![113]) жил у родителей. Помню, ночью звонили в квартиру, не скрывают ли «офицеров», неукоснительно открывал дверь этот вольноопределяющийся, и вид его успокаивал ищущих. Хотя, вообще-то, и этот день, да и последующие были сравнительно спокойны: я благополучно дошел днем 26 февраля домой, на Николаевскую, среди бурно ликующей толпы «свергнувшего оковы народа»… Подумать только, что в эту ночь громили Собрание и офицерские квартиры в нашем расположении, что уже незримая судьба вынесла приговор штабс-капитану фон Фергену. Это уже были трагедии отдельных личностей, которые не могли сдаться «на милость победителя». Надо понять трагедию капитана фон Фергена, ночь, которую он провел у себя, в «своей» еще квартире, с часовым у дверей… На другой день его умучили!

Собственно говоря, этим я и кончаю свое описание. Кажется, я ошибся, сказав, что день 27 февраля была среда — это был понедельник: в полк мы явились 4 февраля, в субботу.

Прибавлю еще штришок. В течении последующих событий забылись как-то перипетии дня 27 февраля. Но вот, после дня 3 июля (1917), первая попытка восстания большевиков, как-то «уловил» меня один из наших «чинов» и говорит: «А вы, господин прапорщик, не помните? Это ведь я тогда на мосту для тревоги пальнул». Это был короткий период «поправения», а до этого времени наш участник последнего, на мой взгляд, организованного выступления «воинской частью» счел благоразумно молчать о своей попытке прорваться «к гренадерам»[114]

Через переднее стекло автомобиля, несущегося по отличной асфальтированной дороге на юге Франции, начинают синеть вдали контуры Пиренейских гор. В наше смутное время войн и революций, наши судьбы и сама наша жизнь зависят в какой-то степени от естественных рубежей, от гор и от рек, на которых в предстоящем третьем мировом конфликте генеральные штабы воюющих сторон намереваются создать свои линии обороны. Горный кряж Пиренейский невольно привлекал мое внимание именно с точки зрения возможности задержки на нем наступления предполагаемого противника, движущегося с востока Европы. Дорога через Пиренеи то вьется по склонам гор, то проходит туннелями, то мчится виадуками среди скал и ущелий. С чувством удовлетворения я констатировал, что в случае разрушения дороги взрывами динамита, продвижение моторизованных и бронированных частей предполагаемого противника станет абсолютно невозможным и лишь многострадальной пехоте без всякого тяжелого вооружения пришлось бы своей кровью пробивать путь по еще может быть неразрушенным горным тропам.

Но вот и испанская граница. Французские жандармы проверяют паспорта, таможенные чиновники задают традиционные вопросы и уже мы подъезжаем к полицейскому посту так называемого фашистского государства, о котором мы вовсе не имеем никакого понятия. Правда, мы слышали официальную версию о «черной реакции, деспотизме и диктатуре», которую нам преподносит ежедневно официальная демократическая печать стран-победительниц, от крайне левых до крайне правых ее органов, если только можно считать за крайне правых тех, кто до последней войны был в центре и очутился ныне на правом фланге, после последовавшей расправы с довоенными правыми под предлогом коллаборации с противником, а значит и измены. Признаться, я с некоторой долей опаски, такова уже сила пропагандного долбления, подал мой паспорт испанскому военному с гербом Фалангистской партии, нашитым на рукаве. Прочитав с удивлением мою фамилию, он спросил:

— Белый русский кабальеро?

— Совсем белый (бланкиссимо), синьор, — отвечаю, улыбаясь.

— Очень хорошо, очень хорошо, — симпатичным тоном сказал он мне, — милости просим в нашу страну. — Встал и дружески положил мне руку на плечо, возвращая мне паспорт со вложенным в него печатным бланком для прописки в ближайшей гостинице, где я остановлюсь на ночь.

— Что у вас за багаж, сеньор? — спросил подошедший таможенник.

— Мы путешествуем в качестве туристов, — отвечал я, — и кроме персональных вещей у нас ничего нет.

— Очень хорошо. Пожалуйста, можете ехать, счастливого пути, — провожал нас таможенник, вежливо улыбаясь…

Вот тебе и граница тоталитарного государства! Тут вспомнилась мне, кстати, и довоенная итальянская фашистская граница, которую мне неоднократно случалось проезжать при подобных же «строгих» формальностях. Представил я себе границу «самого свободного государства в мире», где советские пограничники встречают иностранного посетителя. Думается мне, всё вывернули бы наизнанку, ища крамолы капиталистического соглядатая, может быть бы и раздели, и прощупали, и нашли бы, в конце концов, всякие страшные предметы, например, фотографический аппарат, книги, газеты… Я даже слегка покосился на мой фотоаппарат и на русские газеты, лежащие рядом со мной на сидении, которыми никто вовсе даже не поинтересовался.

Разговаривая с полицейскими и таможенниками, я заметил в их помещениях портреты генерала Франко, уже сильно постаревшего за последние десять лет, а снаружи — мраморную доску с высеченными на ней последним сообщением ставки главнокомандующего, извещавшим о победоносном конце гражданской войны. Мне сразу же пришла мысль: не лучше ли было бы снять эту доску, для более тесного примирения испанцев между собой, бывших белых и красных. Чем скорее изгнать из памяти такое разделение, тем лучше… Аррива Эспанья! Испания выше всего, ни белая, ни красная. Ведь если она и была тогда белой, то только потому, что бы она не стала красной…

Ход автомобиля приходится сильно замедлить, дорога не как французская. Здесь в Испании то дыры, то колеи, то ухабины… На некоторых домах еще видны следы разрушения и пуль, напоминающих об отбушевавшей гражданской войне. Было еще раннее утро. Мы проезжали через деревни, на площадях которых живописно расположились рынки с многочисленными продуктами, в особенности фруктами и цветами, бросающимися в глаза своими яркими красками. Типичные деревни южных латинских стран Франции и Италии, с узкими улицами, с толстенными тенистыми деревьями на площадях, жаром и пылью, шумной толпой, мулами и ослами в упряжках, имеющих тенденцию шарахаться от проезжающего автомобиля, и неизбежной толпой лихих мальчишек, так и лезущих к вам под колеса.

Барселона — большой портовый приморский город. Как и повсюду в нашей старой Европе имеется и старинный город с узкими полутемными средневековыми улицами, по которым хаживал еще Христофор Колумб, и новый европейский город с широким бульварами, площадями, мчащимся потоком автомобилей автобусов, трамваев вдоль тротуаров с нарядной толпой среди прекрасных магазинов кафе, кинематографов, разыгрывая шумную какофонию всякого большого современного города.

В гостинице я оставил мой паспорт для прописки и спросил почтовую марку для заграничного письма.

— У меня есть марка только в одну песету, синьор, — сказал мне консьерж, — хотя для письма нужно лишь в 75 сентавос.

— Все равно, — сказал я, — давайте в одну песету.

— 25 сентавос будут для генерала Франко, — заметил консьерж, ехидно улыбаясь.

— Ничего, я с удовольствием для генерала Франко, — сказал я.

— Да, но вы знаете, сеньор, какой у нас режим, за всякое неугодное слово полиция хватает за шиворот и сажает в лагеря; настоящая диктатура — никакой критики. И всюду шпионы и доносчики!

— Слушайте, синьор, — сказал я ему, — как же это вы мне так говорите, а вдруг я на вас донесу?

— Что вы, сеньор! — нисколько не смутившись, отвечал мне любитель свободы. — Вы никогда этого не сделаете.

— Почему?

— У вас симпатичное лицо, сеньор.

Я посмотрел на него, вспомнил «страну нашу родную, где так привольно дышит человек», и стал дико хохотать.

Испанец разинул рот и с испугом смотрел на меня — уж не спятил ли сей иностранный сеньор?

Выйдя побродить по городу, я вскоре заметил расклеенные на стенах огромные афиши, в красках стилизованно изображающие черных быков, тореадоров в золоченных костюмах Фигаро из «Севильского цирюльника» и жгучих красавиц-испанок в национальных костюмах с характерными высокими гребнями в волосах, в кружевных мантильях и ярких шалях с цветами. Я поспешил, конечно, взять билет на ближайшую корриду или, как у нас говорится, бой быков. Я бы сказал вернее не «бой быков», ибо быки, как известно, между собой вовсе и не думают биться, а «убой быков», так как целая свора специально натренированных двуногих наших собратий затравливают, замучивают и, наконец, убивают одинокого быка, давая спектакль доблести и крови на подобие зрелища древнеримского побоища гладиаторов.

Человек всегда был и остается падок до крови. В одних странах, с полной безопасностью для вашей драгоценной особы, можно себе доставлять величайшее удовольствие при соблюдении полной тайны, пускать пулю в затылок себе подобным существам; в других доблестно рискуя ежеминутно своей жизнью, публично выходить на поединок с могучим быком; в третьих, «более культурных», с нездоровым любопытством смаковать в газетах обстоятельства совершения гнуснейших убийств.

Как и большинство человеческих деяний, бой быков основан на обмане. Голодный бык, уже разъяренный насильственным заключением в темноте, выскакивает на залитую ослепительным солнцем арену и, разумеется, кидается на первого встречного из людской своры актеров этого зрелища и несется на него во всю прыть; тот кидается за деревянный барьер, а бык бросается на следующего подвернувшегося и вновь, конечно, без всякого успеха. Затем ему подвертывается конный человек с копьем — опустив голову со страшными рогами, бык летит к лошади с целью распороть ей живот, а в это время всадник всаживает ему в шею острие своего копья, что никак уже не действует умиротворяюще на уже обозленное животное. К счастью, на лошадь теперь надевается стеганная ватой попона, отчего любителям сильных ощущений остается только разочароваться: ни распоротых лошадиных брюх, ни волочащихся по земле кишок, заплетающихся в ногах их владелицы, ни подбирания их с земли, засовывания обратно и «зашивания» мелкими колышками увидеть больше нельзя. Я был очень, по правде, доволен, что удалось избегнуть этого отвратительного зрелища.

Сила быка такова, и я это сам видел, что он «поднимает на рога» и лошадь, и всадника, что, разумеется, требует с его стороны страшного физического усилия. Но чтобы прыть в нем, сохрани Бог, не проходила, его заманивает на себя очередной мучитель и, надо сказать, с необычайной ловкостью и жутким бесстрашием, всаживает в шею несущегося на него быка короткие дротики, которые, болтаясь в рваном мясе, причиняют невероятную боль несчастному животному. Иногда, для большей эффективности мучения, около острия дротика воспламеняется особое горючее вещество. После неоднократных повторений этого эксперимента, бык, дошедший до пароксизма ярости, начинает бросаться во все стороны без разбора. Дыхание спирается у него в груди, и он заметно начинает терять силы. В этот вот момент наступает его поединок с матадором, то есть с человеком со шпагой в одной руке и красным полотнищем в другой.

Человек, натренированный на подобие акробата-гимнаста, держа ее в бок от себя, сует прямо в нос быку красную тряпку. Вот тут-то и начинается обман. Бык, ослепленный злобой, бросается на красную тряпку, не замечая человека. Точно так же, как человеки, ослепленные любовью к той же красной тряпке, бросаются в ее объятия, не замечая за ней социализма. Этот свежий человек, только что вступивший в поединок, и начинает проделывать с выбившимся из сил животным весь положенный по ритуалу «боя» репертуар, пропуская мимо себя рога разъяренного животного на расстоянии чуть ли не сантиметра, становясь к нему во всевозможных традиционных положениях.

Моменты, действительно, захватывающие дыхание зрителей. Наконец, бык, совершенно выбившийся из сил, останавливается и тупо, с отчаянием смотрит на человека, который начинает прицеливаться ему шпагой в затылок. Наступает «последний и решительный». Бык в отчаянии, с последним усилием опустив голову, собирается кинуться на своего врага, который в этот момент всаживает ему в шею около хребта шпагу до рукоятки. Животное качается и падает мертвым. Во время перипетий этих жутких схваток быка с людьми и лошадьми зрители бурным ревом выражают свое одобрение или порицание. Со стороны человека проявляется непередаваемый героизм и добровольная игра со смертью. Иногда она бывает с обратным исходом…

Ave, Caesar, morituri te salutant![257]

Кроме разговоров с местными жителями при случайных встречах в гостинице, в ресторане, в магазине, на улице, — я ведь не приехал в Испанию с официальной миссией, когда меня стали бы принимать представители ее ведущих кругов и сообщать мне свою правительственную точку зрения, — я сразу же направился для сбора информаций к газетным киоскам и витринам книжных магазинов. В киоске я увидел газеты и журналы всех стран и народов, даже социалистические, но ни одного коммунистического издания — коммунизм в Испании объявлен вне закона и считается преступной организацией уголовного характера, то есть тем, что он и есть на самом деле. В книжных магазинах я нашел переведенные на испанский язык произведения писателей, которые можно видеть в любом демократическом государстве. Прежде всего мне бросилось в глаза произведение Бронштейна — Льва Троцкого: «Сталин», причем на прекрасной обложке в красках помещены рядышком, так сказать в трогательном единении, портреты обоих живодеров, не поделивших шкуру ими убитого (увы) медведя. Тут же «Капут» Малапарте[258]. Из произведений Стефана Цвейга[259] можно узнать «Историю испанского анархизма».

Переведен и Кравченко[260]. Мемуары Черчилля и Эйзенхауэра[261] выставлены повсюду. Нет, всё что угодно, но никак нельзя утверждать, что испанцы каким-то железным занавесом отрезаны от ближайшего своего «демократического окружения».

Бросается в глаза большое строительство: жилые и коммерческие помещения, общественные здания, целые новые улицы, церкви, широкие выездные дороги во всех направлениях.

Перекусив, держим путь на Мадрид. По мере удаления от города, пейзаж делается похожим на какое-то высохшее пространство желто-коричневого цвета, какие-то суглинки, камни, с редким вереском, без признаков воды и жизни… И так многие и многие десятки километров.

Изредка попадается деревня, построенная из камня цвета окружающей ее земли, не отличающаяся ничем от безотрадной перспективы. Лужа воды, стадо баранов, цвета той же глины, ни деревца, ни земли, ни клочка тени… Если зимой пройдут дожди, то пашни там, где они возможны весной покроются зелеными всходами, дадут скудный урожай, а к середине лета вновь лишь пучки высохшей мертвой травы. Полупустынный, безотрадный, бедный край Испания… Арагона…

Я пристально гляжу вперед и с удивлением начинаю вдруг замечать очертания колоколен и церквей. По мере приближения как бы вырастающих из земли, принимая контуры… московского кремля: не веря своим глазам, я всё же начинаю уже отличать подобие колокольни Ивана Великого, будто бы даже и кремлевские стены, и башни также, и, подъезжая ближе, окружающий их город, реку и мост. Резкий, сухой треск сзади машины прерывает сказочный мираж. Останавливаюсь. Слезаю. Лопнула рессора, — какая досада! Обращаю мой взор вновь в сторону взволновавшего меня города-видения и, зачарованный, уношусь в небытие. На краю шоссе замечаю придорожный стол с надписью: Сарагоса.

— Можем ли мы быть чем-нибудь вам полезны? — как сквозь сон услышал я французский язык с сильным испанским акцентом. Только теперь я заметил стоящую рядом машину.

— Очень благодарен; скажите имеется ли тут механик, чтобы починить сломанную рессору?

Следуя за их машиной, я приезжаю в гараж с хорошо оборудованной мастерской. Через три часа можно будет ехать дальше.

Любезно оказавшие нам содействие испанцы-доктор и его жена, приглашают нас к себе выпить чашку кофе и рюмочку анисового ликера. Они объясняют — поразившая меня каменная громада с соборами и колокольнями — монастырь Божьей Матери Пилар, покровительницы Испании.

По преданию, девятнадцать веков тому назад апостол Иаков привез сюда и водрузил на этом месте деревянную статую Мадонны. Ежегодно, 12 октября вся Испания торжественными богослужениями и крестными ходами отмечает день своей Заступницы, и в то же время правит праздник своего национального сознания, своей особой испанской сущности и своей многовековой испанской культуры. Незаметно разговор переходит на политические темы. Любезные хозяева начинают жаловаться на диктатуру Франко, отсутствие выборного представительства и элементарных свобод.

— А где же есть свобода? — атакую я.

— Как где? В демократических странах.

— Поверьте, не больше, чем у вас в Испании. И при этом всё основано на фикциях.

— Помилуйте, что вы говорите, ведь там народ голосует, сам решает свои судьбы и выбирает свое правительство, не то, что у нас.

— Что народ голосует, в этом нет никакого сомнения, а вот, что он решает свои судьбы и выбирает свое правительство, так это-то и есть фикция. Управляет вовсе не народ в целом, как это было, например, в городах-республиках древней Греции и у нас в России, в Великом Новгороде. Слышали о Новгороде? Нет. Управляет государством особый класс людей, профессионально этим занимающийся и этим живущий (нельзя же собрать на общее собрание миллионы граждан, поставляющих министров, чиновников, полицейских, журналистов, судей, комитеты политических партий, председателей профессиональных союзов и прочих должностных лиц). Эти люди создают «общественное мнение», назначают кандидатов на выборы, а так называемый суверенный народ лишь опускает в урны выборные бюллетени, не имея ни малейшей возможности оказать какое-либо влияние на текущие дела. Я вижу — вы возмущаетесь и мне не верите.

Приведу вам авторитет, против которого трудно будет вам что-либо возразить; Жан-Жак Руссо говорил, наблюдая жизнь английской демократии, что англичане в сущности бывают свободны лишь в те несколько часов, во время которых они имеют право опустить в урну выборный бюллетень, после чего им предоставляется обязанность повиноваться выбранным людям и всё тем же самым, только в новой дислокации, до следующих выборов и, разумеется, даже и речи не может быть о том, нравится им это или нет. Тут уж позаботится власть исполнительная, чтобы всё было исполнено согласно «республиканской законности»…

— Мы не знали, что Руссо это говорил. Во всяком случае у нас в Испании невероятный произвол и безответственность, а также очень легкомысленное, мягко выражаясь, отношение к общественным финансам: не то, что при демократиях…

— Знаете, и при демократиях то же самое и даже еще гораздо хуже. Не верите? Помните, Рузвельт[262] клялся американским матерям, что их дети никогда не будут посланы сражаться вне Америки? Недавно же в течение шести лет эти самые матери получали своих сынов в цинковых гробах с европейского и азиатского театров военных действий. А где же ответственность? По французской конституции Франция может объявлять войну лишь в результате голосования парламента. В сентябре 1939 года председатель совета министров Даладье[263] объявил войну самолично, не спросив мнения так называемых народных избранников. Ответственность? Италия проделала фашистский период управления, и оппозиция, вроде вас, говорила, что сколько было бы избегнуто самодурства и воровства фашистов, если бы была тогда свобода печати. Теперь у них есть свобода печати. И что же? Ответ дает нам ныне одна итальянская газета: раньше люди воровали и было приказано молчать, теперь люди тоже воруют, вся печать буквально надрывается и вопит, обличая их воровство, а они, как ни в чем не бывало, сидят себе на тех же местах, куда их «выбрали», посмеиваются себе. А так как судить себя могут только они же сами, то они и продолжают воровать.

— Что вы! По-вашему, при демократии так же плохо, как и у нас, где Франко сидит тираном и делает всё, что ему угодно.

— Да, может быть ваш Франко и тиран, но это вовсе не значит, что эта, с позволения сказать, номенклатура его позорит. Дело не в режимах, диктатура или демократия, или монархия, а всё заключается в людях: честны ли правители, чувствуют ли они свой долг перед отечеством, относятся ли они к своему положению как к служению, или как к доходной статье. Процветают ли в данной стране гражданские добродетели, или уже царит безответственное рвачество. Судьба государства как раз вот и зависит от ответа на этот вопрос. И мне кажется, что для государства управление одного природного хозяина во всех отношениях гораздо выгоднее безответственного хозяйничанья анонимного коллектива.

— Вы говорите — один человек. Но ведь это же реакция: смотрите, какая у нас беднота и нужда.

— Да, у вас скудная природа и бойкот вашего правительства демократиями. Выборы, конечно, необходимы, но по деловому признаку, а не партийной борьбе.

— Пусть уйдет Франко — и нам тогда помогут.

— Конечно, помогут, установят у вас демократию, но вы, испанцы, перестанете быть хозяевами вашей Испании — вам останется лишь фикция независимости, несмотря на все ваши голосования и прочие свободы.

— Мы, испанцы, на это никогда не пойдем!

— Франко — ваша независимость! — сказал я смеясь.

— Да, конечно, вы это всё очень интересно говорите и даже шутите, но мы-то задыхаемся здесь у нас в Испании от отсутствия свободы, вы не можете себе представить, как это невыносимо!

— О, я в этом прекрасно себе отдаю отчет: теперь ведь в демократиях свобода тоже сильно ограничена. Не верите? Но вы же знаете, что о многом у демократий запрещено даже упоминать.

Вот вы опять удивляетесь. Примеры? Пожалуйста. В демократических странах строжайше запрещено, а потому немыслимо, чтобы была напечатана хоть одна строчка о тех бесспорных социальных достижениях в пользу трудящихся, которые удалось реализовать до этой войны так называемым фашистским режимом. Об этом можно только шептаться, как вот вы шепчетесь на счет Франко. Критике можно подвергать представителей режима, называть их жуликами, дураками и ворами, но сохрани Бог критиковать сущность самого режима. Демократия объявлена божеством, значит, как система, она непогрешима. Вот какова свобода у европейских демократий. Примеры можно приводить до бесконечности. Не берусь судить, как там в Америке, говорят, у них демократия еще не тоталитарна. Однако же мы и заболтались. Скажите, который час, не готова ли моя рессора?

— Сейчас мы проверим часы по радио. Знаете, между прочим, мы всегда с некоторой долей волнения включаем заграничные посты — не услышим ли мы, что в Мадриде началась освободительная революция против проклятого режима Франко!

— Да, конечно, но ведь если Франко будет свергнут, у вас опять будет Народный Фронт и всё закончится коммунистической диктатурой.

— Вот этого мы только и опасаемся. И да защитит нас ля Нуэстра Сеньора де Пилар! — сказали они, крестясь.

Сдерживая улыбку, я отправился в гараж. Беда эти прогрессивные интеллигенты. Кажется, уж и гражданскую войну пережили, а бродит — таки в них это самое «революционное».

Рессора была починена электрической сваркой. Гаражом заведует энергичная женщина средних лет с совершенно седыми волосами с орденской ленточкой на платье. Я пошел расплатиться с ней в контору. На видном месте висит огромный портрет генерала Франко, украшенный цветами. А напротив фотография еще не старого мужчины в траурной рамке.

— Ваш муж? — спросил я гаражистку.

— Да, сеньор, мой покойный муж. Он всегда был истинным испанцем и ревностным католиком. Незадолго до начала гражданской войны, как-то ночью, ворвались к нам сюда вооруженные красные из народного фронта, выволокли моего мужа из квартиры и вот тут, около входа в гараж тотчас же и расстреляли.

— Я сам белый русский, сеньора, выражаю Вам мои искренние соболезнования, — сказал я дрогнувшим голосом.

— Вы — белый русский, кабальеро? — воскликнула она, вставая, — во время войны в наших рядах были и ваши соотечественники. Вива Франко! Вива ля Русиа насиональ! Аррива Эспаня! — и украдкой смахнула слезу…

Спустившись с Сан-Готарда по южным склонам Альп, мы проезжаем теперь по цветущей итальянской Швейцарии.

Курортный городок Лугано расположен на берегу озера того же наименования, окруженного, отражающимися в его водах невысокими горами, покрытыми лесом, не дикими и не страшными, — здесь всё уютно — и озеро, и горы, и примостившийся среди них чистенький городок, со стоящими вдоль набережной первоклассными отелями в тенистых парках, со старинным кварталом, как это полагается в итальянском селении, с его узенькими полутемными улицами, с крытыми аркадами в торговой его части, заполненными продовольственными лавочками и всевозможными магазинчиками, среди которых снует шумная южная толпа, крикливо говорящая на итальянском языке. Уже чувствуешь себя почти что в Италии…

Подъезжаем, наконец, к итальянской границе в Кьяссо, сидим в машине и ждем нашей очереди для выполнения всех формальностей.

«Гуд морнинг», — сдержанно вежливо обращается, подходя к нам, пограничный чиновник-итальянец.

«Бон джиорно, синьоре», — отвечаю я ему.

«Бон джиорно, бон джиорно», — говорит он с широкой улыбкой, «как я рад, что, разговаривая с вами, я могу не заставлять себя ломаться на чужом языке. Итальянец? Нет. Русский. Вот не думал!» тараторит он. «Туристы… Сейчас, сейчас, вот сюда…»

Через несколько минут мы уже на итальянской территории.

В первую очередь мы поехали осмотреть находящийся недалеко от границы знаменитый отель Вилла д’Эсте, расположенный в вековом парке на берегу озера Комо… Повторяю, впрочем, что не в моей задаче описывать здесь красоты итальянских озер и чудеса приложенного вкуса в садоводстве и в искусстве зодчества. Всё это уже давно и многократно зафиксировано в шедеврах мировой литературы, и на полотнах художников, а ныне также и на фотографиях. Но, вновь находясь на итальянской территории, я снова переживаю своего рода священный трепет, внушаемый мне, как и всем русским, этой землей и мыслью о народах, на ней проживавших в течении тысячелетий и давших бесценный вклад в сокровищницу мировой культуры. Но это мое сентиментальное настроение было сразу же рассеяно как мираж, когда мои спутники, побуждаемые самым что ни на есть банальным любопытством, выразили свое желание осмотреть место убиения Муссолини.

Испытывая какое-то неопределенное чувство неловкости, я, всё же заставил себя обратиться к служащему отеля за необходимыми справками:

«Скажите, пожалуйста», — спросил я его, — «можно ли посетить место, где был убит Муссолини?»

«Конечно, это возможно», — ответил он, посмотрев на меня холодно-стеклянными глазами. — «30 километров в сторону отсюда, но там ничего нет…»

«Но туда же ездят?» — добиваюсь я.

«Да, конечно, ездят», — нехотя говорит он.

«Кто же ездит?»

«Как кто!» — удивился он, — «фашисты ездят».

«Но как же они находят это место, раз оно ничем не обозначено, ни доской, ни памятником?» — настаиваю я.

«Памятник будет», — вежливо говорит он мне, но с явной неприязнью.

«Лет через пятьдесят!» — бросаю я иронически.

«О нет, гораздо раньше…» — сдержанно возражает он, опуская глаза[264].

Я почувствовал, что настал момент прекратить разговор.

Отказавшись от паломничества, мы уселись на террасе около самой воды, в рамке райского пейзажа этого во всем мире знаменитого отеля, и спросили холодный кофе со льдом. Четыре порции стоили тысячу лир! Такова итальянская действительность. Правда, отель этот предназначен лишь для избранных мира сего.

А через какие-нибудь полтора часа мы уже подъезжали к Милану. Вспомнилось мне, как в Париже, весной 1943 года, почти каждый вечер часов в одиннадцать начинали завывать сирены, оповещая жителей о воздушной тревоге. Наступала гробовая тишина притаившегося города и вскоре издалека начинал доноситься гул моторов англо-американских эскадрилий. Я повертывал кнопку радиоприемника: «Аттенционе! Аттенционе!» — говорила итальянская радиостанция. «Тревога… Провинция Аоста, Кунео, Турин, Милан…» Моторы ревут уже над самой головой. Где-то совсем рядом ахают немецкие зенитные орудия… На небе видны красные вспышки взрывов… Падающие осколки снарядов, с сухим треском посыпают крыши домов, мостовые и тротуары… Потом наступает жуткое затишье до следующей волны бомбардировщиков… «Аттенционе! Аттенционе!» — слышу я итальянскую станцию и с отвращением отгоняю от себя мысль, как, через несколько минут начнут падать на эти несчастные города тяжелые бомбы, заваливая людей в подвалах домов, разрывая на части тела мужчин, женщин и детей… «Аттенционе! Аттенционе!»

Предместья Милана сильно разбиты бомбами. Там и сям целые группы домов сравнены с землей. Приближаемся к центру города. Разрушений почти нет. На перекрестке улиц зажигается красный огонь. Останавливаемся. К нам подбегает прохожий и на ломанном английском языке предлагает разменять доллары. По какому курсу? Отъезжаем в сторону. Тут же размениваем 20 долларов по 620 лир за доллар. Выезжаем затем на площадь перед знаменитым миланским собором. Несколько домов в лесах, — заканчивается их восстановление.

Вечером я пошел побродить по городу. Уселся я в кафе перед освещенным фасадом собора. Рядом со мной сидит молодой человек. Разговорились.

«Скажите, пожалуйста», — спрашиваю я, — «где именно было здесь на площади повешено тело Муссолини?»

«Это не на этой площади», — говорит он, — «это на другой, вот в том направлении. Вы иностранец?»

«Да. Я — русский».

«Русский? К несчастью, я был с итальянской армией в России. В Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону…»

«Были в плену? Какие ваши впечатления?»

«В плену, к счастью, не был. Посчастливилось. Наши пленные, возвращавшиеся из СССР, весили иногда по 37 кило. Их всех снимали в таком виде, и каждый получил на руки свою фотографию. Потом отправляли в санатории. Они рассказывают теперь про советскую жизнь… Я видел советские города, большевики построили в них немало новых домов и, главным образом, фабрик, но рядом с ними торчат невероятные лачуги. Ну, а в деревнях такая нищета, что жутко становилось. Может быть, лет через 50 жизненный стандарт русских и начнет приближаться к западноевропейскому, но, конечно не при советском тоталитарном режиме…»

«У вас тоже был тоталитарный режим», — говорю я.

«Да, конечно», — протянул он, искоса посмотрев на меня, — «но… это совсем другое дело…» И переменил разговор.

Прекрасная автострада, построенная лет десять-двенадцать тому назад, соединяет Милан с Генуей, этим главным портом индустриальных центров долины реки По. Дорога пересекает Апеннины, и ее реализация в трудных горных условиях представляет чудо современной техники в смысле произведенных инженерами и каменщиками работ: мосты, виадуки, туннели, прорубленные в скалах, чередуются со скоростью калейдоскопа, ибо всё так рассчитано, что, несмотря на горы, вы можете ехать почти, не замедляя ход машины, которая не чувствует ни подъемов, ни поворотов. Кое-где на откосах скал, выложенных каменной кладкой, можно заметить колоссальных размеров надписи-слоганы фашистского режима, замазанные ныне черной краской, но всё же иногда можно прочитать: «Дуче! Дуче! Дуче!». На автостраде — огромное движение, главным образом грузовиков и цистерн.

Вообще повсюду заметна работа, идет строительство, страна не находится в летаргическом состоянии.

В Генуе мы остановились в «Альберго Коломбо». Я спросил служащего, имеется ли возможность поставить машину в отдельный бокс, на что мне было с горькой иронией отвечено, что вот когда-де американцы построят боксы, тогда это и можно будет сделать, а пока что в ожидании этого события, надо ставить машину в общий гараж. И, действительно, вокруг отеля я заметил массовые разрушения, но всё уже расчищено и идут работы по реконструкции. Весь город, тротуары, мостовые, фасады домов до сих пор всё еще покрыты легким слоем строительной пыли, которую разносит ветер с местонахождения разрушенных бомбардировкой зданий. Мы пошли посмотреть город и, тотчас же попали в старинные кварталы с их древними церквями и средневековыми дворцами времен знаменитой Генуэзской республики, этой конкурентки блистательной Венеции в торговле, искусстве и богатстве, когда корабли обеих республик встречались на всех известных тогда морских путях востока и запада.

Особенно кошмарна была в 1943 году бомбардировка с воздуха и с моря, когда потомкам Колумба выпала горькая доля пережить несколько страшных апокалипсических часов. Объятое ужасом население бросилось к своим старинным соборам, отдавая себя под защиту Провидения и думая в то же время, что разбушевавшаяся стихия разрушения пощадит эти бесценные памятники человеческого гения. С невероятным грохотом огромная воздушная торпеда пробивает купол кафедрального собора Сан Лоренцо, падает среди молящихся… и не разрывается, убивая и раня всего лишь несколько человек. Страшно подумать, что бы произошло, если бы адский механизм стального чудовища пришел в движение… Спасенные верующие люди увидели в этом чуде заботливую руку Провидения и вознесли горячие молитвы благодарности Спасителю. В память этого небесного знамения торпеда сия была поставлена около главного алтаря собора, в вечное напоминание о проявленном божественном милосердии.

Нужда в городе бросается в глаза, и американцы, раздавая лиры направо и налево, лишь отворачиваются от зрелища человеческого горя и нищеты — видно в Нью-Йорке они к этому не привыкли. Невольно задаешь себе вопрос, как же может быть устроена сносная жизнь 46-ти миллионов человек, втиснутых в свой гористый итальянский сапог, не имеющий ни нефти, ни угля, ни железа! Лучше и не думать… Одними нескрываемыми красотами страны, памятниками искусства, итальянской песнью и туризмом не проживешь. Кстати, пошли разменять доллары в Америкен Экспресс. При входе нас поймал рассыльный: «Чем могу быть полезен? Вы хотите разменять доллары? Сколько? Что вы делаете? Неужели пойдете в нашу контору? Подождите немного, я сбегаю недалеко отсюда и дам вам хороший курс».

Через несколько минут он принес нам лиры за разменянные доллары на черной бирже.

Дальнейший наш путь протекал уже в сторону французской границы по знаменитому лигурийскому побережью итальянской Ривьеры: море, гроты, пальмы, цветы, экзотические растения… Европейские Майами и Калифорния… Погода стоит великолепная, на небе ни облачка, солнце весьма энергично припекает, но с моря подувает благословенный ветерок, дающий возможность чувствовать себя великолепно и наслаждаться окружающими нас красотами природы.

Мы едем уже двумя машинами вместе в компании богатейших итальянцев, с которыми познакомились в «Альберго Коломбо». Супруги иногда забавно пререкаются в выборе способа путешествия: по морю за ними следует их собственная яхта и они никак не могут сговориться, чему отдать предпочтение — суше или морю. Американцам они с возмущением рассказывают, как их притеснял фашизм, не давая им разрешения свободного вывоза валюты за границу, контролируя их капиталы, регулируя всяческую их инициативу; заполнял все правительственные должности какими-то никому до того неизвестными людьми; запрещал свободу печати, слова, собраний… Благодаря этому самому проклятому фашизму жизнь до сих пор совершенно не налаживается, хотя они, в качестве истинных демократов и либералов и надеются, что законному республиканскому правительству это в конце концов и удастся осуществить. Взять хотя бы, например, вопрос с персоналом и прислугой — это же черт знает, что такое, совершенно невозможно доверять людям — или явные коммунисты или скрытые фашисты! И этот нахал и выскочка Муссолини полез в Абиссинию, вопреки традиционной дружбе с Англией, вмешался в войну против законного испанского республиканского правительства и вообще делал одну глупость за другой… Они совсем другого ожидали от него, когда он пошел на Рим в 1922 году… Смотрите, а теперь опять на всех стенах нарисованы красной краской серпы, молоты и всевозможные коммунистические надписи. Но они никогда не переставали преклоняться перед американской демократией и продолжают надеяться, что ее великие принципы свободы восторжествуют, как у них в Италии, так и во всем мире…

Наговорившись всласть, стали подумывать о завтраке. Итальянцы предложили посетить отличной гастрономической репутации «Ристоранте Пуппо» на берегу моря. Мы расположились на открытой террасе. Перед нами простирается лазурный морской простор, а на первом плане на золотистом песке в живописном беспорядке, отдавшись действию магических лучей Аполлона, возлежат бронзовые тела купальщиков и купальщиц, едва прикрытые разноцветными кусочками материи… Я углубился в блюдо фрутти ди маре (морские фрукты), всевозможных рыбешек, ракушек, креветок и прочих «гадостей», как говорят с отвращением люди, не искушенные во вкусовых тайнах подводного морского царства. Всё это аккомпанировалось запотелым графинчиком искристого белого вина, который мне принес «человек» лет семнадцати. Вскоре мы с ним уже дружески беседовали. Он рассказал мне, что еще тринадцатилетним мальчиком, преодолевая бдительность фашистской милиции и агентов Гестапо, он носил снабжение и продовольствие резистантам-коммунистам, скрывавшимся в горах.

«Что же вы — коммунист?» — спрашиваю я.

«Нет, я не коммунист».

«А кто же вы?» — настаиваю я.

«Я? Я не знаю», — наивно отвечает он.

«Hу, а Муссолини?» — рублю я плеча.

«Жаль, что его убили…»

«То есть, почему же жаль?» — удивляюсь я.

«Он бы пригодился…» — говорит он невозмутимо.

«Как так пригодился?»

«Ну, да, — это ведь единственный человек, который смог бы навести теперь у нас порядок… напрасно только он эту войну затеял…» — откровенничает он мне, этот семнадцатилетний юнец, еще совсем недавно тайком лазивший по горам к коммунистам.

Двадцать пять лет тому назад я прожил два года в Сан-Ремо. Теперь здесь русская колония насчитывает пару десятков человек: в Италии иностранцу почти что невозможно зарабатывать себе на хлеб насущный — и своих работников некуда девать. Имеется русская церковь, настоящая, с куполами и золотыми православными крестами, своего рода достопримечательность этого изящного городка, утопающего в пальмах и цветах. Еще в мое время эта церковь находилась под угрозой переделки в жилое помещение, так как принадлежит она итальянцу-подрядчику, который, вследствие революции в России, не совсем закончил ее, и так не получил причитающихся ему денег за постройку[265]. В подземелии ее погребены родители итальянской королевы Елены, воспитанницы Смольного института, Николай Черногорский и его супруга[266].

Сейчас в главном куполе зияет огромная дыра от снаряда, но средств на починку у русских людей, конечно, не имеется. Советский консул из Генуи предложил предоставить необходимые средства для завершения работ и ремонта, но ответа до сего времени не получил, и, надо думать, что никогда и не получит: было решено не предоставлять ему возможности блеснуть такой спекуляторной большевистской пропагандой. К счастью, нынешний городской голова, ярый антифашист и домовладелец, посидевший во время войны даже и в немецком концлагере, женат на русской, а потому выхлопотал производство ремонта церкви за счет города[267]. Благодаря ему, престарелые и больные русские пользуются социальной помощью наравне с итальянцами.

Вот тогда, в бытность мою в Сан-Ремо, еще до фашистов, был у меня «приятель»-коммунист, имевший небольшую мастерскую скульптурных работ, отливки статуй из гипса, фабрикации лепных гипсовых украшений для потолков и т. д. Коммунист в мечтах, платонический, честный труженик, безвредный обыватель. Висели у него портреты Ленина и Троцкого; он читал свою коммунистическую газету. Любил побеседовать о грядущем советском рае и поспорить добродушно с приятелями за стаканом местного душистого вина. Меня называл синьор принчипе (господин князь), и никак не хотел верить, что я не князь, не помещик и не буржуй, и ничего в России, кроме Родины, не потерял: раз я уехал за границу от революции — значит я представитель «царистской» России и, разумеется, «аристократ»…

Помню приехал я как-то на несколько дней в Сан-Ремо года за четыре до этой «последней» войны и, конечно, зашел к «приятелю»…

«Ну как?» — спрашиваю я его.

«Все то же», — ответил он мне, зная, о чем я спрашиваю, то есть что остается ли он по-прежнему коммунистом.

«Недовольны?» — говорю я.

«Конечно, недоволен — газет наших нет, говорить надо осторожно, повсюду попы да фашисты, прямо невмоготу становится».

«Да, конечно», — забавляюсь я, — «но мастерскую у вас не отобрали, а вас никуда не выслали, и с приятелями разговариваете потихоньку. А вот смотрите — я, как и вы, никаких преступлений не совершил против моей родины, как и вы, я был лишь не согласен с режимом, был потому приговорен вместе с моим классом к ликвидации, и вот уже более пятнадцати лет живу за границей на положении эмигранта…»

«Но вы же аристократ, синьор принчипе!» — сказал он мне невозмутимо и убежденно.

Я рассмеялся, хлопнул его по плечу и пригласил его в остерию (кабачок) пойти пропустить по стаканчику за наше обоюдное здоровье.

И на этот раз вспомнил я моего старого «приятеля» и пошел к нему. Лет десять я его не видал, поседел он, постарел, сгорбился немного, но по-прежнему веселый, добродушный и приветливый. Да и я, разумеется, не помолодел, чему свидетельствовал его взгляд на меня, удивленный и сочувственный. На стене у него висит фотография Ильича в пиджачишке и большой портрет отца народов, так называемого товарища генералиссимуса. А тут же фотография, изображающая Муссолини, повешенного за ноги головой вниз на миланской площади во время «освобождения» Италии.

«Ну, как?» — спрашиваю я его для проформы, видя по фотографиям, что всё по-прежнему. — «Довольны теперь?»

«Что вы, что вы!» — горестно качает он головой. — «Ведь всё опять у нас также, как тогда, когда мы, помните, синьор принчипе, познакомились. Даже еще хуже. Опять вернулись все эти Нитти[268], Ненни и Орландо[269], по-прежнему ни к чему не способные, да вдобавок еще и постаревшие на 25 лет, как и мы с вами. Буржуи продолжают наслаждаться жизнью, живут в первоклассных отелях, ни в чем не нуждаются, жрут всё, что хотят в свое удовольствие, просаживают вот тут в казино деньги в рулетку, а нашему брату, пролетарию, всего недостает, ни еды, ни одежды, ни обуви, — попробуйте-ка что-нибудь купить на наши нищенские заработки… Мы принимались, было, тут иногда лавки громить, да нас резиновыми палками полиция разогнала. Вот вам эта самая буржуазная свобода!»

«Да, конечно, — говорю я, — но что же делать?»

«Как что делать?» — удивился он. — «Советский режим надо установить в Италии, синьор принчипе, наша партия в главе с товарищем Тольятти[270] обо всем позаботится, и тогда, как у вас в России, наступит и у нас счастливая жизнь для рабочего класса. Тогда не будет больше эксплуатации человека человеком, тогда…»

Я смотрел, улыбаясь, на старого «приятеля» и думал: «А этот милый человек всё еще не вкусил от древа познания добра и зла…»

На этот раз я застал итальянские города и села в обезображенном виде: пылкие эквилибристы заклеили разноцветными избирательными афишами стены домов чуть ли не до третьего этажа. Каждая партия, на манер торгового дома, расхваливает свой товар лозунгами, рисунками, заманивая покупателя, т. е., простите, избирателя, заманчивыми обещаниями обывательского благополучия и, в первую очередь, мирного жития, а также и всяческого изобилия плодов земных, т. е. безбедного и веселого существования! Но, как хороший лавочник из каких-нибудь галантерейных рядов гостиного двора не довольствуется лишь многообещающим зрелищем разложенных перед покупателем товаров, а зычным голосом зазывает прохожих посетить его заведение, так и прикрепленные к домам и передвигающиеся на автомобилях громкоговорители расхваливают свой политический товар и зазывают в свою лавочку представителей суверенного народа, долженствующих на предстоявших выборах высказать свою верховную волю и избрать своих депутатов. Если представить себе при этом протянутые между домами узких улиц плакаты и заваленные пред выборными прокламациями мостовые и тротуары, то получится полная картина обработки народного волеизволения.

Демократии европейского типа отличаются невероятным количеством конкурирующих партий, разобраться в которых неискушенному избирателю порой совершенно невозможно. Самой многочисленной «правительственной» партией являются христианские демократы, само название которой как бы указывает на ее сущность и ее направление; потом идут коммунисты; затем Итальянское социальное движение (нео-фашисты); монархисты; за ними следуют социалисты всяких оттенков, а потом уже начинается настоящая абракадабра многозначительных, но уже никому непонятных словесных комбинаций: народные демократы; демократы-народники; республиканские демократы; демократы-республиканцы и еще тому подобные варианты, о содержании которых лишь один Ты, Господи, веси. Партия христианских демократов — это правительственная партия, носительница либеральных принципов прошлого столетия, воскрешенная к бытию с помощью иностранных штыков после уничтожения фашизма в Италии и во всем мире. Как и повсюду — это гегемония капитала в экономической и общественной жизни страны под фикцией затасканного лозунга свободы, равенства и братства. Теперь же еще придумали вариант «христианства», приклеенный к рациональной «демократии». Трудно, однако, себе представить, чтобы капитал был «христианским», т. е. готовым поделиться земными благами с обездоленным братом, и «демократическим», т. е. смотрящим с точки зрения равенства на рабочего человека.

Вот этот самый рабочий человек, итальянский пролетарий, получивший перед этой войной всю гамму социальных достижений: государственное страхование, больничные кассы, инвалидную и старческую пенсии, защиту государства перед предпринимателем, справедливую заработную плату, платные отпуска и участие в жизни своего предприятия, поступает в наши дни на работу. Пo закону через пять месяцев вступает в силу его право пользоваться социальным страхованием. Но за две недели до срока его увольняют, а через 24 часа его вновь принимают на ту же работу и снова рабочий продолжает работать без права пользования государственным страхованием, платными отпусками и т. д. Ибо взносы на социальное страхование производятся не только рабочим, но и предпринимателем. У кого искать защиты? Христианско-демократическое большинство «либерально» не вмешивается в отношения рабочих и работодателей — свобода! Это пример и, к сожалению, один из многих. Что же удивляться, что треть избирателей голосует за коммунистов, обещающих рай на земле и сумевших создать в мире миф о советском блаженстве? С действенной помощью вышеуказанных приемов христианских демократов это и не так трудно было сделать. А с другой стороны — фашисты. Вернее сказать — фашистов в Италии нет. Ведь фашизм официально был провозглашен победителями неким преступным явлением, находящимся вне демократических законов. Кого ни спроси — нет фашистов! Итальянское социальное движение, официально не фашистское, хотя всем и каждому известно, что оно и есть неофашистское движение. Теперь оно выставило своих кандидатов-смельчаков на выборы.

Закамуфлированные неофашистские кандидаты, когда в Италии не сыскать фашистов! Вот тут-то и произошло самое курьезное и для многих неожиданное событие: в поисках социальной справедливости, неведомые избиратели, опустив свои бюллетени в урны выдвинули Итальянское социальное движение почти повсюду на третье место, т. е. после коммунистов, которые тоже, как я уже упоминал, по-своему ищут, влекомые советским райским мифом, социальную справедливость.

Каждый год весной во Флоренции происходит театральный сезон «Флорентийский май». Приглашаются артисты из разных стран, оперные певцы, музыканты, танцовщики. В этом году приехали сюда артисты из Советского Союза. И я случайно очутился с ними в одной и той же гостинице, под одной крышей. Мне хотелось взять в руки телефонную трубку и попросить барышню соединить меня с одним из русских артистов, имена которых я прочел на афишах около театра. Но такова уж наша российская трагедия жесточайшей советской диктатуры, разделившей русских людей страшными и непроницаемыми перегородками, что я, поколебавшись немного, решил не тревожить ни в чем неповинных соотечественников «оттуда» моим белобандитским намерением вступить с ними в «преступный» разговор: ведь не без «недремлющего ока» выпустили же их за границу?

Но выйдя на улицу и начав снова рассматривать выборные афиши в красках, я стал искренне веселиться, вспоминая моих недоступных соотечественников: они ведь тоже прогуливаются по городу и, хоть и не знают итальянского языка, не могут не видеть своего отца народов, генералиссимуса, гениального вождя и учителя, знаменосца мира, корифея наук и главного чекиста, изображенного, при изобилии… красной кровавой краски, то в виде палача с наганом в руках, шагающим по горам трупов, то в испуганном и смешном виде, шарахающимся в сторону от некоего мужчины, огромными ножницами старающегося отрезать у него его длинный ус, то ловким ударом ноги в заднее место изгоняемого с карты Италии, то со зверским видом заправского бандита, протягивающим окровавленные лапы в сторону в ужасе мечущейся женской фигуры, олицетворяющей Италию. То предстанут перед ними неприглядные картины советской нищеты и рабства, которые несет Италии итальянская компартия. Но что думали эти подневольные советские граждане, выпущенные на срок за границу, видя, наравне с антисоветскими плакатами, стены города, обильно заклеенные и коммунистическими афишами с серпами, молотами и красными звездами, предназначенными для окончательной заманиловки людей, добровольно лезущих под советское ярмо? Действительно, нет пределов человеческой подлости и глупости…

Если север Италии, где сосредоточена вся индустрия и промышленность и коммунистичен и склонен к неофашизму, то юг полуострова, земледельческий и бедный, силен монархическими традициями. Южане с нескрываемой неприязнью относятся к республиканскому римскому правительству, обвиняя его, между прочим, в том, что оно не отпускает по доктринерски-политическим соображениям необходимых средств на восстановление юга Италии, сильно пострадавшего от военных действий минувшей войны. Полтора года тому назад я присутствовал в Неаполе на своеобразном плебисците, устроенном неаполитанцами при ехавшему из Рима в их город президенту республики Эйнауди[271]. По пути следования президента республики шпалерами стояли войска, заграждая и перекрестные улицы. В качестве любопытного я пошел посмотреть проезд президента. За шпалерами войск я стоял один — президент катался по пустому городу: неаполитанцы «блистали своим отсутствием»! А на всех стенах города по пути следования президента ночью были сделаны огромными буквами крамольные надписи: «Да здравствует король!».

Если бы мановением волшебной палочки какой-нибудь прекрасной феи или безобразного старого колдуна сгинули бы ищейки и чины НКВД с границ самой счастливой сраны в мире, то верные сыны горячо любимого отца и учителя бросились бы компактными массами в страны «догнивающего капитализма». Точно также, если бы только представилась материальная возможность это осуществить, немалая часть населения Франции бросила бы насиженные места и в массовом переселенческом порыве ринулась бы на лазурные берега Средиземного моря. Да ведь и было бы с чего!

С самых древнейших времен, когда еще всё население земного шара состояло всего лишь из одной семьи, уже было обозначено ее стремление возвратиться в только что утерянный рай. Каков был он, этот рай, мы можем только лишь предполагать теряться во всевозможных догадках, но нет сомнения, что прибрежная полоса Лазурного берега на юге Франции безусловно его напоминает. Море Средиземное так сине, что вновь прибывшему кажется, что где-то тут скрыт чудовищный обман природы, и что какой-то красильный трест выпустил в воду сотни тысяч тонн синьки. Разноцветные горы, от серо-коричневых оттенков до ярко-красных, склоняются иногда скалистыми отрогами к самой воде, а между ними простираются прекрасные долины, покрытые почти что тропической растительностью, пальмами, мимозовыми рощами, эвкалиптами, кактусами, и целыми потоками всевозможных цветов. Весь этот «райский» пейзаж почти во все 365 дней года залит золотыми лучами животворящего средиземного Ярилы, создающими совершенно феерические впечатления ярко освещенной театральной сцены в экзотических декорациях.

С такими мыслями, покидая Италию, подъезжал я к французской границе. Только что проехали мы мимо виллы доктора Воронова[272], в садах которой построены клетки для обезьян, долженствующих служить делу омоложения людей уже, казалось бы, заключающих цикл своего бренного пребывания на нашей грешной и суетной планете, и, вопреки всем законам природы, всё еще не желающих ее покинуть…

Сейчас я вновь буду во Франции, где протекла добрая половина моей жизни, времен злополучного нашего эмигрантского рассеяния. Большинство из нас прибыли сюда действительно, что называется, налегке, с немногими франками в кармане и с маленьким чемоданчиком в руках. Стали работать, обжились, обзавелись понемногу семьей и имуществом, зажили по своим квартирам, организовали и свою эмигрантскую жизнь, с русским университетом, с книжными издательствами, с православными церквями, с русскими театрами, с национальными газетами и журналами, пользуясь благами действительно полной свободы слова, печати и собраний, образовывая свои объединения, военные, профессиональные, благотворительные, бытовые и культурные.

Работать и жить было возможно, французское правительство пошло навстречу русским и, в общем, отношение населения было благожелательным к бездомным жертвам всероссийского погрома, сохранившим, не в пример Брест-Литовским предателям, верность своим французским соратникам. Лишь после трехлетней вооруженной борьбы с большевиками покинули они свою родную территорию, спасая честь России и заслужив, казалось бы, этим всеобщее уважение и признание.

В эти уже ныне отдаленные времена международное право еще не было мертвой буквой, и никому не могла прийти тогда в голову мысль о возможности выдачи политических эмигрантов на растерзание их «отечественным» палачам.

Но, к сожалению, имеется и оборотная сторона медали, неприглядная и нелегкая. Чего только не пришлось перенести во Франции беззащитному русскому эмигранту: и черту оседлости (русским запрещалось без разрешения властей менять местожительство), и процентную норму при поступлении на службу или работу, и прикрепление к ремеслу (запрещалось менять профессию); в случае конфликта с «туземцем» нередко приходилось выслушивать обидные клички с намеками на свое русское происхождение. Бывал нередко горек хлеб изгнания.

Во время последней войны всех русских бесподанных до 35-летнего возраста мобилизовывали в армию. Эмигрантское общественное мнение сочло это логичной отплатой за французское гостеприимство, хотя законность этой меры многими считалась весьма спорной. Немало было убитых и раненых, а оставшиеся в живых не получили впоследствии ни малейшего расширения своих прав…

Не было предела изумлению прибывших в 1944 году во Францию американцев, когда они обнаружили, что русскому эмигранту, прожившему двадцать лет во Франции, каждые три месяца приходится выхлопатывать себе разрешение на продолжение работы. Права человека и гражданина? — скажете вы. Да, конечно, но всё зависит от того, кого считать человеком и гражданином. Таково современное гостеприимство. В наш практический век при встрече объятия бывают, всё же, как говорится, распростертыми не только в тех случаях, когда между обнимающимися нащупывается туго набитый полноценными кредитными билетами бумажник. Вот с таким всеубеждающим содержимым в карманах и приезжали на французскую Ривьеру до первой «империалистической бойни» русские туристы, обладатели бессрочного заграничного паспорта, получаемого тогда без всяких затруднений любым гражданином. Подолгу живали беспечные наши соотечественники в этих благословенных природой местах… И по сей день сохранили они о себе незабываемую память самых щедрых клиентов, далеко оставивших в этом отношении позади и англичан, и немцев, и американцев…

Уже в Ментоне, этом прелестном городке, расположившемся между морем и горами, в котором улицы обсажены апельсиновыми и лимонными деревьями, имеется небольшая православная церковь, а на местном кладбище встречается немало могил приезжавших сюда русских лечится и умерших от туберкулеза.

Теперь медицина переменила свои методы лечения и чахоточных отправляют в горы. В июне 1940 года здесь разыгрались бои с наступающими итальянцами: пострадал и городок, и русская церковь, и русские могилы… Сейчас производится сбор средств для ремонта церкви.

На соседнем кладбище в Рокебрюн погребен августейший адмирал Великий князь Александр Михайлович[273]. Он завещал похоронить себя в общей могиле, что и было исполнено; но впоследствии, по инициативе русских морских офицеров-эмигрантов его тело было перенесено в отдельную могилу, и над ней был поставлен достойный памятник.

Вот и Монте-Карло с его рулеткой, где до «великой и бескровной» русские немало проставляли денег, и куда вновь ездили, но уже после всероссийского погрома, наши беженцы, вооруженные своими «системами» игры, с целью поправки своих финансовых дел, неизменно оставляя там и последние свои крохи…

Наконец мы в Ницце, этой жемчужине Средиземного моря, где, говорят, до Первой мировой войны бывало столько русских, что даже названия улиц были помечены и русским шрифтом, чтобы самым щедрым туристам мира легче было бы там ориентироваться. Имеется в Ницце и до сей поры русская достопримечательность, неизменно посещаемая туристами всех стран — прекрасный, украшенный двуглавым орлом православный собор, построенный на месте кончины от туберкулеза легких наследника цесаревича Николая Александровича[274], старшего сына Императора Александра II. После убиения Царя-Освободителя предтечами большевиков, которые не без основания узрели в царских реформах преграду их разрушительным мечтам, на престол вступил следующий по старшинству сын покойного императора — Александр III Александрович. В ризнице хранятся богатейшие облачения, вышитые последней императрицей Александрой Федоровной.

Священствуя в этом соборе, архиепископ Владимир[275], ныне митрополит, в течение более двадцати лет возглавлял Ниццкую епархию. Ныне он в Париже, в звании экзарха Патриарха Вселенского объединяет Русскую Западноевропейскую Церковь, мудрым и твердым своим вмешательством избавив от посягательств советских налетчиков.

На старом ниццком кладбище похоронен в 1870 году Александр Иванович Герцен. Этот полурусский Вольтер, проведший большую часть своей жизни за границей в роскоши и благополучии… История повторяется: перед каждой кровавой резолюцией появляются ее предтечи и буревестники.

Мы задержались в Ницце всего лишь на несколько часов. Прохожу я окаймленной пальмами набережной Соединенных Штатов и выглядываю себе подходящий ресторанчик: вижу в окне одного из них висит меню, и я замечаю среди всевозможных блюд «русское» название — «Бефф-строганоф». Захожу. Спрашиваю по-русски, можно ли позавтракать. Владельцы ресторана оказались престарелыми французами, всю свою молодость и зрелость прожившие в Москве, где они имели большое парфюмерное дело, продавая знаменитые французские духи, которые и по сей день выделываются здесь, на Ривьере, на фабриках в городке Грасс, окруженном цветочными плантациями. Старушка-хозяйка, с чертами лица, еще сохранившими отблески былой красоты, очень обрадовалась русскому посетителю, захлопотала, усаживая меня к окну с чудным видом на море, принялась угощать с истинно русским гостеприимством и рассказывать мне о своем житье-бытье в России:

«Когда я приехал с моим муж в Россия, я был совсем молода, и все русски смотрел на меня и говорил: „какая прелесть“. Я сначала не знал, что это такое, но потом научился говорить по-русски, и у нас бил много друзья… Так хорошо бил жизнь в Москву, ми никогда не можем это забивать. Но потом пришел большевики, и ми всё потерял, как многи русски. И вот ми теперь здесь совсем старший этот ресторан… И ми, как и все русски, ждем, чтобы опять ехать в Россия, посмотреть еще раз и потом там умирать».

Не забыть России тому, кто вкусил от нее однажды, в доброе старое время…

Знаменитый во всем мире приморский курорт Канн является центром светской международной жизни, где и отелях-дворцах можно встретить все мировые знаменитости политической, аристократической и денежкой элиты, королей почти что коронованных и свиных, боксеров и министров, кинематографических звезд и, главным образом, людей неопределенных занятий, наспециализировавшихся на ловле рыбы в мутной воде европейского безвременья[276].

В первую очередь направился я в нашу православную церковь, куда влекла меня «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». В подземелье под собором находятся мраморные гробницы Верховного Главнокомандующего Российскими Императорскими Армиями в войну 1914–1917 годов Великого князя Николая Николаевича и его супруги Великой княгини Милицы Николаевны, Великого князя Петра Николаевича и его супруги Великой княгини Анастасии Николаевны. Вокруг гробницы великого князя Николая Николаевича стоят знамена русской Армии, возложены венки с лентами полков гвардии, армии и флота, горят неугасимые лампады…[277]

Былое величие Российской Империи захватывает посетителя и благоговейным трепетом наполняется его душа. И кто только не приходил сюда и не расписывался в массивной книге посетителей, и русские и иностранцы, Великие князья, маршалы Франции, сановники империи, шталмейстеры, гофмейстеры, камергеры Высочайшего Двора, Свиты Его Величества генералы и адмиралы, офицеры и солдаты российской Армии и Флота с упоминанием чина и полка, простые русские люди, чины POA во время немецкой оккупации, потом тайком советские солдаты и офицеры, служащие советской делегации на международном фильмовом фестивале… В небольшом склепе стоит отдельно металлический гроб с телом генерала от инфантерии Юденича[278], вероятного фельдмаршала российского, если бы не случился всероссийский обвал 1917 года, победителя турок под Сарыкамышем и Эрзерумом, когда, во исполнение заветов генералиссимуса Суворова, он «бил и умением, а не числом». Исполнил он свой долг перед Отечеством и во время белого движения, командуя Северо-Западной армией на подступах к Петербургу, но Провидению не угодно было ниспослать победу российским знаменам — еще не наступили тогда сроки конца народным испытаниям.

Я поднялся наверх в храм, шла обедня. Я не поверил своим ушам — на ектеньи поминали советского патриарха Алексия… Так перепуталось всё в эмигрантской нашей жизни, смешались все понятия, черное и белое, добро и зло, правда и кривда, царское и советское, божеское и сатанинское… Теперь эта церковь вновь перешла в юрисдикцию митрополита Анастасия…[279]

В шести километрах от Канн-ля-Бокка, уже более двадцати лет тому назад обосновались казаки одного из императорских казачьих полков. Железнодорожная администрация отвела им прекрасное обширное помещение, где они и устроились все по-братски, как это только у казаков бывает, солдаты и офицеры, одной семьей. Ежедневно они чистят и моют железнодорожные составы, прибывающие из Парижа и других городов Франции. Бывшие русские воины, они удостоились великой чести убирать по утрам в Канн выставленные баки с помоями и подметать улицы этого мирового курорта о двух сезонах, летним купальным и зимним, когда в поисках лета сюда съезжаются туристы изо всех стран мира себя показать и на других посмотреть. Наши соотечественники с невозмутимым спокойствием и с достоинством выполняют свою работу, в перчатках, с папиросой в зубах, в типичных российских мундштуках.

Еще немного дальше и тоже на берегу моря в Ля-Напуль в прекрасной вилле жил до этой войны генерал генерального штаба Гудим-Левкович[280]. Все свои досуги он посвятил собиранию военного музея Императорской Русской Армии. Я посетил его как-то тогда проездом. Любезный хозяин показал мне свой музей. Чего только в нем не было! Портреты Государей Императоров, фельдмаршалов российских, генералов, офицеров. Интересные военные гравюры, изображающие исторические эпизоды из боевой и мирной жизни русской армии, формы полков в красках и группы офицеров, солдат и юнкеров военных училищ. Вдоль стен расставлены стеклянные шкафы, в которых развешено настоящее обмундирование пехотных и кавалерийских полкой, батарей и батальонов. Особенно богата представлена Кирасирская Гвардейская дивизия, со знаменитыми касками с двуглавыми орлами и блестящими кирасами. Имеется полное обмундирование Павлоградского Гусарского полка, в котором служил Николай Ростов в героическую эпопею наполеоновских войн. Кроме того, собрана масса различных предметов военного обихода, вплоть до солдатских жестяных стаканов с изображением надписей или полковых знаков соответствующих полков.

Раз в году генерал, сам коренной офицер Лейб-Гвардии Конной Артиллерии, давал банкет всем проживающим на Лазурном берегу бывшим офицерам Императорской Российской Гвардии, независимо от их нового социального положения, которым подносилась традиционная чарочка в солдатском стаканчике его полка, причем чествуемый офицер надевал фуражку своих полковых цветов. Но самой главной достопримечательностью музея безусловно является коллекция оловянных солдатиков в формах гвардейских полков. Посреди большого зала была поставлена огромная четырехугольная витрина, в которой в строго иерархическом порядке, как это происходило во время парада на Марсовом Поле в Петербурге, выстроены оловянные фигурки, по одному взводу или эскадрону от полка, со знаменами или штандартом, начиная с Преображенского полка, маршируя под воображаемые звуки оловянного же оркестрика. Генерал покупал английских оловянных солдатиков, размером приблизительно в шесть сантиметров, и «переодевал» их затем в русскую форму, исполненную во всех самых мелких деталях и с абсолютной исторической точностью. Когда я осмотрел музей, взволнованный и растроганный, генерал вызвал своего денщика (который служит у него камердинером вот уже много лет) и приказал ему подать зубровки и закуски. Генерал сам наполнил рюмки, мы подошли с ним к тому месту витрины, где «марширует» оловянный взводик моего полка при знамени. Он чокнулся своей рюмкой о стекло витрины, а потом и со мной, провозгласив тост в память славного моего полка: «За веру и верность!» — сказал мне генерал и мы расцеловались.

Да, нам последним могиканам двухсотлетнего петербургского периода русской истории, есть что вспомнить и чем гордиться. Одно перечисление имен русских гениев само за себя говорит: Петр Великий, Ломоносов, Великая Екатерина, Державин, Суворов, Кутузов, Грибоедов, Пушкин, Менделеев, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чайковский, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Глазунов, Рахманинов… Легко составилась бы целая книга имен и, прочитав ее, стало бы совершенно очевидным, что

Большевики, устроившие в 1917 году кровавую пугачевщину русской интеллигенции, наследнице и носительнице заветов отечественных «Платонов» и «Невтонов», в конце концов сами вынуждены были вновь признать всех этих наших предков, и даже современников, и вознести их на пьедестал. И делая это, они… вольно или невольно признают и превозносят нас, российских эмигрантов, прямых наследников и держателей традиций блистательного петербургского периода, во время которого российская земля действительно, можно сказать, не только «догнала», но и «перегнала» западноевропейскую культуру.

Но российская пугачевщина еще продолжается, и интернациональные бесы всё еще сидят на шее русского народа, и по-прежнему идет охота за черепами лучших русских людей, как в России, так и за ее рубежом.

Все эти мысли навеяла мне… американская эскадра, стоящая на якоре в восьми километрах от Канн в Гольф-Жуан. С какой гордостью смотрели мои спутники-американцы на свой звездный флаг, развевающийся на плавучих стальных чудовищах. С каким восторгом пошли они на катере посетить свои корабли. С какой задушевностью беседовали они со своими отечественными моряками, матросами и офицерами…

А я стоял, слушал и… завидовал. Да, именно, завидовал и огорчался за себя и за всех себе подобных эмигрантов. Но одновременно я сам подбодрял себя, выражая самому себе твердую уверенность, что и для России вскоре наступят нормальные времена, когда все ее сыны, без единого исключения, с гордостью, восторгом и умилением будут любоваться своим национальным трехцветным флагом, где бы он ни развевался на земном шаре.

Если Киев — мать городов русских и если с днепровских берегов пошла русская земля, то среднее течение Луары и прилегающие к ней долины — колыбель Франции: отсюда пошла прекрасная французская земля и утонченная французская культура, на слияние которых, как мотыльки, издавна слетались представители всех народов и куда еще и в наше время с восхищением устремлены взгляды мировой культурной элиты. Луара — широка и маловодна: лениво, еле заметно на глаз, среди золотистых песчаных отмелей, безжизненно текут ее оскуделые струи, без паруса, без песни гребцов, обрамленные невысокими холмами или ласкающими взгляд долинами с раскиданными по ним там и сям перелесками, отражающимися в ней разнообразием своих ярко зеленых окрасок или белыми стенами взгромоздившихся на пригорке старинных замков и раскинувшихся под ними деревушек. Бесчисленным рядом поколений холмы эти изрыты как сверху, так изнутри. Люди выдалбливали на постройки замков сеньоров и своих хижин легко поддающийся обработке мягкий белый песчаник, постепенно образуя глубокие пещеры, в которых нередко устраивали они свои жилища, где и по сей день проживают потомки этих пионеров-троглодитов, а дым их очагов и поныне поднимается на подобие неких миниатюрных вулканчиков среди виноградников, разбитых ими над своими хижинами, откуда не только по всей Франции, но и в дальние заморские страны текут знаменитые французские вина, собранные и выдержанные в подземных же погребах.

В пятнадцатом и шестнадцатом веке многочисленные парусные и гребные суда резали воды Луары, по берегам которой строились и украшались тогда замки. Короли Франции и их блестящие дворы, рассадники искусств, привлекавших европейских артистов, проживали то в одном, то в другом из этих дворцов, творя свою отечественную историю, достигнувшую своего неоспоримого апогея первейшей европейской нации, при трех последних Людовиках, но уже на берегах Сены. Сюда же устремлялись нашествия алчных врагов и завистливых иноплеменников, вдоль этой французской реки, по долинам, в виду этих замков и холмов проезжала на коне во главе своих ратей Орлеанская Дева, изгоняя из священных пределов коварного неприятеля, ставя на Царство природного короля Франции.

В замке Амбуаз, где жил, творил и почил Леонардо да Винчи, особенно ярко била ключом жизнь тогдашней Франции со всеми ее взлетами, падениями, блеском, преступлением, славой и интригами. В середине XVI века в связи с появлением реформации, а также связанных с ней династических разногласий, прекрасный архитектурный ансамбль замка был «украшен» однажды совершенно необычайным способом: трупами повешенных гугенотов, их отрубленными головами и изуродованными телами… Зрелище было, очевидно, совершенно необычайным и, так сказать, единственным в своем роде, ибо королева-мать Екатерина Медичи, король Франциск II и его молодая супруга Мария Стюарт, с сонмом холеных придворных дам и изысканных кавалеров, вернопреданных королю и папскому престолу, пришли полюбоваться со всей своей непринужденной утонченной светскостью предсмертными гримасами и судорогами осужденных еретиков…

Марии Стюарт такое душеспасительное времяпрепровождение не пошло впрок: по приказанию всемилостивейшей королевы Елизаветы английской впоследствии ей тоже публично и, разумеется, в назидание потомству, отрубили голову. В эти столь отдаленные от нас времена «расцвета» западноевропейской культуры отечество наше уже пребывало в глубоком «варварстве» под водительством Грозного царя («ужасного», как говорят иностранцы), заслужив тем на вечные времена порицание всего прогрессивного человечества… Между прочим, это самое прогрессивное человечество презирает всяческую «реакцию», а в том числе, разумеется, и Евангелие, в котором имеется притча о бревне и сучке в глазах двух «ближних»… Насколько известно, наши дикие (sauvage) царицы на таких «спектаклях» никогда не появлялись: воистину «отсталость» славянской души (amé slave) беспредельна!.. Но когда же, наконец, без предвзятости, без тенденциозности, честно, не передергивая, раз навсегда будет установлено, что каждая эпоха носит свои отличительные черты, общие для всех стран и народов?

Сегодня в Амбуаз оживление, снуют юркие журналисты и впопыхах тащат свои треножники и аппараты фоторепортеры: с разрешения шутов и скоморохов, то есть депутатов парламента, как их с трогательным единодушием именуют сейчас все французские газеты, в виду происходящей безостановочной министерской чехарды, прибыл в замок своих венценосных предков граф Парижский, претендент на французский престол. Шуты и скоморохи сочли, по-видимому, совершенно для себя безопасным возвращение в гущу французского народа, считаемого ими, очевидно, до предела напичканным безгрешной системой своей анонимной и безответственной демократии наследника французских королей, создавших великую Францию. Но, как известно, французский народ пока что безмолвствует, и не ныне существующая избирательная система даст ему возможность свободно высказаться; галдят же лишь шуты и скоморохи, за какие-нибудь 80 лет доведшие некогда великую Францию, обладающую несметными природными богатствами и обширной колониальной империей, до положения изо всех сил пыжащегося сателлита, с оглядкой на прежнее свое королевское или императорское великолепие. И как это французский народ позволил вновь навязать себе этих обанкротившихся в минувшую войну «шутов и скоморохов», когда было бы так просто воспользоваться примерами американской или швейцарской конституции?

Среди всего этого галдежа и разрухи не дремлет и стоит на страже христианской культуры Католическая Церковь, огнем и мечом сохранившая когда-то свою папскую сущность, а по сей день и свою невероятную, неослабевающую напористость. Выйдя вечером пройтись по старому городу, я услышал глухие удары колокола и, направившись в сторону призывных звуков, я увидел вскоре ярко пылающий электрический крест над куполом древнего собора, видавшего когда-то среди своих стен наикатолических королей и королев Франции.

Собор полон. Я усаживаюсь в укромном месте сзади так, чтобы мне всё было видно. Начинаю присматриваться и с удивлением замечаю, что около престола, украшенного гирляндами цветов, сгруппированы для церковного обихода совершенно необычайные предметы: большие картонные ножницы, разрезающие материю, столярная пила и рубанок, серп, лопата пекаря, мотыга земледельца, два бочонка винодела возвышаются на своего рода постаментах, огромный разводной ключ, да молоток механика, сети рыбаков. Я совершенно заинтригован. Но вот появляются один за другим проповедники в кружевных мантиях и начинают с присущей им профессиональной выучкой справлять, как тотчас же было объявлено, праздник труда. Человеческому труду во всех его проявлениях посвящено сегодняшнее богослужение, если только совершающееся на моих глазах можно так назвать. Труд и отдых. И тот, и другой — обязанность, почетный долг человека, завещанные ему от Бога, по Его примеру: в шесть дней Бог создал мир, а седьмой день, воскресение, Он почил от трудов своих.

Проповеди говорятся простым, для всех доступным языком, пестрят житейскими эпизодами из жизни крестьянской и провинциально-городской, иногда даже не чужды здорового, крепкого, деревенского французского юмора, и, если присутствующие, несмотря на свой латинский темперамент, сдерживаются и, уважая храм, не выражают громко своего одобрения, то, во всяком случае, не могут сдерживать своей улыбки. Имя тех, которые сказали не из любви и чувства долга, а из человеконенавистничества и рабовладельчества, что, кто не работает, да не ест, не произносится вовсе, но каждый слушатель, способный мыслить, прекрасно отдает себе отчет, о ком идет речь.

Но вот тушатся в соборе электрические лампочки, включается прожектор, освещающий престол, к которому приближаются девочки-подростки, одетые во всё белое, как Христовы невесты. Духовенство поет «приносите, приносите, Богу плоды ваших трудов, они ему угодные, потому что Христос сам трудился, благословлял честный труд, и Его святые апостолы были простыми трудящимися людьми…». В ритм пения девочки протягивают к престолу плоды трудов своих отцов, матерей, братьев и сестер: свежеиспеченный хлеб, корзинку винограда, тарелку с рыбой, бутылку молока… Все присутствующие, я бы хотел даже сказать молящиеся, встают и обращаясь к Святой Деве поют, прося Ее заступничества: «Мария, Мария, молись за Францию, молись за нас…»

Сегодня вечером я имел счастье видеть настоящую Францию, вечную и великую; Францию французов, а не «шутов и скоморохов».

Почти две тысячи лет тому назад, как и сегодня, в солнечный июньский день катились спокойные волны Средиземного моря на золотистый песчаный берег невдалеке от древнеримского порта Массилия, нынешний Марсель, вызываемые теплым ветерком начала южного лета. На горизонте показался баркас, медленно приближавшийся к берегу, хотя не было заметно на нем ни паруса, ни весел. Когда он уткнулся носом в песок, из него стали выпрыгивать, кто на берег, а кто и в воду, мужчины и женщины в тех древних одеждах, которые мы видим на рисунках, изображающих сцены времен библейских. Это были еврейские эмигранты из Иудеи в тридцатых годах нашей эры.

Христос, провозгласивший равенство всех народов перед лицом единого Бога, был только что распят в Иерусалиме. Его родственники и последователи испытали на себе первое гонение. В баркас, не оснащенный парусами и не снабженный веслами, а также и продовольствием, были посажены Мария Иаковлева, сестра Богоматери, Мария Саломея, мать апостолов Иакова и Иоанна, Лазарь воскрешенный и его две сестры, Марфа и Мария Магдалина, Максимий и Сидоний, исцеленный слепец. Затем были они отведены в открытое море и брошены на произвол судьбы. При посадке Сара, черная служанка двух Марий, задержалась на берегу и в отчаянии стремилась попасть на баркас, когда он уже отчалил от берега. Тогда Мария Саломея бросает в воду свой плащ, на котором, как на плоту, Сара добирается до баркаса.

Благодаря милости Божьей баркас и прибыл к этим ныне французским берегам, как об этом гласит старинная провансальская легенда. Построив примитивный храм в честь Богоматери на месте высадки, которое теперь называется «Святые Марии на Море» (Saintes-Maries-de-la-Mer), ученики Христа разделились: Мария Иаковлева и Мария Саломея, а также и Сара, остались на месте высадки; Мария Магдалина отправилась сначала проповедовать рыбакам слово Божие в Массилию, а потом удалилась в пещеру в горах; Марфа проповедовала в Тарасконе; Максимий и Сидоний стали просветителями в Секстиевых Водах (Acqual Sextiae), ныне Экс-ан-Прованс (Aix-en-Provence); Лазарь стал апостолом Массилии.

Когда Мария Иаковлева, Мария Саломея и Сара умерли, верующие похоронили их останки в построенном ими храме. Проповедники не знали гонений, которые уже начались в Риме. Проконсулом тогдашней Галлии Трансальпийской, в состав которой входили все места проповеди этих святых, был перемещенный из Иудеи Понтий Пилат: он не преследовал учеников Христа.

На могилы в «Святые Марии на Море» началось паломничество. В IX веке была построена новая церковь. После крушения Римской империи все возводимые постройки носили характер укреплений, крепостей — в феодальный период враг был повсюду, а в «Святые Марии на Море» и с моря: сарацины-пираты, то есть арабы из Северной Африки. А потому и вновь возведенная церковь была одновременно и храмом, и крепостью.

Эти сарацины-пираты были бичом всех народов, проживавших по побережью Средиземного моря. Раздробление Европы не только на ряд мелких государств, но порой просто на независимые почти что деревни, не давало возможности организовать защиту против пиратов, тем более, что все вели между собой постоянную войну. Вдоль всего побережья Средиземного моря были построены укрепления, но, несмотря на них, жизнь и относительная безопасность населения были возможными лишь под защитой городских стен, в домах, нагроможденных один на другой, при такой скученности населения, что, при существовавших тогда санитарных условиях, эпидемии чумы косили периодически чуть ли не половину населения, если не больше. «Святые Марии на Море» не являлись исключением из общего правила, — поселение носило характер укрепленного пункта, что не мешало нападениям пиратов.

В 869 году епископ ближайшего города Арль, а в те времена духовенство наряду с феодалами правило населением, прибыл в «Святые Марии на Море», инспектировал очередные фортификационные работы и был похищен неожиданно высадившимися сарацинами. Произошел торг и было достигнуто соглашение о размере выкупа: 150 ливров серебром, 150 шуб, 150 сабель и 150 рабов. В это время епископ умирает. Сарацины не растерялись: сажают тело, одетое в епископские облачения, на трон.

На расстоянии свита епископа могла наблюдать, как вождь пиратов почтительно беседовал с епископом, а тот с достоинством его выслушивал. Обманутые происходившей сценой христиане вносят выкуп сарацинам, и лишь после их отбытия на кораблях обнаруживают обман…

В XII веке была построена новая базилика, которую можно видеть сегодня. Она имеет церковь на уровне земли и часовню наверху, в возвышенной части здания, в которую можно подняться по винтовой лестнице, заключенной в своего рода башне, прислоненной к базилике. Эта лестница настолько узка, что разойтись в ней двум человекам невозможно, да еще почти в полной темноте. Поэтому установлена ныне система сигнализации: при нажатии кнопки внизу, зажигается зеленая лампочка, и одновременно наверху красная. Протиснувшись вверх почти что ощупью, оказываешься в довольно просторной часовне, где бросается в глаза весьма странное сооружение: колодезный ворот с валом и рукояткой, с канатом, к которому привязаны раки святых Марии Иаковлевой и Марии Саломеи! Оказывается, что ежегодно в мае и октябре происходят здесь крестные ходы и раки святых опускаются в нижнюю церковь!

Нажав кнопку световой электрической сигнализации и обеспечив себе этим беспрепятственный спуск по винтовой лестнице, попадаешь в нижнюю церковь. Стены ее сложены из плоских каменных плит и не имеют никакой отделки. Над алтарем небольшое окно, выходящее из верхней часовни, через которое и опускают раки для очередного крестного хода прямо перед престолом. Налево от входа придел, где находится лодка со статуями Марии Иаковлевой и Марии Саломеи — ее тоже носят во время крестного хода. На стенах придела мраморные доски с надписями, а то и наивные рисунки, описывающие чудеса и исцеления по милости двух Марий…

Под алтарем — вход в склеп, где помещена статуя Сары. Посередине склепа-часовни находится престол, сделанный из крышки римского саркофага, налево — древнеязыческий престол (жертвенник), направо — статуя Святой Сары.

Ежегодно в мае со всех сторон начинают стекаться цыгане, чтобы поклониться своей Святой, Святой Саре. Бесчисленные повозки, старые автомобили с прицепами-жилищами начинают заполнять все ведущие в «Святые Марии на Море» дороги, доставляя к базилике целые таборы цыган и цыганок в живописных многоцветных костюмах, с бесчисленными рваными, грязными и полуголыми ребятишками. Статую одевают в новые цыганские одежды, а избыток их кладут рядом в распоряжение Святой. Затем образуется своеобразная процессия пеших и конных цыган, несущих и сопровождающих статую, причем ее вносят в море, откуда она вновь, как и Сара почти две тысячи лет тому назад, возвращается на сушу и следует на свое обычное место в склепе до следующего празднества.

Деревня «Святые Марии на Море» находится в совершенно оригинальной местности с оригинальным укладом жизни. Всего лишь в нескольких километрах от деревни впадает в море многоводная река Рона, берущая свое начало от глетчера в центре Швейцарии. Эта река выбрасывает в море миллионы кубических метров камней, щебня и ила, расширяя свою дельту, представляющую и без того огромное пространство, где суша еще не отделилась окончательно от соленой воды. Под лучами палящего летнего солнца это огромное болото заросло множеством сорных трав, которыми питаются дикие черные быки. Их разводят здесь для боя быков на аренах древних римских амфитеатров, уцелевших от разрушения на юге Франции. Своего рода ковбои, на лошадях, с пиками в руках и в широких шляпах, пасут этих диких быков, переводя их с места на место. Эти всадники принимают деятельное участие в празднествах, а с ними и местное население в национальных нарядах, танцуя, взявшись за руки, фарандолу, устраивая скачки лошадей, ставя тавро на быков каленым железом, запуская фейерверки и предаваясь другим развлечениям…

Покидая «Святые Марии на Море», машина катится по прекрасной асфальтированной дороге, между кочек и воды по обеим сторонам ее, мимо заповедников, в которых содержатся исчезающие в Европе виды птиц, а также вдоль охраняемых болот, где всевозможные породы птиц приземляются во время весенних и осенних перелетов: розовые фламинго, египетские ибисы, аисты, цапли, не говоря уже о бесчисленных диких утках, лебедях и гусях… Но и этим диким местам, столь уж редким в Европе, цивилизация наносит неотвратимый удар, ведя к уничтожению их оригинальности и дикости: современные машины роют каналы и выравнивают почву, создавая рисовые плантации — по сторонам попадается немало огромных квадратов полей, затопленных водой, где произрастает рис, который за жаркие летние месяцы (а здесь самое жаркое место во Франции) будет готов к осеннему урожаю. Треть потребляемого Францией риса поступает на рынок отсюда.

В незапамятные времена, еще до римского владычества, здесь проживало галльское племя вокруг источника Немаузус, богу которого оно поклонялось. Пришли римляне и стали строить крепко и надолго большой каменный город. Теперь он называется Ним, в гербе его можно видеть связанного цепями крокодила: Октавиан, победивший Антония и Клеопатру и ставший императором Августом, роздал здесь своим победоносным легионерам, надевшим цепи римского владычества на Нил и Египет, земли в вечное их пользование. Шестьсот лет пребывания римлян оставили здесь величественные архитектурные следы: амфитеатр, прекрасно сохранившийся храм, по своей архитектуре как бы перенесенный из древней Эллады; акведуки, термы и прекрасный сад, среди архитектурных сооружений которого и по сей день продолжает бить и протекать древний источник Немаузус. В Средние века амфитеатр был превращен в укрепленный городок, вмещавший две тысячи жителей. Лишь в начале прошлого века амфитеатр был приведен в полный порядок, а в нашем веке возвращен к первоначальному своему назначению: месту зрелищ.

Правда, теперь уже не происходят кровавые бои гладиаторов, и диким зверям не предоставляется возможность терзать христиан. Но кровавые зрелища вновь вошли здесь в обиход, с той лишь разницей, что не звери ныне терзают людей, а люди замучивают и убивают затем зверя — здесь происходят бои быков: до Испании ведь тут не так и далеко!

При входе в амфитеатр мы увидели огромную афишу в красках, изображающую быков, цыганку Кармен, матадоров и пикадоров в типичных испанских костюмах. Афиша гласила: «Кармен», опера Бизе, с «преданием смерти» быка в сцене Кармен и Эскамильо. И как раз на сегодня вечером — лучше нельзя было попасть! В древние времена все зрелища происходили в солнечный день, и над ареной и зрителями натягивался огромный полотняный тент, чтобы предохранить 22 тысячи зрителей от солнечных ударов. Вечером в наше время солнце заменяется мощными прожекторами, которые дают соответствующее освещение для каждого спектакля. Было совершенно необычно «смотреть» эту оперу не в обыденных условиях оперного театра и при соответствующих декорациях, а, так сказать, в натуральных условиях на арене, где было и караульное здание, в котором дежурил дон Хозе, и стан контрабандистов, и сцены в Севилье.

Апогеем было появление Эскамильо под знаменитый марш тореадоров, сцена его с Кармен, а затем «предание смерти» настоящего быка настоящим испанским матадором, одинаково одетым с Эскамильо, с соблюдением всей инсценировки и подлинного ритуала настоящего испанского боя быков!

Едва был выволочен тройкой лошадей труп быка, взращенного в соседних болотах, и подчищена пролитая им кровь, как на сцену появилась легкомысленная цыганка Кармен, смиренная почитательница Святой Сары, а за ней покинутый ревнивый дон Хозе. После знаменитой бурной вокальной сцены последовало, на этот раз лишь изображаемое «предание смерти» роковой женщины.

Багряный солнечный диск медленно опускается за холмы. Бранное поле усеяно трупами римских легионеров и бесчисленных тевтонских воинов, павших при защите своего укрепленного лагеря. Римские легионы под командованием Мария (Мариуса) наголову разбили несметные полчища тевтонов, пришедших с берегов Балтики в Италию со своими семьями и стадами домашнего скота… Этой победой римского военного искусства в 102 году до P. X. был спасен не только всего лишь двадцать лет перед тем основанный римлянами в Провансе город Aquae Sextiae (ныне Aix-en-Provence), но и сам Рим.

Осмотрев равнину, где произошло это судьбоносное для Рима сражение, мы направили машину вверх по извилистым лесным подъемам, среди красавиц — пиний, вдоль пропастей и ущелий, наполненных прозрачно-голубым воздухом Прованса.

Вскоре мы выехали на обширное плоскогорье; дальше обрисовывалась горная цепь Sainte Baume (Святого Утешения), серо-желтоватая, типичная для юга Франции. Добравшись до подножия гор, мы оставили машину и двинулись пешком в гору, сначала через чарующий лес-заповедник, а потом по крутым дорожкам, подчас высеченным прямо в скале.

После полуторачасового марша мы очутились возле небольшого монастыря, как бы прицепившегося к стене горного обрыва в том месте, где некогда образовалась обширная пещера. С небольшой площадки открылся незабываемый вид на многие десятки километров. Отсюда было видно плоскогорье, покрытое сосновым лесом и пастбищем, замыкавшееся на горизонте холмами, подле которых Марий одержал свою знаменитую победу над тевтонами, спасшую великую римскую цивилизацию.

А тысячу девятьсот с лишним лет тому назад Мария Магдалина, высадившись на берегу Средиземного моря в маленькой деревушке, невдалеке от Массилии (Марселя), отправилась сюда, в эти дикие горы, в эту сырую пещеру замаливать свои грехи.

Сквозь своды пещеры просачивалась ключевая вода, жители окрестных селений приносили овощи Святой, которая часто спускалась в долину проповедовать Слово Божие. Так десятилетиями продолжалось блаженное ее существование…

Когда же она совсем одряхлела, молитвой, постом и покаянием удостоившись Божьей благодати, то семь раз в сутки ангелы возносили ее, немощную, на вершину скалы, где в божественном экстазе она внимала небесной жизни. Теперь там, на высоте одного километра над уровнем моря, стоит небольшая часовня. Доминиканские монахи вот уже шесть столетий живут в горном гнезде-монастыре, блюдя Святое место…

Все это рассказал нам облаченный в белую доминиканскую рясу отец Карлос на прекраснейшем русском языке. В прошлом, и в миру, он был польским графом Р., воспитанником лицея, воспетого когда-то Пушкиным.

Он повел нас в часовню (в пещере) к мраморной статуе Святой Марии Магдалины Кающейся, к источнику. Мы увидели трогательные подношения многочисленных паломников, а то и просто туристов: вазочки с цветами, таблички с благодарностями за исцеления…

Святая скончалась здесь в семидесятилетнем возрасте. Епископ Aquae Sextiae, Святой Максимий, спутник Марии Магдалины во время странствования ее баркаса из Иудеи к берегам юга Франции, отвез тело усопшей к месту его вечного упокоения и положил в саркофаг, который первоначально приготовил для себя.

…Подъезжая к деревне St. Maximin, мы еще издали увидели большую базилику, возвышающуюся над жилыми домами. Ее начали строить в конце XIII столетия над склепом, в котором была погребена Мария Магдалина. Храм чудом избежал разрушения в эпоху Великой Французской революции, во время которой, сказать к слову, церковное зодчество и искусство пострадали больше, чем за многие столетия войн, пожаров и землетрясений. В 1794 году председателем местного клуба якобинцев был Люсьен Бонапарт, брат будущего императора. Он назывался тогда «Брутом». Революционный комитет деревни решил разрушить базилику. Люсьен устроил в ней склад продовольствия и этим спас здание. Комитет решил переплавить старинные оловянные трубы огромного органа базилики. Но тут революционный граф Баррас посетил деревню. Местный органист по сговору с Люсьеном, встретил Барраса громовой «Марсельезой», исполненной на органе. В результате и орган избежал варварского уничтожения.

Войдя в базилику, мы спустились в склеп. По стенам стояли римские саркофаги IV столетия, т. е. после объявления императором Константином христианской религии господствующей в империи. В глубине склепа за решеткой, находится ларец, в котором хранится череп Святой, заключенный в золотую оправу. Каждый год стекаются сюда многочисленные паломники: 22 июля чтится память Святой, а 23 июля память первого епископа Aix-en-Provence, Святого Максимия.

В начале XIII столетия владения французского короля не доходили еще до берегов Средиземного моря, принадлежавших его вассалам. Между тем, Людовик Святой стремился открыть для Франции «окно на Восток», т. е. пути в Африку, Малую Азию и в Индийский океан. Поэтому король купил неподалеку от нынешнего Марселя у одного из монастырей полосу болотистого и пустынного берега и начал строить город и порт. Рабочих и жителей пришлось либо сгонять силой, либо соблазнять особо выгодными привилегиями, — никто добровольно не желал переселяться в эти гибельные места.

Началась постройка королевского средиземноморского флота. В 1248 году Людовик Святой отправился отсюда морем в крестовый поход для освобождения от неверных Гроба Господня. Совершая прогулку по сохранившимся до наших дней стенам средневекового города Aigues-Mortes и любуясь солнечным закатом, мы могли представить себе посадку крестоносцев на корабли. В те времена огромные парусные корабли могли перевозить от 500 до 800 людей или 100 лошадей.

Как и на теперешних океанских пароходах имелись три класса. Людовик Святой на адмиральском корабле занимал обширные апартаменты: большую опочивальню для себя и другую для королевы, помещение для свиты и часовню.

Пассажиры тех времен должны были являться на корабль с очень длинным сундуком, который должен был одновременно служить кроватью, а также гробом в случае смерти его владельца. Кроме того, каждый пассажир обязательно должен был брать с собой небольшой бочонок пресной воды, необходимое продовольствие, ночной горшок и фонарь.

Флотилия Людовика Святого двадцать три дня плыла до острова Кипра. Но Гроба Господня освободить так и не удалось…

Выехав из города, покидая берега Средиземного моря, мы остановились переночевать в простенькой гостинице, в небольшом городке. Владельцем ее оказался русский, «старый» эмигрант. Куда только не забросила судьба наших соотечественников! Разумеется, мы тотчас же разговорились, и он обещал угостить нас настоящим русским ужином. И, действительно, к местному французскому ужину прибавились холодная русская водка, соленые огурцы с укропом, баклажанная икра и другие русские закуски. Хозяин оказался бывшим русским морским офицером производства 1915 года. Нашлись и общие знакомые, т. е. всё было, как и полагается при неожиданных эмигрантских встречах. Он вдовец — ни детей, ни родственников.

— Что же думаете делать впоследствии с вашим отелем? — спросил я, может быть, и не очень тактично. Но, впрочем, в нашем возрасте такие вопросы напрашиваются сами собой. Он не удивился вопросу и сказал:

— Видите ли, я всем обязан России, я получил там мое образование, — среднее, высшее и военное. А потому я обращусь к советскому консулу в Париже и всё завещаю советскому правительству.

От неожиданности у меня в зобу дыхание, правда, не сперло, но я чуть не подавился очередной рюмкой водки. Возражать я не стал: по роду моих занятий я психиатром не являюсь.

На другой день утром, распростившись, как ни в чем не бывало, с гостеприимным хозяином, мы направили наш путь в городок Salon-en-Provence. Этот очень хорошо сохранившийся средневековый город знаменит, главным образом, тем, что в нем жил и похоронен Нострадамус. Он родился в 1503 году в еврейской семье и окончил университет в Монпелье по медицинскому факультету. Много путешествовал по Франции и по Италии, изучая способы борьбы с эпидемиями. Эпидемии, при полном отсутствии в те далекие времена каких бы то ни было понятий о бактериях, а также и из-за средневековой скученности, являлись подлинным бичом человечества. Нострадамус нашел новые лекарства для борьбы с эпидемиями, чем вызвал зависть и навлек на себя преследования тогдашних докторов. В те средневековые времена, когда царили всевозможные предрассудки, легко было попасть на костер Святейшей инквизиции по обвинению в черной магии, а то и просто в колдовстве.

Нострадамус оставляет медицину и увлекается астрологией. Вскоре он выпускает «Centuries», сборник предсказаний в четверостишиях, в котором предсказывает судьбы мира до 3000 года. Успех совершенно необычайный! Сама королева Екатерина Медичи посещает его в Салоне. Он составляет гороскоп французского короля Карла IX, будучи в апогее славы и благополучия. Умирает естественной смертью шестидесяти трех лет от роду, чему нельзя не удивляться, если принять во внимание его астрологические исследования. Во всяком случае, он перешел из иудейства в католичество, т. к. похоронен в соборе Святого Лаврентия в родном городе Салоне. Собор этот построен в XIV столетии и отличается своими большими размерами.

Мы отправились разыскивать могилу Нострадамуса. Во втором притворе, слева, тело его было замуровано в стену, на которой сделана соответствующая надпись (разумеется, на латинском языке). В стене теплится лампада, а за ней — небольшой букетик красных гвоздик. От кого это трогательное внимание к человеку, умершему четыреста лет тому назад? От еврейской общины в Салоне, или от поклонников-астрологов наших дней?

В середине нашего двадцатого века, по предсказанию Нострадамуса, с Востока ринется на Запад «великое нашествие». Дойдя до Рейна, завоеватели «напоят своих коней его водой» и… повернут вспять. Что думают об этом современные астрологи?

Страшный дракон-амфибия выходил по временам из вод Роны и пожирал жителей ближайшего города Тараскона, наводя неописуемую панику на население. Провансальская легенда говорит, что происходило это около двух тысяч лет тому назад шестнадцать бесстрашных юношей вступили в бой с этим чудовищем — «Тараском». Дракон пожрал восьмерых и в победоносном настроении отправился на дно реки, чтобы отдохнуть и приготовиться к новому нападению на людей. Объятые ужасом жители Тараскона обратились за защитой к Святой Марте, проживавшей в местности «Святые Марии на Море» и уже прославившейся в округе своими чудесами. Святая, с крестом в руках, тотчас же выступает навстречу чудовищу и кропит его Святой водой. Оно сразу же делается тихим, как ягненок. Святая Марта повязывает его шею своим шарфам и приводит его в город, тарасконцы побивают его камнями.

Ныне ежегодно в память этого чуда в Тарасконе происходят народные празднества. Одно ранней весной, когда по городу возят огромное чучело дракона — «Тараска». В память пожранных когда-то чудовищем восьми сражавшихся с ним юношей внутри его находятся восемь молодых людей, которые приводят в движение хвост чучела, стараясь задеть им и сбить с ног всех неосторожно приближающихся. В день же Святой Марты, 29 июля, чучело Тараска уже следует «укрощенным» за молодой девушкой, изображающей святую Марту и ведущей его на поводу. Сзади следует свита из восьми молодых людей в память уцелевших в битве с драконом.

Главная церковь в Тарасконе — собор Святой Марты. В склепе — усыпальнице рака Святой, заключенная в надгробный памятник, где святая изображена в белом мраморе как бы спящей.

Тарасконцы не могут простить Альфонсу Доде, что родиной Тартарена он сделал их город. Как и все туристы, мы поехали в сторону невысокого горного хребта Alpilles, «маленьких Альп», где некогда добродушный толстяк Тартарен, бахвал и трус, одетый заправским альпинистом, в штиблетах с гвоздями, с веревкой и палкой с железным наконечником, лазил по вершинам этих «неприступных» гор. Не было конца его фантастическим «охотничьим» рассказам… По некоторым сведениям, именно Тартарен укротил также и дракона-Тараска!

Но шутки в сторону, дорога шла между отвесных скал, где любителю-альпинисту действительно нетрудно было бы убиться насмерть.

Внезапно ущелье кончилось, сразу посветлело, и мы выехали на открытое место. Пред нами предстал одиноко торчащий голый утес, увенчанный развалинами. Далее — каменный хаос, как бы нагроможденных друг на друга крупных и мелких глыб, затем как море синеющая на горизонте безбрежная долина…

Имеется предание, что Данте, путешествуя по Провансу, был настолько поражен грандиозностью и дикостью этого вида, что он послужил ему «моделью» для изображения ада.

На утесе, среди развалин, в немногих жилых домах ютятся ныне всего лишь человек 50 бедняков. Местечко называется Baux (Бо). А когда-то, в Средние века, на утесе стоял могущественный феодальный замок, окруженный крупным, по тогдашним масштабам, городом, население которого доходило порой до семи тысяч душ.

Феодалы, владельцы замка и города, воли свой род от библейского волхва Вальтасара, ив своем гербе поместили Вифлеемскую звезду. Свыше семидесяти городов, сел и деревень принадлежало им в Провансе. В промежутках между бесконечными войнами в замке происходили рыцарские турниры, а трубадуры, зачастую владельцы соседних замков, воспевали прекрасных дам. На голову победителя возлагали венок из павлиньих перьев, и он удостаивался целомудренного поцелуя самой прекрасной из дам.

Но далеко не всегда жизнь в замке носила столь поэтический, мирный характер. Так, например, однажды прекрасная и столь же предприимчивая владелица замка велела напоить равнодушного к ней трубадура любовным напитком. Едва выжив после употребления этого снадобья, трубадур стремительно бежал от любвеобильной дамы в один из соседних замков, где, однако, столь же легкомысленно продолжал петь свои баллады. Пел он их с таким успехом, что, в конце концов, и вторая прекрасная дама, владелица этого второго замка, не устояла перед очарованием его голоса… Конечно, это вскоре стало известным ее мужу-феодалу. В те далекие рыцарские времена любовные драмы носили несколько иной характер, чем нынешние. Обманутый муж приказал убить своего счастливого соперника, вынуть сердце из его груди и отправить на кухню, с тем, чтобы повар приготовил из него блюдо к обеду для неверной жены.

Бывали и другие такого же рода развлечения у скучающих феодалов. Один из владельцев Бо, из знаменитой семьи Тюрэнн, давшей двух пап в Авиньон, любил, например, шутить со своими пленными. Он убедительно уговаривал их броситься в пропасть с террасы его замка, построенного на отвесной скале. И он смеялся до слез, видя их «нерешительность». Но не всегда приходилось развлекаться владельцам замка, — бывало и наоборот. Князь Вильгельм из Бо попал неосторожно в плен к тарасконцам, которые не разделяли его религиозных взглядов и, недолго думая, содрали с него живьем кожу.

По мере собирания французскими королями земли французской (а также и нефранцузской), померкли могущество и слова Бо. Отзвучали песни трубадуров, потускнели латы, затих звон оружия благородных рыцарей. И вдруг, совсем неожиданно, имя древнего города Бо стало всемирно известным. В начале прошлого столетия в двух километрах от развалин был обнаружен новый красно-коричневый минерал боксит, получивший свое имя от города Во (Baux). Как известно, наш двадцатый век стал не только веком железа и стали, но и веком алюминия. И вот повсюду виднеются здесь конусообразные горки руды, а по прилежащим дорогам снуют грузовики с этим ценным минералом.

Теперь мы направили нашу машину на север, в глубь Прованса. Окружающая нас природа постепенно становилась менее дикой, на горизонте встали холмы желто-зеленого цвета с серебряным отливом от растущих на них оливковых рощ, среди которых были видны большие виллы, почти дворцы, обрамленные пиниями и стройными кипарисами.

Когда отзвучали религиозные войны между католиками и протестантами и наступили более мирные времена (после того, как французские короли в процессе объединения французской земли срыли большинство укрепленных замков крамольных феодалов), многочисленные провансальские виконты, графы и маркизы начали строить для себя эти виллы-дворцы, украшая их, по мере сил, предметами искусства. Окружающая природа способствовала развитию вкуса и увлечению всем прекрасным. Порой земные недра, правда, очень неглубокие, благосклонно раскрывались и преподносили то древнеримскую статую бога, императора или поэта, то остатки амфитеатра, то мозаику, то маленькие драгоценности и безделушки. И чем больше любовались мы пейзажем, тем более приходили нам на память другие, давно знакомые и любимые виды окрестностей Флоренции: те же оливковые холмы, те же рыжеватые палаццо, окруженные пиниями, кипарисами и виноградниками под знойным голубым вебом.

Но вот вдали начала вырисовываться громада большого горного хребта с отвесными склонами. Мы ехали вдоль довольно полноводной реки. По мере продвижения вперед всё приближались к нам отвесные скалы, начинавшие порой «зажимать» нашу дорогу и заставлявшие бурлить извивающуюся между ними реку. Наконец мы выехали на просторную площадь уютного селения, примостившегося на берегу реки под сенью вековых кленов. Посередине площади — мемориальная колонна: мы находимся на земле, шестьсот лет тому назад принадлежавшей Франческо Петрарке. И по сей день витают здесь тени великого итальянского поэта и его божественной Лауры…

Селение называется Воклюзский фонтан. Заказав себе комнаты в гостинице «Петрарка и Лаура» (такова уже пошлая дань коммерческому туризму), мы отправились вдоль реки к ее истокам. Вскоре дорога прервалась, и мы стали продвигаться по тропинке, вьющейся между огромными камнями, из-под которых со всех сторон били вспененные водные струи, пополнявшие горный поток. Скалы всё больше нависали над нами, создавая почти полумрак. Наконец мы добрались до тупика. Перед нами — неприступная отвесная скала в несколько сот метров, а под ней — гладкая водная поверхность, откуда вытекает подземная река. В этой каменной воронке высотой в несколько сот метров наше внимание привлекли также и удваиваемые эхом крики галок, имеющих жительство в щелях утеса. Редко теперь приходится слышать крики галок… Когда же случается, то мне непременно вспоминаются соборы и звонницы Ростова Великого, где в юности я любил слушать художественный перезвон колоколов и… крики галок. Галки там остались, а неповторимое искусство русских звонарей, по-видимому, умерло навсегда. И лишь благодаря гению Мусоргского можем мы услышать ныне в сцене коронования Бориса Годунова отзвуки отзвучавших в России колоколов…

Из-за политических неприятностей во Флоренции отец Петрарки вынужден был сначала поселиться на севере Италии, а потом вся семья перебралась в Прованс, в окрестности Авиньона. В те времена этот город был папской резиденцией и являлся культурным и церковным центром католического мира. Петрарка учился в университете в Монпелье, а позже в Болонском в Италии. Вся его жизнь протекала то в Италии, то в Провансе, который еще не входил в состав Франции, а был самостоятельным королевством. Французский язык в XIV столетии еще не был распространен в Провансе, где говорили на провансальском языке, приближавшемся скорей к итальянскому. Сохранился он и по сей день в качестве диалекта, однако, со своей письменностью и литературой.

Однажды в церкви в Авиньоне Петрарка увидел Лауру, замужнюю, добродетельную женщину, к которой он воспылал платонической любовью, продолжавшейся сорок четыре года, причем двадцать шесть лет это поклонение продолжалось уже после смерти Лауры, умершей от чумы в Авиньоне. Ей были посвящены знаменитые сонеты.

Разумеется, в селении Воклюзский фонтан имеется дом, в котором проживал Петрарка, и где он писал некоторые из своих бессмертных произведений. Теперь там музей, который мы решили посетить. На стенах тесных комнат висят гравюры и портреты, изображающие поэта и Лауру. К объяснениям хранительницы музея пришлось отнестись с большой осторожностью. Так, показывая полотно с изображением двух флорентинцев в одеяниях XIV столетия, Петрарку и Боккаччо, она утверждала, что это оригиналы Симоне Мартини[282], а что в церкви Санта Мария Новелла во Флоренции находятся, якобы, всего лишь копии! С не меньшим скептицизмом я выслушал ее заявление, что висящий на стене серебряный лавровый венок с посвящением Петрарке был водружен здесь лично Муссолини 27 июля 1929 года. Вряд ли французское левое правительство могло бы это допустить, не говоря уже об итальянцах-коммунистах, бежавших от фашизма и проживавших тогда в Провансе.

С сожалением покидали мы Воклюзский фонтан, питая тайное намерение туда еще раз возвратиться, чтобы подольше пожить среди удивительной природы, в атмосфере сентиментальной поэзии сонетов Петрарки. Иногда поэта разбирала тоска из-за одиночества, несчастной любви к Лауре и ее преждевременной кончины. Размышляя о бренности всего земного, он писал:

Но имя великого поэта не подверглось забвенью.

Перед нашими глазами — снова чудесный пейзаж Прованса, так похожий на Тоскану, родину Петрарки. Было уже около четырех часов дня. Я поспешно остановил машину, и мы включили радио. Полились звуки второго концерта Рахманинова для рояля и оркестра. Мы слушали, как завороженные, гениальное произведение нашего знаменитого соотечественника. Когда закончилась передача, мы долго молчали…

…Вдали вновь засинело Средиземное море, — мы подъезжали к отрогам Альп в направлении Ниццы.

Тысяча семьсот пятьдесят лет тому назад на этом самом месте император Константин Великий расположился бивуаком со своими легионами, снятыми им с германской границы. Он думал великую думу, — начинать ли переход через Альпы, чтобы вторгнуться в Италию и захватить Рим? Понимая весь риск задуманного похода, он опрашивал не только себя, но и обращался за советом и поддержкой ко Христу, в которого он уверовал и которому молился. И вдруг в виду всей армии на небе появился огромный огненный крест и надпись: «In hoc signo vinces» — «Сим победиши»[284]. Император, полный решимости, приказал прикрепить горизонтальные перекладины к древкам знамен, превратить их таким образом в кресты, и бросил свои войска в горные ущелья Приморских Альп. Перейдя их, он на равнинах Цизальпийской Галлии разбил передовые части императора Максенция, прошел по территории где впоследствии возникла Флоренция, и подошел к Вечному Городу.

С холма он увидел Рим во всем его великолепии. Уверенный в успехе Максенций вывел свои легионы из стен города, чтобы дать сражение Константину в открытом поле. Константин бросил в атаку свою галльскую конницу, блондинов-великанов, помнящих нанесенные когда-то Юлием Цезарем поражения их предкам. На плечах разбитых легионеров Максенция врываются они в Рим. Христианин Константин прекращает резню и грабеж и триумфально входит в Вечный Город.

Христианская религия провозглашается господствующей в Римской империи.

Покинув Париж два года назад, в начале декабря, под проливным дождем подъезжали мы на машине к лазоревым берегам Средиземного моря, досадуя, что любимый Прованс во всё время пути был скрыт от наших взоров потоками падающей с неба воды и туманом. Уже смеркалось, и мы с женой решили остановиться на ночевку в знакомой гостинице в городке Фрежюс, чтобы утром продолжать путь в Ниццу.

За несколько километров до города мы были остановлены жандармами. Они приказали выехать на окружную дорогу, т. к. шоссе во Фрежюс было залито водой. Уже в полной темноте, ворча по случаю такого неожиданного отклонения от прямого пути, мы заехали в неведомую деревню в горах, где я и остановился налить бензина. Оказалось, что до Фрежюс было 17 километров, до Грасса — 29. Я хотел ехать во Фрежюс, куда ближе и где гостиница известна, но жена настояла на Грасс, раз он уже по пути в Ниццу.

Только мы успели приехать в Грасс, найти гостиницу и расположиться, завыли сирены полицейских автомобилей и пожарной команды, которые куда-то стремительно понеслись. Спокойно проспав ночь, на утро мы узнали с ужасом, что в горах прорвалась плотина Мальпассе и миллионы кубометров ринувшейся неудержимо воды частично разрушили Фрежюс, причем погибло несколько сот человек! Поехали бы мы туда накануне вечером, — может быть никогда больше не увидели бы не только лазоревого берега, но и света белого…

Проезжая теперь снова через Фрежюс, мы вспоминаем суету сует нашей бренной земной жизни…

От кошмарной ночной катастрофы выиграл только древний амфитеатр Фрежюса, этого когда-то важного военного римского порта, — вода снесла все прикрывавшие его ужасающие постройки барачного типа, мастерские и гаражи, а он остался стоять невредимым во всей своей классической красоте еще на новые тысячелетия.

Мы оставили, не заезжая в него, знаменитый Сен-Тропе, красивый небольшой рыбачий поселок средневекового типа, ныне, в наше сумасбродное и странное время — излюбленное местопребывание специфической международной толпы, составленной из маловероятной смеси миллионеров и гангстеров, всевозможных претенциозных девиц, большей частью легкого поведения, из кинематографических звезд и откровенных гомосексуалов, непонятных для здравого человека художников, писателей и артистов модных ныне прогрессивно-коммунизанствующих миросозерцаний. Все они вместе взятые претендуют представлять «элиту», однако по мнению людей нормальных характеризуют собой только накипь общества. И к счастью, это всего лишь исключение, представляющее собой бесящееся с жира меньшинство.

Еще несколько километров-и перед нами распростерлась лазоревая даль Средиземного моря. Мы въезжаем в морской курорт Сен-Рафаэль, с прекрасным песчаным пляжем, небольшим портом и католическим собором византийского стиля. Ранней весной 1814 года сюда, на Французскую Ривьеру ряда захолустных рыбачьих деревушек, может быть впервые ступила нога русского человека. Это были русские офицеры, вместе с прусскими и австрийскими доставившие сюда отрекшегося Наполеона для отправки его на остров Эльбу. Их коляски проехали тогда по тому же пути, по которому только что проехали и мы. Но при каких обстоятельствах!

Уже заранее в деревнях были повешены чучела Наполеона, вымазанные красной краской. Когда же толпы узнавали Наполеона, то начиналось форменное беснование. Народ орал и ругался, грозя кулаками, дубинами и ножами. На одной из остановок в коляске выбили стекла. Наполеон, оскорбленный до глубины души и перепуганный насмерть, жался весь в слезах в углу коляски, укутавшись в плащ русского офицера, любезно ему предоставленный. Извечный эпизод судьбы поверженного кумира…

В Сен-Рафаэль приморский бульвар обсажен пальмами, в садах растут эвкалипты, магнолии, мимозы, олеандры и бесконечные разновидности кактусов и агав. Ривьера представляет собой узкую прибрежную полосу, открытую к югу, где она омывается лазоревыми водами Средиземного моря, и замкнутую к северу тройной гигантской цепью Приморских Альп, защищающих ее от северных холодных ветров. Ривьера — итальянское слово и значит: побережье. В точно таких же климатических условиях находится и южное побережье Крыма.

Горы то подходят прямо к морю, врезываясь в него крупными скалистыми мысами, то располагаются амфитеатром в большем или меньшем отдалении от моря, оставляя пред собой широкие долины, по которым проходят широкие русла рек и горных потоков, наполняемых водой лишь в период многодневных проливных дождей осенью и весной. Ривьера — страна вечной зелени и вечного тепла. Берег и склоны прилетающих гор покрыты апельсиновыми, лимонными и оливковыми рощами и виноградниками. Пальмы, магнолии, лавры и кактусы растут на открытом воздухе. Зимы здесь собственно нет. Воздух сух, чист прозрачен. Небо обыкновенно безоблачно и отличается тем необычайно ярким голубым цветом, которым так сильно восторгаются люди севера…

В XVIII столетии, да и до конца XIX, не было еще приморской дороги и сообщение происходило через горный массив Эстерель, чрезвычайно дикий и непроходимый. В древнеримские времена там была проложена прекрасная дорога, виа Аурелия, остатки сооружений которой сохранились и по сей день. В семидесятых годах XVIII столетия дорога была терроризирована легендарными нападениями бандита Гаспара из деревни Бесс. Его банда останавливала дилижансы и всадников и грабила их. Гаспар был поклонником элегантности и хороших манер: он был одет в красный бархатный кафтан, украшенный бриллиантами, серебряными пуговицами и брошками. В течение многих лет выражение «проехать через Эстерель» было синонимом смертельной опасности. В 1781 году элегантного бандита поймали и колесовали, перебив ему предварительно руки и ноги. Голова его была прибита к дереву при дороге. Однако, лишь в конце XIX столетия перевелись на Эстерель бандиты и беглые каторжники.

Следуя извилистой дорогой вдоль берега Средиземного моря, мы любовались горно-морским пейзажем, совершенно исключительным по своей оригинальности и красоте. Кирпичного цвета скалы, покрытые в расщелинах темно-зеленым сосновым лесом, опускаются к сине-бирюзовой поверхности моря, составляя изумительное сочетание красок под небесным сводом ярко-голубого южного неба! Мы проезжали через небольшие дачные поселки, мимо роскошных вилл, утопающих в экзотической зелени, с чудес ными террасами, спускающимися к самой воде…

Очередной поворот дороги вдоль отвесных скал — и с высоты нам открывается потрясающе грандиозный вид на залив, на город Cannes и далее на знаменитый извилистый мыс Antibes, с маяком на его вершине. Против Каннов расположены два острова, покрытые сосновым бором. На одном находится старинное аббатство XIII века, а на другом в самой воде стоит средневековый замок. Как и всякому таинственному замку, и этому присуща легенда о заключенном в нем во времена «проклятого королевского режима» несчастном узнике, пожизненно носившем железную маску. Впрочем, имеются сведения, что маска была всего лишь бархатной… Между островами и пляжем, на прекрасном рейде, можно часто видеть стоящие на якоре боевые корабли военного флота США, колоссальные авианосцы, серые силуэты крейсеров и миноносцев, а также и темные контуры подводных лодок…

Канны — знаменитый фешенебельный курорт, в нем два казино, отели — палаццо, достопримечательный порт, где международные «буржуи» держат свои яхты. Сюда приходят из обеих Америк трансатлантические пароходы-дворцы, привозя обильно снабженных долларами туристов. В разгар сезона светская жизнь бьет ключом, и город полон веселящихся туристов, в особенности, когда идет кинофестиваль с показом новых кинофильмов для присуждения премий лучшим из них.

Своим молниеносным развитием в прошлом веке Канны обязаны… холере! В 1836 году в Провансе свирепствовала эпидемия холеры. В это время канцлер Великобритании, лорд Брум[285], проезжал там в направлении Ниццы, губернатор которой установил санитарный кордон, никого не пропуская на территорию своей области. В ожидании скорого конца эпидемии лорду пришлось остановиться в небольшой рыбачьей деревушке Cannes, что значит — тростники. По-видимому, деревушка была окружена зарослями местного рода бамбука, который здесь и теперь нередко встречается. Лорду понравилось чудесное расположение поселка, он построил себе виллу и стал ежегодно проводить там зиму. Его примеру последовали его состоятельные соотечественники и вскоре Канны начали насчитывать уже несколько тысяч жителей. Сюда, а также и в Ниццу, что 32 километра после Каннов, устремились русские туристы вплоть до великой войны 1914 года. Они тоже немало способствовали развитию и украшению города. В Каннах и по сей день не угасла память о щедрых наших соотечественниках.

Всякий русский мог получить тогда без дачи объяснений и тем более заполнения анкет, пожизненный заграничный паспорт и без всяких виз разъезжать не только по Европе, но и по всему свету.

Скорый поезд отходил из Петербурга в 6 часов вечера и через 71 час, через Вену, Милан и Ниццу приходил в Канны. Билет первого класса стоил 117 царских рублей, второго класса — 96 рублей и 36 копеек. Из Москвы поезд отходил в 5 часов 27 минут дня и в Варшаве прицеплялся к петербургскому составу. Шли поезда и из Киева, Воронежа, Баку, Одессы и т. д. Кто были тогда пассажирами этих поездов? По своему сословному составу это были состоятельные русские люди, помещики, фабриканты, купцы, домовладельцы и интеллигенты, то есть по ленинскому жаргону — «буржуи». Да, это было так, но должно ли было это продолжаться вечно? Чтобы ответить на этот вопрос, в первую очередь отметим, что сообщение между Сибирью и Ривьерой через Москву поддерживалось специальным роскошным поездом, отходившим из Иркутска четыре раза в неделю и приходившим в Москву в 8.01 утра, с расчетом, чтобы отправляющиеся за границу могли провести день в Москве, а в 5 часов 27 минут дня сесть в поезд, идущий на Ривьеру. А в Сибири, как известно, не существовало даже и в помине ни одного помещика, если не считать тридцатилетнего пребывания там декабристов. Процесс перехода помещичьей земли в Европейской России во владение крестьян начал происходить столь быстро, оскудение и разорение помещиков после освобождения Александром Вторым крестьян от крепостной зависимости пошло такими быстрыми темпами, что уже в конце прошлого столетия распевались в России такого рода частушки:

В начале нашего столетия и в особенности за последнее десятилетие перед началом Мировой войны 1914 года Россия стояла на пути чрезвычайного материального прогресса и социальной эволюции вообще. Чтобы не быть голословными и обвиненными в преувеличении и пристрастности, обратимся к одному из свидетельств иностранцев, которые никогда не отличались особыми симпатиями к России. Так известный французский экономист Эдмон Тери[286]писал в 1913 году: «Если у больших европейских наций события между 1912 и 1950 годами будут протекать так же, как они развивались между 1900 и 1912 годами, то в середине настоящего века Россия станет выше всех в Европе как в отношении политическом, так и в области финансово-экономической».

Другими словами, Россия жила бы в условиях полных гражданских свобод, а к 1950-му году она «перегнала бы Америку». А это значит, что в разбираемом нами вопросе о заграничных путешествиях, состав российских туристов к тому времени и в 1965 году состоял бы из свободных путешественников и всех категорий российских трудящихся в условиях высокого жизненного стандарта, без путевок, анкет и коммунистических «нянек».

Во время зимнего сезона 1907 года в Каннах находилось около 1200 русских семейств.

Русским людям всегда было присуще воздвигать величественные соборы, благолепные церкви и замечательные монастыри. И в Каннах русские туристы объединялись вокруг своей православной церкви.

Храм Святого Архистратига Михаила, вместимостью на 400 человек, был освящен 22 ноября 1894 года. На торжестве освящения присутствовали члены Императорской фамилии, находившиеся тогда в Каннах, русская колония и представители местных властей. Муниципальный совет в память этого торжественного события постановил наименовать бульвар, на котором находится русский храм, бульваром Александра Третьего (бульвар этот после советской победы 1945 года не был переименован).

Главной достопримечательностью этого храма является крипта, где находится гробница Великого Князя Николая Николаевича, Верховного Главнокомандующего Русской Армии в начале Первой мировой войны. Рядом с Великим Князем — гробница его супруги Великой Княгини Анастасии Николаевны, дочери короля Черногорского, воспитанницы Смольного Института. В противоположной стороне крипта находятся гробницы Великого Князя Петра Николаевича и его супруги Великой Княгини Милицы Николаевны.

Великий князь Николай Николаевич был большим франкофилом. Руководствуясь ныне вышедшим из употребления и ставшим непонятным принципом воинской чести «сам погибай, а товарища выручай!», Великий Князь считал, что нет такой жертвы, которую Россия не могла бы принести союзной Франции. А потому в августе 1914 года Великий Князь бросил в наступление на Восточную Пруссию две русские армии — Генерала Самсонова[287] и генерала Ренненкамфа[288], еще не закончившие окончательно выполнения мобилизационного плана. Вследствие победоносного приближения русских армий к Кенигсбергу, германское верховное командование вынуждено было снять с французского фронта, из-под самого Парижа, которому оно угрожало, несколько дивизий и перебросить их в Восточную Пруссию. Ослабленные германские войска под Парижем были отброшены, и столица Франции была спасена, что предрешило победу Союзников над Германией. Так произошло «чудо на Марне». Но две Русские Армии в Восточной Пруссии погибли… Генерал Самсонов застрелился. Его вдова долгое время проживала в Париже, а сын работал шофером такси. Современные французы ничего не знают о самопожертвовании русских в Восточной Пруссии в 1914 году. После окончания гражданской войны в России прибыли в Канны отступившие из Крыма эмигранты, главным образом казаки. Они работали в Каннах по мойке железнодорожных составов и по уборке городских нечистот…

На кладбище в Каннах имеется «Военный участок», в котором находится «Русский квадрат, 1914–1918», где похоронены российские воины. Массивный памятник работы художника Стеллецкого[289] увековечивает память павших русских на французской земле. Ежегодно, 1 ноября, в день Всех Святых, на кладбище происходят коммеморативные церемонии. Мэр города и представители Префектуры обходят все военные «квадраты» кладбища, останавливаясь около каждого его памятника; следует минута молчания с преклонением знамен. Около памятника «русского квадрата» священник с полным хором Каннской церкви служит панихид у.

Из кратких сведений о действии Русских Армий в Восточный Пруссии видно, что с первого месяца войны 1914 года Россия начала вести войну на территории противника, вторгнувшись также и в пределы Австро-Венгерской Империи. Во время военных неудач 1915 года русским армиям с тяжелыми и кровопролитными боями пришлось произвести глубокое стратегическое отступление, но неприятель был остановлен далеко от линии Северная Двина — Днепр. К февралю 1917 года Юго-Западный фронт Русской Императорской армии проходил частично по австрийской территории и в Румынии. Большевики тоже собирались воевать на территории противника, но в первые месяцы войны «отступили» на Неву и Волгу…

Посещая гробницы, я имел приятный сюрприз встретить отца Игоря Дулгова[290], недавно рукоположенного молодого священника, окончившего до Духовной Академии в Париже Версальский кадетский корпус имени Императора Николая Второго, этот удивительный островок русского национального воспитания среди чуждого иностранного мира. А потому нет ничего удивительного, что родившийся и воспитанный на чужбине отец Игорь безукоризненно владеет русским языком, преподает Закон Божий и русскую историю детям русских эмигрантов, проживающих в Каннах и его окрестностях, а также принимает деятельное участие во всех культурных начинаниях русской колонии в Каннах.

Отец Игорь любезно сопровождал нас в крипте, всё показывая и разъясняя.

Гробница Великого Князя Николая Николаевича производит сильное впечатление. Неугасаемая лампада в виде шапки Мономаха, русские трехцветные, андреевские и георгиевские ленты; по сторонам ленты, снятые с бесчисленных венков, возложенных на гроб почившего великого князя. И кто только не расписывался в книге посетителей гробницы великого князя! Старые эмигранты, чины РОА, послевоенные эмигранты, иностранцы. Советских туристов иногда тоже приводят на могилу великого князя, — они почтительно молчат, не высказывая никаких мнений. Великий Князь скончался в Антибе, что между Каннами и Ниццой, 5 января 1929 года.

Христос заповедал своим ученикам проповедовать всем народам Слово Божие и крестить уверовавших в Него во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Апостол Иоанн Богослов, в сопровождении апостолов Филиппа и Варфоломея, проходил как-то в окрестностях города Иерополя во Фригии, в нынешней Малой Азии, и предсказал, что на этом пустынном месте воссияет благодать Божия и Святой Архангел Михаил будет посещать это место и исцелять недугующих, как это было в купели Силоамской. Ибо сказано пророком Исайя: «Вот Бог ваш… Он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся. Тогда хромой вскочит как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются воды в пустыне и в степи потоки. И превратится призрак вод в озеро, и жаждущая земля в источники вод…» (XXXV, 4, 5, 6, 7).

И действительно, появился источник в этой пустыне, а при нем невидимо присутствовал Святой Архистратиг Михаил, давая исцеления верующим и неверующим, которые уверовав, принимали Святое Крещение. Место это называлось Хони, что по-гречески значит погружение. Стараниями одного эллина, дочь которого получила от источника чудесное исцеление, был тут построен храм во имя Святого Архистратига Михаила. Но язычники не унывали, задавшись целью разрушить храм и надругаться над христианской святыней. Для этого они начала работы для изменения русла двух соседних рек, чтобы направить их воду на Святое место, чтобы всё разрушить. Казалось, что не было спасения, когда хлынули воды бурным потоком. Но тут произошло чудо, Чудо в Хонях, когда Святой Архистратиг Михаил разверзнул землю, куда и устремились бушующие воды: храм и обитель были чудесно спасены.

В июле 1964 года стараниями отца Игоря, настоятеля Каннской церкви, была устроена выставка старинных и современных икон. Были показаны иконы, начиная с XVI века. Из Парижа приехал член Общества «Икона», который давал посетителям весьма ценные объяснения. Им же была основана школа иконописцев, которая уже выдвинула прекрасных «богомазов». В. А. Цевчинским[291] была написана икона «Чудо в Хонях», согласно вышеописанному чуду, бывшему уже в столь далекой древности. Икона была освящена и находится ныне в Каннской церкви.

Престольный праздник Каннской церкви Святого Архистратига Михаила, как известно, отмечается ежегодно 21 ноября. По инициативе о. Игоря вот уже второй год, что празднуется в Каннской церкви «Чудо в Хонях», что является летним праздником храма Святого Архистратига Михаила, когда теплая погода дает возможность собраться в саду церковным прихожанам не только из города Канны, но из его окрестностей.

В этом 1965 году летний престольный праздник был назначен на воскресение 12 сентября. Была торжественная служба, парадно пел прекрасный хор с отличными солистками под управлением Д. А. Косоротова, в прошлом офицера Лейб-Гвардии Атаманского полка. Во время крестного хода икона «Чудо в Хонях» была обнесена вокруг храма и был отслужен акафист. Затем присутствующие 240 богомольцев проследовали в сад, где была сервирована общая трапеза. Если это и не было чудом в Кане Галилейской, то, во всяком случае, это было похоже на чудо, совершенное дамским комитетом при Каннской церкви. Трапеза прошла в братском единении, причем присутствовали люди разных церковных юрисдикций и были получены и произнесены по громкоговорителю приветствия тоже от приверженцев различных юрисдикций, в частности от Александро-Невского собора в Париже.

Митрополит Филарет[292] в середине сентября посетил православные приходы юга Франции. Митрополит приехал в сопровождении архиепископа Антония Женевского[293]. Несколько машин выехало навстречу митрополиту на горный перевал в Альпах высотой более двух тысяч метров. 21 сентября была отслужена в церкви Святого Архистратига Михаила в Каннской церкви торжественная литургия. Митрополит Филарет сослужил с архиепископом женевским Антонием, многочисленным духовенством и прекрасным протодьяконом парижского Александро-Невского собора. Митрополит произнес задушевную проповедь, очень растрогавшую многочисленных молящихся.

Интенсивная жизнь Каннского православного прихода этим не закончилась. В воскресение 3 октября на обедне присутствовал приехавший из Рима возглавитель римской русской колонии Сергей Георгиевич князь Романовский, герцог Лейхтенбергский[294]. После окончания литургии была отслужена панихида при участии всего церковного хора у гробницы великой княгини Анастасии Николаевны, по первому браку княгини Романовской герцогини Лейхтенбергской, матери присутствовавшего Сергея Георгиевича.

Таковы миражи и действительность храма Святого Архистратига Михаила во французском городе Канны.

Покинув Канны, быстро скользя по приморскому шоссе, мы держали путь в направлении Ниццы.

Проехав мимо дворцов Али Хана[296], погибшего недавно в автомобильной катастрофе в предместье Парижа, мы оказались в небольшом селении Гольф-Жуан, с бульваром, отделенным от моря рядом рослых пальм, с небольшим портом и купальнями. В порту воздвигнут цоколь, на котором выгравировано: «Здесь в марте 1815 года высадился Наполеон, прибыв сюда с острова Эльбы».

Вспомним, что победоносные союзники, — Россия, Англия, Пруссия и Австро-Венгрия, — сослав Наполеона в 1814 году на остров Эльбу (на высоте Флоренции, видимый с итальянского побережья), сделали его королем этого острова, оставив ему 800 солдат старой гвардии. С ними он и высадился в Гольф-Жуан 1 марта 1815 года.

Приключения Бонапарта — так назвали бы мы наполеоновские деяния на Лазурном берегу — весьма любопытны, как в смысле превратностей его судьбы, так и совершенно необычайного диапазона его «сменовеховства». Но, едучи на автомобиле вдоль побережья, приходится знакомиться с приключениями этого человека. Не в хронологическом, а в топографическом порядке, что вовсе, однако, не препятствует тому, чтобы воспринимать их с возрастающим интересом.

Наполеон, несмотря на тяжелые переживания во время его следования под стражей через Прованс в 1814 году, быстро оправляется от потрясений и бежит с Эльбы, чтобы высадиться в Гольф-Жуан и пуститься в новую неведомую авантюру, хотя и года еще не прошло после его окончательного поражения, отречения от престола и оккупации Франции войсками победителей, на штыках которых был возведен на престол Людовик XVIII. Тогда казалось, что двадцать пять лет революции, — а в нее входит и царствование Наполеона, — были вычеркнуты из политической жизни Франции.

Первым высаживается на материк генерал Камбронн[297] и, несмотря на сопротивление королевских властей, тотчас же раздает трехцветные кокарды и приказывает расклеить на стенах домов прокламации Наполеона, заканчивающиеся пышной фразой: «Победа будет одержана со скоростью атаки: орел с национальным трехцветным флагом полетит с колокольни на колокольню, вплоть до башен собора Парижской Богоматери!». Трехцветный флаг был флагом французской революции; королевский флаг — белый с голубыми лилиями.

Наполеон посылает генерала Бертрана[298] с двадцатью гренадерами в Антиб, чтобы привлечь его гарнизон на свою сторону. Первая неудача — гарнизон берет в плен генерала и его гренадер. Тогда Наполеон решает двигаться в сторону Канн. Желая произвести впечатление на власти этого города количеством своих сил, он требует у мэра города 3000 солдатских рационов. Мэр отпускает еду, но, — вторая неудача, — Наполеона в Канны он не пускает и войска располагаются биваком вне города.

Рано утром Наполеон приказывает выступить в направлении города Грасс. Генерал Камброн первым подходит к городу с сотней гренадер и четырьмя польскими уланами, получает требуемые рационы, но Наполеон, — третья неудача, — опасаясь встречи с королевскими войсками и враждебных демонстраций населения, решает обойти вокруг города, не вступая в него. Орел что-то весьма медленно перелетает по пути следования в Париж, не садясь пока что ни на одной из колоколен…

Почти в это же время в Тюильрийском дворце в Париже маршал Ней, из дореволюционных королевских сержантов, ближайший соратник Наполеона, назначается Людовиком XVIII, к которому маршал поступил на службу, командующим войсками, направляемыми против Наполеона.

Перед выступлением в поход Ней пылко говорит королю:

— Ваше величество, я доставлю в Париж узурпатора Бонапарта в клетке для диких зверей!

На что король замечает:

— Этого, маршал, даже и не требуется.

Все это, как известно, не помешало Нею при первой же встрече с Наполеоном перейти на его сторону и участвовать в кампании «ста дней».

После поражения Наполеона он был расстрелян.

Говорят, что Тухачевский[299] тоже метил в Бонапарты. После службы в Императорской гвардии он, как и Наполеон, перекинулся на сторону революционного правительства. Точно так же, как Наполеон усмирил в Вандее восстание французских «белых», — монархистов-шуанов, — Тухачевский разбил белые армии Колчака. Наполеон стал «работать на себя» и стал императором буржуазной революции. Работал ли на себя Тухачевский, или предполагал работать на себя, не за страх, а за совесть служа советской власти, усмиряя, например, кронштадтское восстание? Во всяком случае нам кажется, что в русских условиях у него вряд ли были серьезные шансы попасть в Наполеоны…

Я неоднократно упоминал уже город Грасс. Недавно там скончался в преклонном возрасте В. К. Абданк-Коссовский[300], известный журналист и совершенно непримиримый враг советского режима. В течение сорока лет своей эмиграции он сделал колоссальный вклад в дело изучения жизни российского эмигрантского рассеяния на всех пяти континентах. Он собрал удивительную коллекцию, наклеивая на картонные листы всё, что появлялось в печати и относилось к жизни эмиграции. Вырезки из газет, иллюстрации, театральные программы, заголовки русских газет и изданий, торговые бланки русских фирм, и т. д. и т. п. Получилась исключительная по своему разнообразию картина жизни русских эмигрантов, в мировом рассеянии сущих…

Проезжая с такими мыслями через знаменитый пляжный городок Жуан-ле-Пен, мы приближались к Антибскому мысу и к городу Антиб. Греки, еще за четыре столетия до нашей эры, основали этот город, назвав его Антиполис, — «городок насупротив» главного города (теперешней Ниццы). Отсюда уже можно было видеть вдали Ниццу. В Антибе имеется очень живописный средневековый приморский квартал, в районе которого помещается музей с произведениями Пикассо[301]. Не задерживаясь, мы направили нашу машину к маяку, стоящему на самом возвышенном месте полуострова, где находится также и часовня Гарупской Божьей Матери[302], покровительницы моряков. Вид оттуда открылся совершенно изумительный. Сразу же под ногами — ковер вековых пиний, покрывающих весь полуостров. За ними кругом голубые просторы Средиземного моря. Е сторону суши открываются дали приморских долин с виднеющимися на них селениями и городками, а направо, на берегу залива Ангелов, расположилась Ницца, окаймленная высокими снежными горами, по вершинам которых проходит граница с Италией.

Налюбовавшись панорамой на все четыре стороны, мы отправились посетить часовню Гарупской Божьей Матери. Внутренность этой обширной часовни похожа скорей на морской музей; повсюду развешены в ней картины, гравюры, и всевозможные реликвии, относящиеся к походной жизни мореплавателей.

Разумеется, наше внимание было тотчас же привлечено к русским реликвиям времен севастопольской обороны, а также и русско-японской войны.

По сторонам престола находятся икона Божьей Матери и плащаница. По недоразумению икона названа «Панагией», а плащаница распластана на стене в виде иконы. Под плащаницей следующая надпись по-французски: «Плащаница князей Воронцовых. Алупка, 1854. Севастополь, 1855. Дар господина и госпожи Пупон Гарупской Божьей Матери, покровительнице их семьи, во исполнение обета. Декабрь 1953 года».

Слева в притворе имеется другой «русский уголок». Запрестольный крест, который тоже был «спасен», как это гласит соответствующая надпись, во время пожара русской церкви 9 сентября 1855 года в Севастополе. Когда бывает здесь крестный ход, который называется «процессией», крест этот участвует в торжестве, несомый впереди шествия.

В полумраке мы заметили на стене небольшую гравюру военного содержания. Сразу же бросились в глаза русские солдаты шестидесятых годов прошлого столетия, с длинными усами и бакенбардами, в мундирах и касках, кончающихся пикой… Соответствующая надпись на французском языке гласит: «Перенесение гробов французских моряков в Севастополе 25 октября 1864 года на новое военное кладбище».

А внизу, на самой гравюре, напечатано: «По распоряжению императора Александра Второго был предоставлен участок земли для достойного погребения погибших во время Крымской войны французских моряков. В этот день весь гарнизон Севастополя вышел в расположение нового кладбища. Звонили колокола всех церквей города; гремел пушечный салют; русские офицеры в парадной форме несли гробы погибших французов; стояли шпалерами русские солдаты, салютуя недавним доблестным врагам, держа ружья на караул…»

С необычайным волнением читали мы эту надпись, с чувством национальной гордости переживая благородный жест, сделанный более ста лет тому назад нашими прадедами по адресу недавних врагов, доблестно павших на поле брани. И в то же время мы с горечью вспомнили, к каким волчьим нравам «эволюционировали» международные отношения вообще, а международная политика СССР в особенности.

Находясь в приподнятом настроении, мы продолжали оглядывать стены часовни в поисках других реликвий. На стене напротив мы заметили картину, написанную акварелью, яркими красками, изображающую гибель военного корабля. Надпись на французском языке гласит: «Гибель крейсера „Варяг“ 9 февраля 1904 года. Дар в часовню по обету за оказанную милость».

Вспомним, что утром 27 января по старому стилю японская эскадра, без объявления войны, повредила два русских корабля, геройски пытавшихся с боем прорваться из корейской гавани Чемульпо в открытое море.

Несмотря на тяжелые повреждения, оба корабля — крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» — вступили в неравный бой с целой японской эскадрой и геройски погибли у корейского побережья.

По совету сторожа мы немедленно отправились к настоятелю католического собора в Антибе, чтобы испросить разрешение сфотографировать как севастопольскую гравюру, так и гибель крейсера «Варяг». Вернувшись с соответствующим разрешением, я вынес обе реликвии наружу и их сфотографировал. При проявлении оказалось, к величайшей моей досаде, что севастопольская гравюра совсем не вышла, но гибель «Варяга» удалась, хотя и не очень хорошо.

Закончив паломничество в часовню Гарупской Божьей Матери, мы снова вернулись в Антиб, чтобы ехать в Пиццу. Выезжая из города, мы обратили внимание на большой «Квадратный форт» около самого берега моря.

В 1794 году Бонапарт возглавлял оборону Лазурного берега от возможной высадки англичан и эмигрантов-аристократов. Будущий император состоял тогда на службе у правительства, возглавлявшегося Робеспьером[303]. Всю свою многочисленную семью Бонапарт поселил вместе с собой в Антибе. Хотя он был уже генералом, но жалованье его приходило из Парижа с большими перебоями. Летиция, мать будущего императора, сама стирала белье в протекающем вблизи ручье. Сестры Наполеона, будущие королевы и принцессы, занимались набегами на соседские сады в поисках артишоков и фиг. После казни Робеспьера Бонапарта посадили на некоторое время в «Квадратный форт». Карьера Бонапарта здесь в Антибе тогда еще только начиналась… Мы выехали на прекрасную приморскую дорогу и, продолжая любоваться быстро сменяющимися пейзажами, покатили в Ниццу.

Из Антиба в сторону Ниццы совсем недавно проложена новая шоссейная дорога вдоль самого берега синего мора, откуда открывается чудесный вид на Ниццу и снежные Альпы, которые медленно приближаются к нам по мере хода машины о их направлении. Пляж, к сожалению, из крупной гальки, что не мешает, однако, заполнению его массой загорающего на солнце полуголого народа, а также и плавающих купальщиков с переменным успехом. Слева — большое скаковое поле Кань-на-Море, причем при современных технических условиях тотализатор работает на всю Францию. Сразу же после него, заметив подорожную указательную надпись Сен-Поль-де-Ванс, мы повернули налево, с целью посетить этот старинный городок. И действительно, основан он был в ХIV столетии, что доказывает архитектура церкви тех времен. Отметим мимоходом интересное для нас происхождение одного из колоколов этой церкви. Замерзая при отступлении из России Великой Армии Наполеона в 1812 году, один солдат ее, уроженец далекого солнечного Сен-Поля, дал обет пожертвовать новый колокол для своей колокольни, если он не погибнет…

Когда Франция, как и все формирующиеся нации, продвигалась к своим естественным границам, король Франциск I приказал окружить крепостными стенами этот городок, сделав его таким образом опорным пунктом французов против соседней Италии. В те далекие времена сельские жители сосредоточивались в укрепленных городках, всегда на более или менее крупных пригорках, где, под военным покровительством своего сеньора, укрывались от неприятельских нападений, главным образом от морских пиратов-сарацин, и где гибли массами от чумы, вызываемой полным отсутствием признаков каких-либо санитарных условий. Прошли века, и жители стали покидать это нагромождение стиснутых домов, чтобы строить жилища на своих полях, то есть фермы. Средневековые эти городишки пришли в запустение, стали разваливаться и зарастать кустарниками и сорными травами. Теперь происходит обратное явление, но не сельские жители стали возвращаться на старые пепелища, а столичная парижская и международная элита начала реставрировать дома, снабжая их самым современным комфортом, но, по распоряжению Министерства искусств, сохраняя в неприкосновенности внешний облик городка Средних веков.

Среди экзотической природы, озаряемой почти что непрерывно в течении всего года ярким южным солнцем, эти «пережитки Средневековья» представляются прелестными жемчужинами со своих пригорков, опоясывая лазоревые берега виднеющихся вдали средиземных просторов. В Сен-Поле обзавелись домами, из окон которых открываются изумительные виды, художники, скульпторы, артисты, кинорежиссеры, писатели. И, как это и полагается, а здесь это нашло полное подтверждение, всякая уважающая себя прогрессивная элита, непременно пребывает в стадии более или менее проявляемой «коммунизантности» — рыба, как известно, всегда загнивает с головы…

Главным образом художники изобилуют в этом городке. Живопись является здесь своего рода заразой, заменившей былую чуму: картины фабрикуются, а не пишутся, всеми желающими, благо теперь не требуется больше каких-либо долгосрочных учений в академиях художеств. Есть, которые просто выдавливают краски на полотно из соответствующих тюбиков, претендуя что-то изобразить, но есть и такие, самые передовые, которые просто покрывают полотно различными расположениями цветов красок. Предоставляя каждому видеть что-либо в этой «картине» по своему усмотрению и настроению. Любопытно, что покупатели на такие «произведения искусства» всегда находятся! Говорят, однако, что этим новейшим шедеврам никогда не будет суждено стать старинными…

В городке находится на весь свет знаменитый ресторан «Золотой Голубки», из салона которого года три тому назад была украдена на многие миллионы франков целая коллекция полотен Пикассо, Матисса[304], Шагала[305], Модильяни[306] и прочих столь же передовых художников. Кража эта прошумела на весь свет, что позволило еще больше повысить цены и без того уже очень дорогого ресторана.

Обойдя городок по стенам хорошо сохранившихся укреплений и вдоволь налюбовавшись прелестными и разнообразными видами, то на снежные горы, то на апельсиновые рощи, то на плантации роз и гвоздик, мы отправились в ближайший городок Ване посетить знаменитую часовню, расписанную Матиссом. Я бы сказал, что часовня производит различное впечатление в зависимости от того, кто ее осматривает. Стены ее облицованы фаянсовыми изразцами, на которых и зафиксировала живопись Матисса, например, «Крестный путь». Порядковые номера позволяют проследить крестный путь Христа на Голгофу. Одни подобострастно осматривают эту знаменитость; другие не то равнодушно, не то недоуменно; правоверные же католики порой с возмущением повторяя: «Кощунство! Кощунство!». Воздерживаясь от высказываний, предоставляем каждому свободу восприятия и этой современной росписи храма.

Возвратившись к берегу моря по дороге, утопающей по фруктовых садах и виноградинках, мы подъезжаем к реке Вар. До 1880 года здесь кончалась французская территория и начинались владения Савойского герцогства, когда Италия не была еще объединена в единое королевство. Переехав мост, мы увидели справа великолепный аэродром, куда теперь слетаются самолеты со всех континентов. Миновав его, перед нами открывается чудесная панорама Ниццы с ее набережной в 8 километров длины, омываемой заливом Ангелов.

Большинство историков Ниццы утверждает, что город был основан в 350 году до Р. Х. выходцами греческой колонии Массилия (Марсель). По старинным преданиям греки одержали здесь победу над местными жителями лигурийцами, а потому назвали основываемый город Нике — победа, а при римском владычестве город назывался Nicaea. Отсюда французское название города Nice (Нис), а Ницца — это итальянское название, которое приняли и мы, русские.

Удивительно, что на этой широкой и глубокой прибрежной равнине около самого морского берега возвышается одиноко огромный скалистый холм вышиной в сто метров. Понятно, что греки немедленно построили на нем свои укрепления. Римляне обосновались впоследствии более в глубине долины на холме, являющемся уже предгорьем Альп, где сохранился амфитеатр, остатки храма Аполлона и другие руины. В Средние же века вновь появились укрепления на месте греческих, которые вскоре разрослись в грозный «Замок», с крепостными стенами, башнями, подъемными мостами и собственным колодцем на предмет возможности долгого сопротивления неприятельским осадам. Сразу внизу, прислоненный к этому холму, расположился и по сей день сохранившийся «Старый Город», полутемный, с тесно стиснутыми домами и некоторыми уличками, ширина которых порой едва превышает полтора метра. Вся эта каменная мрачная громада уличек-лабиринтов была окружена крепостными стенами, вокруг которых и происходили бесчисленные войны за обладание «Замком», контролировавшим путь из Прованса в Италию. Одним из характерных эпизодов одной из бесчисленных осад был подвиг «ниссардской» (ниццкой) героини Катерины Сегюран.

Турецкий флот султана Сулеймана II, союзника христианнейшего французского короля Франциска I, осадил Ниццу, подвергнув се страшной бомбардировке с моря, продолжавшейся 12 дней. 15 августа 1543 года турецкий десант двинулся на приступ города, неся лестницы и всё необходимое для взятия городских стен. Когда, после многочасового штурма, сопротивляемость малочисленных защитников города-крепости начинала слабеть, турки появились уже у амбразур стен и, когда казалось, что всё погибло, молодая женщина Катерина Сегюран, принесшая еду осажденным, с ножом в руках бросается на турок, сбрасывает в ров нескольких из них, захватывает турецкое знамя и воодушевляет своим подвигом отчаявшихся «ниссардов»: атака была отбита! Тогда Катерина с высоты городских стен оборачивается задом к туркам и в знак презрения к ним задирает свои юбки! По сей день чтится современными ниссардами ее память: на стене в старом городе имеется барельеф героини, а на перекрестке двух уличек в стену вделано турецкое ядро с соответствующей надписью на ниссардском наречии, а также и на французском языке.

Ниссардское наречие представляет собой совершенно безобразную смесь итальянского и французского языков с примесью языков и наречий всех тех «оккупантов», которые в течение веков многократно завоевывали город. Но оно всё же представляет собой одну из красочных черт жизни на Ривьере.

В 1631 году в мае появилась в городе чума. Несчастные жители города засели в своих домах в ожидании черной смерти. На тесных уличках стали жечь серу, смолу, ладан и поливать уксусом дома и мостовую. Доктора в кожаных перчатках и в масках со стеклышками для глаз посещают больных, погружая свои носы в конические сосуды с дезинфекционной жидкостью; священники ходят причащать умирающих, но внушают им мистический ужас своим необычайным видом, ибо их лица и руки намазаны специальной мазью, придающей им дьявольский вид; нотариусы, не входя в зараженные дома, записывают последнюю волю умирающих, которую им выкрикивают в открытые окна. Город агонизирует семь месяцев! Но вскоре для Ниццы наступили более счастливые времена: кончились эпидемии и голодовки, приступы и побоища, разрушения и резин, когда Людовик ХIV, захватив город, приказал разрушить «Замок» на холме. С тех пор сохранилось до наших дней за верхушкой холма всего лишь название «Замка», да несколько остатков фундаментов — это всё, что осталось от бурной и кровавой истории Средневековья…

В «Старом городе» сохранилась группа домов, где было еврейское гетто: там обосновывались евреи, спасаясь от преследований французских королей — Савойские герцоги были очень терпимы к ним, предоставляя широкие возможности в торговле и в банковских делах, которыми они занимались прежде в Провансе с большим успехом.

В 1807 году в Ницце в доме на самой набережной порта родился Джузеппе Гарибальди. Хотя ему и удалось дело объединения Италии, но ему пришлось пережить большие огорчения и разочарования на счет судьбы своего родного города: несмотря на его протесты, в Ницце был устроен в 1860 году плебисцит и ниссарды проголосовали за присоединение города и его окрестностей к Франции[307].

Сто лет тому назад Ницца только лишь начала превращаться из захолустного городишки в тот великолепный город, каким она стала в наше время. Английские туристы оплатили тогда первоначальное устройство аллей вдоль берега для своих традиционных маршей. Потому набережная и по сей день называется «Прогулка англичан», или, по-нашему скорей Английская набережная. Местные жители, «ниссарды», недаром называют свой город Nissa la Bella «прекрасная Ницца», которая бесспорно обладает самым удачным и самым живописным местоположением. Освещаемая прямо с юга средиземноморским солнцем, она окружена с запада, севера и востока тройным, почти непрерывным рядом холмов и горных возвышенностей, которые, постепенно поднимаясь, переходят в гигантскую, покрытую вечными снегами, цепь Приморских Альп, являющихся природным барьером от северных ветров, что и объясняет наличие в Ницце изумительно теплого климата в зимнюю пору. У подножия этого величественного амфитеатра на прибрежной равнине веерообразно и раскинулась жемчужина Средиземного моря — Ницца, среди пальм, эвкалиптов, мимоз и многих других экзотических растений и цветов. С этих окружающих город высот открывается чудесный вид на Ниццу, уже давно ставшую излюбленным местом пребывания ищущих яркого и теплого южного солнца, согревающего в зимнюю пору душу и тело тех, кто приехал сюда спасаться от стужи, метелей и долгого зимнего мрака севера.

Стали наезжать и заживаться здесь и наши соотечественники. Герцен переживал здесь свои семейные драмы. В ноябре 1851 года мать Герцена выехала на пароходе из Марселя в Ниццу. По пути произошло кораблекрушение, и его мать н сын Коля погибли в море. «Во время ее отсутствия» — пишет Герцен в «Былое и думы» — «мы переехали в другой дом, также на берегу моря, в предместье С. — Елен. В доме этом с большим садом было помещение для моей матери; мы убрали ее комнату цветами: наш повар достал с Сашей китайских фонарей и развесил их по стенам и деревьям. Всё было готово; дети часов с трех не сходили с террасы». Герцен поехал встречать своих на пристань, где ему сообщили страшную весть о гибели матери и сына. Когда он вернулся домой, «в столовой всё было готово: бутылка вина стояла во льду, перед местом моей матери — букет цветов, перед местом Коли — новые игрушки…» Не прошло и полугода, как в Ницце же скончалась жена Герцена. «Она лежала вся в цветах», — пишет Герцен в «Былое и Думы», — «Шторы были опущены. Я сидел на стуле, на том же обычном стуле возле кровати; кругом было тихо, только море шипело под окном. Флер, казалось, приподнимался от слабого, очень слабого дыхания. Кротко застыли скорби и тревоги, словно страдания окончились бесследно, их стерла беззаботная ясность памятника, не знающего, что он представляет. И я всё смотрел, смотрел всю ночь. Ну, а как, в самом деле, она проснется? Она не проснулась. Это не сон. Это — смерть! Итак, это правда!»

Затем прошло почти 20 лет его бурной политической деятельности, «Колокола», надежд и разочарований. В 1870 году тело Герцена было предано земле на старом кладбище в Ницце. Друзья его и почитатели, воздвигнув достойный памятник на его могиле, высекли на цоколе еврейскую звезду в память его матери, Луизы Хааг из Дрездена.

С тех пор прошло много, очень много страшных для России лет. Теперь на могилу Герцена, что на холме «Замок», коммунистические организации Ниццы приносят венки, а для советских делегаций и групп туристов могила служит местом обязательного паломничества. Мне вспомнилось, как никогда более зловеще-актуально в наши дни стихотворение Надсона[308], посетившего могилу Герцена в 80-х годах прошлого столетия:

Когда Герцен узнал в Лондоне об освобождении крестьян с высоты престола, то он в «Колоколе», отдавая дань Царю-Освободителю, напечатал: «Ты победил, Галилеянин!», то есть, что Император, вопреки неверию Герцена в реформу, освободил крестьян. Но порыв этот был непродолжительным, и Герцен вновь вступил на революционный путь, будучи ослепленным ненавистью к «царизму», вместо того, чтобы принять участие в великих реформах Александра Второго. Так в «Колоколе» и в прокламациях в 1863 году, во время польского восстания, он призывал русских солдат и офицеров к братанию с польскими повстанцами, желая этим подорвать царский режим. Вспомним, что через 54 года Ленин осуществил такое братание во всероссийском масштабе… Предоставим, однако, воображению читателя судить, какие вести могут домчаться теперь из СССР до бронзового истукана на старом Ниццком кладбище. А потому мы повторим Герцену вопрос словами поэта Надсона:

К концу прошлого столетия Ницца уже окончательно приобрела славу первоклассного зимнего курорта. Одних отелей и пансионов было уже гораздо более сотни, на разные вкусы и карманы. В те времени самыми щедрыми клиентами были наши соотечественники и, принимая во внимание подписанный тогда Франко-Русский Союз, можно легко себе представить, какое было отношение «ниссардов» к русским и ко всему русскому! Всякий русский, приезжавший на Французскую Ривьеру в начале нашего столетия, мог обратиться за всеми нужными справками в контору и магазин Я. Е. Клейдмана в центре города Ниццы, как раз напротив русской церкви.

Этом храм был освящен 31 декабри 1859 года в присутствии Высочайших особ и всей ниццкой русской колонии и городских властей. При церкви этой имеется богатая русская библиотека, которой заведует генерал Масловский[309], сподвижник генерала Юденича на Кавказском фронте. Имеются обширный исторический, богословский и литературный отделы. Это самая богатая библиотека после Тургеневской. Она всё время продолжает пополняться получаемыми наследствами от эмигрантов, уходящих в лучший мир. Иконостас и церковная утварь были привезены из России и представляют собой большую художественную ценность.

Через Клейдмана можно было найти хороший отель или пансион, снять меблированную квартиру или виллу на сезон, при желании приобрести недвижимость, нанять прислугу, коляску и даже автомобиль, получить билеты на пароход, совершающий регулярные рейсы вдоль побережья от Генуи до Марселя, или на остров Корсика, родину Бонапарта. Тут же можно было купить русские книги и запрещенные цензурой произведения русских революционеров, Герцена, например, взять книги в библиотеке; купить газеты, а также еженедельник «Русский на Ривьере» и ежедневные депеши, печатаемые в типографии Клейдмана, а также и еженедельник на французском языке в «Messager Franco-Russe». При конторе был и адресный стол: можно было без труда найти своих российских друзей и знакомых, чтобы встретиться с ними во время карнавала, на цветочных баталиях, в русских ресторанах и клубах. На Английской набережной были русские гостиницы, «Hôtel Saint-Petersbourg» и «Rodnoi-Ougol». В казино был прекрасный ресторан с русский кухней под управлением г-на Негреско[310]. Теперь главным отелем-палаццо является в Ницце «Hôtel Negresco», построенный в большей своей части на звонкие российские золотые рубли. Он является теперь центром богатейшей клиентуры, главным образом американцев, заменивших русских «дорезанных буржуев».

Были в Ницце и открытые русские дома, где царило широкое русское гостеприимство. Одним из таких была вилла Башкирцевых на Английской набережной; молодая девушка Мария[311], дочь радушных хозяев, была известна в Ницце, и не только среди русских, как художница, поэтесса и певица. Умерла она в молодости. Проходя мимо кладбища Пасси в Париже, видна с улицы ее могила — большая часовня с русским православным крестом.

Не было забыто и учение детей: в Ницце была русская гимназия, не говоря уже о частных преподавателях. И что кажется нам, «изгнанным правды ради и в рассеянии сущим» теперь совершенно невероятным — в Ницце был Российский Императорский консул, к которому можно было обратиться за защитой и поддержкой! Были и ломбарды к услугам нашим соотечественников, слишком уж увлекшихся игрой в рулетку. Я еще недавно видел на одном старом ювелирном магазине полустертую надпись: «Ломбард» — видно, что уже очень давно русский язык был так безнадежно труден для иностранцев! Было и русское Благотворительное общество, а местный французский ночлежный дом получал субсидии от… Великого Князя Петра Николаевича!

Незадолго до начала войны 1911 года в Ницце начал строиться величественный православный собор Святого Николая Чудотворца.

Во всех странах нашего рассеяния гвардейские офицеры собираются по несколько раз в году для дружеской беседы за стаканом вина. Но в день небесного покровителя Гвардии святого Апостола Андрея Первозванного 30 ноября по церковному стилю встречи происходят одновременно во многих городах старого и нового света.

Почти что на каждой из этих встреч собравшимся в Ницце бывают очень приятные сюрпризы. Чаще из Парижа, а то и из заморских стран, наезжают к нам сюда дорогие однополчане: были путешественники из Африки, Соединенных Штатов Южной Америки и даже из Австралии! Легко можно себе представить те чувства, с которыми встречаются однополчане, а то и просто сослуживцы по Гвардии после десятилетий разлуки! Люди не могут насмотреться друг на друга и вдоволь наговориться, вспоминая прежнюю службу за Веру, Царя и Отечество, Белые Армии, а затем и встречи во время долгих лет эмигрантского «сидения».

В воскресение 13 декабря прошлого года в Николаевском соборе в Ницце был отслужен молебен Святому Апостолу Андрею Первозванному и Святому Победоносцу Георгию с поминанием вечной памяти всем живот свой положивших за Россию, замученных советской властью и в рассеянии скончавшихся. Через «призму» полковых знаков в петлицах пиджаков можно было видеть, как бы помолодевшие лица собравшихся на фоне исторических мундиров Гвардии. Полтава, Берлин, Бородино, Париж, стены Царьграда, тысячи верст всех фронтов Первой мировой войны — где только не сверкали победоносно российские штыки, не слышался топот конницы и не гремели залпы российских пушек!

Дружную трапезу открыл председатель ниццкого отдела Гвардейского Объединения генерал-лейтенант Свечин[312]. Его умелые слова сразу же создали дружескую атмосферу, а присутствие и на этот раз «заморских» гостей способствовало душевному содержанию встречи. С присущим генералу юмором, он отметил юбиляров из «молодежи» по случаю пятидесятилетия их производства в первый офицерский чин: генерал собирается вскоре праздновать семидесятилетие своего производства! После генерала было еще немало как дружеских, так и остроумных выступлений. Одним из присутствовавших было прочитано написанное им стихотворение:

Во время трапезы я разговорился с моим соседом полковником Лейб-Гвардии Гренадерского полка Мартыновым[314], первым командиром «Русского Легиона Чести» на французском фронте в 1918 году, то есть после советского предательства в Брест-Литовске. Сразу же после Февраля, сбитая с толку масса новоиспеченных сознательных граждан-солдат Русского Экспедиционного Корпуса во Франции подверглась соответствующей обработке на страницах газеты на русском языке, издаваемой социалистами-революционерами с участием таких столпов Освободительного движения, как Осип Соломонович Минор[315].

Солдаты-граждане разложились тогда с рекордной быстротой и, углубив «минорный» Февраль, кинулись в объятия мажорного Октября…

Однако не все! Были и такие русские люди из «нижних чинов», которым было стыдно совершавшегося всероссийского позора на французской земле. Из этих русских патриотов и был сформирован полковником Мартыновым «Русский Легион Чести», покрывший себя неувядаемой боевой славой и спасший честь русского солдата на французской земле. Среди этих добровольцев был унтер-офицер Малиновский[316]. Это был очень дисциплинированный и приветливый солдат, среди негласных обязанностей которого была забота и возня с молодым медвежонком, которого привезли во Францию наши русские солдаты из далекой Сибири. Человек, любящий животных, не может быть злым человеком. Вспоминает ли порой маршал Советского Союза Малиновский своего медвежонка, заброшенного на французскую землю? Действительно ли искренни до глубины душевной все грозные речи советского министра обороны, грозящего испепелить весь непокорный Советам мир, чтобы обратить его в коммунистическое рабство? Зачем этому бывшему солдату-добровольцу Русского Легиона Чести распространять в мировом масштабе кровавый режим, явившийся в России в результате неслыханного предательства Ленина? Задает ли он когда-нибудь себе этот вопрос-маршал Малиновский? Несомненно, что в его мозгу имеется где-то такое «отделение», где этот вопрос неугасно тлеет…

Весной 1865 года взоры всей России были устремлены на небольшой городок Ниццу на лазоревом берету Французской Ривьеры. В вилле, на самом берегу Средиземного моря, угасал старший сын Царя Освободителя Александра Второго Наследник Цесаревич Николай Александрович. Тяжкий и неизлечимый недуг сковал молодого двадцатилетнего человека: воспаление спинного мозга, последствие падения с лошади в 1860 году. Сначала, очень редко, Наследник Цесаревич чувствовал боли в спине, но постепенно они стали случаться всё чаще и чаще.

В июне 1864 года Цесаревич выехал из России в большое путешествие по Европе в сопровождении многочисленной свиты. Сначала в Киссинген, где лечилась Императрица, затем в Копенгаген. Наследник всегда имел при себе фотографию датской принцессы Дагмар, очаровательной в расцвете своих 16-ти лет. Вскоре официально было объявлено о их помолвке. В сентябре этого года с Цесаревичем произошел острый кризис его болезни. Несмотря на это, он присутствовал на маневрах в Потсдаме, следуя на лошади за своим отцом Государем Александром Вторым.

После Венеции Наследник прибыл в Милан. Готовясь, когда настанут сроки, вступить на прародительский престол, Наследник интересовался всем, что касалось государственного устройства как в России, так и за границей. В России только что были обнародованы новые судебные уставы. Наследный Сардинский принц (Италия еще не была объединена) устроил для российского Наследника блестящий прием. Во время обеда Цесаревич начал расспрашивать наследного принца о действующем в Королевстве судебном производстве. На это он получил следующий многозначительный ответ: «Вы меня спрашиваете о вещах, о которых я не имею ни малейшего представления. У Вас при режиме абсолютной монархии государи должны знать законы и конституцию. У нас, при парламентском режиме, — это дело Парламента, но не наше». Лучшего примера для распознания различия между самодержавной монархией и конституционной трудно себе представить.

Адмирал Лесовский[317], окруженный своим штабом, ждал на вокзале в Генуе Наследника Цесаревича. Через несколько дней Наследник на борту фрегата «Александр Невский» в сопровождении корвета «Витязь», клипера «Алмаз» и фрегата «Олег», прибыл в порт города Ливорно, чтобы проследовать в Пизу и Флоренцию. При выходе из вагона его схватили боли в спине, которые его больше уже не покидали. В течении шести недель своего пребывания во Флоренции Наследник Цесаревич не вставал больше с постели. Его старался развлечь его двоюродный брат, молодой герцог Сергей Лейхтенбергский, проживавший тогда во Флоренции. Он приводил к Наследнику художников, скульпторов и артистов, которые показывали ему свои произведения или делились своими взглядами на искусство.

В январе 1865 года эскадра контр-адмирала Лесовского доставила Наследника Цесаревича в город Ниццу. Его резиденцией была вилла Дизбах на берегу моря. Вспомним, что полковник Дизбах командовал швейцарской Гвардией 10 августа 1792 года, защищая от бунтовщиков Тюильрийский дворец в Париже. Добрейший король Людовик XVI запретил своей Гвардии стрелять «в народ». Девятьсот швейцарских гвардейцев были перебиты обезумевшей толпой, а король был арестован вместе со своей семьей.

Русская эскадра стояла в порту Вильфранш в 5-ти километрах от Ниццы, где была тогда русская морская база. Небезынтересно отметить, что Ницца всего лишь в 1861 году в составе Савойского герцогства была присоединена к Франции. В одно январское утро адмирал Лесовский явился к Наследнику Цесаревичу, чтобы проститься, ибо он получил приказ отправиться со своей эскадрой в Тулон для присутствия при стрельбе французского флота. На другой день рано утром Наследник смотрел из окна виллы на проходящую мимо него русскую эскадру. Ему вспомнился чудесный вид, который представлялся ему из окна его виллы в Петергофе, где он жил: чудесный парк, а вдали Кронштадт в легко-прозрачной атмосфере родного севера… Ему казалось, что и он находится на борту «Александра Невского», идущего в направлении далекой родины… И всего лишь через несколько недель «Александр Невский» взял окончательно путь на Кронштадт, имея на борту тело усопшего Цесаревича…

Здоровье больного продолжало быстро ухудшаться, несмотря на все меры, которые принимались тогдашними светилами профессорами, которые, однако ошиблись в диагнозе и ускорили этим кончину Наследника. Они признали, что близость моря вредна для их августейшего пациента, а потому больного перевезли в другую виллу, отдаленную от моря, за железной дорогой, в чудесном парке, виллу Бермон.

В Страстную Субботу, 16 апреля, в здоровье Наследника внезапно наступило резкое ухудшение. Начала отниматься правая половина тела и зрение притупилось. Императрица, всё время находившаяся при своем больном сыне, телеграфировала в Петербург Государю Александру Николаевичу. Извещена была в Копенгагене и принцесса Дагмар, невеста Цесаревича. Государь Император прибыл в Ниццу 22 апреля. Стали съезжаться и многие высочайшие особы царствовавших тогда в Европе династий. Трагические и трогательные сцены стали происходить у одра умирающего двадцатилетнего молодого человека. Его потухающий взор был устремлен на икону Святого Николая Чудотворца. По бокам отходящего сидели дорогие ему сверстники: одной рукой он держал руку принцессы Дагмар, а другой — руку своего брата Александра. Уходя в лучший мир он как бы благословлял будущих супругов, Императрицу Марию Феодоровну и Императора Александра Третьего. Сокрушенные горем стояли вокруг августейшие родители умирающего, окруженные родственниками и свитой.

Вечером 24 апреля 1865 года началась агония наследника Российского престола. Духовенство читало отходную. Наследник пытался осенить себя крестным знаменем… Из глаз его скатилась слеза…

Горю Императорской Семьи не было пределов. Государь Александр Второй с помощью своих сыновей положил во гроб тело усопшего. Уже с вечера 24 апреля отряд в 50 егерей французской Императорской Гвардии, эскадрон французской кавалерии и отряд русских моряков из военной базы в Вильфранш держали почетный караул в парке виллы Бермон. Вечером 26 апреля тело было перенесено в русскую церковь, построенную всего лишь несколько лет тому назад по инициативе вдовствующей Императрицы Александры Феодоровны, вдовы Императора Николая Первого.

От виллы Бермон к церкви следовала величественная процессия. Во главе, на коне, — генерал командующий войсками департамента Приморских Альп и начальник гарнизона города Ниццы. За ними следовали войска: батальон егерей французской Императорской гвардии; батальон армейской пехоты, две роты морской пехоты, с оркестрами музыки. Адмирал Лесовский нес личный штандарт усопшего Цесаревича при ассистентах, морских штаб-офицерах; русские офицеры несли на подушках ордена покойного. Затем следовало православное духовенство с хором певчих. По бокам погребальной колесницы шли шеренги гвардейских казаков, а шпалерами стояли французские гвардейские егеря. Затем следовал пешком Государь Александр Второй, Царь Освободитель, в сопровождении шести генералов Свиты; великие князья, братья усопшего, Александр, Владимир и Алексей, герцог Николай Лейхтенбергский; герцог Георгий Мекленбургский; представители царствующих европейских династий и многочисленная свита. В коляске следовала Государыня Императрица со своими более молодыми детьми — Сергеем, Павлом и Марией, будущей герцогиней Эдинбургской, Великая княгиня Мария Николаевна, герцогиня Лейхтенбергская, дочь Государя Николая Павловича; многочисленные придворные дамы. Следовали сановники Российской Империи и другие высокопоставленные лица. Затем шли префект департамента Приморских Альп в сопровождении представителей французской общественности Парижа, Департамента и провинции; городской голова г. Ниццы Малоссена. Русские люди съехались изо всех стран Европы, чтобы проводить тело усопшего Царевича. Отряд русских матросов заключал официальную процессию. Почти что все жители Ниццы следовали за отрядом наших моряков. С холмов, окружающих виллу Бермон, салютовали французские батареи… Император Наполеон Третий был представлен принцем Мюратом, а при французском Дворе был объявлен девятидневный траур.

Государь Александр Второй с великими князьями внесли гроб в церковь на ул. Лоншан. Началось отпевание. Потом началось прощание членов Императорского Дома. Государь владел собою, но великий князь Александр разрыдался, обнимая своего августейшего отца… С амвона священником был прочитан Высочайший манифест, возвещающий, что второй сын Императора, Александр Александрович является отныне Наследником Цесаревичем российского престола…

Он и вступил через 16 лет на престол после убийства Александра II Освободителя предтечами Ленина, Свердлова и Юровского…

28 апреля гроб с телом усопшего Наследника Цесаревича Николая Александровича был перенесен в порт Вильфранш и установлен на фрегате «Александр Невский» для следования в Санкт-Петербург и для погребения в Петропавловском соборе…

Через четыре года после этих печальных событий, на месте, где находилась вилла Бермон, и скончался Цесаревич, была освящена часовня Святого Николая Чудотворца. Два раза в год и по сей день служится в ней панихида по усопшем царевиче: 24 апреля в день кончины Цесаревича и 19 декабря в день его Святого — Николая Чудотворца.

Снаружи, над входной дверью была прикреплена икона Святого Николая, на которую был обращен взгляд Царевича в последние часы его жизни.

Часовня построена в виде креста. Престол ее находится как раз на том месте, где стояла постель умирающего. Слева от алтаря можно видеть икону, поднесенную офицерами Лейб-Гвардии Конно-Гренадерского полка, в котором служил Цесаревич и шефом которого он состоял. Этот полк российской Гвардии был сформирован в Париже в 1813 году. Неведомый иконописец написал на дереве икону с миниатюрными изображениями, размером не превышающими почтовую марку, 365 святых православного календаря на каждый день. Икона помещается в художественной мраморной скульптурной раме. На стенах часовни написаны иконы святых, покровителей тех полков, шефом которых Наследник также состоял.

8 июля 1902 года, в день Казанской Божьей Матери, покровительницы Санкт-Петербурга, Государь Император Николай Второй Александрович отдал распоряжение построить в Ницце в парке Бермон, ему принадлежащем, величественный православный собор Святого Николая Чудотворца в непосредственной близости с часовней, построенной в 1869 году на месте кончины Цесаревича Николая Александровича. Государь Николай Второй принял это решение по просьбе своей Матери, вдовствующей Государыни Императрицы Марии Феодоровны, супруги Императора Александра Третьего. Датская принцесса Дагмар исполнила волю умиравшего в Ницце в 1865 году Цесаревича Николая Александровича и вышла замуж за его младшего брата Цесаревича Александра Александровича. Их старший сын и был впоследствии Императором Николаем Вторым. В памяти русской царицы Марии Феодоровны навсегда запечатлелись трагические воспоминания, связанные с виллой Бермон в Ницце, а также жил в сердце женщины, какой была обаятельная Императрица, культ памяти Наследника, умершего до своего вступления на престол, ее первого жениха.

Первый камень собора был заложен 25 апреля 1903 года в 38-ю годовщину кончины Цесаревича. Профессор Императорской Академии художеств М. Т. Преображенский[318] составил проект собора в стиле старинного московского зодчества, руководствуясь архитектурным образцом собора Василия Блаженного в Москве. Собор был построен из местных материалов, что дало ему природную окраску Французской Ривьеры. Средства для постройки были отпущены Государем Николаем Вторым и князем Сергеем Голицыным[319], а также и из других источников. Собор был закончен к январю 1913 года и освящен. Это самый величественный собор в мире в неправославном государстве. Блестят золотом над собором православные кресты и веют над ним бронзовые императорские орлы, точно такие же, которые были сняты большевиками с кремлевских башен и заменены кровавыми звездами коммунизма… Внутренность собора тоже художественно исполнена и способствует созданию молитвенного настроения.

В двадцатых годах в Ниццу стали прибывать российские эмигранты и, как это всегда случалось, они начали объединяться около православного собора, во время богослужений в котором они чувствовали себя как бы на родной земле, столь, однако далекой…

В наши дни многочисленные иностранные туристы, приезжающие в Ниццу, непременно посещают и осматривают этот собор. Сопровождающий их русский гид, вынужден зачастую просить представителей христианских народов Запада снимать при входе головные уборы и бросать папиросы!..

Однажды приехали и советские туристы. Я разговорился с ними, и они меня спросили, можно ли осмотреть внутренность собора. Я сказал им, что как раз идет обедня и пригласил их войти со мной, чтобы всё им показать и объяснить. Тогда один их советских туристов сказал мне: «Видите ли, идет богослужение, а я атеист. Если я войну в собор, то, может быть, это будет с моей стороны кощунство. Стоит ли входить?..»

Я взял под руку «атеиста», чтобы с ним дружно войти в собор… И мы оба очутились там на нашей родной земле…

Прежде чем покинуть Ниццу[320], следует сказать несколько слов о жизни русской эмиграции в этом городе с начала двадцатых годов, когда эмиграция стала распространяться по всему миру, и до наших дней.

В подавляющем большинстве прибывавшие эмигранты были молоды, но бедны, неся последствия только что проигранной гражданской войны. Местное население, помнившее еще щедрых русских туристов, наводнявших Ниццу до 1914 года, отнеслось к эмигрантам, искавшим заработка, с разочарованием, раздражением и явным презрением, как к неудачникам. Но русская молодежь, состоявшая, главным образом, из чинов белых армий, была полна радужных надежд на скорое возвращение домой после неминуемого падения советской власти (!), не замечала неприязненности населения и выносила самые тяжелые и малопочетные работы с неким задором, как бы забавляясь тем социальным падением, в которое она попала. Поэтому она вовсе не отказалась от борьбы. Даже уже во второй половине двадцатых годов был организован заговор с целью убийства наркоминдела Чичерина[321], отдыхавшего на Ривьере, но французская полиция уже и тогда очень хорошо его охраняла, памятуя недавнее убийство полпреда Воровского[322] в Швейцарии и оправдание свободным швейцарским судом его судей Конради[323] и Полунина[324].

Через несколько лет, продолжая борьбу с большевиками, некоторые из ниццских эмигрантов тайно отправились в СССР, чтобы поднимать восстания или совершать террористические акты. В романе Белогорского[325] «Вчера» можно прочитать про этих героев и печалиться о трагической судьбе, постигшей их на «родине» от руки чекистов. Было в Ницце и немало состоятельных русских людей, но уже мало болевших о судьбах российского народа, — это были люди вроде довоенных туристов, их никто не презирал, а также и не ненавидел, раз они не вырывали кусок хлеба насущного у местных трудящихся. Потом пришла трагедия Второй мировой Войны со всеми ее несбывшимися надеждами, разочарованиями, драмами и волнами советского патриотизма, жестоко ударившими по эмиграции морально и материально. Последующие 20 лет проходили и проходят под знаком постепенного успокоения и перехода в лучший мир, в котором нет печалей и воздыханий…

Упомянув только что о Второй мировой Войне следует обратиться к необычайной истории отеля-дворца «Рюль» в Ницце и в особенности во времена германской оккупации.

Местная газета «Нис-Матэн» от 26 и 27 сентября 1966 года сообщает:

«Отель „Рюль“ был открыт в 1913 году, обошедшись в 7 миллионов золотых франков… Кто только не жил в этом паласе после войны 1914 г. Герцог и герцогиня Виндзорские, принц и принцесса Луи-Наполеон[326], принцесса Мюрат[327], король Фейсал[328], принц Нородом Сианук[329], бей Туниса, султан Марокко, Франк и Флоранс Гулд[330], Хемингуэй, Поль Валери[331], Сесиль Сорель[332], Чарли Чаплин, Эдуард Эррио, генерал Гамелен[333], Ивонн Прентан[334], Саша Гитри[335], Морис Шевалье[336], все принцы Ближнего Востока, может быть все магараджи, все звезды экрана, а также короли американской индустрии и торговли. Отель принадлежал Акционерной компании больших отелей в Ницце. Таким же акционерным компаниям во Франции принадлежали многие отели-дворцы и в других городах этой страны. В 1943 году во главе этих акционерных компаний оказался авантюрист Михаил Скольников[337], на службе у немцев, которому удалось скупить большинство акций этих компаний и наложить руку не только на отель „Рюль“ в Ницце, но также на отель „де Пари“ в Париже, отель „Мирабо“ в Монте-Карло, „Мажестик“ в Каннах, „Гран Пале“, „Плаза“ и „Савой“ в Ницце. В декабре 1944 года после освобождения Франции, Скольникова разыскивала полиция, как обвиненного в спекуляции с немецкими оккупантами, а всё его имущество поступило в управление казны.

Скольников, еврей русского или польского происхождения, принявший протестантство, получил задание от главарей нацистов захватить в Париже и на Ривьере около тридцати отелей-дворцов. От преследований французской полиции ему удалось бежать в Испанию с чемоданом, набитым золотом. Его обгорелый труп был найден в окрестностях Барселоны, но чемодан был пуст. Говорят, что убийцы были арестованы, но испанская полиция скрыла их имена. Смерть Скольникова является одной из тайн этой последней мировой войны. Французская юстиция преследовала наследников Скольникова и присудила их к уплате штрафа в размере восьмидесяти миллионов долларов, которые они и заплатили…»

Такова информация местной ниццкой газеты.

Этот отель-палас, признанный ныне устарелым, вскоре будет снесен, и на его месте будет построено казино, с примыкающим к нему новым сверхроскошным отелем.

В наши дни с легкой руки французских, да и не только французских, интеллигентов, местное население, исповедуя по-прежнему неприязнь к «проклятому царскому режиму», начало испытывать своего рода телячий восторг ко всему, что касается всего советского, «прогрессивного», столь гуманного, принесшего такие удивительнее достижения! Не бросим камнем в этих простачков идеалистов, которым нет никакого дела до всех ужасающих страданий, которые вынес российский народ за эти последние 50 лет, и горестно вспомним, что среди наших «недорезанных» в свое время эмигрантов имеется немалое число таких же прекраснодушных простофиль.

И действительно, интерес ко всему советскому, и в какой-то мере и ко всему русскому, находится сейчас в Ницце в своем апогее, — если в русской истории было немало черных страниц, то всё советское совершенно лучезарно! Но, хотя всё это и радужно в своем розовом свете и заманчиво, однако же воспоминание о царских золотых рублях тогдашних «бояр» не дает спать заправилам французского туризма. Чтобы привлечь советских туристов «отцы города» ударились в явный подхалимаж перед представителями Интуризма, не жалея расходов. Ялта была объявлена «близнецом» Ниццы, представителей этого близнеца, то есть «отцов города» Ялты, стали принимать в отелях-дворцах, над подъездами которых развевались колоссального размера красные флаги с серпом и молотом, которыми могли любоваться американские и другие туристы-капиталисты… Но, как к следовало ожидать, денежки местных налогоплательщиков горько плакали: столь желанное нашествие советских туристов так-таки и не состоялось. А если денежки куда-то и текут, то, можно сказать, это происходит как раз в обратном направлении. Только и слышишь, что кто-то только что съездил в туристическую поездку и СССР и вернулся с еще большим восхищением перед советскими достижениями, которые и без того имел до поездки. Ездят на «родину» и эмигранты, пищеварению которых столь способствует всё виденное в Советском Союзе.

А когда приезжает советский цирк, балет или оркестр, а лучше всего ансамбль песни и пляски, то щедро открываются все бумажники и кошельки, и буржуазные франки толстой струей начинают течь в кассу скрытого Коминтерна, снабжая его средствами для предстоящей расправы с французскими «буржуями», на манер того, что на нашей памяти было осуществлено в России.

Но среди населения пользуется успехом всё, касающееся СССР и России, когда в невежественном энтузиазме зрителей стираются границы между столь различными явлениями как Россия и СССР. Опишу несколько таких театральных постановок.

То, что я расскажу сейчас, настолько необычайно, что может вериться лишь с трудом. Но, в наши дни пятидесятилетнего юбилея советской власти, когда всё «прогрессивное» человечество радовалось и веселилось, разве можно еще чему-нибудь удивляться?

На афишах местного оперного театра объявляется: «Балет по роману Льва Толстого „Воскресение“ в четырех действиях». Постановка французская, а чья музыка я не помню, да это и не имеет значения.

Поднимается занавес первого действия. Улица большого города при вечернем освещении. На тротуаре поставлены столики кафе, за которыми сидят девицы в коротких юбках и молодые люди в фуфайках, а некоторые из них в кепках. Молодежь знакомится и начинает танцевать. Особенно выделяется одна пара, по-видимому главная балерина и ее партнер. Из программы видно, что это Катюша Маслова и Нехлюдов. Натанцевавшись, они входят в подъезд дома, на чем и опускается занавес.

Декорация второго действия представляет собой большую комнату с огромной кроватью с правой ее стороны. Маслова и Нехлюдов, в тельнике и с папиросой в зубах, долго танцуют вокруг кровати, а отчасти и на кровати. Потом Катюша засыпает. Нехлюдов закуривает папироску, снова танцует, оставляет на камине «зарплат у» и после его великого антраша падает занавес.

В третьем действии декорация двухэтажная. Темная и мрачная улица, над входом в дом висит красный фонарь. Одна из комнат первого этажа представлена в разрезе и отчасти можно видеть, что в той происходит. Танцовщицы кордебалета, подтанцовывая, ходят по тротуару, среди них также и Маслова, и зазывают возможных «клиентов» в свое учреждение. Надо отметить, чти девицы эти отлично справились со своей ролью, а клиенты типа апашей были бесподобны. Катюша Маслова, танцуя, заманила в свою комнату, которую зритель может видеть освещенную, типа в фуфайке, в кепке и в узких брючках, где они и продолжали танцевать вокруг кровати. Темп этого танца становился всё более и более бурным, на улице девицы и апаши тоже закружились в каком-то экстазе и вскоре из входной двери дома был вышнырнут наружу «клиент» Катюши. К всеобщему удивлению и ужасу танцующих он оказался мертвым.

В последнем действии Маслова танцует горестный танец, одетая в полосатую пижаму, — по этапу ее гонят в Сибирь. Появляется Нехлюдов, снова в виде апаша с папироской и начинает танцевать с Масловой под аккомпанемент кнутов стражников.

На этом заканчивается это «эстетическое» действо…

Боже мой, думалось мне, что сталось со знаменитым романом Льва Толстого, сыгравшим такую роковую роль в подготовке российского разложения путем профанации религии, армии и суда! И какое возмущение вызвал бы этот балет в дореволюционной России, беременной революцией. Теперь же, через 60 лет советской диктатуры этот балет смотрится всего лишь с отвращением от его непревзойденного хамства…

Оперный театр в Ницце как бы задался целью нас удивлять. Он поставил оперу какого-то чешского композитора на сюжет «Записок из мертвого дома» Достоевского![338]

В первом действии в лесу хор и солисты в полосатых пижамах, изображая каторжников, что-то бесконечно пели, покачиваясь в такт музыки в состоянии полного отчаяния. Над сценой был осуществлен световой эффект, как бы кинематографной картины, хотя и без экрана. Несколько стражников, в формах наших незабвенных городовых, зверски бесновались, хлопая длинными кнутами… Но тут, на сцене, привели нового каторжника, политического, еще в цивильном платье, загримированного под Достоевского. Он долго пел, а каторжники всё продолжали качаться, на этот раз в такт его пения. Но вот появляется «царский опричник» и приказывает всыпать вновь прибывшему интеллигенту 100 ударов кнута, что, по-видимому и было выполнено, но, к счастью в кулисах, в то время как «воздушные» стражники, намахавшись вдоволь кнутами, пустились лупить друг друга…

И снова, Боже мой, думалось мне, что осталось от великого произведения Достоевского, в котором он рассказал, как, избавившись от бесовского наваждения кружка Петрашевского[339], он обрел на каторге душу православного русского человека.

Прошу читателя меня извинить, войдя в мое положение: я не остался до конца этой «оперы».

Эмигрантский заслуженный танцовщик, хореограф и писатель, Сергей Лифарь[340], всегда старался внести в балет струю свежего воздуха, для чего, борясь с рутиной, стремился создать что-то новое и оригинальное. Помнится, лет 25 тому назад в Париже в театре «Эдуард 7-й», вдохновившись осуществлениями балета в Древней Греции во время расцвета всех ее искусств за несколько столетий до нашей эры, он поставил балет в этом театре без оркестра, когда прекрасные танцовщицы в древнегреческих хитонах танцевали под чтение стихов драматических артистов, одетых в том же стиле, что и танцовщики. Зритель, если можно так выразиться, растерялся. Когда он следил за танцем, то не мог схватывать содержание декламируемой поэзии; если же он вникал в поэзию, то не мог следить за танцем. Но в обоих случаях ему как бы слышалась не существовавшая музыка, к которой он так привык во время балетных спектаклей.

Несколько лет тому назад приезжал в Ниццу балет Сергеи Лифаря, поставленный на музыку оперы Чайковского «Пиковая дама». Прежде всего необходимо отметать, что в этом спектакле следует провести резкую черту между двумя группами зрителей: русских и иностранцев, в большинстве французов. Из русских интересно мнение тех, кто еще в России воспитывался в музыкально-бытовых условиях оперных постановок «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы», говоря о музыке Чайковского.

Прежде всего следует вспомнить, что Чайковский писал музыку эту для вокального исполнения, а не танцевального. Этим всё сказано. И действительно, гениальная симфония Чайковского, синхронизированная с вокальным искусством, по своему замыслу должна была передавать человеческую драму страсти картежного азарта и последовавшего затем помешательства игрока. Присутствовавшие в зале лица, посещавшие некогда Императорские театры в России, под столь знакомые и близкие арии Лизы, Германа и других персонажей этой оперы, наблюдали классические танцы этих же персонажей оперы. Это было невыносимо! Иностранцы же имели все данные быть довольными: они могли также и восторгаться пустившимися в присядку солдатами, не то в форме императорской, не то красноармейской, согласно чаяниям и убеждениям каждого…

В Ницце существует драматическая французская труппа имени Мольера.

С удовольствием можно было смотреть пьесы Чехова, а недавно и постановку «Идиота» Достоевского, пьесу, бережно проработанную без шаржей и «клюквы».

Остается еще сказать несколько слов об имеющихся у русских эмигрантов на Ривьере коллекциях картин известных русских художников.

В окрестностях г. Ванс, о котором я уже упоминал в предыдущих очерках, находятся блестяще организованное куроводство инженера-агронома Е. К. Петриковского. Уже много лет посвятил он розыскам и приобретению рассеянных по Ривьере произведений российских мастеров. Нетрудно представить себе всю значимость собранных полотен, на которых красуются подписи на всю Россию известных художников: Малявин[341], Айвазовский[342], Суриков[343], Шишкин[344], Куинджи[345], Левитан[346], Сверчков[347], Прянишников[348], Поленов[349], и многие другие.

Интересен эскиз дворцового гренадера Репина. Горестно и возмущенно вспоминается голодный и холодный Петроград 1918 года. Среди многих тогда сначала опухавших, а потом и умиравших от голода, встречались как бы тени стариков в черных шинелях со споротыми погонами и нашивками: медленно умирали георгиевские кавалеры, старики дворцовые гренадеры, охранявшие ранее блистательные памятники поверженной Российской империи. Сохранились ли хоть для музея их высокие медвежьи шапки и расшитые золотом мундиры, когда яростно уничтожалось всё, что касалось нашего тысячелетнего исторического прошлого?

Всем нам, достигшим зрелого возраста в царской России, памятны репродукции картины в тогдашних иллюстрированных журналах, изображающей место крушения царского поезда в Борках, когда Государь Император Александр Третий, спасая свою семью, поддерживал нависшую над ней крышу разбитого вагона. Сверхчеловеческое усилие этого гиганта-императора подорвало его здоровье и, к величайшей трагедии российского народа, сократило его жизнь. Оригинал этой картины, подписанной «Петр Соколов, 1888 г.» я долго рассматривал в доме г-на П. Она весьма внушительна: один метр сорок на один метр. Это позволяет различать силуэты и даже лица царской семьи, свиты и должностных лиц…

В самой Ницце, невдалеке от русского собора, в прекрасной вилле, находится еще более богатая коллекция картин русских художников, принадлежащая супругам В. Стоит ли еще раз повторять имена столь нам известных и дорогих русских художников живописцев? Собрано более 60-ти названий. Вилла эта была построена 75 лет тому назад на одном из участков парка Бермон, в центре которого и стоит русский храм на месте виллы, где умирал в 1885 году Наследник Цесаревич Николай Александрович, сын Царя Освободителя. В саду виллы сохранилась как бы колонна по случаю посещения парка, принадлежавшего русской императорской фамилии, вдовой Императора Николая Павловича за десять лет до кончины ее внука-цесаревича. Надпись гласит, что парк был «Удостоен посещением Ее Величеством русской вдовствующей Императрицей 17 апреля 1887 года».

Вдовствующая государыня очень любила Ниццу, часто ее посещала и очень способствовала туризму и развитию города. В районе порта до сего дня имеется «Парк Императрицы» с огромными пальмами и другими прекрасными представителями флоры на средиземном берегу «теплого моря», но бульвар того же названия, после окончания Второй мировой войны, благодарными потомками современников императрицы переименован в «бульвар Сталинград»…

Несомненно, что на Ривьере имеются и другие собрания картин русских художников, которые со временем украсят Третьяковскую галерею или Музей Императора Александра Третьего в Петрограде.

Но, коснувшись русской живописи на Ривьере, небезынтересно сказать несколько слов о творениях современных художников и о музеях, где находятся их произведения. В окрестностях Ниццы таковых имеется несколько, где с переменным успехом можно любоваться полотнами Пикассо, Матисса, Марка Шагала и более мелкой братии, обладателей палитры, глины, а также и совершенно невероятным материалом, из которого создаются «произведения искусства». Так, например, один догадливый «артист» скупает старые музыкальные инструменты, плющит их очень сильным прессом, накладывает на «полотно», вставляет в рамы и… успешно и выгодно продает! В советском словаре русского языка Ожегова напечатано: «шарлатан-невежда, выдающий себя за знатока, грубый обманщик».

Но справедливость требует констатировать, что в деятельности этих передовых представителей современного искусства нет состава преступления. Они наживают миллионы долларов на человеческой глупости и тщеславии. И действительно, мировая демократическая «элита» восторгается всеми этими «шедеврами» в так сказать «добровольно-принудительном» порядке, так как не восторгаться они не могут, боясь прослыть за людей не прогрессивных, обскурантов и не интеллигентных, что равносильно добровольному остракизму, исключающему их из категории людей передовых. Одним словом, еще одна очередная версия бессмертной сказки о голом короле. Если я упомянул здесь, в «Российских миражах» о всех этих отодвигателях искусства назад на несколько тысячелетий, то лишь потому, что Марк Шагал является выходцем из одного из местечек бывшего Царства Польского.

Кроме того, небезынтересно отметить, что нынешний «великий художник Франции» Марк Шагал, сразу же после большевицкого переворота был назначен Луначарским, восторгавшимся тогда его «творчеством», Народным Комиссаром искусства и культуры в Петрограде. Теперь, в ноябре 1967 года, власти французской Ривьеры прикрепили мемориальную мраморную доску на доме, в котором умер Луначарский, и с восторгом принимают и чествуют дочь Луначарского, которая, как сообщает местная газета, «упала в объятия Шагала». Когда-то маршал Петен сказал: «Французы, — у вас короткая память!». Напомним им, что Луначарский, этот верный сподвижник Ленина, назначая Шагала, состоял как раз в том Совнаркоме, который подписал Брест-Литовский мир, обошедшийся Франции в сотни тысяч добавочных убитых и раненых…

Курьезна еще одна развесистая клюква: однажды, один, по-видимому очень просвещенный американец, приехавший в Ниццу, во что бы то ни стало искал случая встретиться и познакомиться с «русским князем Шагалом»!

В Советском Союзе произведения вышеупомянутых человеков не выставляются, что является несомненным признаком оздоровления российского народа, к которому в какой-то мере советские властители должны приспособляться. Но всем многочисленным советским делегациям, ныне приезжающим на Ривьеру, приказано свыше восторгаться экспонатами местных музеев, чтобы еще более прибрать к рукам буржуазную элиту страны, которая и без того уже находится в телячьем восторге от всего советского…

На Ривьере проживает еще немало верных сынов Российской Империи, собирающих реликвии нашего главного прошлого.

Проживающий в окрестностях г. Грасс И. О. Носалевич собрал богатую коллекцию русских и иностранных гравюр, касающихся событий России за сто лет и до 1917 года. Любопытны иностранные гравюры эпох 1812 года, Крымской компании, Турецкой войны и Русско-Японской, когда нее ненавистники России изощрялись во всевозможных оскорблениях нашего отечества и Русской Армии. В наши скорбные дни пятидесятилетия советского рабства русского народа как никогда дружным хором всего прогрессивного человечества поносится ваше историческое прошлое.

Лейб-Гвардии Конного полка штабс-ротмистр Козлянинов Б. Ф.[350] хранит часть коллекции реликвий своего полка, главный музей которого находится у его однополчанина князя С. С. Белосельского-Белозерского[351] в Нью-Йорке. Можно лишь поражаться, с какой любовью собраны и хранимы эти полковые реликвии, некоторые еще времен Императрицы Анны Иоанновны и до 1917 года, а также Белых армий и эмиграции. Заботами Великого Князя Дмитрия Павловича[352], августейшего конногвардейца, и князя Белосельского-Белозерского, была драгоценным изданием выпущена история Конной Гвардии с участием наших известных художников. Историческое значение хранимых архивов является бесценным памятником прошлого Императорской России.

П. Л. Стефанович[353] родился в Петергофе, в казармах Лейб-Гвардии Конно-гренадерского полка, которым командовал его отец, Свиты Его Величества генерал-майор Стефанович. Мальчик рос среди офицеров полка, их блестящих форм, кавалерийских учений и звуков полковых трубачей. Всё это навсегда запечатлелось в нем и создало неизгладимый культ полку, сделав его душой истовым конно-гренадером, собирателем и хранителем полковых реликвий. Стены его квартиры украшены старинными гравюрами из жизни полка, августейших шефов и других реликвий. Прекрасная фотография генерала Стефановича в свитской форме; он был расстрелян большевиками за то, что был верным слугой Царя и Отечества…

Многие россияне, проживавшие в Ницце и ее окрестностях, за последнее столетие нашли свое вечное упокоение на Русском Николаевском кладбище за городом в районе Кокад, открытом в 1866 году. Оно раскинуто амфитеатром; против главного входа, наверху большая часовня, к которой поднимается монументальная каменная лестница. Группы перцовых деревьев в перемежку с оливковыми и кипарисами обрамляют главные аллеи, с которых видно беспредельное лазоревое море, сливающееся на горизонте с ярко-синим южным небом. До 1866 года наших соотечественников предавали земле на старом Ниццком кладбище, расположенном на высоком холме около моря в центре Ниццы. Там похоронен Герцен, и над его могилой возвышается его статуя в сюртуке, своим силуэтом очень похожая на статуи Ленина. Все приезжающие советские официальные лица, а также и редкие советские туристы возлагают венки с благодарственными надписями за подготовку в России революции.

Кто только не похоронен на русском кладбище Кокад! Среди имен простых смертных можно прочесть могильные надписи известных русских исторических фамилий, титулованных или старинных русских дворянских, с чинами военными и гражданскими, сановников и министров Российской Империи. Но до революции тела многих усопших в те уже столь далекие времена, когда у нас было наше отечество, перевозились в Россию для погребения на родной земле. В переживаемое нами безвременье как-то даже странно это себе представить…

Справа от часовни можно видеть надгробный памятник в виде небольшой часовенки. Надпись на французском языке гласит:

«Светлейшая Княгиня ЕКАТЕРИНА МИХАИЛОВНА ЮРЬЕВСКАЯ рожденная княжна ДОЛГОРУКОВА вдова Императора Александра II. 1849–1922»

Уж если куда возлагать венки проезжим в Ницце россиянам, так это на могилу супруги Царя Освободителя! И как далеко подсоветскому народу от тех свобод, которые с высоты престола были дарованы русским людям…

Но кто не помнит прекрасный фильм «Катя», который шел на французских экранах, а, может быть, и на иностранных? Прелестная смолянка Катя знакомится на народном гулянии в Санкт Петербурге с Императором Александром Вторым, переодетым солдатом! На фоне немного развесистой клюквы, но не злостной, завязывается роман Кати с императором. Декорации Смольного воспроизведены совершенно точно, о чем я могу судить по имеющемуся у моей жены альбому Смольного Института, изданному в 1905 году, в котором можно видеть всю жизнь смолянок в классах, дортуарах, столовых, на прогулке, на катке и т. д. Теперь перед входом в институтское здание поставлена отвратительная статуя гробокопателя России — Ленина! Надолго ли? Если мы дождались десталинизации, то почему не быть и деленинизации, то есть конца кровавой советской власти?

Но как только случилась Октябрьская Революция, тотчас же началась и вооруженная борьба с охватившей Россию большевистской нечистой силой. Я стою перед скромной могилой с мраморным православным крестом и читаю надпись:

«Главнокомандующий Войсками Кавказского Фронта 1914–1917

Генерал-от-инфантерии Николай Николаевич ЮДЕНИЧ род. 1882 — ск. 1938»

Герой Эрзерума. Несомненно, был бы фельдмаршалом победоносной Российской Императорской Армии.

Если бы продолжить надпись, то было бы указано, что покойный командовал Северо-Западной Армией, боровшейся с большевиками в 1919 году на подступах к Петрограду. Пишущий эти строки имел честь служить в этой армии. Судьба не была милостива тогда к нам, белым, и нам не удалось освободить Россию от советского рабства. Последующие события показали, как мы были правы тогда: истекшие десятилетия после окончания этой борьбы свидетельствуют о необычайном рабстве, физических и нравственных муках, которые выносил и всё еще выносит наш многострадальный народ.

После поражения под стенами Петрограда мы были интернированы в Эстонии, которой было вскоре передано всё наше вооружение и все захваченные железнодорожные составы. Стояла жестокая зима и истощенные «северо-западники» умирали как мухи от сыпного и возвратного тифа.

Оставшимся в живых предстояло в индивидуальном порядке организовать свою дальнейшую судьбу. Генерал Юденич позаботился о нас. Каждому офицеру или солдату, было выдано основных 10 английских фунтов, а затем и добавления по чину. Я получил 14 фунтов. На эстонские марки это было сумма, на которую можно было прожить несколько месяцев. Когда я приехал в Ниццу в начале двадцатых годов, почти что без одного франка в кармане, генерал Юденич помог мне найти работу. Низкий ему поклон и вечная память…

В Ницце проживает замечательная русская женщина Екатерина Сергеевна Ф.[354] Обладая крупными средствами, она взяла под свое попечение бывших русских белых воинов. В Париже она содержит «Дом Русского Воина», своего рода собрание, где могут встречаться русские эмигранты, бывшие российские воины, прослушивать доклады, а то и просто провести сколько часов за дружеской беседой. Для русских же белых воинов, ныне сильно престарелых, она содержит дома под Парижем и в Ницце, куда всякий, соблюдая очередь, может приехать и отдохнуть.

Разве это не чудо? Сколько имеется в эмиграции миллионеров, почти столько же имеется и черствых эгоистов, погрязших в своем мещанском благополучии, переставших интересоваться всего, что касается России, а также и жизни эмиграции. Но вот счастливые исключения: Екатерина Сергеевна, князь Белосельский-Белозерский, Б. Сергиевский[355], Игорь Сикорский[356]. Мы были бы очень благодарны, если бы нам посодействовали продолжить этот список жертвенных русских людей, помогающих нашей национальной печати, русским эмигрантским организациям, нуждающимся больным и старым русским эмигрантам — ведь далеко не всем удалось себя обеспечить за долгие годы порой очень тяжелой эмигрантской жизни, зачастую в условиях некоторого бесправия, а то и просто бойкота со стороны коренных жителей стран эмигрантского рассеяния…

На русском кладбище в Ницце 16 августа сего года было торжество освящения памятника-усыпальницы белых воинов, построенного на средства Екатерины Сергеевны. Близко принимает она к сердцу всё, что относится к белой борьбе и к еще уцелевшим до наших дней участникам ее: дядя ее, полковник Перхуров[357] руководил Ярославским восстанием осенью 1918 года. Два ее родных брата доблестно сражались и пали в рядах белых армий за честь и свободу России.

Генерал-лейтенант Свечин, бывший командир Лейб-Гвардейского Кирасирского Его Величества полка, производства в корнеты в 1895 году, при освящении этого памятника-склепа произнес следующее слово:

«Достопочитаемая Екатерина Сергеевна! Мы, присутствующие здесь православные русские люди, помолились и прослушали принесенные духовенством молитвы ко Господу при освящении ПАМЯТНИКА, воздвигнутого Вашим усердием и жертвенностью на приобретенных Вами склепах, как место погребения русских воинов, в гражданскую войну выступивших за честь нашей Родины! Как Председатель района Русского Обще-Воинского Союза, я уверен, что буду выразителем не только этого Воинского Союза, но и всех национально настроенных русских людей в оценке Вашего нового доброго дела, принося общую глубокую признательность и благодарность за Вашу заботливость дать Белому воину возможность найти свое упокоение в ограде русского православного Некрополя. Слава Вам! И да подаст Вам Господь Вседержитель здоровья в Ваших заботах на добрые дела».

На этом я заканчиваю мой последний очерк о русской Ницце.

Покидая Ниццу, я остановил машину в районе порта этого города и принялся читать придорожные указатели: три дороги ведут в Монте-Карло, а затем и в Италию… Вспомнился мне Илья Муромец:

Сижу и я в многолошадном моем стальном коне, головой, правда, не качаю, но соображаю — по которой же дороге мне ехать?

Едучи по первой дороге есть риск быть убитому, как и по двум другим. Разбойников прежних времен теперь больше нет, но, впрочем, бывает, что останавливают машины и грабят, а то и убивают гангстеры или сумасшедше настроенные автомобилисты.

Едучи по двум другим дорогам попадешь в Монте-Карло. По всей вероятности, в казино можно проиграться в рулетку до последней нитки. Но бывает иногда, и это чрезвычайно редко, что выигрываются баснословные суммы. В этом случае счастливец рискует испытать на себе действие «коварной женской любви», как некогда сказал А. С. Пушкин. При таком стечении обстоятельств Илья Муромец принял радикальные меры против женщины-разбойницы:

В наш практичный век разбогатевший баловень судьбы стал бы жить только в свое удовольствие. Купил бы себе роскошную виллу на Ривьере, «кадиллак» или даже роллс-ройс, основательно забыл бы, что он сын страждущей России, и что следует помочь российскому народу в его борьбе за свое освобождение. Перевелись у нас богатыри за долгие годы эмиграции, а ведь и в наше время были белые войны-богатыри, о которых будут помнить последующие поколения россиян в подтверждение арабской мудрости, что «вечным остается только тот, о делах которого не забывают потомки».

Эти три дороги, ведущие в Монте-Карло и к итальянской границе, длиной в среднем по 20 километров каждая, действительно совершенно необычайны: они проложены в скалах порой до пятисот метров высоты, местами оканчивающихся вертикальными каменными обрывами в море, уходя до самого дна. Дороги эти идут извилинами одна над другой, то по карнизам, выбитым в скалах, то в туннелях, но очень редко по более или менее нормальной земной поверхности. Поэтому дорога называются Нижний, Средний и Верхний карнизы.

В течении двадцати километров Нижний карниз всего лишь два раза спускается к самому морю, к пляжам. Зато вначале этого карниза расположен огромный и извилистый полуостров Ферра, глубоко вдающийся в море, образуя обширную, глубокую и защищенную от ветров гавань Вильфранш. Голые скалы серо-бежевого цвета, покрытые местами сосновыми деревьями, растущими в их расщелинах, в сочетании с ярко голубым небом и целой палитрой лазурных цветов морской воды, дают совершенно необычайную декорацию открывающихся со всех трех карнизов видов на всё это необычайное великолепие, освещенное ослепительным южным солнцем.

На Верхнем и Среднем карнизах гнездятся средневековые городки Эз, Тюрби и Рокебрюн, зажатые в своих каменных стенах. Внизу, около моря, раскинулись знаменитые городки-курорты Вильфранш, Больё и Эз-на-Море. Они обстроены вокруг роскошными виллами, утопающими в садах пальм, лимонных и апельсиновых деревьев, магнолий, олеандров, мимоз, кактусов и других экзотических растений, оберегаемых отвесными скалами от губительных северных ветров. Полуостров Ферра весь покрыт сосновым бором, под сенью которого расположены виллы-дворцы.

Древней дорогой является Верхний карниз — римская вия Юлия — по которой шли победоносные легионы Юлия Цезаря и Августа на завоевания территорий теперешних Франции, Испании, Португалии, части Германии и Великобритании… В обратном направлении двигались на Рим легионы императора Константина, чтобы провозгласить христианство господствующей религией в Римской Империи.

Нижний карниз пробит одновременно с постройкой казино в Монте-Карло, а Средний всего лишь лет 70 тому назад. Все три карниза сообщаются между собой узкими зигзагообразными дорогами, тоже круто высеченными в скалах. Повсюду разбросаны, на любой высоте, всемирно известные отели и рестораны, соперничающие между собой своеобразной архитектурой и убранством, живописными видами и изысканной французской кухней.

Вед всякого преувеличения можно утверждать, что эти места Ривьеры являются одними из самых прекрасных, если не в мире, то, во всяком случае, в Европе.

Я выбрал Нижний карниз. Дорога сразу же пошла в гору и вскоре с высоты открылся чудесный вид на залив Ангелов и расположенную по его побережью Ниццу. Еще несколько минут и, повернув направо, мы спустились в прибрежный городок Вильфранш. Король Карл Анжуйский[358] основал его в 1295 году на развалинах древнего римского поселения. Это типичный средневековый город, хорошо сохранившийся до наших дней. Его скученные здания прислонены к горе, а улицы каменными ступеньками проходят под домами, спускаясь к морю. Он всегда был укрепленным пунктом, так как на его набережной могли производить высадки корабли и даже целые эскадры, свободно вмещавшиеся в огромной бухте, глубина которой от 10 до 50 метров, а площадь ее два километра на три.

В 1858 году Сардинское королевство, в которое тогда входил Вильфранш, предоставило здесь базу, ремонтные мастерские и угольный склад для Русского Императорского флота, крейсирующего в Средиземном море. Она разместилась в зданиях, где раньше содержались каторжники Сардинского королевства. Главное строение было возведено в 1769 году около самого моря. На стене, омываемой морскими волнами, был сооружен карниз, по которому день и ночь прохаживались часовые. В 1861 году Вильфранш, одновременно с Ниццей, был присоединен к Франции, правительство которой подтвердило право России на эту морскую базу. Отсюда в 1865 году на фрегате «Александр Невский» отбыло тело сына Царя Освободителя, Наследника-Цесаревича Николая Александровича, скончавшегося в Ницце, для погребения в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге[359].

В 1884 году в помещениях русской морской базы русским ученым А. Коротневым[360] была основана Русская Зоологическая Станция. Вот что представляло собой это учреждение в 1906 году.

«В первом этаже помещается машина, накачивающая соленую воду, необходимую для содержания живых морских рыб и других животных. Во втором и третьем этажах находятся комнаты для научных работ, аквариумы, научная библиотека и музей. Затем здесь еще имеются помещения для некоторых служащих и своя собственная пристань, выходящая на Вильфраншский Залив.

Зоологическая станция, кроме директора, профессора А. Коротнева, имеет еще два постоянных сотрудника: гг. М. Давыдова[361] и В. Гаряева[362]. Кроме того, сюда приезжают для разных работ еще около 80 человек, главным образом, русские и немцы. Работающим предлагается перед отъездом вписывать в особую книгу резюме своих наблюдений. Недавно напечатан отчет этих работ за 1903–1904 годы.

Кроме гистологических и анатомических исследований, станция занялась в последнее время биологическими и физиологическими наблюдениями. Приобретенные недавно приборы для бактериологических наблюдений дадут станции толчок и в этом направлении. Работы ее составляют ценный вклад в русскую и мировую науку.

Музей, находящийся при станции, отправляет в училища и научные учреждения заказанные ему виды местной фауны.»

Я позволил себе так подробно остановиться на этом описании, чтобы в какой-то мере опровергнуть злостные утверждения, в особенности по случаю 50-летнего советского «юбилея», что до «великого Февраля», а также и Октября, Россия представляла собой лишь «пустое место».

В 1932 году эти беспризорная русская Зоологическая станция перешла в ведение Парижского Университета. Долгое время продолжал в ней работать профессор Трегубов. Разумеется, что в наши дни эта станция получила дальнейшее развитие и самое современное техническое оборудовать. Недавно было построено новое судно для этих специальных работ, и оно было всё же названо именем основателя станции — «А. Коротнев»…

Советские океанографические корабли посещают эту бывшую русскую станцию.

Очень посещается в Вильфранше часовня местных рыбаков, недавно расписанная знаменитым Кокто[363]. Очень любопытна одна фреска, посвященная цыганам, приезжающим ежегодно в Saintes-Maries-de-la-Mer, «Святые — Марии-на-Море» в районе Марселя на празднование своей Святой Сары. Цыган в пиджачке (!) играет на гитаре, а маленькая цыганка пляшет под его аккомпанемент…[364]

На Вильфраншском рейде часто стояла американская эскадра, семьи чинов которой жили в этом городке, снимали виллы и квартиры, оставляя немало денег в лавках и магазинах. Выполненное требование генерала де Голля американцам очистить территорию Франции и ее порты больно ударило по карманам коренных жителей Вильфранша…

Поднявшись снова на Нижний карниз, мы направились продолжать наш путь, чтобы посетить полуостров Ферра.

Бесспорно, что главной достопримечательностью этого полу острова является дворец-музей имени Ротшильда. Бесспорно, также, что эта фамилия является как бы символом целой многостолетней эпохи свержения христианских монархий и замены их буржуазными демократиями с происшедшим, однако, непредвиденным срывом в России в коммунистическую диктатуру.

Великая Французская революция подготовлялась почти что целое столетие энциклопедистами, Монтескье, Вольтером и Дидро, если назвать всего лишь этих главных. Многовековая французская дворянская монархия «Божьей милостью» была свергнута в 1789 году, открыв собой эру дальнейших революций, которые всё еще не закончились и в наши дни. Дидро, или как у нас он назывался, — Дидрот, оказался связующим звеном Французской революции с началом борьбы всех «прогрессивных» российских сил и с русской исторической монархией «Божьей милостью». Назовем Новикова[365], современника Дидрота, Радищева, Белинского, Герцена, Толстого и еще целой плеяды менее значительной революционной интеллигенции, а также и великана от Революции — Ленина. В конечном счете все эти революции создавали неописуемые бедствия жестоко обманутым народам, когда все блага земли из рук дворянства переходили лишь во владение буржуазии, создавая этим «новый класс» капиталистических демократий, или советских аппаратчиков, как это случилось при «диктатуре пролетариата» в СССР.

Когда французские санкюлоты с их «дамами» ворвались в королевский дворец в Париже, то одна из них, усевшись на диване и расправив свои камлотовые юбки, воскликнула торжествующе: «Maintenant ce sont noua les princesses!» — «Теперь „мы“ стали принцессами!». Этим всё сказало…

Через 128 лет совершенно то же самое повторилось в России.

В первые дни после революции на складе в Смольном разбирают захваченное царское и барское добро. Богатое белье производит впечатление. Озорная Манька даже примеряет поверх старой жакетки особенно необычного вида принадлежность дамского туалета и говорит, делая над головой крендель ручкой: «Буду графуней!». Но художественно выполненная драгоценная посуда и редкие произведения искусства вызывают другую реакцию. Например, на одной тарелке — король в пышном лиловом парике, с аккуратными длинными локонами ниже плеч. На другой — несомненно, королева. Судя по величине ее вздыбленной прически и украшениям на груди, тарелки — старины и красоты музейной.

Коммунистка тетя Катя, возглавляющая группу работающих на складе Манек, Полек и прочих Валек, может быть будущих принцесс и графуней аппаратчиков, с такими словами обратилась к привозящим захваченное добро товарищам:

«Да с таких тарелок никакая пища в рот не пойдет! Вы уже извините нас, фарфоровые товарищи. Благодарим, конечно, за посуду… А вот эти с портретами буржуазии и дворянства, заберите обратно. Мы брезгуем с них кушать».

Не поддастся никакому учету то повальное уничтожение древних зданий и произведений искусства, произведенное «великими» революциями — французской, и октябрьской… Но многое всё же уцелело, и «новый класс» стал прибирать их к рукам.

Родоначальник династии Ротшильдов родился в 1743 году во Франкфурте-на-Майне. Сначала был мелким торговцем, потом имел меняльную контору, а затем стал банкиром. У него было 10 детей. Одни из них в 1813 году открыл свой банк в Лондоне.

Во время судьбоносного сражения англичан и их союзников против Наполеона при Ватерлоо 18 июня 1815 года, новоиспеченный лондонский банкир находился в районе сражения. Констатировав полный разгром французов, он нанял баркас, на котором отправил в Лондон своего человека, — море ведь было бурное — с приказанием сообщить о полном разгроме англичан и их союзников и, как только это известие дойдет до лондонской биржи, начать массово скупать катастрофически подающие бумаги. Через день или два пришло известие о разгроме французов, бумаги на бирже взлетели вертикально, и Ротшильд оказался несметно богатым человеком.

И настолько, что стал снабжать деньгами европейских монархов (еще не свергнутых!). Австрийским императором ему был пожалован за эти выдающиеся заслуги титул барона. С его помощью другие его братья открыли свои банки во всех главных государствах Европы.

Одна из его правнучек, баронесса Беатриса Ротшильд, бывшая замужем за выходцем их Венгрии — Эфрусси, купила в 1905 году на полуострове Ферра, как раз на перешейке, семь гектаров земли, рядом с имением Бельгийского короля. Были произведены колоссальные земляные работы. Скалы были взорваны; на их месте получилось плоскогорье, на которое было навезено необходимое количество земли; всё это делалось вручную и конной тягой; перед дворцом был разведен сад «а ля франсез», то есть без деревьев, но с экзотическими растениями, бассейнами, фонтанами и статуями, а также и парк с тенистыми аллеями и беседками.

Дворец был закончен в 1912 году. В нем сочетались многие архитектуры, как европейские, так и азиатские, и африканские. Баронесса Ротшильд тотчас же приступила к обмеблированию многочисленных салонов предметами искусства соответствующих эпох, доставляя их из своих особняков в Париже, Ницце и Монте-Карло, а также разъезжая по всем континентам, приобретая по своему вкусу порой бесценные предметы искусства: старинную мебель, гобелены, ковры, картины, статуи и безделушки. Во много миллионов долларов обошлась баронессе эта затея.

Я не имею возможности в моем кратком очерке подробно описывать все собранные здесь сокровища. Замечу лишь, что в этом собрании нет произведений наших российских художников: во Франции русская живопись никогда не ценилась. Единственно, что может иметь отношение к нашему отечеству, это статуэтки Фальконета, творца памятника Петра Великого в Санкт-Петербурге.

Огромное количество произведений искусства Италии собрано в этом дворце. Такие имена, как Тьеполо[366], Беллини[367], делла Роббиа[368], Веронезе[369] сами за себя говорят. Но каким путем попали они во Францию? Для ответа следует обратиться ко временам Наполеоновской эпопеи.

В Ницце, в марте 1796 года стояла Французская армия под командой генерала Бонапарта, предназначенная для похода в Италию. Произведя смотр, он обратился к войскам: «Солдаты, вы голы, у вас плохая пища… я поведу вас в самые богатые районы Европы… Плодородные долины, цветущие города будут в нашей власти, и вы получите тем богатство, честь и славу!».

Но главным грабителем был сам Бонапарт. На завоеванных накладывались контрибуции, поставки натурой, содержание французских оккупационных войск и прочие тяготы. Генерал очень гордился своими еще небывалыми в анналах военной истории требованиями к побежденным, ибо он так писал в Париж правительству Директории о своем «изобретении»: «…кроме всего вышеперечисленного, я заставил их выдать мне контрибуцию в виде предметов искусства, которые я и препровожу в Парижский Музей: я впервые это осуществляю во времена нашей передовой эпохи». Он и ввел это в систему: при каждом взятии итальянского города, он налагал и такую контрибуцию. Герцог Мантуи, откупившись от разграбления города, среди прочего выдал 20 картин. Университетский город Болонья, со своей «прогрессивной» интеллигенцией, встретил революционных французов с энтузиазмом. Бонапарт был уже недалеко от Римской области. Папа, объятый паникой, тоже «откупился» и среди всяческих контрибуций был вынужден выдать 100 картин. Так продолжалось до 1799 года, когда Суворов очистил Апеннинский полуостров от этих «освободителей», которые пришли в Италию опрокидывать троны и осквернять алтари…

В 1814 году в Париже Александр I разрешил не возвращать краденое итальянцам…

Среди экспонатов дворца баронессы Ротшильд имеются витрины с костюмами и платьями времен Людовика XV и Людовика XVI, не говоря уже о предметах домашнего обихода, когда-то принадлежавшими лично королям и королевам Франции, из которых некоторым были отрублены головы в Париже. Баронесса очень любила одевать эти костюмы, усаживаться в паланкин королевской эпохи, который ее ливрейные лакеи и носили затем по дорожкам сада и аллеям парка: «Теперь мы стали принцессами и графунями».

В этом и есть смысл Французской революции и нашей.

Октябрь углубил Февраль и наши отечественные Маньки, Польки и Вальки тоже сделались принцессами и графунями советского «нового класса». Таким образом коммуна осуществилась в полном объеме: «Кому — на, а кому — ничего».

Насмотревшись из первого этажа дворца на далекие силуэты горного хребта Эстерель, что спускаются в море за городом Канны, на дальний берег Итальянской Ривьеры и на находящиеся за нами громады скал, мы направились в городок-курорт Больё, что значит «красивое место». Находящийся в одном километре от дворца, дальше в направлении Италии.

Больё расположен на небольшом пространстве между морем и отвесными скалами, на которых можно видеть Средний карниз, прорубленный среди голого камня, с дорогой уходящей в туннель. Квартал городка, расположенный под скалой, называется «Маленькая Африка» — здесь расположены роскошные виллы, утопающие в садах и парках экзотических растений, бурно растущих во все времена года при благоприятной для них температуре, вследствие укрытия местности от холодных ветров и согревания атмосферы ночью излучениями накаленного за день отвесного каменного барьера.

Берег Больё извилистый, где заливчики чередуются с небольшими мысами, на которых построены первоклассные отели или частные виллы. Сейчас заканчивают новый большой порт на 600 яхт. На одном из мысов, Муравьевом, красуется прекрасная вилла в античном греческом стиле — «Керилос», что значит «Морская ласточка».

В середине прошлого столетия в семье богатейших банкиров в Париже родились три сына — Иосиф стал депутатом и журналистом левого толка: в демократиях «левизна» — это всего лишь выгодная республиканская профессия, но порой вовсе даже не убеждение. Соломон и Теодор избрали карьеру филологов и археологов, работали в области истории еврейского и греческого народов; Теодор увлекался греческой археологией. Оба они были выбраны в состав Французской Академии.

В начале нашего столетия Теодор Рейнах[370] задумал построить и Больё точную репродукцию древнегреческой роскошной виллы, двухэтажной, огромного размера. Планы постройки, художественное оформление и меблировка были тщательно изучены путем дошедших до нас археологических данных и, в немалой степени, рисунков на древних вазах.

В 1900 году закипели работы. Известные художники и рабочие специалисты трудились над драгоценными мраморами, привезенными из Греции и из Италии; скульпторы создавали барельефы, художники расписывали фрески, полы и стены покрывались мозаиками, мебель была создана из специального дерева, привезенного из Греции… В 1910 году Рейнах мог поселиться в этом высокохудожественном дворце, в котором, отдавая дань современности, было устроено центральное отопление, ванны души и бассейны для плавания, тщательно всё закамуфлированное. Имеется немало подлинных греческих древностей, в особенности художественно расписанных ваз.

Владельцы виллы любили носить древнегреческие хитоны, а перед столами яств возлежали по древнему обычаю на специальных ложах… Если это происходило днем, то перед их взорами сквозь просторные окна открывались изумительные по своей красоте виды на море, на извилистые берега, покрытые сосновым бором, на дворец Ротшильда, только что вышеописанный мною, и, если себе представить узкою полосу сада этой виллы, спускающегося к самому синему морю, то без труда можно себе вообразить это воистину райское место!..

Особое мое внимание привлекли красующиеся повсюду древнегреческие надписи. Они многое говорили мне, окончившему в 1915 году в Петрограде Третью Классическую гимназию, где греческий язык был обязательным.

Недавно о Советском Союзе был поднят вопрос об образовании в России и в СССР. Цель этой дискуссии, как облегчить советской молодежи получать среднее образование, чтобы с наименьшими усилиями достигать наилучших результатов. Дореволюционная школа, и в частности гимназии, были уже давно в СССР признаны весьма трудными своей загруженностью и, в особенности старой орфографией.

Действительно, загруженными мы были: из 25, поступивших в первый (младший) класс, дошло до восьмого всего лишь 8. Остальные были или поступившими в один из классов во время восьмилетнего периода или второгодники. Одних алфавитов надо было усвоить 5: русский, церковно-славянский, латинский, немецкий — готический и греческий. Это, однако, не помешало нам составить 6-й алфавит исключительно дли учеников нашего класса, как это часто происходит в школах! Начиная с пятого класса мы все были грамотными, и ошибки в орфографии были недопустимы. Древние языке проходились основательно: на испытаниях на Аттестат зрелости надо былопере вести с русского на латинский Цезаря, а на греческий Ксенофонта[371]. Давались соответствующие словари. Французский и немецкий языки были тоже обязательными. Закон Божий давал обширные познания в исторической и религиозной области. История преподавалась от Ассирии и Вавилона до наших тогдашних дней. Русская история проходилась основательно. Математика в полном объеме, а также и физика, а затем такие предметы, как психология, космография и еще другие предметы… «Политграмоте», к сожалению, нас не обучали…

Мы заканчивали нашу гимназию абсолютно грамотными, образованными и с хорошо тренированными мозгами.

Что же происходит в советской «облегченной» школе?

Родившаяся в 1888 году при «проклятом царском режиме» Мариэтта Шагинян[372], ныне советский академик, отвечает на этот вопрос:

«Мы учили трудные вещи, о которых сейчас и не помышляют. Чего стоили церковнославянский… чтение Цицерона по-латыни… Ксенофонта по-гречески… правописание было вдвое, втрое труднее нынешнего. Но, странное дело! Хотя обучение русской грамоте было бесспорно труднее, чем сейчас, но ребята выходили из этих гимназий несравненно грамотее, нежели наши дети при облегченной орфографии.»

Далее маститая писательница делает логические выводы:

«Если действительно хотеть воспитать в преддверии коммунизма миллионы грамотных людей, а не миллионы полуграмотных, надо начинать не с реформы орфографии, а с улучшения наших школ… с общего, из года в год… подъема советской учебной и общественной культуры.»

С этим можно только согласиться, и это тем более, что вот уже 50 лет, как мы неустанно разоблачаем одно из тягчайших преступлений советской власти — уничтожение российского образованного класса, до культуры которого новому советскому обществу еще очень и очень далеко. Напомним, что главная ответственность за это лежит на Ленине. Откуда взять теперь для всех советских бесчисленных учебных заведений, выпускающих малограмотных «ребят», как выразилась малость «осоветившаяся» писательница, такой высококультурный учительский персонал, который был в мое время в Санкт-Петербургской Третьей гимназии? Советам до этого восстановления столь же далеко, как и до того уважении человеческой личности, которое было в России до 1917 года. В этом и заключается российская трагедия…

Следует опровергнуть еще одну клевету о русской средней школе, что она была доступна только «буржуям».

В моем классе учились дружно вместе: сын царского министра, сын вахтера Таврического дворца, сын домовладельца, сын жандармского вахмистра, сын протоиерея, сыновья лавочников, сын профессора университета, сын портного и т. д. Крестьянские сыны составляли главный контингент интерната. Наверное, были у нас и дворяне. Но о многих наших одноклассниках мы вообще ничего не знали. По национальному происхождению у нас были, конечно, великороссы, малороссы, поляки, немцы, среди них один барон, два еврея, и даже один француз! Мы все были одеты в одинаковую форму и по правде сказать, нас мало интересовало сословное происхождение и социальное положение родителей наших товарищей по учению, а также и национальное происхождение каждого: мы все были россиянами…

Еще несколько слов об орфографиях. Несомненно, что упрощение нашей «старой» орфографии это был культурный и национальный регресс. Старая наша орфография вырабатывалась в веках в процессе культурного и национального становления Российского Государства.

С такими мыслями покидали мы дворец «Керилос» с греческими надписями на его стенах.

Должен еще сказать, что с древнегреческим языком мне совсем не повезло. Во-первых, его было вовсе нелегко зубрить. Впоследствии я узнал, что мой отец вселил для «уплотнения» нашей квартиры верного человека: моего молодого преподавателя греческого языка. Он стал безнаказанно продавать обстановку нашей квартиры, чтобы кормить свою семью, дав понять, что он знает, что я был в Белой армии и проживаю за границей. Греческий язык ему перестал тогда что-либо давать. Он всё же утонул в реке Луге, провалившись под лед во время охоты.

В Риме в 1921 году меня устроили рассыльным в Греческое посольство. Когда же там узнали, что я знаком с греческим языком — меня немедленно уволили.

На этом и заканчиваю мое «путешествие в древность» на греческой вилле «Керилос», что на Муравьевом мысу в г. Больё на Французской Ривьере, и направляюсь в Монте-Карло.

Погода стояла великолепная. Средиземноморский Ярило заливал своим ослепительным светом море и горы, создавая максимально красивые пейзажи. Выехав из приморского местечка Больё[373], мы пустили нашу машину в атаку на горы по извилистым узким дорогам, выбитым в скалах, чтобы с Нижнего карниза попасть сначала на Средний, а потом и на Верхний.

Дорога вилась как бы в некоем коридоре между оградами и решетками прекрасных вилл, утопающих в густых зарослях тропических растений. Когда же закончились заселения, дорога стала пролегать среди голых скал: зачастую, с одной стороны — отвесный утес, а с другой — глубокий обрыв в пропасть. На каждом повороте дороги открывался совершенно исключительный по своей красоте вид на вниз лежащие скалы и виллы, а затем и на бесконечные просторы лазоревого моря, на фоне которых живописно извивался полуостров Ферра, покрытый ярко зеленым сосновым бором. Всё время приходилось объезжать остановившиеся машины, пассажиры которых любовались этими чудесами и фотографировали их себе на память.

В этих прибрежных скалах, начинающихся в районе Ниццы и продолжающихся и на Итальянской Ривьере, имеется немало пещер, в которых происходят раскопки, обнаруживающие следы житья не только древних народов, но даже и доисторических. На днях местная газета сообщила, что некий ученый нашел часть человеческого скелета, обладатель которого, по утверждению ученого, жил триста тысяч лет тому назад! Несомненно, однако, что много тысячелетий тому назад тут уже жил человек. В том числе и финикияне, и древние египтяне. Издали мы увидели городок Эз, название которого происходит от египетской богини Изис (Изида). С веками бывает иногда очень трудно найти первоначальный корень названия местности или жилья.

Перед нами высилась как бы огромная «сахарная голова», наполовину срезанная и вся застроенная по срезу. Дома выходят окнами на обрывы, так что можно прыгнуть, при желании, чуть ли не на двести метров вниз. Это средневековый город, в котором дома, тесно прижатые друг к другу, представляют собой и крепостные стены городка. Это один из типичных городов Средневековья с действительно мрачными уличками, проходящими, из-за экономии места, под домами, как это практиковалось в те уже столь далекие времена по всей Европе. Удивительный контраст мрачности этих уличек и замечательных видов из окон домов на сияющие просторы моря с зеленым полуостровом Ферра. Здесь Ницше писал «Так говорил Заратустра», развивая идеи сверхчеловека и его прав на всемогущество. К сожалению, и российский народ испытал уже в наше время последствия этих теорий, написанных в прошлом веке.

С этими мыслями мы направились еще на одну извилистую дорогу между скал, чтобы попасть на Верхний карниз. Достигнув его, мы остановились, и нам представилось еще одно великолепное зрелище: городок Эз был уже внизу, мы его видели уже сверху, а за ним всё тот же замечательный вид на море и на мыс Ферра. Это было грандиозно! Двинувшись дальше, мы заметили на пригорке небольшой городок, по середине которого возвышались огромные развалины, явно древнеримского типа. Он находится, если только можно так выразиться, уже на третьем этаже дорог, проложенных вдоль моря, и на высоте приблизительно в 500 метров. В древне-римские времена это была «Вершина Альп», Summa Alpis — самый высокий пункт дороги, ведущей из Цизальпийской Галлии в Трансальпийскую. Зубрившим в свое время латынь, это многое говорит…

Ныне это Тюрби или Турбин по-итальянски. Проезжал здесь и Данте, и в своем «Чистилище» посвятил Турбин несколько строк, выгравированных на камне одной из стен городка.

Усевшись в кафе с видом на римские развалины, мы стали изучать их историю. Стремясь выйти на просторы теперешней южной Франции, римским легионам предстояло перевалить Альпы, высшим пунктом которых и было местоположение нынешней Тюрби. В те времена горы были покрыты дремучими лесами, населенными многочисленными варварскими племенами, которые и оказали отчаянное сопротивление римским легионам еще до Цезаря.

Цезарь, а за ним и император Август, старались привести к покорности эти племена, что в конце концов и удалось Августу. В ознаменование его побед и замирения края было решено воздвигнуть грандиозный памятник, который и был закончен в 5 году до Р. Х. Он представлял собою постройку в 50 метров высоты. Основание было кубической формы, на котором были выгравированы названия 45-ти покоренных варварских племен; на кубе было построено круглое помещение, окаймленное дорическими колоннами, между которыми стояли статуи римских генералов, особо отличившихся в боях за овладение перевалом. Заканчивался памятник пирамидой, на которой возвышалась огромная статуя божественного Августа.

Рассматривая развалины этого памятника (а сколько я видал уже римских развалин), я подумал — а где же развалины акведука, этой можно сказать, традиционной принадлежности всякого римского строительства? Сразу же спохватился — какие могут быть акведуки на высоте в 500 метров! А в общем, подумал я: разрушили варвары Римскую империю с ее акведуками и человечество перестало… мыться на целые полторы тысячи лет, и только совсем недавно, благодаря современной водопроводной технике, люди вновь начинают мыться.

— «Скажите, месье, дама, на каком языке вы между собой говорите?» — обратились к нам соседи французы по столику — «Мы так и думали, что по-русски. Мы недавно ездили туристами в Россию. Какой прогресс! Какие достижения! Какой прекрасный город Ленинград! Всё так чисто повсюду: царская Россия была самой грязной страной в мире, а СССР теперь самая чистая страна в мире!».

Разумеется, что по моему обыкновению, я не вступил в спор с людьми, говорящими мне, эмигранту, такие «комплименты». Но я их спросил:

— А вы, конечно, живете с комфортом, с ванной?

— О нет, мсье, — ответили они — нам не надо мыться — мы люди порядочные.

На французском языке слово propre имеет двойной смысл: чистый и порядочный. Посмеявшись, и вспомнив наши русские бани, мы пошли осматривать руины римского памятника. С них нам открылся чудесный вид на княжество Монако.

Вдоволь насмотревшись, мы справились, прежде чем уезжать, где находится здесь, в Тюрби, вилла Рудольфа Нуреева, этого на весь мир известного балетного артиста, сбежавшего от большевиков несколько лет тому назад[374].

Вскоре мы двинулись вниз и снова по спиральной дороге с открывающимися прекрасными видами на Монако при каждом новом повороте.

Существует такая человеческая слабость: как отдельные люди, так и целые государства любят откапывать корни своего самого, по возможности, древнего происхождения. И княжество Монако этого не избежало.

Финикийцы, а кто только не обосновывался тут до них, — построили храм своему богу Мелькарту, а после них греки переименовали этого бога в Геркулеса, сделав таким образом уже полубога; называли его также Монойкос, что значит единственный. Отсюда и пошло Монако. Древние римляне называли теперешнее Монако Portus Herculis Monoeci. Всё это звучит прекрасно: мифологически, археологически и филологически. Но, странное совпадение, — на современном итальянском языке «Монако» значит монах. А в гербе княжества — два монаха! Любопытно, что Монако произносится в трех вариантах: Мо́нако, Мона́ко и Монако́, т. е. согласно национальности произносящего.

Династия монакских принцев Гримальди является одной из самых древних в Европе. В архивах Генуэзской республики она упоминается уже в 714 году. Среди них было много доблестных генералов и адмиралов. С 1308 года Гримальди окончательно обосновались в Монако, где княжат и по сей день. Монакские принцы за эти столетия женились иногда на представительницах угасающих аристократических родов, присоединяя себе их фамилии и титулы. А потому принц Монакский является много раз герцогом, маркизом и графом.

Монакское княжество не велико. Площадь его приблизительно 150 гектаров. Длина вдоль моря 3 с половиной километра, ширина от одного километра до 150 метров. Население 26 тысяч[375]. Недавно я прочитал в путеводителе 1830 года, когда еще ходили дилижансы по верхнему карнизу, а Средний и Нижний еще не существовали: «Внизу находится деревушка Монако, не представляющая ни малейшего интереса для ее посещения». Монакский принц был тогда самым захудалым и бедным принцем из всех суверенных принцев в Европе. Жил он в разрушающемся дворце на своего рода скалистом полуострове. Внизу, около залива проживала рыбаки, а дальше был пустынный и скалистый холм.

Но в середине прошлого столетия всё переменилось, как бы по мановению волшебной палочки. Тогдашний принц Шарль, по-итальянски Карло, отдавая себе отчет в исключительном по своему положению и климатическим условиям княжества, а также и по начавшемуся в Европе развитию туризма и всевозможных «вод», Биаррицов, Баден-Баденов, Карлсбадов и прочих Эмсов, решил применить эти новые возможности и для своего княжества.

В 1862 году принц приглашает директора казино в Бад-Хомбурге господина Бланк, чтобы образовать акционерную компанию о построить казино (игорный дом) на пустынном до того холме (холм по-итальянски — монте), что слева от залива. Таким образом в кратчайшие сроки было построено казино, отели и жилые дома в новом квартале Монте-Карло, на холме (монте) принца Карло (Шарля). Человеческая страсть к азартной игре составила счастье и благополучие Монакского княжества.

С тех пор прошло более ста лет. Принц Карло тогда не ошибся. Вот, что представляет теперь эта жемчужина — княжество Монако.

«В связи с климатом находится и растительность, роскошь и разнообразие которой составляет любопытнейшее явление этого чудного уголка. Великолепная подошва скал служит опорой для фруктовых садов и парков, где тропическая растительность смешивается с лимонными, апельсиновыми, оливковыми, фиговыми деревьями и виноградными лозами, а также и другими растениями, свойственными всему Средиземному прибрежью. Всё зелено, всё в цвету; природа улыбается этому вечному празднику, и зимний сезон не имеет силы над этой вечной весной. Замок принца и все виллы окружены массивом роз и изгородью из герани, букетами кактусов, сверкающих на солнце, как будто лакированные. Страна может быть сравнена с грандиозной оранжереей без стекол, где деревья и цветы, под влиянием воздуха и света, достигли своего высшего расцвета. В некоторые часы дня или ночи можно предположить себя перенесенным в те заколдованные сады, о которых говорят поэты. Здесь лавры — деревья; смоковницы достигают силы дубов; века пощадили узловатые стволы оливковых деревьев и рожковые деревья с их блестящей листвой изгибают перед изумленным глазом свои фантастические стволы, походящие на чудовища. Затем следует японские кизильные и рябиновые деревья и, наконец, ниже лимонные и апельсиновые деревья, к золотисто-красным плодам которых только рукой подать; то здесь, то там на прогалинах приморские сосны поднимают свои стройные стволы к небу, густолиственные миртовые и гранатные деревья».

Сегодня 19 ноября — национальный праздник княжества Монако, день тезоименитства принца Ренье III. Имея заранее полученные именные приглашения, мы направились в величественный собор, находящийся невдалеке от княжеского дворца, где 12 лет тому назад произошло бракосочетание принца с американской кинематографической артисткой Грейс Келли, ставшей светлейшей принцессой Монакской, герцогиней Валентинуа, графиней Карладес, графиней Ториньи, герцогиней Естутевиль и пр. и пр.

После торжественной мессы при участии симфонического оркестра и оперных певцов, был выход княжеской четы с наследником, окруженных сановниками княжества и дипломатическим корпусом. Принцесса Грейс (грация) блистала своей красотой, подкупающей простотой, но и достоинством, которые, одновременно с ее неизменным тактом стали причиной любви к ней всего населения княжества. То же самое можно сказать об очаровательной Бельгийской королеве, об императрице Иранской, о супруге Норвежского наследника престола и о графине Чернышевой-Безобразовой[376], ставшей по замужеству эрцгерцогиней австрийской. Следует отдавать себе отчет о происшедших за последние 50 лет колоссальных социальных сдвигах и, в первую очередь в России, с окончательным и бесповоротным падением в ней сословного строя. Закончилась эпоха членов царственных династий и морганатических браков…

Княжество Монако имеет и свои «вооруженные силы». Все, присутствовавшие в соборе, направились на площадь перед княжеским дворцом, чтобы присутствовать на военном параде. Были выстроены княжеские карабинеры, своего рода Гвардия, полиция пешая и моторизованная, и пожарная команда. Все в формах «мирного времени», соответствующих разнообразных окрасок, а не защитного цвета. На фоне древнего замка, стройка которого началась в XIII веке, стройных пиний, средневековых пушек со сложенными около них чугунными ядрами, множества флагов, гремящей музыки и звона колоколов проходили княжеские части. Картина, озаряемая ослепительным южным солнцем, была чрезвычайно живописной. Княжеская чета и сановники княжества смотрели на парад из окон дворца.

Я смотрел на перестроения частей, и мне показалось, что я заметил что-то общее в выправке и приемах карабинеров с нашими российскими войсками. Я не ошибся. С конца сороковых годов карабинерами принца командовал бывший капитан Императорской армии фон Кнорре[377]. Вскоре после октябрьского переворота он был генерал-инструктором Казачьей Его Величества Персидского Шаха дивизии. Затем в рядах французского Иностранного Легиона он дослужился 23-летней службой до чина майора. Одним из полков Легиона командовал предшественник теперешнего монакского принца — принц Людовик Второй (в свое время принц присутствовал на коронации покойного Государя Императора Николая Второго). Возвратившись в Монако, принц и предложил майору де Кнорре принять командование своими карабинерами. Теперь, выйдя в отставку, де Кнорре является президентом и администратором нескольких нефтяных компаний.

По окончании парада мы направились посетить находящийся по близости от дворца принца Океанографический музей. Принц Альберт, во второй половине прошлого столетия положил основание исследовательскому институту морских течений, их температур, морской фауны и т. д. Впоследствии было построено колоссальное здание с аквариумом живых рыб, моржей, тюленей и пр. Специальная машина подает морскую воду.

В залах выставлены всевозможные приборы, снасти, репродукции кораблей, графики и пр. Подходя к зданию, мы заметили слева на главном фронтоне огромную надпись, выгравированную в камне — «Витязь». Библиотекарь музея показал мне книгу на русском и французском языке, изданную в Петербурге в 1894 году адмиралом Макаровым. Под его командой, он был тогда в чине капитана 2-го ранга, корвет «Витязь» совершил кругосветное плавание с 1886 по 1889 год по следующему маршруту: Петербург-Южная Америка — Сандвичевы острова — Япония — Сингапур — Аден — Суэц — Мальта — Гибралтар — Петербург. В Японском море, в заливе Петра Великого было основана гавань «Витязь». Были произведены огромные гидрологические работы офицерами и матросами корвета. Были и другие русские корабли: «Рюрик», «Кроткий», «Воевода», «Гайдамак», «Наездник», «Светлана» и др. Свое посвящение адмирал составил так: «Да послужат труды этих исследователи драгоценным заветом дедов своим внукам, и да найдут в них грядущие поколения наших моряков пример служения науке»…

Спустившись с колоссально — огромной скалы, возвышающейся над уровнем моря, на которой уместился княжеский дворец, старый город, парки, собор и Океанографический музей, мы, проехав вдоль порта с его купальнями, стали подниматься на холм (гору) принца Карла, — чтобы добраться до казино Монте-Карло. Слева, в ста метрах, не доезжая до казино, были расположены конторы Онасиса.

По моему разумению, этот новый квартал Монте-Карло был построен очень неудачно. Фасад казино обращен в сторону гор, а главный бульвар обстроен домами с двух его сторон, которыми вовсе закрывается вид на море. Вдоль берега моря проходила железная дорога, которая теперь, слава Богу, переложена во вновь пробитый в скалах туннель, а вдоль берега строится новый очень дорогой «приморский» квартал, причем засыпанием камней в море уже отвоевано 7 гектаров. Монте-Карло модернизируется.

Как я указывал выше, казино было построено, а также и прилегающий к нему театр, в конце прошлого столетия архитектором Гарнье[378], строителем Парижской оперы, в стиле belle époque, — доброго старого времени! — и с тех пор никаких переделок не было произведено. Весь архитектурный ансамбль площади перед зданием казино сохраняется в неприкосновенном виде, а вечером освещается электричеством, но на манер не то газовых рожков, не то керосиновых ламп. Слева от входа в казино высится огромное здание Отель де Пари, из которого имеется даже подземный ход, облегчающий попадать в игорные залы казино. Клиентами в этом отеле могут быть только миллионеры. Порой тут происходят парадные обеды, плата за которые или равняются месячному заработку рабочего или служащего, или даже его превосходят, — «Пир во время чумы».

Интересующемуся социальными проблемами при капитализме есть, что понаблюдать. В общем, тут царит настоящая демократия: деньги открывают все двери и сглаживают все сословные перегородки. Тут всё смешалось. Еще не разорившиеся аристократы, коммерсанты, фабриканты, дипломаты, в том числе и советские, люди неизвестных профессий и доходов: все они охотно «сосуществуют» и светски улыбаются. До войны 1914 года бывали тут и наши россияне, всех сословий, имевшие в изобилии золотые царские рубли, которые они и проигрывали в рулетку. В некоторых случаях дирекция казино оказывалась настолько человеколюбивой, что некоторым нашим престарелым эмигрантам, особо в свое время проигравшимся, платила в начале двадцатых годов довольно приличную пенсию!

Разумеется, что коренные уроженцы княжества Монако, — монегаски, — не платят налогов — для княжества вполне достаточно доходов казино. Они говорят на «монегаск» — ужасающей смеси французского и итальянского языков. Казино это открыл, как я уже сообщал, г-н Бланк, т. е. Белый. В рулетку можно ставить и на «черное», и на «красное», но, как остроумно говорится, выигрывает неизменно «белое», т. е. казино. Наши соотечественники, эмигранты, да и не только наши соотечественники, занимались и всё еще занимаются какими-то замысловатыми расчетами, чтобы изобрести такую верную «систему», чтобы выиграть наверняка. Зачастую случается, что приехавшим издалека не на что возвращаться домой! Всё стремясь отыграться, оставались с совершенно пустыми карманами. Всё это известно.

Однажды мне пришлось говорить с советскими моряками океанографического судна, стоявшего в порту. Один из них мне рассказал:

«Знаете, случилось это еще задолго до революции. Прибыли сюда, как мы теперь, русские военные моряки. Капитан попробовал счастья в казино и проиграл… казенные деньги. Что делать? Его офицерская честь (!!!) обязывала его стреляться. Но его соплаватели решили его выручить. Они направили орудия на казино и потребовали возвращения денег, что и было исполнено».

Мои собеседники рассказывали мне этот эпизод с явным удовольствием и одобрением.

«Одним словом», — сказал я, — «грабь награбленное». Советские моряки весело смеялись. И я вместе с ними…[379]

Лет двадцать тому назад пришлось мне побывать в Монте-Карло. Мне сказали, что ливрейный швейцар при главном входе в казино, Жозеф, коренной монегаск, долго жил в России, служа шофером у Свиты Его Величества генерала князя Барятинского[380], офицера Стрелков Императорской Фамилии. Жозеф носил во время войны форму этого полка. После революции он вернулся в Монако. Встретив бедного и уже немощного князя, он взял его к себе, а после его кончины добился его похорон с отданием воинских почестей карабинерами принца. Я пошел его проведать этого монегаска.

— Ну, как живете? — спросил я его.

— Да как? — сказал он мне, горестно покачав головой — не жисть, а жистянка!

Сегодня вечером монегасский национальный праздник закончится спектаклем гала в театре при казино. Будет блистательный театральный зал и нарядная публика в парадных формах, фраках, мехах и драгоценностях.

В этом знаменитом театре выступали все самые известные артисты всего мира. Следует упомянуть многих русских артистов оперы и балета. Дягилев[381] привозил сюда свои оперные и балетные труппы. Здесь танцевали Павлова[382], Нижинский[383], Лифарь, а ныне Нуреев. Здесь выступали Шаляпин[384], Дмитрий Смирнов[385], Мария Кузнецова[386], Мельник[387]. И немало других русских менее известных артистов потрудились здесь во славу русского искусства. Бакст и князь Шервашидзе[388] и другие русские декораторы украсили своими талантами спектакли этого знаменитого театра. Русские пианисты, скрипачи и дирижеры внесли свой взнос в прославление здесь русской культуры.

Можно много написать о россиянах, постоянно живших в Монако или еще живущих. Но для этого требуется большая исследовательская работа, которую необходимо осуществить с большой точностью, дабы никого не забыть и никого не обидеть. Но, может быть, такая работа кем-нибудь уже и выполняется?

Начиная двигаться дальше, мы решили подняться на Средний карниз, чтобы посетить сады экзотических растений. На любого туриста, не проживающего на Лазоревом берегу, эти сады кактусов и агав всех сортов производят неизгладимое впечатление. Расположены они на фоне голубого моря всех оттенков синевы, а внизу, между садами и морскими просторами простирается, как на ладони, всё это чудесное княжество Монако…

Налюбовавшись еще раз, а любоваться можно бесконечно, мы взяли наш путь в направлении Ментона и итальянской границы. Вскоре, после очередного поворота, мы увидели расположенный вдали типичный средневековий городок, а в середине его возвышающийся замок. Это Рокебрюн, что значит — коричневые скалы. Замок этот, сооруженный в X веке, итальянской стройки, является прототипом всех замков, которыми покрылась вся Европа, через два столетия после Рокебрюн, в наступившую эпоху «мрачного» Средневековья. Замок составлял общий архитектурный ансамбль укрепленного пункта с окружающим его городком: дома, плотно прижатые один к другому, с узкими уличками, проходящими под ними, с тупиками, амбразурами, западнями и внезапно опускающимися железными решетками, снабженными остриями. Чтобы атаковать замок, надо было преодолеть этот ощетинившийся лабиринт, град камней, стрел и кипящего оливкового масла! Стены замка построены толщиной от двух до четырех метров. Замок «меблирован» — можно получить представление, в каких сурово примитивных условиях жило тогда человечество в этом крае. Эта крепость, как же ее иначе назвать, стояла на единственной проезжей дороге, контролируя пешее и конное движение из Италии в Прованс, т. е. в теперешнюю Францию. С XIV столетия и до 1848 года, когда прокатилась по Европе волна революций, замок принадлежал династии Гримальди, принцев Монакских. Сжатая среди домов, ютится церковь Святой Маргариты. В ней можно видеть копию «Страшного Суда» Микеланджело, что в Сикстинской капелле в Риме, но уменьшенную в 52 раза!

В 1467 году в Рокебрюн свирепствовала ужасающая эпидемия чумы, против которой тогда не было возможности бороться — надо было ждать, неся колоссальные ее жертвы, когда она закончится. Ища спасения, жителя дали обет совершать ежегодно так называемые «Мистерии», т. е. исполнять Страсти Христовы в ветхозаветных костюмах и в декорациях городка, столь схожих с древним Иерусалимом. Ежегодно, 5 августа, жители Рокебрюн, из рода в род, вот уже более пятисот лет, выполняют обет, данный их столь далекими предками…

Приблизительно треть моей жизни я прожил в Петербурге, треть в Париже и треть на Лазоревых берегах, к красотам которых я однако никак не могу привыкнуть, будто я прибыл сюда всего лишь вчера!

Собравшись с силами, мы направились по пешеходной дорожке на местное кладбище. Мы думали: если бы мертвые имели возможность, как и живые, любоваться природой, как бы были они довольны тут лежать!

Справа от входа мы заметили православный крест белого мрамора, установленный на мраморной плите. Мы прочли: «Великий Князь Александр Михайлович. Великая Княгиня Ксения Александровна[389]».

Великий Князь, адмирал Императорского флота, положил начало Российской военной авиации; скончался в тридцатых годах. Его супруга, Великая Княгиня, — в 1960 году. Она была сестрой убиенного Государя Императора Николая Второго.

Когда Адам и Ева были изгнаны из земного рая, то Ева, обманув бдительность ангела с огненным мечом, успела спрятать в своих золотистых косах лимон. Блуждая по миру в поисках за местностью, могущей заменить земной рай, они пришли в Ментон. Восхищенные дивным краем и найдя, что им нужно, Ева посеяла лимон в этой плодородной почве. «Расти и размножайся, небесный плод», — благословила она его — «в этом достойном тебя саде!». Нужно полагать, что этот райский плод или благословение Евы, имели чудодейственную силу. В настоящее время культура лимонов составляет главное занятие местных садоводов. Многие миллионы лимонов, апельсинов и мандаринов, а также и прекрасного оливкового масла предназначены для экспорта.

В январе здешний городской муниципалитет, стараясь подражать Ницце, устраивает свои карнавальные празднества с «боем цветов», «боем конфетти» и пр. Улицы, обсаженные лимонными, апельсиновыми деревьями и олеандрами, украшаются по своим размерам почти что триумфальными арками желтого цвета, потому что сплошь покрытыми мозаикой из лимонов. Огромные колесницы, тоже декорированные лимонами, украшаются еще местными красавицами, причем наиболее художественно убранные колесницы получают призы города Ментона.

Ментон расположен на берегу полукруглого залива, разделенного на две почти равные части скалистым, далеко врезывающимся в море выступом, по склонам которого построен «старый город», то есть средневековый, с узкими улочками, в подножии которого расположен порт Ментона, где, кроме рыбачьих лодок, стоят и частные яхты. Еще в недавние времена вдоль набережной города стояли прекрасные виллы среди тенистых садов; за последние послевоенные годы на месте этих вилл выросли плечом к плечу очень роскошные многоэтажные дома, отдавая дань современной модернизации. Для богатейших обитателей этих домов был недавно закончен новый большой порт для стоянки сотен их яхт.

Вследствие своего счастливого географического положения, Ментон прекрасно защищен от всех холодных северных и западных ветров грядой очень высоких гор. Северные ветры иногда переходят через вершины гор, но проносятся тогда высоко над городом и ударяются в море лишь на большом расстоянии от берега. Этим объясняется то явление, что море иногда сильно волнуется на известном расстоянии от берега, тогда как оно совершенно тихо у самого берега. Скалистые горы, обступающие город, накаливаясь на солнце, отдают потом эту теплоту обратно, что несколько повышает среднюю температуру Ривьеры, создавая благоприятные условия для растительности, — лимонные деревья, например, цветут целый год. В конце прошлого столетия и начала двадцатого сюда посылались страдающие всеми формами туберкулеза, бронхитом, катаром, подагрой, анемичные, нервные, и вообще больные нуждающиеся в постоянно ровном климате. Но современная медицина признала, что морской воздух вреден для туберкулезных и ревматиков, а потому их стали отправлять в близлежащие горы.

До 1914 года в Ментоне, наряду с англичанами и немцами, была богатая русская колония, а также и много приезжающих, чтобы променять русскую суровую зиму на солнечно теплый, вечно цветущий пейзаж лазоревого Средиземноморского берега Ривьеры.

Хотя теперь американцы и заменили русских, но память о золотых царских рублях и их щедрых держателях не перестает передаваться из поколения в поколения местных жителей.

Разумеется, что, как и во всех местах тогдашнего русского сосредоточения за границей, в Ментоне была воздвигнута православная церковь во имя Пресвятой Богородицы «Всех Скорбящих Радостей». Закладка ее состоялась 5 июня 1892 года, а 24 ноября того же года храм был освящен и в нем начались богослужения. Постройка церкви производилась по плану и под руководством архитектора Терслинга[390]. Крыша ее двухскатная, крытая черепицей. Купол украшен колонками и изразцами, увенчанный синей главою с крестом. С внешней стороны храм очень красив и является одной из достопримечательностей Ментона. На алтарной стене, с внешней стороны, обращенной к юго-востоку, в изящной нише, был нарисован величественный образ Царицы Небесной с подписью: «Милосердные двери отверзи нам, благословенная Богородица». Иконостас устроен из каррарского мрамора в один ярус, с изящными колоннами, капителями, карнизами и украшениями. Он представляет из себя подражание греческому стилю IX столетия. Иконы написаны известным художником Брюлловым[391]. Большой образ Воскресения Христова написан Н. И. Юрасовым[392].

К церкви примыкает так называемый «Русский Дом» для приезжавших на зиму больных соотечественников со скромными средствами. Полный пансион стоил 55 рублей в месяц. Дом находился под покровительством Великой Княжны Анастасии Михайловны[393].

Вскоре после войны 1914–1918 гг., в виду наплыва русских беженцев, невдалеке от церкви был построен многоэтажный дом, где нашли приют престарелые эмигранты тех времен. И теперь это старческий Русский дом.

Церковь и дома находятся ныне в ведении «Общества помощи русским в Ментоне» председательницей которого состоит графиня И. С. де Шевильи[394], русская по происхождению, а вице председателем известный церковный деятель А. Д. Филатьев[395]. В этот Русский Дом принимаются престарелые русские не только из Ментона, но и из всех городов Франции, а также и из заграницы. Еще выше в гору расположено старое русское кладбище, где имеется, видимая издалека, изящная часовня с голубым куполом, устроенная графом Протасовым-Бахметевым[396] в 1886 году.

Церковь, Русские Дома и кладбище являются свидетелями славного пребывания в Ментоне граждан Императорской России, но не имеющими больше ни малейшего интереса в общественной жизни города.

Надо отметить, что эта общественная жизнь Ментона находится в руках очень «прогрессивных элементов», по признаку, с нашей точки зрения, что рыба всегда гниет с головы. Разумеется, что процветает местный отдел «Франция — СССР». В ноябре 1967 года он устроил чествование покойного Анатолия Васильевича Луначарского, «верного друга Франции и Ментона». Местная французская газета, которая, не устыдившись, и сообщила, что этот друг Франции, Луначарский, был народным комиссаром Просвещения в первом составе Совнаркома, председателем которого был Ленин. Но эта буржуазная газета воздержалась сообщить, что Ленин заключил с немцами Брест-Литовский мир, вследствие которого Франция вынуждена была продолжить войну на 1918 год, понеся сотни тысяч убитыми и ранеными…

«Друг Франции» Луначарский в свое время приказал советским газетам поместить известную статью М. Горького «Плюю в твое лицо, прекрасная Франция» (по случаю неудавшейся французской антибольшевистской интервенции).

На торжество приехала из Москвы дочь Луначарского, Ирина Анатольевна. При входе в отель, где живал Луначарский, была прикреплена мемориальная мраморная доска, а приехавшими из Парижа представителями посольства СССР, местными властями и прогрессистами всех мастей были произнесены трогательные речи с возложениями венков и вещаниями о нераздельной дружбе между Францией и Советским Союзом. По пути традиционно лягнули и царскую Россию. Ментон и Сочи были объявлены городами-близнецами. Если приехавшие советчики не выразили, разумеется, ни малейшего внимания ни к Русской церкви, ни к Русским Домам, ни к Русскому кладбищу, то гостеприимные хозяева-французы, помня о притекавших когда-то в Ментон царских золотых рублях, льстили себя надеждой, пребывая в своем традиционно развесисто-клюквенном комплексе, не появятся ли и теперь многочисленные советские туристы с соответствующими рублями?

На другой день дочь любвеобильного народного комиссара Луначарского, сопровождаемая отцами города Ментона, отправилась в городок Сен-Поль-де-Ванс, артистический центр Лазоревого берега, навестить старого друга своего отца, художника Марка Шагала, которого, по предложению Луначарского, Ленин назначил тогда народным комиссаром изящных искусств в Петрограде, оказав, таким, образом, свое признание футуристическому «искусству». В Советском Союзе уже давно произведения этого «искусства» снесены в подвалы, но зато оно процветает как никогда на прогрессивном Западе. Вспомним, что мы тогда воевали против большевиков на всех фронтах гражданской войны, гибли в чрезвычайках или умирали от голода и болезней. Оклеветанный маршал Франции Петен, обращаясь по радио к населению, говорил: «Французы — у вас короткая память!». Судите сами, был ли он прав. Марк Шагал, бывший народный комиссар эпохи Брест-Литовского мира, объявлен теперь почетным гражданином города Ниццы, а также и других городов Франции, и награжден высшей степенью ордена Почетного Легиона!

Среди всевозможных советских делегаций, приезжающих на Ривьеру и живущих в отелях-дворцах, не имея контакта с местными пролетариями, приехала как-то в Ментон и министр советской культуры товарищ Екатерина Фурцева[397]. Ей всё показывали на Ривьере, угощая ее подобострастно в самых дорогих капиталистических ресторанах, буквально «катая ее как сыр в масле», ни минуты не забывая, конечно, о проблематичных советских туристах и их рублях.

К ней приставили переводчицей совсем молодую русскую барышню, дочь русских эмигрантов.

Фурцева как-то ее спросила:

— А что делает ваш папа?

— Мой папа шьет балетные туфельки.

— Знаете — сказала Фурцева — у нас это дефицитная профессия, и ваш папа мог бы у нас очень хорошо устроиться.

— Спасибо — ответила с французским акцентом милая барышня — но мой папа не совсем дурак, чтобы ехать в Москву.

Фурцева разгневалась, и ей переменили переводчицу. Злоключения нашей милой барышни этим не закончились. Когда она рассказала обо всем своему отцу, то и он остался очень недоволен: «Надо было сказать Фурцевой, что твой папа совсем не дурак, чтобы переселяться в Москву, а ты сказала — не совсем дурак!».

Осмотрев Ментон, отправились мы к итальянской границе. Над ущельем, границей между Францией и Италией, переброшен мост Сен-Луи. Затем дорога проходит, высеченная в знаменитых Красных Скалах, основания которых испещрены глубокими гротами. Уже в XVIII веке внимание ученых было обращено на эти гроты, которые служили жилищем первобытных людей, а потому предполагалось, что в них можно найти свидетельства о жизни этих жителях очень древней эпохи. И действительно, в конце прошлого века здесь был найден целый ряд скелетов животных и людей, относящихся несомненно к самым первобытным временам каменного века, равно и много орудий и других предметов. Доисторический музей находится недалеко от границы, но уже на итальянской территории и содержит археологическую коллекцию, добытую из раскопок, произведенных в этих Красных Гротах.

Осматривали мы этим гроты и думали — не пригодятся ли снова они для укрытия выживших представителей «прогрессивного человечества» после атомного пожара нашей грешной Земли? Пройдут тысячелетия, вновь народится, разовьется и созреет прогрессивное человечество, будет рыться в Красных пещерах, в развалинах Ментона и на его свалках, чтобы тащить в свой Доисторический Музей какие-то непонятные сплавы стекла и металлов, что-то вроде обрубков безобразно-примитивной скульптуры, то уцелевшую пивную бутылку, а то какие-то черепки с изображением совершенно непонятных фантастических чудовищ (Пикассо). И будут долго ломать себе голову, к которому каменному веку отнести эти черепки, к давным-давно предысторическому, или к доисторическому предатомному?

Найдут и мраморную доску с непонятной надписью на неизвестном языке. Долго будут корпеть мировые ученые, чтобы ее расшифровать. После длительных поисков догадаются, наконец, что эта доска соответствует одной из эпох каменного века, когда, по-видимому, «чары луны»[398] обвораживали всё тогдашнее человечество. Это и была, считали они, религия этих пещерных жителей, но им так и не удалось доискаться, что идолом-то был Карл Маркс, а Ленин пророк его.

А в то же время физики и химики, ученые коллеги этих археологов-филологов, будут опять открывать атомную энергию. А равнодушные Красные Скалы на теперешней франко-итальянской границе будут по-прежнему зиять своими глубокими пещерами и снова гостеприимно взывать к очередному прогрессивному человечеству — «Добро пожаловать!».

За горным перевалом Апеннин перед нами заблестело лазоревое Средиземное море Итальянской Ривьеры. Наша машина плавно скользила вдоль побережья в северном направлении в сторону Генуи.

В августе 1799 года, в результате побед фельдмаршала Суворова на реке Адде, при Нови и на реке Треббин вся северная Италия была очищена от революционных французских войск и лишь 23-тысячная армия генерала Моро[399] оставалась блокированной в районе Генуи. Союзные русско-австрийские войска занимали все горные перевалы Апеннинских гор, по одному из которых мы только что проехали, и положение французских войск с каждым днем остановилось безнадежнее, как в смысле снабжения, так и вследствие проявлений крайнего недовольства и озлобленности генуэзцев за революционные меры французов, объявивших войну престолам и алтарям. При осаде Генуэзского плацдарма происходили мелкие стычки, то вылазки гарнизона, то разведки осаждающих.

Наша машина шла как раз по тогдашнему театру военных действий. Побережье Итальянской Ривьеры чрезвычайно живописно благодаря горной местности, покрытой оливковыми деревьями олеандрами и пальмами. Дорога то поднимается вверх сплошными зигзагами, то спускается к морю, причем ежеминутно, как в калейдоскопе, меняются перед нашими взорами пейзажи один прекраснее и оригинальнее другого и всегда почти на фоне южного голубого моря.

Если и сейчас дорога чрезвычайно узкая и опасная, то можно себе представить, какой она была 165 лет тому назад, когда вдоль нее действовали чудо-богатыри Суворова. Тогда с трудом проезжала по каменным выбойкам повозка с припряженными мулами, часто в помощь лошадям, которые не справлялись с крутым подъемом. Среди палящего августовского жара казачий полк полковника Молчанова, преодолевая с боем один за другим невысокие перевалы, гнал французов от Сестри в сторону Генуи, занимая одно селение за другим. Мысленно следуя за казачьими сотнями, мы, можно сказать, вместе с ними въезжаем в знаменитый курорт Рапалло.

Здесь, в 1922 году встретились советские делегаты Генуэзской конференции держав с представителями побежденной Германии. Советский Союз установил с Германией нормальные дипломатические отношения, причем по взаимному соглашению были преданы забвению все экономические договоры, заключенные предыдущими правительствами обеих стран, царским и кайзеровским. Здесь были пущены ростки советско-германской дружбы, позволившей изготовление в СССР тяжелого вооружения и авиации, запрещенных Германии по Версальскому договору. Здесь было положено начало возрождению германской военной мощи, развязке Второй мировой войны вследствие пресловутого пакта Молотова-Риббентропа в конце августа 1939 года. Здесь же советской дипломатией было предопределено вторжение на российскую территорию германских дивизий Гитлера 22 нюня 1941 года.

С такими мыслями мы продолжали наш путь в направлении Генуи по следам казаков Молчанова, которые достигли местечка Рекко, проехав которое, мы вскоре оказались в предместьях Гену и.

В Средние века Генуэзская Республика была сильной морской державой, конкурировавшей с блистательной Венецией, Пизой и Амальфи в торговле, искусстве и богатстве, когда корабли этих аристократических республик встречались на всех известных тогда морских путях востока и запада. Крестоносцы на огромных генуэзских кораблях отплывали освобождать Гроб Господень, грабя по пути всё, что встречалось, как неверных, так и христиан, обогащая свои республики.

В старинных кварталах Генуи можно видеть величественные дворцы тех времен, соборы и множество церквей. Покровителем города был тогда и остался по сей день Святой Георгий, который, как известно, являлся до «Великого Октября» покровителем и города Москвы. Но генуэзский Святой Георгий совсем не такой, как московский Победоносец. Будучи покровителем буржуазной Генуэзской Республики, он был, что совершенно понятно, и покровителем торговли этого города. Можно видеть огромный дворец Святого Георгия, в котором помещался Банк имени этого Святого — Банк Святого Георгия! По преданию, именно здесь и был впервые выписан первый вексель, а также, говорят, изобретен кредит и двойная итальянская бухгалтерия. Также можно видеть дом на улице Святого Луки, где родился Христофор Колумб; старинный квартал города был срыт, но дом оставлен в назидание потомству, как исторический памятник. Впрочем, на Корсике тоже имеется дом, в котором родился Христофор Колумб, может быть, имеются месторождения знаменитого мореплавателя и в других местах! Открытие Нового Света Колумбом оказалось роковым для всех итальянских республик, открылись новые морские пути, богатейшие города-колонии этих республик на востоке Средиземного моря были завоеваны турками и блистательные Венеция, Генуя и Пиза начали медленно умирать.

В 1795 году войска генерала Бонапарта завоевали все итальянские республики и Папскую область. Генуэзская буржуазно-аристократическая республика тоже прекратила существовать, как независимое государство, волею французской революционной Директории, которая тогда управляла Францией. На улицах Генуи разыгрывалась тогда столь нам горестно известная картина бескровного Февраля 1917 года в Петрограде. Происходило великое ликование и беснование. Всё смешалось в безумном энтузиазме. Бедные, богатые, аристократы и плебеи, даже патеры и монахи следовали за колесницей, на которой красовалась девица, изображавшая богиню войны (смерть буржуям!), на главную площадь города, чтобы по уже установившейся традиции революционных французов, посадить там «дерево свободы». Во имя этой самой свободы представителей свергнутого правительства хватали и бросали в тюрьмы.

Толпа пела «гимн свободе», а в то же время грабила дворцы, жгла на кострах головной убор и трон дожа, дворянские книги и разбивала памятники, свидетельствовавшие о былом величии Генуэзской республики… Вспомним, что в первые дни нашего Февраля революционные приемы, хотя и тождественные с вышеописанными, но были более практичного характера: горел Окружной суд, Охранное отделение и полицейские участки, где уничтожались «дела» революционеров, среди которых было немало «осведомителей» Охранки, а также и «дела» социально близкого им элемента, то есть уголовников. Но отрезвление наступило очень быстро. Его вызвали наглость французов-завоевателей, жестокость и беспринципность их ставленников из местных «демократов», контрибуция и поборы предметами искусства и, разумеется, как в таких случаях всегда бывает, недостаток съестных припасов и явный голод. Если к этому прибавить систематические осквернения церквей, кощунства и издевательства над религией, то окажется совершенно понятным, что каждое народное возмущение происходило при криках толпы — «Да здравствует Мария», то есть Божия Матерь…

В таком положении оказались в те августовские дни 1799 года французские войска генерала Моро, осажденные в Генуе австро-русскими войсками под командованием генералиссимуса Суворова. Генерал Моро был талантливым генералом и соперником Бонапарта. Когда этот последний сделался императором Наполеоном, генерал Моро с ним не поладил, уехал в Соединенные Штаты Америки, затем попросился на службу к Императору Александру Первому и был убит французским ядром в сражении при Дрездене в 1813 году! Действительно российские миражи в Генуе!

Уже на нашей памяти во время конференции в Генуе в 1922 году произошли некоторые события, нас тогда действительно ошарашившие. Итальянский король, женатый на дочери Черногорского короля, воспитаннице Смольного Института, жал руку наркоминделу Чичерину, главе советской делегации, изощряясь в комплиментах по его адресу, находя его фамилию созвучной итальянскому языку: чичероне, и чичча, что на римском диалекте значит — говядина. Это как раз была эпоха радужной зари, исходившей из перспектив торговли с людоедами. Король царствует, но не управляет, а потому и жмет кровавые лапы убийц российского народа. С тех пор прошло 42 года, и наша впечатлительность изменилась на 180 градусов — мы теперь не удивляемся, когда убийц российского народа встречают пушечным салютом, полагающимся монархам, и когда просвещенные торгаши Запада пресмыкаются перед ними подобострастно.

Небезынтересно привести здесь советскую версию и ее стиль касательно этой конференции в Генуе:

«Иностранные империалисты, провалившись с планами военного сокрушения Советской России, теперь строили планы экономической войны против Советской Республики в целях превращения ее в колонию „мирным“ путем, при помощи своих капиталов. В начале 1922 года на сессии Верховного совета Антанты в Каннах (Франция) премьер-министр Англии Ллойд Джордж[400] предложил созвать международную конференцию „для восстановления жизнеспособности европейской системы“. Империалисты рассчитывали разрешить задачу восстановления Европы за счет Советской России. Они вручили советской делегации меморандум, в котором требовали уплаты всех долгов Царского и Временного правительств, возвращения иностранным капиталистам конфискованных советской властью предприятий, прекращения коммунистической пропаганды в других странах. Советская делегация отвергла притязания империалистов и предъявила контрсчет за убытки, причиненные блокадой и интервенцией. Советское правительство соглашалось уплатить довоенные долги (курсив мой. Л. К.), но требовало отсрочки платежа на 30 лет и предоставление России кредитов для восстановления народного хозяйства».

Конечно, у «буржуев» в зобу дыхание сперло: уплата долгов и кредиты! Кредиты: это ведь и есть столь желанная торговля с людоедами, что в нашем понимании и является началом поддержки большевиков иностранными капиталистами. Любопытно вспомнить, что и в наши дни еще теплится у «буржуев» надежда получить от послесоветской России за царские займы! И это после многолетнего сосуществования с грабителями и убийцами российского народа!

Пока всё это мы думали и горестно переживали, наша машина утром 6 апреля сего 1961 года въезжала в Геную. Мы тотчас же направились в расположение советской индустриальной выставки (с 31 марта по 12 апреля). Первый курьез — показав мое удостоверение сотрудника «Часового», меня пропустили на выставку бесплатно, правда, контролировали итальянцы. Генуэзский порт является первым в Италии будучи портом северной индустриальной части страны, а потому в Генуе имеется огромная выставочная площадь с постоянными зданиями, среди которых есть даже и кинематографно — театральный зал. Идя по плацу к огромному помещению с открытыми настежь воротами размером во всю стену фасада мы уже услышали громкую музыку, которая нас уже не покидала во всё время пребывания на выставке.

В глубине этого ангара висело громадное полотнище с изображением Хрущева, «братающегося» с астронавтами Гагариным, Поповичем, Николаевым, Терешковой и др. В соседнем помещении непрерывно шел цветной фильм того же братающегося Хрущева при балаганном реве громкоговорителя. Директор выставки Павел Червяков заявил при ее открытии: «Мы вам привезли в Геную весь Советский Союз». Решив посмотреть, что они привезли, мы увидели тотчас же, что среди экспонатов значительное место занимали пропагандные плакаты с коммунистическими лозунгами на предмет экспорта, а также и очковтирающие графики для примитивно верующих в коммунизм итальянцев.

Содержание плакатов ударно, и действует на воображение простачков. Вот, например, типичный один из многих: «Наше главное достижение представляется в том, чтобы между березами и оливковыми деревьями, между пальмами и кленами люди жили бы в мире, не зная ужасов войны». Десятки плакатов такого же содержания являются всего лишь вариантами этой ударной пропаганды.

Выставка эта называется Индустриально-коммерческой. Тут представлена вся советская тяжелая и легкая индустрия, а также и спутники. Собственно говоря, итальянских заводчиков и фабрикантов удивить нечем — в Италии всё это фабрикуется спокойно и тихо без всяких трубных звуков пропаганды, которая, однако, гласит, что до великой октябрьской революции в царской России почти что ничего не фабриковалось из выставленных продукций индустрии, что несомненно соответствует правде, если говорить о радиоприемниках, телевизии, транспортных самолетах-гигантах и электронной технике. Выставка эта не представляет для Советов индустриального интереса, так как вряд ли итальянцы будут покупать то, что сами себе фабрикуют, например, автомобили, мотоциклы, велосипеды, обувь, материи и прочие предметы ширпотреба. Но наивняки ходят, смотрят, диву даются и восторгаются: смотрите, какая огромно-чудесная машина, выпускающая и складывающая готовые к продаже миллионы экземпляров газет! В Италии газеты тоже выходят миллионными тиражами, но читатели никогда не видели ротатора — никто им его не показывал и им хвастал. И всё в таком роде вызывает восхищение верующих итальянских коммунистов, которых в этой чудесной стране несоизмеримо больше, чем в Советском Союзе, где большинство членов компартии состоят в ее рядах из соображений оппортунизма.

Либеральная итальянская партия устроила в центре города антисоветскую выставку, где можно видеть советскую продукцию ширпотреба, экземпляры которой привезли из СССР итальянские туристы. Эти жалкие вещи вовсе не похож и на выставленное на советской выставке, что тоже по своему качеству не может поразить европейца — в общем, Советам похвастаться нечем, разве что «спутниками» и астронавтами, но на индустриально коммерческой выставке ими Советы не торгуют!

Неосторожно Советы выставили статую профессора Циолковского, который при проклятом царском режиме досконально продумал и математически рассчитал советские спутники. Неудачно также выставлена большая картина, изображающая русских женщин, таскающих железнодорожные рельсы. Но итальянские коммунистические дуры-посетительницы не отдают себе отчета, что их отечественные главари компартии уготавливают и им такую же участь. Мало удачно выставлена большая картина маслом под названием «Красная армия идет». Это уже специально для нас, белобандитов, воспоминание гражданской войны. По-видимому, изображены кавалеристы Буденного[401] с озверелыми лицами. Когда мы начинали разговаривать с людьми советского персонала выставки, то они, согласно полученному распоряжению, спрашивали нас, почему мы не возвращаемся на родину? Я им указывал на картину с буденновцами и рассказывал, что эти товарищи с нами проделывали, а потому нам еще до сих пор снится иногда, что мы попали в Советский Союз, но, просыпаясь, убеждаемся с облегчением, что это, слава Богу, всего лишь кошмарный сон!

На этот раз я задал моим собеседникам заранее приготовленный вопрос: мне 67 лет, приехал бы я на родину, ну и что бы я стал там делать? Оказывается, что посадили бы меня в какую-нибудь контору года на три, а потом дали бы старческую пенсию! Зная советские жилищные и прочие условия, я просто рассмеялся, хотя плакаты извещали, что среди всего того, что будет к 1980 году, одним из достижений советской власти будет отмена квартирной платы.

Чтобы не повторяться, могу рекомендовать перечитать мою статью в «Часовом» за июнь 1961 года, № 421 «Встречи и разговоры»[402], где я Ленина называл предателем и убийцей, а Хрущева послушным подхалимом Сталина. А теперешним моим собеседникам я сказал, что вот они милые и приличные русские люди, а за всех российских людей стыдно, что перед иностранцами срамят Россию изображением на плакатах и экране шутовской физиономии Хрущева.

Когда мы сказали, что слышали по-итальянски, как громкоговоритель извещал, что вскоре в театре будет концерт советских артистов и что мы хотели бы получить билеты, то наши собеседники сказали нам, что раз мы русские, то никаких билетов нам не нужно и предложили идти всем вместе. Уселись мы в первом ряду, а рядом с нами и позади человек тридцать русских служащих выставки, всего приехало из СССР 200 человек, главным образом, инженеров разных специальностей. На эстраде стали появляться один за другим певцы, проходящие курс пения при знаменитом оперном театре Скала в Милане.

Артисты одеты были более чем скромно, все мужчины, в пиджачках пролетарского изделия и покроя, совсем не выставочных экспонатов. Но когда запели, то это было настоящее чудо: пели по-итальянски без акцента, а голоса были поставлены так, что любой из них смог бы выступить на любой итальянской или иностранной сцене! Один коллега в Америке неосторожно написал, что знаменитый итальянский тенор Ди Стефано[403] пел, как говорится у нас на Руси, «благим матом крича». Так вот, все наши соотечественники пели, как Ди Стефано. Жена и я выразили нашим друзьям собеседникам наше восхищение, сказав, что у певцов настоящая итальянская школа пения. На это мне возразили, что это школа русская. Но когда я сказал, что я упомянул об итальянской школе в виде высшего комплимента, то они тотчас же согласились, что школа эта действительно итальянская, но им не очень нравится, как и нашему коллеге в Америке, что слишком резко. В результате этого разговора я с удовольствием выяснил, что, по всей видимости, низкопоклонство перед Западом кончилось, вспомнив тут же, сколько непоправимого вреда причинило оно нам в свое время.

Когда концерт закончился, то все артисты вышли на эстраду, где директор выставки Червяков благодарил их за доставленное удовольствие. И вот тут мы увидели то, чего еще никогда не видели: аплодировал зал, а артисты на эстраде ответно тоже аплодировали! Это уже по-советски! После концерта мы отправились все вместе в буфет, где выпили по рюмочке водки с российскими нашими закусками, пожелав друг другу, по нашему обычаю, доброго здоровья.

С удостоверением «Часового» я еще несколько раз ходил на выставку, встречаясь совсем дружески с земляками. Выходя с выставки в наилучшем расположении духа, мы встретили группу итальянцев, которые спросили меня, как пройти в ресторан. Я им ответил (я говорю по-итальянски очень хорошо), где находится ресторан, но нарочно сказал, что мы русские эмигранты, противники советской власти. Итальянцы, одни из многочисленных верующих в коммунизм паломников, отнеслись к моему эмигрантскому положению весьма отрицательно, стали хвалить советские достижения, говоря, что до революции в России ничего не было, но был, так сказать, круглый ноль: было рабство и господа секли своих рабов кнутами. Я пробовал было возражать, но пришлось замолчать, так как была явная опасность не только злобной ругани, но даже и драки!

Этот курьезный эпизод только усилил прекрасное впечатление от дружеской встречи с соотечественниками, воочию доказав, что угар первых лет революции в России безвозвратно прошел! Остался лишь режим бесчеловечной жестокости с кучкой негодяев во главе, но быстротекущее время уберет и их, рано или поздно, в преисподнюю!

При выходе с выставки стоит большой стол, на котором лежат толстые тетради, где посетители могут записывать свои мнения и впечатления. Мне удалось действительно развлечься, переводя со смехом соотечественникам дифирамбы советскому строю итальянских идиотов-коммунистов, или записи противников коммунизма вроде: «У вас выставлены прекрасные сельскохозяйственные машины и развешены графики урожайности, но почему же ваше правительство закупает хлеб у капиталистов?». И всё в таком роде. Интересно было бы издать эти записи как на итальянском, так и на русском языках очень было бы полезно это для обоих народов. Но у «буржуев» на всё имеются деньги, но только не на контрпропаганду.

Но что представляли собой в социальном отношении наши русские собеседники? Я бы сказал — «новый класс» технической интеллигенции. Главным образом, молодежь, родившаяся в конце 20-х или даже 30-х годов, а то еще и более молодые. При разговорах с ними выясняется, что они считают, что лишь благодаря революции они заняли свое положение инженеров-специалистов, что, конечно, является «достижением» советской пропаганды. Им легко, однако, можно доказать, что при головокружительных темпах развития современной техники как в СССР, так и за границей, в нормальной России, а не в советско-изуверской, технические кадры всё равно стали бы пополнятся из всех слоев населения, так как, при всем желании, контингент дворянских и буржуазных сынков оказался бы абсолютно недостаточным. Если этот социальный класс техников и можно назвать новой интеллигенцией, то, получив материалистическое воспитание, они интересуются главным образом практическими проблемами, которые жизнь ставит перед ними в борьбе за существование.

Может быть, потребуются поколения, чтобы им духовно приблизиться к старой нашей интеллигенции, то есть начать витать в облаках какого-то «горения», скажем, стать одержимыми «Великими Принципами, возвещенными Великой же Французской Революцией» 175 лет тому назад. Я не думаю, чтобы они пошли в народ во вред достигнутых ими социальных благоприятных условий существования, как в свое время это сделали декабристы. Однако нельзя огульно обвинить их в полной индифферентности к страданиям подсоветских рабов, главным образом колхозников, раз они сами мне говорили, что колхозная система — это наша язва.

Мне кажется, что я не ошибусь, если скажу, что они спокойно воспримут всякую новую власть и ее поддержат при условии, если эта перемена не только не отразится отрицательно на их социальном положении, но скорей даже его улучшит. Другими словами, этот новый технический класс может послужить кадрами специалистов для будущего правительственного аппарата, что мы не можем не приветствовать, хотя бы уже потому, что они были бы совершенно на месте на своих административных постах и, главным образом, именно благодаря своей технической формации. Все они вышли из народа, связи со своим происхождением не теряют, а потому можно надеяться, что и для нижестоящей народной массы от них последует непременное облегчение.

А ведь этого как раз мы, белые, и добиваемся в течении 46 лет. Поколение идет за поколением, и тот заряд ненависти, который был пущен в 1917 году пассажирами запломбированного немецкого вагона, неуклонно выветривается, стоит лишь посмотреть на лица смены смен — русских школьников, детей наших собеседников.

Сроки нам неизвестны, но сама жизнь дает нам уверенность в грядущем российском освобождении.

Прежде чем покинуть Геную, мы отправились посетить главные ее достопримечательности. В центре старого города возвышается величественный собор Святого Лаврентия (Сан Лоренцо), фасад которого выходит на небольшую площадь, а стороны прикрыты узкими средневековыми уличками. Войдя налево, находится притвор, в котором хранятся кости Святого Иоанна Крестителя[404]. Вход в этот притвор запрещен женщинам, в воспоминание о жене Ирода и его племяннице Саломее, которым удалось заставить Ирода усечь главу Святого Иоанна, изобличавшего порочную жизнь этих двух женщин. Мне помнится картина П. Сведомского[405]: возлежа, как это тогда практиковалось, около стола, Саломея развлекалась тем, что колола булавкой язык положенной на блюдо отсеченной главы Предтечи.

Хранится в соборе чаша, из которой пил Христос на тайной вечере. По преданию эта чаша была преподнесена царицей Савской царю Соломону. Не совсем понятно, каким образом такое сокровище могло тогда попасть к нищему Сыну плотника Иосифа? Но в соборе можно видеть неоспоримую «реликвию» — огромный снаряд тяжелого морского орудия. Надпись на висящей на стене мраморной доске гласит: «Эта бомба, пущенная английским флотом, пробив стену этого славного собора, упала здесь, не взорвавшись, 9 февраля 1941 года. В знак вечной признательности Генуя, город Богородицы, пожелал высечь в камне память о столь великой милости». Если вспомнить, что во время жестокой бомбардировки города, объятое ужасом население бросилось искать спасения в церкви и соборы, то можно себе представить, сколько жизней было спасено заступничеством Девы Марии, как в это верят генуэзцы, всегда набожные и верующие католики.

Затем мы решили осмотреть знаменитое генуэзское кладбище. Это — огромный некрополь, полный художественных скульптур, поражающий своей реальностью. Всюду виднеются человеческие изваяния из белого мрамора в натуральную величину, что, надо думать, в лунную ночь производит жуткое впечатление. Эти статуи являются, кроме того, свидетелями истории костюмов, так как здесь представлены люди, жившие в разные эпохи, когда они боролись за существование, любили, ненавидели и страдали, так же, как это происходит и в наши дни. Суета сует и всё суета…

Выехав из города, мы взяли приморским шоссе направление на север на Ниццу, что уже на Французской Ривьере.

Генералиссимус Суворов, очистив Италию от французских революционных войск, разрабатывал план кампании на 1800 год, целью которого было осуществление стратегического наступления русско-австрийских войск сначала на Ниццу, а затем и на Париж, чтобы, погасив там очаг революции, восстановить в Европе попранные престолы и алтари. Судьба решила, однако, иначе и лишь 15 лет спустя российские победоносные войска торжественно вступали в столицу Франции…

На главной площади Сорренто оркестр на эстраде играет Патетическую симфонию Чайковского. Я сижу за столиком в кафе, слушаю чудные звуки нашего гениального российского композитора, невольно вызывающие во мне, как вообще всё русское, назойливые мысли о судьбах нашей родины, столь далекой от знаменитого Сорренто, воспетого поэтами и непревзойденными итальянскими тенорами, начиная с самого Карузо[406].

Мое внимание привлекла, однако, в углу площади мраморная статуя на высоком цоколе, изображающая фигуру человека в костюме XVI века, такого, в котором мы можем видеть теперь на оперных сценах легкомысленного герцога Мантуи из «Риголетто» поющего свои знаменитые арии. Оказывается, что статуя сооружена в память знаменитого уроженца Сорренто Торквато Тассо[407], поэта и «борца» за свободу. В те уже далекие времена, когда эпоха Возрождения лишь начиналась, сменяя «мрачное» Средневековье, Тассо посмел затронуть престолы и алтари в своих сочинениях, по причине чего ему и пришлось познакомиться как со Святейшей Инквизицией, этой ЧК тех времен, так и с правосудием герцога Феррары[408], которое и посадило его в сумасшедший дом. Ничто не ново под луной — советская власть тоже сажает поэтов и писателей в дома для умалишенных.

Смотрел я на этого мраморного Тассо и думал, что вот уже четыреста лет тому назад «страдал» этот прогрессивный человек, как «страдали» потом наши освободители нас от России, все эти шестидесятники, семидесятники, Чернышевские, Бакунины[409], Нечаевы[410], Герцены, «бабушки революции», Ленины, Троцкие, Сталины и прочие…

И действительно, сидя и слушая несравненную нашу русскую музыку, мне никак не удается избавиться от тяжелых впечатлений, полученных утром от посещения острова Капри, находящегося в немногих километрах от Сорренто. Этакая красота, конкурирующие в своей синеве небеса и море, райский климат, вид на Неаполитанский залив с силуэтом Везувия, милейшее и симпатичнейшее местное население жизнерадостных итальянцев среди этой живописной природы: всё, казалось бы, должно было создавать во мне радостное и беспечное настроение.

Но не тут-то было! На скалистой круче острова Капри мне показали дом, в котором осенью 1909 года наши отечественные бесы свили свое осиное гнездо. На средства известного московского богача Саввы Морозова[411], которые с него сумел содрать Максим Горький была организована этом острове красоты школа большевицких агитаторов и террористов, где читали лекции Луначарский, Малиновский[412] и другие наши «освободители».

И опять видим мы, что всё на свете повторяется. Если толстосум Морозов снабжал деньгами будущих своих и наших могильщиков, то и современные наши западные, еще незарезанные «буржуи», по заветам «великого Ильича», вьют себе веревки на шею, торгуя с людоедами, или просто прогрессивно пресмыкаются перед деяниями коммунистических «лидеров», хотя, казалось бы, им должно было быть известным, что совершенно невозможно обозначить границы между политикой и уголовщиной их идола — Советов. И если в те уже столь отдаленные времена существовали на Капри и в Париже школы профессиональных революционеров, то масштабы «школ» приняли теперь совершенно планетарные размеры, в виде чуть ли не девяноста компартий, охвативших своими клещами как несвободный, так и свободный мир.

На другой день, выехав рано утром из Сорренто на нашей машине, мы взяли направление еще более на юг. Прекрасная, но извилистая дорога, идет средь оливковых и апельсиновых рощ, меж которых утопают в зелени и цветах, то крестьянские фермы, сложенные из местного коричневого камня, то прекрасные виллы, большей частью светлой окраски, с яркими ставнями, верандами закрытыми и открытыми, обвитыми вьющимися растениями в цвету. По дороге всё время попадаются тяжелые двуколки с огромными колесами, запряженные мулами и груженные корзинами с виноградом. Проезжая мимо ферм, чувствуется свойственный всем крестьянским жилищам запах навоза, но на этот раз перемешанный с опьяняющим ароматом свежего виноградного сока.

Обгоняя извозчика с лошадью, украшенной красивым разноцветным плюмажем, и коляской, прикрытой от яркого палящего солнца полотнищем — навесом, нам пришлось замедлить ход машины, так как возница длинным кнутовищем что-то показывал своим клиентам-туристам на стене очень большой и красивой виллы. Посмотрели и мы — в глаза бросился русский шрифт на прибитой мемориальной мраморной доске. Оказалось, что великий советский писатель Максим Горький жил и творил здесь с 1924 по 1933 год, в память чего и была прибита эта доска на русском и итальянском языках Обществом дружбы Италия — СССР.

Вспомнили мы, что этот бессовестный революционер, в свое время боровшийся якобы во имя свободы с царским режимом, свободно проживавший в этой вилле — дворце по попустительству Муссолини, не находил нужным слышать доносившиеся из Советского Союза стоны и вопли коллективизируемых крестьян, которым был уготован Сталиным, и его наместником на Украине Хрущевым, искусственный голод для загонки непокорных мужиков в колхозы; не замечал также Горький и все многочисленные зверские преступления, которые тогда совершала и ныне всё еще здравствующая советская диктатура… Тотчас же снова появилось у нас ощущение досады и брезгливости, несмотря на все окружающие нас природные красоты этих райских мест.

Но вот заблистала вдали сверкающая поверхность бирюзового Средиземного моря — опять стало радостнее на душе и только что пережитое отвращение стало сглаживаться. Остановившись на пригорке, мы залюбовались виднеющимися вдали контурами острова Капри. И снова омрачилось сознание еще раз, вспомнив, что на этом острове красоты тем же Горьким и Лениным, еще до Первой мировой войны, была организована школа воспитания и обучения тех профессиональных революционеров, которым судьба уготовила столь желанное им «счастье» разрушить нашу российскую тысячелетнюю государственность…

Дорога стала подниматься немного вверх, мы пересекли небольшие холмы, тоже живописные и с красивой далью, и снова выехали на дорогу, проходящую над отвесными берегами вдоль сияющего моря, окаймленного оливковыми рощами, притаившимися над крутизной скал, украшенных порой типичными итальянскими пиниями и кипарисами, чередуясь с виноградниками. Мы находимся на знаменитой во всем мире и известной туристам всех стран и народов дороге, Сорренто — Амальфи — Салерно. Сотни тысяч туристов устремляются сюда, проезжая здесь на автомобилях, на автокарах, мотоциклетках, в живописных колясках, а то и просто идут пешком. Здесь можно встретить машины не только всех государств Европы, находящихся по сию сторону железного занавеса, но также и с других четырех континентов. Повсюду мы замечаем остановившиеся машины и туристов, любующихся всеми этими знаменитыми по своей красоте пейзажами, увековечивая их, и в который раз, на фотографичес кие пленки! Медленно мы продвигаемся вперед и перед нами чередуются всё новые пейзажи, то еще дикой природы, то живописных деревушек и городков, украшенных церквами и впивающимися в синее небо колокольнями, которые простираются у нас внизу, как бы под ногами, и через которые мы проезжаем, когда дорога спускается к ним, чтобы затем вновь подняться на новые кручи, с которых мы снова наблюдаем сказочное слияние неба, моря и земли…

Вот знаменитое Позилиппо[413], рыбачий поселок и тихое убежище для людей, жаждущих отдыха и тишины среди и в зимние месяцы года весенней природы, благодаря высокой ширме гор, загораживающих это благословенное место от холодных северных ветров. Снова подъем в гору, опять раскинулись перед нами чудеса природы, но вот и надпись на верстовом столбе — Амальфи. Внизу виднеется небольшой порт, с вдающимся в море молом. Беленький пароходик разрезает гладкую поверхность морской дали и, оставляя за собой небольшой волнистый след, медленно направляется к пристани. Спускаемся и мы и одновременно тоже попадаем прямо в порт, потому что строения Амальфи подходят к самой приморской дороге. В далекие времена, многие столетия тому назад, город вдавался в море, но сильные бури размыли берега, обвалили их и, можно сказать, что часть старинного города лежит теперь на дне морском. От порта идет узкая улица, окаймленная старинными домами, вдоль широкого ущелья, над которым возвышаются отлогие скалы, застроенные многочисленными виллами, украшенными висячими садами с возвышающимися среди них пирамидальными кипарисами, столь характерными для всего этого южного побережья Италии.

Тысяча лет тому назад Амальфи, владевшая почти что всем югом Италии, была богатейшей морской державой, соперницей республик Генуи и Пизы. Ее галеры ходили вдоль и поперек Средиземного моря, ведя интенсивную торговлю главным образом в Малой Азии, то есть на путях в Индию, основывая всюду свои колонии. Принимали участие амальфитане и в Крестовых походах; в Палестине ими были построены церкви и монастыри и положено основание ордена Святого Иоанна Иерусалимского, впоследствии ордена Мальтийского, гроссмейстером которого в конце XVIII столетия был российский император Павел Первый.

Мы направились к собору, к которому ведет монументальная мраморная лестница. При входе обращает на себя внимание бронзовая скульптурная дверь, отлитая в Константинополе еще до разделения Церквей 1054 года. Этот замечательный собор, настоящая сокровищница искусств, построен богатейшей Амальфитанской республикой. Направо, в глубине, мраморные ступени ведут вниз в подземелье. Как раз, одновременно с нами, приехала из Сорренто группа немецких туристов с гидом, и мы, с его разрешения, присоединились к ним. Спустившись вниз, он рассказывал сначала о картинах, мозаиках и статуях, украшающих крипт, а затем указал, что под главным престолом находятся мощи Святого Апостола Андрея Первозванного… Раз Амальфитанская республика принимала участие в крестовых походах, то, следовательно, и в грабежах крестоносцев в Византии. В 1208 году амальфитанским кардиналом Капуано и были перенесены сюда из Константинополя мощи Святого.

За престолом находится мраморная статуя Святого Апостола, являющаяся, однако, всего лишь копией общеизвестной статуи «Моисея» Микеланджело[414], оригинал которой находится в церкви Святого Петра «в кандалах» в Риме. За статуей можно видеть «крест Святого Апостола Андрея Первозванного»… Рассказал гид, что 24 ноября 1304 года одним благочестивым паломником была обнаружена истекающая из костей Апостола благоуханная и чудотворная маслянистая манна. Показал он нам и позолоченный бюст Святого, который ежегодно 30 ноября, при большом стечении народа, носят по улицам городка в «процессии», то есть во время крестного хода.

Sanctus Andreas Patronus Russiae — Святой Андрей Покровитель России, где он в середине первого столетия нашей эры проповедовал Слово Божие нашим предкам. На холмах около Днепра, где стоит теперь Киев, Апостол пророчествовал тогда, что будет тут воздвигнут христианский град со множеством церквей, в знамение чего он благословил холмы и водрузил на них крест. Имеются несомненные данные, что, следуя путем «из варяг в греки», но в обратном направлении, Святой Андрей после Киева доходил до Новгорода и даже до берегов Балтийского моря, всюду ведя проповедь христианства. На юге, в теперешней Малороссии, этой окраине государства Российского, откуда и пошла русская земля, основана была Апостолом епархия, а позднее построены храмы и монастыри. Епископы этой Скифской епархии принимали участие во Вселенских соборах вплоть до VI века. И лишь великое переселение народов, то есть нашествие варваров, прервало на время плоды проповеди Апостола, которые, однако, и были восстановлены у нас на родине Святым и Равноапостольным князем Владимиром.

Когда, в 1098 году, амальфитанцы положили начало первому военно-монашескому братству Святого Иоанна Иерусалимского (впоследствии Мальтийский Орден), эмблемой этого ордена был избран белый, вырезанный из полотна крест, который братья нашивали на мантии и головные уборы. Впоследствии, государи Западной Европы сами учреждали светские ордена и делались их начальниками или гроссмейстерами, причем рыцарский знак-крест стал принимать различные очертания.

Интересно сделать здесь экскурс в нашу русскую древность и посмотреть, каким образом награждались наши предки знаками отличия за службу и подвиги. Ближе к современному понятию о знаках отличия подходило жалование надевавшимися на шею гривною, цепью и цепью с крестом. Летопись указывает на существование подобных наград еще в эпоху князя Владимира: «В лето 6508 прииде Володарь со Половцы к Киеву; изыде нощию во сретение им Александр Попович и уби Володаря, и брата его, и иных множество Половец изби, а иных в поле прогна. И се слышав Володимир, и возрадовался зело, и возложи нань гривну злату».

Царь Феодор Иоаннович в 1591 году за победу Годунова над крымскими татарами, у Тулы, награждает его, по словам летописи, так: «в радости и веселии мнозе, приемлет от своея царския выя золотокованную чепь, ея же ношаше в почесть великого своего самодержавного царствия, и возлагает на выю достохвальному своему воеводе Борису Феодоровичу, достойную честь победе его воздая».

Пожалование «золотыми» сохранилось до конца XVII века, и еще в 1696 году их получили все участники Азовского похода, причем величина и количество полученных монет соответствовала высоте служебного положения; так, главнокомандующий боярин Шеин[415] получил «золотой» в 13 золотых, адмирал Лефорт[416] — в 7 золотых, генералы Гордон[417] и Головин[418] — в 6 золотых, 11 других лиц монеты в 5, 4 и 3 золотых, полковники по двойному золотому, младшие офицеры по полузолотому, урядники и солдаты Московских солдатских полков — по золотой копейке, а стрельцы по золоченой копейке.

Государь Петр Первый, по возвращении из заграничного путешествия, в 1698 году, учредил орден в честь Святого Апостола Андрея Первозванного «крещением первоначально пределы наши просветившего». Кавалерскому ордену был присвоен девиз: «За Веру и Верность», то есть, что вера в Бога и верность Государю — главные заслуги к достижению Андреевского знака отличия. Петр Великий, как основатель этого ордена, был его гроссмейстером. Память Святого Апостола Андрея Первозванного празднуется 30 ноября по православному стилю; на молебне поется: «Апостоле Святый Андрее Первозванне, моли милостивого Бога, да оставление прегрешений подаст душам нашим…».

Печась о своей Лейб-Гвардии, выросшей из потешных Преображенцев и Семеновцев, Петр Великий повелел принять ей девиз ордена Святого Андрея Первозванного — «За Веру и Верность», а потому эмблемой Гвардии и стал сине-голубой Андреевский крест.

Великая Екатерина, продолжая дело Петра, всячески заботилась и пеклась о своей Лейб-Гвардии. В четвертой главе устава о Гвардии, утвержденного Императрицей, говорится, что офицеры Гвардии «в обхождении взаимном не должны иметь ни зависти, ни вражды, ни мщения; жить в нелицемерной дружбе, приязни и союзе, справедливою братскою любовию»… Нам кажется, что такой «наказ» Императрицы касается не только войск Гвардии, но и всей Российской Армии, да и вообще является образцом для взаимоотношений в веках всех российских людей.

С такими мыслями, растроганные, выходили мы на свет Божий из подземелья, где хранятся мощи Святого Апостола Андрея Первозванного, «крещением первоначально пределы наши просветившего»…

Сойдя вниз по монументальной мраморной лестнице, мы заметили направо от нее тратторию, то есть небольшой ресторанчик со столиками наружи. Велико было наше удивление, когда, после всего виденного, слышанного и прочувствованного в соборе, мы увидели, что наш ресторанчик называется «Траттория Святого Андрея»! Итальянцы, как и все католики, очень непринужденно обращаются со своими божественными персонажами. Что ж удивляться, что имеется здесь ресторан Святого Андрея, лавочки и даже парикмахерская имени этого Святого, когда в Ватикане имеется Банк Святого Духа, а отделения его разбросаны по всей Италии!

Сидя за столиком наружи у ступенек лестницы собора, мы заметили перед нами на площади фонтан, украшенный статуей Святого. За фигурой Святого — «андреевский крест», сколоченный из оливковых древков, то есть такой самый, на котором Апостол был распят в Патрасе. В руке Апостола, бывшего рыбака, — связка рыбок, которые улавливал Апостол, ловец душ человеческих. При более внимательном рассмотрении фонтана, к величайшему нашему изумлению, мы заметили центральную скульптурную фигуру, украшающую весь архитектурный ансамбль фонтана: обнаженная женщина поддерживает руками свои груди, из которых текут струи ключевой воды!

Прежде чем покинуть Амальфи и продолжать наш путь, мы пошли побродить по берегу синего Средиземного моря. Всё еще находясь под впечатлением всего виденного и слышанного, в такой степени приблизивших нас к историческому прошлому России, мы невольно стали вглядываться в горизонт в надежде увидеть белеющие паруса детища Петра, флота адмирала Ушакова, над боевыми кораблями которого гордо развиваются по ветру Андреевские флаги…

В лето 1087 после Рождества Христова, в апреле месяце, невдалеке от острова Родоса в Эгейском море, плыли с коммерческим грузом, каравеллы из итальянского города Бари. На малоазиатском берегу они бросили якорь в бухте Андриаке, находившейся на территории Ликии, захваченной в 1036 году магометанами. На каравеллах было 60 человек экипажа, а среди них один паломник, которого и послали в ближайший городок Миры разведать, возможно ли овладеть мощами Святого Николая Чудотворца, чтобы доставить их в Бари, ибо всему христианскому миру было совершенно нетерпимо, что мощи столь чтимого Святого находились в расположении «неверных».

Посетив гробницу Святого и поклонившись ей, паломник возвратился на корабль и сообщил, что городок Миры полон неверных по случаю какого-то магометанского праздника, а потому не представляется возможным захватить мощи Святого.

В ожидании более благоприятного момента каравеллы подняли якоря и стали продолжать свой путь в Антиохию. В пути, в какой-то гавани, до моряков трех каравелл дошел слух, что около побережья Ликии появились венецианские корабли, моряки которых имели тоже намерение похитить мощи Святого. Тогда моряки города Бари перестали колебаться, вернулись назад с твердым намерением несмотря ни на что, овладеть мощами Святого[420].

Часть моряков осталась при кораблях в бухте Андриаке, а 47 из них, вооруженные, отправились в Миры. В монастыре, где находились мощи, их встретили монахи, которым они передали приказание Римского Папы передать им мощи для переправления их в Бари. Монахи отказались. В 1054 году произошло разделение церквей, а потому греческие православные монахи и не исполнили распоряжения Папы[421]. Тогда моряки из Бари предложили им 300 червонцев за передачу мощей (!), но монахи и от этой сделки отказались, грозя созвать набатом местное население для защиты мощей. Морякам из Бари ничего больше не оставалось, как прибегнуть к силе. Монахов связали, а один из моряков разбил молотком мрамор, под которым покоились останки Святого в каменном саркофаге. Кости Святого лежали в священном бальзаме, который никогда не прекращал из них истекать. Не теряя времени, торжествующие моряки завернули кости в сутану паломника, спешно вернулись на свои галеры, подняли якоря и взяли путь на свой родной город Бари. Легенда говорит, что на море поднялась буря. Моряки обратили свои молитвы к Святому Николаю Чудотворцу, умоляя его спасти их жизни. Ветер стал стихать, волны успокоились и каравеллы стали нормально продолжать свой путь.

Рано утром 9 мая 1087 года каравеллы вошли в порт города Бари. Несколько матросов сейчас же побежало в город, чтобы известить население о прибытии святых реликвий. Жители тотчас же высыпали в порт, предаваясь великому ликованию, неподдающемуся описанию. Духовенство всех церквей города Бари организовало грандиозный крестный ход, во время которого мощи Святого были торжественно перенесены в церковь Святой Евстазии, настоятелем которой был аббат Илия[422].

Помещение мощей Святого Николая Мирликийского Чудотворца в церковь Святой Евстазии было всего лишь временным. Желанием жителей Бари и моряков, доставших реликвии было воздвигнуть достойный для великого Святого собор, чтобы хранить в нем его мощи. За это дело взялся аббат Илия. Постройка крипты сама по себе является настоящим чудом: за краткий двухгодичный срок было найдено место для собора в центре города; составлены проекты стройки, которая и началась всего лишь через два месяца после прибытия реликвий! А в 1089 году Папа Урбан II освятил крипту и хранилище святых мощей, рукоположив аббата Илию во епископы города Бари.

С той поры бесконечное паломничество никогда не прекращалось к мощам Святого Николая Чудотворца. Приезжали сильные мира сего, — папы, императоры, короли, владетельные герцоги и князья, маркизы и графы, а за ними следовал поток паломников неимущих, шедших Христа ради поклониться Святому Угоднику Божию. В 1892 году Император Николай II посетил эту крипту и поклонился мощам Святого Николая Чудотворца. Уже в 1095 году папа Урбан II созвал в Бари Собор Католической Церкви, на котором присутствовало 185 епископа. На этом соборе, в крипте святого Николая, была брошена идея организации первого Крестового похода[423], а также и пожелание воссоединения Католичества с Восточной церковью, разъединение которых произошло всего лишь за 41 год до этого собора! С тех пор прошло еще ровно 870 лет, а Западная и Восточная Церкви всё так еще и не соединились!

Приехали мы в Бари 8 мая в дни торжеств прибытия из Мир Ликийских мощей Святого, почти что 900 лет тому назад. В городе было настоящее столпотворение!

Я немедленно отправился разыскивать место упокоения Святого Николая. В крипте всем заведуют доминиканские монахи, одетые в белые сутаны. Те самые доминиканцы, чьи предшественники организовали Святейшую Инквизицию. Без всякой опаски я обратился к одному из монахов с просьбой показать мне местоположение усыпальницы Святого. Как меняются времена! Когда я сказал ему, что я русский, а под этим ведь подразумевается, что я «схизматик» и, следовательно, «еретик», то монах заулыбался очень любезно и предупредительно и тотчас же согласился всё мне показать и объяснить[424]. Казалось даже, что он хотел всё мне рассказать не о своем Святом, а о нашем Святом, итальянском и русском, хотя и прибывшем сюда из далеких Мир Ликийских. Он мне объяснил, что Святой Николай предвидел, что кости его будут покоиться в Бари. В 320 году Святой Николай, будучи епископом в Мирах Ликийских, был проездом в Бари по пути в Рим. Тогда он и сказал: «Здесь будут покоиться мои кости». Будучи в Риме, Святой Николай заметил подходящую колонну для своего собора в Мирах, и благословил ее. Ее можно теперь видеть в крипте, отгороженную решеткой.

Если вокруг собора был сплошной бивак паломников, то около главного алтаря в крипте происходили одна месса за другой. Доминиканец повел меня к усыпальнице Святого именно в перерыв между мессами. Под престолом находится бюст Святого, помещенный между двумя галерами, а перед этим скульптурным ансамблем имеется люк со стеклянной крышкой, через которую можно видеть местонахождение мощей Святого. Доминиканец объяснил мне, что кости лежат в сосуде, погруженные в бальзам, исходящий из костей, точно так же, как это происходило в Мирах, когда их похитили моряки города Бари. В лабораториях Университета Бари был произведен химический анализ этого бальзама: в 1910 и в 1925 годах. Это почти что дистиллированная вода, дающая отрицательный биологический анализ, несмотря на то, что она находится в сыром подземелье, стены которого часто бывают покрыты плесенью.

Из крипты я поднялся в базилику. Закончена она была после крипты более чем через сто лет, в конце XII века или в начале XIII. Стены храма не украшены ни мозаикой, ни фресками. Направо от входа находится помещение, в котором хранятся сокровища этой базилики. Особое внимание привлекает «святая игла», то есть шип из тернового венка, который был надет на Христа во время «страстей». Хранится также частица животворящего креста Господня, а также частицы мощей разных святых и великомучеников; ящичек, в котором были перевезены кости Святого из Мир Ликийских, а также и много предметов, относящихся к многовековой истории базилики и ее посетителям. Но наше главное внимание сосредоточилось на триптихе (складне), находящемся над престолом левого притвора. В центре складня — Божья Матерь, имеющая, говорят, сходство с иконой Казанской Божьей Матери; слева — Святой Евангелист Иоанн; справа — Святой Николай Мир Ликийских Чудотворец.

Эта икона Святого была написана в XIV веке иконописцем Витале делле Мадонне[425]. Большинство произведений великих итальянских и других наций мастеров, изображая Христа, Божью Матерь или святых, писали живые человеческие лица. Перед Мадонной Рафаэля можно восторгаться искусством великого художника, но не молиться. Перед иконой, изображающий преображенный образ Христа, Божьей Матери или святого, вдохновляясь, можно обращаться с молитвой к невидимому Богу или Его угодникам. В XV веке в России творил великий наш отечественный иконописец Андрей Рублев, а после него — его ученики. Было в России немало и анонимных иконописцев. Так, у меня имеется образ Святого Николая Мир Ликийских Чудотворца XVI века Новгородской школы[426].

Предания о перенесении мощей величайшего Святого земли Российской; его гробница в сумрачном крипте, освещенном колеблющимся пламенем свечей; священные иконы; атмосфера таинственных чудес, преданий и легенд, уходящих в глубину прошедших веков, когда билось сердце и нашей Святой Руси, создали в нас незабываемые впечатления и переживания… Выйдя из-под мрачных каменных сводов базилики, мы очутились внезапно среди ликующего города Бари, освещенного ярким южным солнцем Адриатического моря…

Навстречу нам двигался грандиозный крестный ход. Улица украшена триумфальными арками из цветочных гирлянд. Окна домов и балконы декорированы старинными коврами, драгоценным штофом и шелковыми шалями. Многочисленному духовенству предшествует оркестр музыки. Затем следует тяжелая статуя Святого Николая, которую несут представители общественности города. Огромная толпа паломников и местных жителей хором подхватывает литании Святому:

Sancte Nicolae — ora pro nobis!

Крестный ход продолжает медленно продвигаться в сторону набережной, где его ожидает большое рыболовное судно. Статую Святого переносят на борт и, под пение литаний, крики «осанна» и овации толпы, судно отчаливает, но вскоре бросает якорь невдалеке от берега, чтобы до вечера оставаться в виду города. Многочисленные лодки с паломниками устремляются к судну, чтобы поклониться статуе Святого в воспоминание прибытия костей Святого в Бари вот уже почти что 900 лет тому назад. Вечером, как только стемнеет, море засверкает огнями фейерверка и эхо прокатится по морским просторам. Судно со статуей Святого вновь прибывает к пристани, и среди ликования статуя переносится в собор.

На другой день вечером по улицам города, освещенного факелами, следует исторический кортеж в воспоминание прибытия мощей Святого. Свыше 300 статистов в костюмах XI века придают исключительную красочность этому традиционному торжеству. Глашатай на белом коне, одетый во всё белое с белым штандартом открывает шествие. За ним следуют трубачи средневековых инструментов, окружая колесницу, с которой, в промежутки между трубными звуками, еще один глашатай громким голосом возвещает эпизоды жития Святого Николая и чудеса, им содеянные. Затем следуют хоругви, на которых и изображено житие Святого. Наконец следует «Базилевс», то есть начальник города в сопровождении воинской свиты. Шествие замыкается рядами доминиканских монахов в белых сутанах. После некоторого перерыва следует воспроизведение в натуральную величину каравеллы, на которой прибыли мощи Святого из Мир Ликийских в Бари. Местные моряки и рыбаки, на подобие знаменитых волжских бурлаков, тянут за собой эту каравеллу, на борту которой помещена специальная икона Святого, так называемая «Святой Николай каравеллы».

Заграничное паломничество многих тысяч русских православных христиан происходило до Первой мировой войны по маршруту Афон — Бари — Иерусалим. Если на Афоне и Иерусалима издавна был православные храмы и монастыри, то в Бари лишь незадолго до начала войны 1914 года были построены православный храм и подворье.

В 1911 году Императорское Православное Общество в Палестине при содействии Государя Николая II приобрело участок земли для постройки подворья. Работы были закончены в 1913 году и 22 мая церковь и подворье были освящены при большом стечении паломников и в присутствии представителя Царствующего дома. Еще и в наши дни многие жители Бари вспоминают происходившие тогда торжества. Здание было очень обширное — около 70 помещений, — церкви, зал и комнаты. Уже в 1913–1914 годах наплыв паломников был велик. В нижнем этаже было отведено большое помещение для ресторана, где неимущие паломники получали обед и ужин совершенно бесплатно. Но украшение храма еще не было окончательно закончено. Обер-Прокурор Святейшего Синода князь Ширинский-Шихматов[427] приготовил в своем тверском имении всё убранство храма, но советская революция помешала доставить его в Бари. После революции и гражданской войны Альберт Бенуа[428] с супругой два года трудились над росписью иконостаса и другой живописи, хотя паломники стали очень редки, а из СССР не могло прибыть ни одного человека.

Советское правительство потребовало от Императорского Православного Общества в Палестине передачи ему российского имущества в Бари. Советское правительство выиграло процесс. А 23 июля 1937 года российское достояние было уступлено Советами в собственность города Бари и советский полпред в Риме Борис Ефимович Штейн подписал акт передачи. Теперь бывшее подворье содержится на средства города, а в помещениях для паломников размещены классы начальной итальянской школы. Русских прихожан не насчитывается и десятка, но в церкви получают духовное окормление около 80-ти греческих студентов, проходящих курс наук в Университете города Бари.

Надо надеяться, что Провидение не оставит нас, православных христиан, своею милостию, а потому и наступят сроки, когда восторжествует гонимая наша Церковь, над атеистическим марксизмом.

«Святый отче Николае, моли Бога о нас».

«„Eh bien, mon prince. Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte…“[429] Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер» («Война и мир», Л. Толстой).

Прошло с тех пор ровно сто шестьдесят лет.

Ушла в вечность эпоха дормезов, бричек, дилижансов, перекладных и станционных смотрителей. Старый и новый свет покрылись стальными линиями рельс, прекрасными асфальтированными дорогами, над которыми с необычайной скоростью снуют по всем направлениям нашей вселенной реактивные пассажирские аэропланы — автобусы.

Через переднее стекло нашей машины, несущейся, и тоже в июле месяце, по живописной итальянской дороге, мы увидели невдалеке силуэты города Лукка, быстро к нам приближающиеся.

Это один из старейших итальянских городов, ранее этрусский центр, который сохранил до наших дней свое древнеримское наименование, — Лукка. План города сохранил черты расположения лагерем римского легиона. В XVI веке город был обнесен укреплениями: стены, валы и рвы. До сего дня всё это сохранилось, а если к этому прибавить возвышающиеся над городом соборы, церкви и колокольни, то картина получается вполне законченной. Конечно, Лукка, как и все итальянские города, имеет свои достопримечательности и легенды, не говоря уже о бесчисленных сокровищах искусства, находящихся в ее церквах, дворцах и музеях.

Анна Павловна Шерер, фрейлина Императрицы, матери Императора Александра Павловича, была совершенно права: Наполеон в завоеванной им тогда Италии устроил несколько королевств, княжеств и герцогств, чтобы их раздать своим ненасытным братьям и сестрам, которых у него было семеро. Будучи из очень бедной семьи, все восемь Бонапартов воспитывались во Франции на королевские стипендии, что не помешало лейтенанту королевских войск Наполеону Бонапарту служить правительству Конвента, то есть сборищу цареубийц. Через с небольшим сто лет та же история повторилась у нас на родине, чему мы являемся горестными свидетелями.

Свою сестру Элизу[430] Наполеон сделал принцессой Лукки и Пьомбино. Курьезно отметить, что Пьомбино — это порт, через который (и до наших дней) проходит сообщение с островом Эльбой! Новоявленная принцесса оказалась весьма на своем месте, благодаря полученному прекрасному воспитанию в городке Сен-Сир под Парижем, в специальном учреждении для воспитания дочерей французских дворян, основанном Мадам де Ментенон[431], морганатической супругой короля Людовика XIV. Наша Великая Екатерина вдохновилась этим французским учреждением и основала такое же — Смольный Институт в Санкт-Петербурге. Разумеется, что как только случилась великая Французская революция — благородных девиц немедленно разогнали, как это приключилось впоследствии и с нашими смолянками, когда и у нас приключилась не менее великая революция в 1917 году. На месте благородных девиц в Сен-Сир было расположено знаменитое французское военное училище Сен-Сир. В 1944 году это великолепное здание XVII века было сожжено американской авиацией. Здание Смольного Института уцелело, но было опоганено помещением на его фронтоне серпа и молота, а во дворе перед входом статуей Ленина… Но это, надеемся, лишь временно!

Оставив машину перед великолепным собором Святого Михаила, мы пошли побродить по лабиринту средневековых уличек Лукки, рассматривая фасады старинных домов. Всякому, кто может чувствовать дыхание старинных камней, прогулки между подлинными декорациями Средних веков и эпохи Возрождения доставляют истинное артистическое наслаждение.

На одном из домов мы заметили мемориальную мраморную доску, на которой мы прочли — «Джакомо Пуччини[432] родился и жил в этом доме»!

Пуччини родился в семье музыкантов. Его дед и отец были профессорами консерватории и писали, главным образом, церковную музыку, которая не получала большого распространения. Отец Джакомо рано умер, и его вдова осталась с восемью детьми на руках и со слишком ограниченными средствами к существованию. Одного из своих сыновей она решила, продолжая родовую традицию, сделать музыкантом и ее выбор пал именно на юного Джакомо. Когда с большим трудом он окончил лицей, его неутомимая мать собрала путем просьб и унижений необходимые крохи, чтобы послать его в Милан учиться у знаменитого композитора Понкьелли[433], автора бессмертной «Джоконды». Родственники-музыканты, а также и знатоки музыки рекомендовали настойчивой матери прекратить учение сына, советуя ему стать, например… булочником! И действительно, написанную Джакомо одноактную оперу, посланную на конкурс, забраковали.

Молодой человек вернулся домой в Лукку и впал в ипохондрию на горе своей матери. Она, однако, верила в его талант и снова, сделав последние материальные усилия, послала его в Милан, советуя ему войти в контакт с музыкальными кругами этого города. Однажды он был приглашен в музыкальный салон и, слушая чужую музыку, мрачно подпирал стены. Зная, что он учился композиции, его спросили, послал ли он что-нибудь на только что законченный конкурс? Он ответил, что его вещь была забракована. Ему всё же предложили что-нибудь сыграть. Он сел за рояль и стал играть забракованную вещь, которую он высоко оценивал. Успех был мгновенный и необычайный. Находившиеся в салоне жюри конкурса признались, что это его вещь была им незнакома! Вскоре его опера была поставлена в театре Ла Скала и имела у публики головокружительный успех. Но радость триумфа была омрачена великим горем. Джакомо был вызван в Лукку к умирающей матери, которая радостно перешла в вечность, удостоверившись, что ее мальчик оправдал ее усилия и надежды и стал великим композитором…

Выехав из Лукки, мы свернули направо и взяли направление в сторону горного массива, где находится небольшая деревушка Кьятри. Сначала дорога шла нормально между виноградниками, но вскоре она стала зигзагами круто подниматься в гору под сводом вековых деревьев и высоких кустарников бросавших мрачную тень. Ни повернуть, ни остановиться было невозможно, но надо было полным ходом атаковать подъем. Машина как-то подпрыгивала, буксуя, но настойчиво шла в гору. Жена моя сидела молча, косясь на глубокий овраг, на дне которого мирно журчал ручеек. Продолжалось это четыре или пять долгих километров, но мы выехали всё же на небольшую площадку перед церковкой и домом священника. Мы подошли к парапету. Где-то внизу блестело в солнечных лучах довольно большое круглое озеро, за ним неширокая полоса земли, а далее лазоревый простор Средиземного моря. Без малого семьдесят лет тому назад даже эта душегубная дорога не существовала. Пуччини добирался сюда на спине мула и таким же путем сюда были доставлены строительные материалы для постройки виллы композитора. Мы ее видели внизу недалеко от парапета. Здесь, в эту глушь забирался знаменитый композитор Джакомо Пуччини и здесь он писал свою знаменитую «Тоску». Первое представление «Тоски» происходило в Риме в театре Костанци, ныне Оперный театр, в январе 1900 года в обстановке драматической: был пущен слух, что в театре была установлена адская машина, артисты и публика нервничали чрезвычайно, но всё обошлось благополучно и опера имела огромный успех.

Впервые я слушал и смотрел «Тоску» еще в России в «Народном Доме» в Петрограде. Был я тогда совсем молод и мало что понимал в музыке и пении. Запомнилась мне сцена убийства Скарпия, мастерски проведенная нашей прославленной певицей Марией Николаевной Кузнецовой. С необыкновенной грацией она расставляла подсвечники вокруг лежащего на полу тела убитого Скарпия.

Говорят, что в СССР Скарпия носит сутану кардинала, так сказать, в целях антирелигиозной пропаганды. Может быть, такой театральный костюм даже не нарушает историческую действительность, раз действие происходило в папском Риме, губернатором которого и был именно Скарпия.

Вскоре после окончания гражданской войны я приехал к родственникам в Рим, принимавшим у себя на вилле до 1914 года оперных артистов и музыкантов, которые не отказывались побаловать присутствующих своими выступлениями. Однажды моя тетя А. Н. Сведомская повела меня на репетицию «Тоски», происходящую в студии известной тогда преподавательницы пения Стаме. Репетировал знаменитый и в России до Первой мировой войны баритон Маттия Баттистини[434]. Когда во время перерыва моя тетя представила меня знаменитому певцу, он приветливо заулыбался, стал в театральную позу и запел для меня по-русски — «Не плячь, дития, нэ плячь напрасно…». О старой России он не мог говорить без волнения, вспоминают о ней и все иностранцы до революции в нашем отечестве бывавшие или проживавшие… Прожил я в Италии тогда несколько лет безвыездно, вкусил от певческой науки, и в свою очередь не могу говорить без волнения об этой чудесной стране, о душевном укладе ее жизни и о симпатичнейших ее обитателях: всякий, кто пожил в Италии — навеки стал ее поклонником…

Лет десять тому назад в разгар знойного лета я попал на представление «Тоски» на открытом воздухе в развалинах терм Каракаллы[435]. Это было грандиозно! Сцена, внедренная между древних стен, была огромна. В первом действии в церкви на сцене было не менее 250 статистов, «настоящий» кардинал, а запах ладана доносился до зрителей, сидевших в саду в специально построенном партере. Что ж говорить о голосах, Каварадосси был Марио дель Монако[436], Тоска — Джина Чинья[437], а Скарпия, кажется, Тито Гобби[438]! Каждый звук на открытом воздухе доходил до слушателей и, разумеется, без всяких громкоговорителей. В последнем действии в точности была воспроизведена верхушка замка Святого Ангела. После спектакля мы поехали полюбоваться этим замком при настоящем лунном свете, который освещал еще не заснувший Вечный город…

Из Кьятри, этого орлиного гнезда, где родилась бессмертная «Тоска», мы стали медленно спускаться в направлении озера, виденного нами сверху. Вскоре мы приехали в деревеньку Масса чукколи, что на берегу озера того же названия. В ресторанчике мне зажарили свежего карпа; по моей просьбе сбегали в ближайшую лавочку за сметаной, которую я и вылил на горячую рыбину при общем удивлении присутствующих — ведь в Италии со сметаной едят землянику и малину: странные всё же эти русские друзья!

Отдохнув немного от всех дневных переживаний и впечатлений, мы поехали на противоположную сторону озера. Солнце уже зашло за пригорки, на которых расположена вилла Пуччини в Кьятри. Картина представилась необыкновенной красоты — пригорки и холмы были окрашены в розовый цвет, который отражался и на неподвижной глади озера. Около пристани на сваях стоит кафе-ресторан, куда мы и пошли спросить на счет комнаты. Место это называется «Торре-дель-Лаго (Башня на Озере) — Пуччини».

Нас проводили в старинный дом, при входе в который была высечена графская корона. Любезная хозяйка нам объяснила, что этот дом принадлежал раньше графам Гроттанелли ди Сиена, в котором одно время жил Джакомо Пуччини и где он написал свои знаменитые оперы — «Манон Леско», «Богему», а также частично и «Тоску». Легко можно себе представить, с каким почтительным волнением располагались мы в одной из огромных комнат, где, может быть, и творил великий композитор. Вспомнилось нам, как однажды в Турине присутствовали мы на дневном спектакле «Богемы», на котором впервые выступала в роли Мими, совсем молоденькая певица. От волнения она часто ошибалась, и ей по-видимому действительно было холодно на сцене, изображающей холодную парижскую мансарду. Трогательно было наблюдать, как весь зрительный зал старался помочь дебютантке, подпевал ей, подбодрял, принимая в ней самое деятельное участие. Это вот и есть Италия и итальянцы — в другой стране стали бы свистеть, кричать и даже ругаться…

На другой день утром мы пошли осматривать виллу Джакомо Пуччини. Это был уже «его дом», который он построил по своему вкусу. Здесь родились, «Баттерфляй» — «Суор Анджелика» — «Джанни Скикки», «Турандот» и другие оперы…

Пуччини был страстным охотником. В специальной комнате можно осматривать весь его арсенал охотничьих ружей, сапог, патронташей и ягдташей. Несомненно, что озеро своей красотой и поэтичностью навевало на Джакомо вдохновение. Во всех комнатах виллы можно видеть массу реликвий. Фотографии знаменитых артистов, факсимиле, партитуры, афиши, программы и многое другое, связанное с жизнью и творчеством Пуччини. Имеются реликвии относящиеся и к нашей отечественной певице М. Н. Кузнецовой. Как сейчас вспоминаю эту очаровательную артистку в оперном театре Монте-Карло в 1921 году, эффектно входящей в зрительный зал под руку с маэстро Пуччини… Но не прошло и трех лет, после этого как он скончался после операции в Брюсселе. Тело его было перевезено в Торре-дель-Лаго и замуровано в стене по ту сторону пианино, где в смежном помещении устроена часовня. Таким путем прах композитора покоится возле его пианино, а его вилла стала его мавзолеем…

Наше впечатление после посещения виллы-усыпальницы маэстро еще более усилилось, когда мы прочли надпись над входом:

«24 декабря 1924 года в почтительном порыве жители Торре-дель-Лаго прикрепили этот мрамор на дом, в котором появились на свет замечательные творения бессмертного духа Джакомо Пуччини, дабы по всей вселенной славили они Италию»[439].

Всякий раз, когда мы переезжаем итальянскую границу, моя жена мне говорит: «У тебя опять счастливое лицо!». И действительно, это так — и есть с чего! Я подолгу живал в Италии, в этой стране чудес, общался с приветливыми итальянцами и имел много верных друзей. Окончив в свое время классическую гимназию с латинским и греческим языками, когда мы усердно зубрили «Древности» об обоих этих народах, я погружался здесь в эту отдаленную эпоху, оставившую столь много духовных и материальных ценностей, предаваясь, одновременно, и воспоминаниям давно прошедшей молодости.

Возьмем хотя бы пограничный городок Вентимилья. Его древняя часть, расположенная на холме, контролировала в прежние времена проезд внутрь Италии. Два ее собора средневековой архитектуры построены на основаниях храмов Юноны и Кастора и Полукса! Есть с чего сразу же прийти в мифологическо — археологический восторг! И, чем дальше в лес, тем больше дров: сомневаюсь, может ли хватить всей жизни, чтобы всё осмотреть в Италии, следы многих культур и цивилизаций, финикиян, греков, этрусков, римлян, «варваров», норманнов, арабов, испанцев и др.

После Вентимильи, проехав мимо хорошо сохранившегося римского театра, дорога отходит от моря и продолжается мимо домов, гаражей, магазинов и лавок, с грохотом грузовиков и оглушительным трескам мотоциклеток, то есть всё как полагается в современных демократических достижениях техники и полной индивидуальной свободы, которая выражается также и бесцеремонным и шумным поведением прохожих.

А потому приходится вспомнить, подъезжая к городку Бордигера, расположенному среди пальмовых рощ, как 400 лет тому назад папа Сикст V успешно боролся с крикливыми наклонностями толпы.

Во время установки колоссального обелиска на площади Святого Петра в Риме, архитектор, опасаясь, что шум собравшейся вокруг толпы помешает рабочим слышать его приказания, выхлопотал у папы эдикт, наказывающий смертью нарушителей тишины. Разумеется, что зрите ли молча смотрели на производимую работу. В один момент, когда обелиск был уже приподнят, сухие, сильно натянутые канаты, перестали действовать на блоках — катастрофа казалась неизбежной. В это время, среди общей тишины, из толпы раздался крик: «Намочите канаты!». Совет был немедленно приведен в исполнение и обелиск был благополучно поставлен на свое место. Кричавший нарушитель тишины, оказавшийся моряком из Бордигеры, опытным в корабельных снастях, был схвачен и брошен в тюрьму. Папа, извещенный об этом инциденте, освободил его, и, между другими милостями, дал его родному городу Бордигере привилегию доставлять пальмовые ветви в Рим к праздникам. Современный папа Павел VI предпочитает, кажется, бороться не с шумом, а с ветряными мельницами, стараясь примирить непримиримое…[440]

После Бордигеры дорога снова вышла к морю, и мы приехали в небольшой курорт Оспедалетти, что значит «Больнички» — здесь крестоносцы держали своих больных и раненых. Уже многие десятилетия предполагается переименовать городок на более приятное название, ввиду его положения среди плантаций гвоздик, но никак не могут сговориться!

Вскоре, за очередным поворотом дороги, вдалеке показалось Сан-Ремо. В старом русском журнале от 1907 года было напечатано следующее объявление:

Прибавим от себя, что старинная часть Сан-Ремо, как и во всех средневековых городках побережья, прислонена к горе, дома вплотную примыкают друг к другу, а улицы проходят под домами в постоянном полумраке, а лишь где-то вверху можно изредка увидеть клочки рваного неба.

Современная часть города расположена между старым городом и морем. В предыдущих очерках о Ривьере я не раз останавливался на описаниях природы и флоры. Пожалуй, что Сан-Ремо обладает наиболее благоприятными климатическими условиями с почти что субтропической растительностью. Каждый год приезжали сюда многочисленные наши соотечественники «зимовать» под южным средиземноморским солнцем, среди морской лазоревой дали, пальм, эвкалиптов, олеандров и цветов…

В Сан-Ремо, как и во всех местах русского сосредоточения было предпринято построение каменной церкви, взамен временной, находившейся на частной вилле.

В 1910 году, в целях строительства и сбора средств образовался попечительский комитет будущей церкви во главе с Обер-прокурором Святейшего Синода Саблером[442] и с участием Императорского посла в Риме Крупенского[443], русского консула в Сан-Ремо Тилло[444] и др., в том числе А. М. Суханиной[445], женой офицера Лейб-Гвардии Волынского полка, по планам двоюродного брата которой, архитектора А. В. Щусева[446] эта церковь и была построена во имя Христа Спасителя и преподобного Серафима Саровского, со временем ставшей храмом во имя Святой Великомученицы Екатерины. К началу войны 1914 года церковь внешне была закончена, внутри был поставлен очень скромный иконостас, но роспись церкви не была осуществлена.

Впервые я оказался в Сан-Ремо к Рождеству 1921 года, когда в городе было немало русских старожилов, а также и приехавших эмигрантов, еще не растративших остатки своих достояний.

В церкви регулярно совершались богослужения черногорским священником, потому что в крипте покоился сначала Черногорский король, а потом и королева. На их гробнице выгравирована следующая надпись: «Никола / Краљ / Црне Горе / 25.9.1841 † 16.2.1921 // Милена / Краљица / Црне Горе / 22.4.1847 † 3.3.1923[447]».

Был небольшой хор, а я прислуживал при богослужении, вспомнив мою «деятельность» «алтарником» при домовой церкви Третьей Санкт-Петербургской классической гимназии. Священник[448] был мною очень доволен, хлопал меня по плечу и приговаривал: «Хороший дытына!».

Три дочери Черногорской королевской четы воспитывались в Смольном институте. Елена вышла замуж за итальянского короля Виктора-Эммануила III; Анастасия за Георгия Максимилиановича князя Романовского герцога Лейхтенбергского, а вторым браком за Великого Князя Николая Николаевича, будущего Верховного Главнокомандующего; Милица за Великого Князя Петра Николаевича. (Их гробницы находятся в церкви в Каннах[449]).

На погребение Короля Черногорского прибыла из Рима Королева Итальянская. Из Антиба, что на Лазоревом берегу Франции, прибыли в Сан-Ремо Великие Княгини и Великие Князья Николай Николаевич и Петр Николаевич, другие родственники, а также и представители итальянских, югославских и русских организаций участников войны. Так же было и на погребении Королевы Милены в 1923 году.

В 1945 году после освобождения Италии от германской оккупации англо-саксонскими войсками при содействии местных партизан, главным образом коммунистов, уголовными элементами королевские гробницы были разбиты и осквернены, так как были пущены слухи, что в них находилось немало драгоценностей. Внучке Черногорской королевской четы, графине Кальви ди Берголо, дочери королевы Елены, удалось вывезти тела в родовое имение своего мужа в окрестностях Турина, и там сохранить в семейном склепе. Теперь, стараниями известного общественного деятеля командора Рампи, старосты церкви М. А. Стансфильд-Ефремовой[450] и ее помощницы сербки Н. С. Бурмазович-Сперлари[451], тела вновь были водворены в крипт этой церкви. Итальянский король Умберто II, не отрекшийся от престола, но проживающий в изгнании в Португалии, присвоил этим преданным церковным деятельницам звание Придворных Дам и особыми грамотами наградил их королевским орденом «Итальянской Короны» высокой степени.

В 1972 году иконостас был реставрирован профессором школы иконописи при русской церкви в Каннах В. А. Цевчинским. Но своды церкви всё ждут своего «богомаза»[452]. Богослужения совершаются регулярно приезжающим из Ниццы о. Иоанном Янкиным[453] и певчими собора г. Ниццы.

Из Рима мне пишет ныне здравствующий внук Черногорской Королевской Четы, Его Высочество Сергей Георгиевич князь Романовский герцог Лейхтенбергский:

«На бракосочетании Великого Князя Петра Николаевича с королевной Милицей Черногорской в 1889 году в Санкт-Петербурге, во время парадного обеда Государь Император Александр Третий произнес свой знаменитый тост: „Поднимаю бокал за здравие единственного верного друга России — князя Николая Черногорского!“».

Тут же присутствовавшие послы Франции, Германии и Англии переполошились и после обеда бросились к Государю изъясняться в их верности Государю и России. «Мой отец, — продолжает Его Высочество, — присутствовал на этом обеде, как и Великий Князь Николай Николаевич, — и их рассказы об этом „инциденте“ точны и единогласны. Великие послы перепутались не на шутку, а Государь глядел на них с видимым неудовольствием».

Разумеется, что с 1921 года по 1971, то есть за 50 лет, в Сан-Ремо произошли большие перемены: стройки, благоустройства и вообще значительный материальный прогресс жизненных условий населения.

В 1923 году я помогал одному моему престарелому итальянскому другу переезжать из города в недалеко лежащую горную деревушку, куда не было даже шоссейной дороги, а всё передвижение людей и грузов совершалось на мулах по специальным тропам мощеным круглым булыжником. Всю домашнюю обстановку грузили мы на мулов — животное медленно поднималось в гору с привязанными по его бокам пружинными матрасами, или шкафами в разобранном виде, столами, стульями и прочими предметами домашнего обихода. В деревушке не было даже электричества, воды не было в домах — надо было ходить брать ее в «фонтане»…

Строительство началось вскоре по приходе к власти Муссолини. Во время каждого моего приезда к моему другу в его деревушку, — я жил уже во Франции, — я находил новое. В первую очередь была проложена шоссейная дорога. Затем появились электричество и водопровод. В последующие года я уже мог ему телефонировать. Был построен телеферик, одна из станций которого была возле деревушки моего друга, а следующая около поля для игры в гольф.

Теперь, когда я пишу этот очерк, около этой уже основательно разросшейся и модернизированной деревушки заканчивается постройка автострады Вентимилья — Генуя, — «Автострада Цветов». Это совершенно грандиозное сооружение во всех отношениях: два пути в одну сторону и два в обратную, проходящие в этой гористой местности почти исключительно или в туннелях, или мостах с устоями, нередко превышающим сто метров высоты! На строящихся автострадах устраиваются разъезды с бензинными колонками, починочными мастерскими и недорогими ресторанами и кофейнями. Вся стройка разделена на участки, которые на торгах переданы на строительство частным предпринимателям, которые на советском жаргоне называются, не то «буржуями», не то «капиталистами». Я не буду здесь погружаться в схоластику марксизма-ленинизма. Ленин и его сподручные обещали на российских просторах молочные реки и кисельные берега, как только будут вырезаны «буржуи», которые «пьют народную кровь». Вырезали, чтобы упразднить «эксплуатацию человека человеком». Но вместо обещанного рая, все народы СССР очутились во всероссийском концлагере, которому и по сей день конца краю не видно…

В Италии «буржуев» еще не вырезали и, поскольку они представляют собой частную собственность и частную инициативу, они являются наименьшим злом в сравнении с государственным капитализмом Советского Союза.

Чтобы убедиться в этом, предлагаю отправиться со мной в дирекцию участка строительства автострады в районе Сан-Ремо. Мне очень любезно дали исчерпывающие данные об условиях работы в их предприятии. За 8 часовой рабочий день рабочие получают на руки по синдикальным ставкам от 5 до 8 тыс. лир (доллар 600 лир), в зависимости от квалификации, т. е. за вычетом взносов на социальное страхование. Оплачиваются также ежегодные отпуска. А вот и некоторые цены. Белый хлеб (черный не существует) — 200 лир кило; мясо — 2000, сахар — 250; сливочное масло — 150; макароны — 200; рис — 200; растительное масло — 600 лир литр; вино — 150; бензин — 155. Ботинки — 5000; костюм — 30 000. Квартиры сравнительно недороги. Скромная комната с полным пансионом обходится, начиная с 60 000 лир в месяц и дороже, в зависимости от комфорта и стола.

На место работы 25 % рабочих приезжают на своих собственных автомобилях, а 35 % на мотоциклах. Других подбирает специальный автобус предприятия. Многолетние служащие и рабочие предприятий, выходя в отставку, кроме пенсии, получают на руки единовременно два и больше годовых оклада, согласно годам службы. Конечно, существует огромное социальное неравенство и немало имеется «буржуев», которые не работают, но едят. Подавляющее число итальянских рабочих состоит в итальянской компартии и, может быть, тоже мечтает и диктатуре пролетариата, молочных реках и кисельных берегах. В Советском Союзе партийными олигархами, посредством своего полицейского аппарата принуждения, осуществлена их собственная диктатура над пролетариатом, обращенным в коммунистических рабов. Итальянские рабочие-коммунисты по-видимому не отдают себе отчет, что в демократической Италии, как и при всех нормальных режимах, уже имеется диктатура независимых рабочих синдикатов, которые, объявив всеобщую забастовку, в любой момент могут остановить всю жизнь страны и, следовательно, диктовать «буржуям» свою волю.

В ближайшем будущем я собираюсь проехать по этой Автостраде Цветов, любуясь с ее высот совершенно исключительными по своей красоте пейзажами на зеленые горы, цветочные плантации и лазоревые дали Средиземного моря, почти круглый год освещаемые ослепительными лучами южного солнца, как летнего, так и зимнего.

Буду вспоминать переезд моего друга на мулах в его глухую деревушку в 1923 году…

Покидая Сан-Ремо, мы направились к последнему этапу моих очерков о франко-итальянской Ривьере. Дорога, окаймленная разноцветно цветущими олеандрами, продолжает виться вдоль лазоревого моря, то у самой воды, то по небольшим холмам.

Но вот и Арма-ди-Таджиа, теперь прекрасное купальное место, а в 1922 году всего лишь небольшая рыбачья деревушка, где в музыкального названия вилле Вивальди, временно обосновались несколько русских семейств после только что произошедшей всероссийской катастрофы.

Жили мы тогда в типичной итальянской вилле, построенной в три этажа на обрывистой скале, омываемой тихими всплесками летних волн, или порой яростными зимними, хотя во все времена года море часто походило на лазоревую гладь всевозможных оттенков. Средний этаж выходил в экзотический сад с эвкалиптовыми деревьями, пальмами, кактусами различных видов и разноцветными олеандрами. Из нижнего этажа ступеньки лестницы вели на пляж золотистого песка. Это был как бы спасительный оазис успокоения и передышки перед вступлением в нелегкую трудовую жизнь эмигрантского существования.

Сразу же культурные традиции изгнанных «буржуев» предъявили свои права, и служба российскому искусству продолжилась на этих чуждых нам берегах, где невидимо ощущалось присутствие величайшего российского мецената Павла Михайловича Третьякова[454], основателя и обокраденного большевиками владельца Третьяковской галереи в Москве. Среди нас жили две его дочери — Мария Павловна Боткина[455] и Любовь Павловна Бакст[456].

Муж Марии Павловны, капитан второго ранга, Александр Сергеевич Боткин[457], сын лейб-медика и брат лейб-медика, Евгения Сергеевича Боткина, разделившего трагическую судьбу гнусно убиенной в Екатеринбурге Царской семьи. По желанию отца, Александр Сергеевич окончил Военно-Медицинскую Академию в Санкт-Петербурге, но затем поступил во флот строевым офицером, будучи, таким образом, единственным морским офицером Российского Императорского флота со значком Медицинской Академии. Он был замечательный рассказчик, имея за собой неистощимый запас впечатлений о своих дальних плаваниях. С ними была их 16-летняя дочь Марианна[458]. Все Боткины были прекрасно образованы и знали в совершенстве многие иностранные языки, что позволяло им следить за новейшей мировой литературой и искусством. Мария Павловна вела обширную переписку с друзьями, художниками и писателями.

Другом детства Александра Сергеевича был знаменитый математик и судостроитель, генерал по адмиралтейству Алексей Николаевич Крылов[459]. Он остался на службе у большевиков, но среди нас находилась его жена, Елизавета Димитриевна с дочерью Аней 18 лет. Это была тяжелая трагедия. Два сына Крыловых доблестно пали на поле чести в Добровольческой Армии, борясь с охватившим Россию кровавым мраком большевизма. На наших глазах происходила тяжелая драма жены и матери…[460] Через несколько лет, когда мы все рассеялись, Аня Крылова вышла замуж в Лондоне за Петра Леонидовича Капицу[461], знаменитого ученого, и теперь, надо думать, продолжает проживать в Советском Союзе.

В соседней вилле жила другая дочь Третьякова, Любовь Павловна Бакст, жена знаменитого художника-декоратора, с 16-летним сыном Андреем[462], унаследовавшим от своего отца способность к живописи. Он много рисовал, и я часто ему позировал.

Хозяйка виллы, Анна Николаевна Сведомская, сестра моего отца, писательница и меценатка, вдова известного художника, одного их братьев Сведомских, картины которых, написанные, главным образом, на сюжеты древнеримской жизни, можно видеть в Третьяковской галерее, а в Киеве роспись Владимировского собора — Бог — Саваоф, воскрешение Лазаря и др. Ее дочь, моя сверстница, Анна Александровна, унаследовала талант отца, и, кроме живописи обладает большими способностями к скульптуре. Позднее, проживая в Сан-Ремо, она занималась реставрацией картин. У нее находятся несколько картин отца и дяди. Вчера проездом я ее посетил. Знаменательно, что и ее сын унаследовал способности к живописи. Сведомские сродни с Дягилевым и в 1921 году в Риме познакомили меня с ним. Он приглашал меня на свои балеты, которые давались в римском королевском театре, что мне давало иллюзию погружаться в атмосферу незабвенного Мариинского театра в Санкт Петербурге…

Среди обитателей виллы Вивальди следует вспомнить няню Сведомских, Прасковью Алексеевну и няню Боткиных Вареньку[463]. Не зная итальянского языка, они прекрасно справлялись, когда ходили в лавочки деревушки, уверяя, что итальянцы притворяются, что не понимают по-русски: как вообще можно не понимать нашего русского языка!

Но музыкальное название виллы Вивальди действительно себя оправдывало. До войны 1914 года братья Сведомские постоянно проживали в Риме. На их вилле устраивались вокально-музыкальные вечера, когда А. Н. Сведомская принимала знаменитых итальянских певцов, которым сама аккомпанировала. Когда я приехал в Рим после окончания гражданской войны, она познакомила меня с Баттистини, этим кумиром сезонов «итальянской оперы» в России, который, приняв соответствующую театральную позу, спел мне по-русски: «Не плячь, дития, не плячь наприасно!» (из оперы «Демон»).

И на вилле Вивальди продолжилась страсть к музыке и итальянскому пению. А. Н. Сведомская давала уроки пения не только обитателям виллы, но и местной итальянской молодежи. Летом, когда к нам приезжали родственники и знакомые, а также много дачников из Турина и Милана, из открытых окон виллы продолжало нестись пение произведений Вивальди, Скарлатти, Верди, Россини и многих других композиторов, русских и иностранных. Катающиеся на лодках останавливались под окнами виллы, слушали, одобряя певцов заслуженными аплодисментами.

И сегодня можно еще встретить в Арма-ди-Таджиа весьма престарелых участников этих концертов или слушателей и свидетелей, когда жили на вилле Вивальди «синьори русси» — русские господа…

Издавна на всех языках мира о Флоренции были написаны тысячи книг и многие сотни очерков, в том числе и на русском языке, включая и нашу эмигрантскую прессу. Иллюстрированно и без иллюстраций было рассказано о всех ее достопримечательностях, главным образом в области искусства, музеем которого она теперь является, а также о пульсе жизни этого замечательного города во все эпохи ее истории. Немало наших соотечественников не только побывало в этом удивительном городе, но и подолгу в нем живало. Чтобы не повторяться, отметим всё же, что Гоголь посетил Флоренцию, Достоевский там писал «Идиота», а Чайковский «Пиковую Даму».

Мы же перенесемся на этот раз не в сравнительно недавнее прошлое Флоренции, а более в глубину веков — в XV столетие, когда Ватикан сыграл свою очередную империалистическую карту на предмет искоренения православия в его целом, в том числе и в России. В те времена позиции Ватикана были очень сильны, так как католичество распространялось тогда на всю Западную Европу, ибо Лютер еще не родился и протестантство не отвоевало от Папы пол-Европы.

На этот раз наступление на православие выразилось в организации Флорентийской Унии, то есть «соединения» Католической и Православной Церквей, возглавляемого Римским Папой, с внедрением в православие католических догматов, о которых в этом кратком очерке я не имею возможности распространиться.

Следует отметить, что после крещения Руси при Владимире Святом иерархически русское духовенство было традиционно подчинено в течении почти что пятисот лет константинопольскому патриарху, а потому митрополиты на Руси всегда были «из греков». В княжение Василия Темного (1415–1462) Москва настолько уже возвысилась над хаосом удельного периода, что осознала свою миссию собирания Русской земли, а в религиозном отношении потребовалась необходимость своей автокефалии, то есть канонической независимости от Константинопольского патриарха. В дипломатическом отношении эта проблема была очень сложной: как можно было, не нарушая канонических отношений между Константинополем и Москвой, возыметь своего русского митрополита всея Руси? Последующие события предоставили эту возможность.

В первой половине XV века от Византийской Православной империи оставался всего лишь Константинополь (Царьград), который агонизировал под натиском «неверных», турецких армий и флота. Византийский император и Константинопольский патриарх, как утопающие, буквально хватались за соломинку, мня получить военную поддержку от христианского Запада. Пользуясь таким отчаянным положением константинопольских «схизматиков», папой Евгением IV и был созван Собор во Флоренции, с целью принудить погибающих греков, путем «унификации» признать главенство «латинян» в делах Церкви, то есть Ватикана.

В 1439 году этот Собор и состоялся во Флоренции, на котором присутствовали делегаты Ватикана, Константинополя и Москвы. Москву представлял митрополит Исидор (1436–1441) «из греков». Хотя он и был фактически митрополитом Всея Руси, но сердце его было греческим, а потому оно обливалось кровью при виде наступившей агонии его отечества, Константинополя.

Великий Князь Василий Васильевич снаряжал в Италию митрополита Исидора с чистым сердцем, видя в его миссии лишь идеологическую сторону примирения двух враждующих христианских Церквей, не предполагая даже об империалистических заданиях Ватикана. Митрополит Исидор смог убедить Великого Князя, что он отправляется в Италию на доброе дело обращения латинян к правой вере. Доверяя ученому и умному греку, Великий Князь отправил его с многочисленной свитой, соответственно достоинству своего государства. Свита состояла из ста человек, за которой следовал обоз в 200 коней, везших также несметное количество денег и драгоценностей. Отъезд из Москвы состоялся 8 сентября 1437 года. Делегация держала путь сначала на Новгород и Псков. В Юрьеве ее встретил с великой помпой епископ Юрьевский. Но вероисповедание населения этого города было смешанное: католики и православные. И те, и другие встретили митрополита Исидора с крестами и хоругвями, который, прикладываясь к крестам, оказывал явное предпочтение крестам «латинян», прикладываясь к православным крестам во вторую очередь. Затем он отправился в Ригу, а морским путем в Любек. Здесь православных уже не было, и митрополит вступил в полное общение с католиками. Из Любека он по прямой линии к югу спустился через германские города Нюренберг, Аугсбург, Альпийскую дорогу в Феррару (Италия), где предполагалось учредить Собор, куда и прибыл 18 августа 1438 года, почти через год по выезде из Москвы.

Но в январе 1439 года собор был перенесен во Флоренцию, где и состоялся. Вскоре начались бесконечные догматические препирательства, причем к греческой делегации применялся шантаж, ибо Ватикан, собравший Собор, прекращал им выдачу содержания, которое, по причине обнищания Константинополя, им не поступало из Греции. Митрополит Исидор оказался первоклассным дипломатом, буквально предшественником современной мировой дипломатии. Он — много сведущий философ, на диалектику которого греки возлагали большие надежды, молчит всё время, пока продолжаются богословские рассуждения (догматика не трогает его сердца: он к ней индифферентен) и начинает говорить только тогда, когда богословию пришел конец и наступил момент практической сделки. Он склонил к унии Кесаря, находившегося в отчаянном военном положении пред лицом вражеской турецкой силы, а также и умирающего Константинопольского патриарха Иосифа. Затем, путем разных притеснений и давлений, были вынуждены на Унию и все остальные греческие иерархи. Уния была подписана 5 июля 1439 года. Таким образом Кесарь и Патриарх оказались униатами! Ватикан торжествовал. Папа рукоположил митрополита Исидора в сан кардинала.

Вскоре по подписании Унии митрополит Исидор двинулся в обратный путь. Проездом через Венецию, Будапешт, Краков, Львов, Киев, всюду утверждал Унию, сослужа с католическим духовенством.

В марте 1441 пода он прибыл в Москву. Тотчас же по прибытии 19 марта, в третье воскресение Великого поста, когда он въехал в город по обряду папского легата, то есть с преднесением латинского креста, он тотчас же проследовал в Успенский собор для богослужения. На литургии митрополит Исидор велел поминать на первом месте не имя Константинопольского патриарха, а имя папы Евгения IV. После литургии митрополит приказал своему протодьякону прочесть во всеуслышание с амвона соборный акт 5 июля 1439 года об Унии. (этот акт сохранился до наших дней на латинском, греческом и славянском языках). Затем передал Великому князю послание от папы, в котором Василий Васильевич приглашался быть усердным помощником митрополиту в деле введения Унии.

Быстрота и натиск, с какими действовал Исидор, настолько смутил князя, бояр и епископов, что они в первый момент как бы растерялись, «вси князи», говорит летописец, «умолчаша и бояре и инии мнози, еще же паче и епископы русские вси умолчаша и воздремаша и уснуша». Собравшись с духом, через три дня на четвертый Великий князь Василий Васильевич объявил Исидора еретиком и приказал арестовать его; митрополита — униата заключили в Чудовом монастыре. Собор русского духовенства, обличив ересь Исидора, увещевал его раскаяться и через то получить милость, но он оставался непреклонен. Прошли весна и лето. Князь по-прежнему был в великом затруднении: как ему быть с еретиком-митрополитом? Но последний разрубил гордиев узел: в ночь на 15 сентября он бежал из своего заключения. Великий князь приказал его не преследовать. Из Москвы Исидор побежал через Тверь к литовскому Великому князю Казимиру, а оттуда вскоре в Рим.

Москва осталась без митрополита. Избрание нового митрополита не требовало назначения «из греков», — патриарх и кесарь были униатами! Первым русским митрополитом Московским в всея Руси был выбран архиепископ Иона (1448–1461).

За несколько лет до взятия турками Константинополя, этого «Второго Рима», кесарь Константин Палеолог отверг Унию. Он пал смертью храбрых при штурме Царьграда 29 мая 1453 года. Двуглавый орел кесарей прилетел тогда в «Третий Рим» — Москву и стал, соединившись со святым Победоносцем Георгием, защитником Москвы, эмблемой русских кесарей-царей и императоров.

Как это ни парадоксально, но чистота православия сохранилась до наших дней в Греции, благодаря завоевателям туркам-мусульманам, отличавшимися полной веротерпимостью.

И это, вспомним, точно так же, как и в завоеванной татарами-мусульманами Руси до того на два столетия раньше.

Не прошло и столетия со времен Флорентийской Унии и трагического конца Византийской Империи, как католичество, с появлением материалистического учения гуманиста Эразма Роттердамского, а затеи реформы Лютера и Кальвина, принуждено было уступать перехождению одного северного европейского государства за другим в протестантское вероисповедание, что не обошлось, однако, без зверских и длительных религиозных войн. При Димитрии Самозванце Ватикан еще смог, пользуясь фанатизмом поляков, предпринять очередную агрессию на предмет окатоличивания России и ее захвата вообще, которая, однако, как известно, провалилась. Были сделаны и другие попытки заключить Унию. Хотя в те времена Ватикан еще располагал так называемой Папской областью, то есть территорией всей средней Италии, располагая соответствующей воинской силой, а также могучим аппаратом пропаганды, осуществляемой Орденом иезуитов и аппаратом принуждения, осуществляемого Орденом доминиканцев в лице Святейшей Инквизиции, но европейские монархи, и вообще все власть предержащие, постепенно стали освобождаться от панического страха быть отлученными от церкви.

Заблаговременная психологическая подготовка, а затем и сама так называемая Великая Французская Революция 1789 года, оказалась для Ватикана, как это и следовало ожидать, чревата роковыми последствиями. Окрепшее в результате этой революции масонство вступило в отчаянную борьбу не только с католицизмом, но и вообще со всеми христианскими религиями. Для того, чтобы отнять от Ватикана всю его территорию средней Италии, итальянские «карбонарии», то есть масоны, стали, как это ни парадоксально, вести борьбу за объединение Италии, разделенной тогда на несколько суверенных государств, включая Венецию, входившую в состав Австро-Венгерской Империи. В результате объединения Италии был нанесен и смертельный удар Ватикану, когда, под водительством Гарибальди итальянцы взяли папский Рим и образовали в 1861 году центральное итальянское правительство[464]. Ватикану была оставлена суверенная территория в 44 гектара. Папе ничего не оставалось сделать, как в «добровольно-принудительном» порядке запереться в эту миниатюрную территорию и, протестуя, обратиться из суверена всей средней Италии в «Ватиканского узника».

Разумеется, что объединенная Италия, хотя формально и была объявлена королевством, но по существу оказалась в руках демократического масонства, которое и образовало государственную систему под своим столь нам известным лозунгом «Свобода, Равенство и Братство», воздержавшись всё же открыто объявить его государственным девизом, как это сделано было во Франции. Одним из важнейших пунктов масонской программы всегда является закон отделения Церкви от государства. Влияние Ватикана на всей итальянской территории в религиозно-административном отношении было сведено на нет: в Италии стало возможным строить протестантские кирки и, о ужас! православные храмы «схизматиков», в том числе и наших русских…

Со времен подписания Флорентийской Унии прошло более 450 лет. С благословления Высокопреосвященнейшего Исидора, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского и разрешения Святейшего Синода, было решено приступить к постройке Свято-Рождественского православного храма во Флоренции, состоящего из верхней церкви и нижней. Владыко Исидор, настаивая на построении храма с благолепной, чисто русской, внешностью и там, где его соименник, несчастной памяти лжемитрополит московский, так позорно предал независимость православия, принявши Флорентийскую Унию, вероятно, имел в виду загладить этот позор, восстановить честь православия, показать его жизненность и устойчивость[465].

Торжество закладки состоялось 16/28 октября 1899 года в присутствии русского посла А. И. Нелидова[466], В. К. Саблера, римского архимандрита Климента[467], местных властей и представителей печати и инославных церквей: французско-реформатской, вальденской и итало-евангелической, префекта графа Караччоло ди Сарно[468], мэра города маркиза Торриджани[469], корпусного командира генерала Бальдиссера[470] и др. Отсутствовало лишь католическое духовенство, которому, по заявлению викария, правила Римско-католической церкви воспрещали участие в торжествах подобного рода.

Работы по постройке происходили регулярно благодаря щедрым пожертвованиям особ Императорского дома и членов русской колонии. Князь Демидов Сан-Донато[471] принес в дар все принадлежности своей церкви в Сан-Донато ценностью в триста тысяч золотых лир; его вдова княгиня Елена Петровна[472] 85 тыс. лир и А. А. Зубов[473] 11 тыс. лир. Государь Император Николай Александрович пожертвовал богатый мраморный иконостас и драгоценные церковные сосуды.

Чин освящения верхней церкви состоялся 8/21 октября 1903 года в присутствии русского императорского посла Нелидова, русского генерального консула, гражданских в военных властей и членов русской колонии. В торжестве случайно участвовали адмирал Вирениус[474] и моряки с «Ослябя», задержанного работами в доках Специи.

По мысли создателей русского православного храма сего, он должен был быть достойным образцом русского зодчества, живописи и ваяния во Флоренции, в этой мировой столице искусств. Храм возведен по плану профессора Императорской Академии Художеств М. Т. Преображенского. Сооруженный из розового кирпича и светло серого камня из окрестностей Флоренции, увенчанный красивыми куполами, он великолепно вырезывается на фоне итальянского неба, невольно привлекая взор изяществом формы и гармоничными сочетаниями красок. Живопись принадлежит выписанным из России художникам: Васильеву[475], Блазнову[476], Киплику[477], Новоскольцеву[478], Шарвароку[479] и др. Местными итальянскими артистами[480] были исполнены художественные резные работы из мрамора на подобие наших русских из дерева.

Внутренность храма удачно гармонирует с его внешним видом: мягкий, золотистый свет, проникающий сквозь разноцветные окна, придает необыкновенно приятный колорит внутренней отделке храма; высокохудожественная в глубоко продуманная роспись стен, тонкой работы беломраморный иконостас со святыми иконами — всё это способствует религиозному подъёму духа и молитвенному настроению прихожан.

Торжество освящения придела во имя Святого Николая Чудотворца (нижняя церковь) было совершено годом раньше, совпавшее с 35-летием служения митрофорного протоиерея о. Владимира Левицкого, настоятеля храма, столь потрудившегося на его создание, в присутствии архимандрита Владимира[481] из Рима, императорского посла Нелидова, С. Д. Шереметева[482], гр. Олсуфьева[483], Б. П. Мансурова[484] и др.

В художественном отношении церковь не уступает верхней. Превосходна живопись икон, составлявших вместе с иконостасом и клиросами, часть Демидовской церкви.

Разумеется, что этот краткий очерк не мог вместить в себе детальное описание внутреннего устройства храма и всех шедевров русского религиозного искусства в нем содержащихся.

Кто хоть раз побывал во Флоренции и посетил православную церковь, у того неизгладимо сохранится в памяти ее своеобразный облик на фоне итальянского пейзажа и невольное чувство искренней признательности к ее созидателям.

Ныне старостой храма является графиня М. В. Олсуфьева[485]. Богослужения регулярно совершаются приезжающим из Ниццы о. Иоанном.

В наши дни практикуется экуменизм — бойтесь волков в овечьей шкуре…

Мою первую ночь в Риме я провел, не сомкнув глаз: испытанные мною переживания при въезде в Вечный город, одна мысль, что я, наконец, нахожусь в нем, и уже виденные мною мимолетно за короткий день его прославленные очертания не давали мне заснуть…

На другой же день я отправился на Форум. Я увидел его с Капитолийского холма. Он показался мне давно знакомым, будто я уж не раз бывал среди этих остатков древнеримского величия: еще в ученические годы я долго и подробно с любовью изучал его планы, его историю и бившийся там пульс жизни великой Римской Империи. Вот арка Септимия Севера, вот храмы Юпитера Победоносного и Аполлона, храм Венеры, Сатурна, божественного Юлия Цезаря, Августа, могила Ромула, арка императора Тита и виднеющийся вдали огромный массив Колизея! Как завороженный смотрел я на эти места, где еще в далекие языческие времена зародилась наша культура, и невольно шептал, сложенные гекзаметрам, имена двенадцати главных римских божеств: Iuno, Vesta, Minerva, Ceres, Diana, Venus, Mars, Mercurius, Jovis, Neptunus, Vulcanus, Apollo.

Вон там, та трибуна, с которой произносились государственными мужами речи, звучавшие на весь тогдашний культурный мир, расположившийся по берегам Средиземного моря. Суровый Катон[486] в своих речах громил отсюда врагов Рима и требовал разрушения Карфагена, заклятого врага латинской культуры: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam», — «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен!» — заканчивал он каждую свою речь.

Вон там, Марк Тулий Цицерон, отец Отечества, знаменитый оратор, ученый и судебный деятель, разоблачал в сенате крамольного Катилину: «Quousque tandem Catilina abutere patientia nostra?» — «Доколе, Каталина, будешь ты злоупотреблять терпением нашим?».

В Колизей я пошел ночью. Луна освещала величественные остатки древнего цирка, и ночное безмолвие не нарушало священной тишины этого Святого места: на арене, обильно обагряемой некогда кровью священномучеников, принимавших добровольно во имя веры истинной и уверенности в загробной жизни невероятные мучения, растерзания дикими зверьми и сжигания живьем — стоит ныне большой каменный крест, являющийся на этом месте испытания веры и подвига плоти символом победы духа над материей: здесь в крови и в мучениях утверждалась в течение трехвековых гонений новая Вера, которую возвестил Сын Божий: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», и которая победила, в конце концов, и наивный и красивый языческий политеизм, и воинствующий и первобытный Закон Ветхого Завета: «Око за око и зуб за зуб».

Закрыв глаза, я представил себе этот Колизей в один из жесточайших дней великих гонений. Тогда он был облицован драгоценным мрамором и блистал своим великолепием. Яркое южное солнце освещало страшное зрелище: Император, окруженный своими приближенными и патрициями в белоснежных тогах, окаймленных драгоценным и привилегированным пурпуром, подавал знак, и на арену, окруженную столбами с привязанными к ним христианами, и связками облитого смолой хвороста, выходила толпа безоружных мужчин, женщин и детей, во главе с седым старцем, высоко над головой держащим крест, громко исповедующим Имя Христово, любовь к ближнему и прощение своим мучителям… Поджигался осмоленный хворост, начинали пылать живые факелы и в то же время открывались железные решетки и из подземных темных «кулис» цирка показывались, жмурясь от внезапного солнечного света, голодные львы и тигры. Восьмидесятитысячная римская толпа, жадная до кровавых зрелищ, замирала от сладостного ужаса, и лишь рев диких зверей заглушал тогда молитвы осужденных и невольные стоны заживо сжигаемых христиан…

Но мучения исповедников не были напрасны. Их вера и страдания рассеяли клевету, которой было опутано Божественное Учение его врагами, не желавшими принять Закон Нового Завета, и христианство стало тогда неудержимо всё больше и шире распространяться среди римского народа. И вот, наконец, в сражении под Римом в 313 году император Константин и его христианское воинство, воодушевленные видением Креста и начертанных на небе слов: «In hoc signo vinces», — «Сим победиши», — разбил наголову легионы приверженца язычества императора Максенция: христианская религия стала господствующей в Римской Империи. Император Константин перенес свою резиденцию в Византию, которую он назвал Константинополем. Наши же предки, славяне, именовали столицу Кесаря Царьградом. А через 650 лет, в 988 году, Киевский и всея Руси князь Владимир Красное Солнышко крестился в Корсуне со своею дружиной, женился на цесаревне Анне, сестре Византийского императора, и крестил затем киевлян в водах Днепра.

После взятия Константинополя турками в 1453 году двуглавый орел кесарей прилетел в Третий Рим — Москву и стал эмблемой русских кесарей-царей.

На следующее утро я направился в собор Святого Петра (S a n Pietro in Vaticano). Жил я около парка Pincio недалеко от несравненной Испанской площади (piazza di Spagna). Спустившись по монументальной лестнице от церкви Святой Троицы (Trinità dei Monti) и пройдя мимо столь красочных цветочных ларьков, я решил идти окружным путем: через площадь Colonna, с возвышающейся на ней Троянской колонной, на которой можно видеть барельефы, изображающие скифов с их характерными степными лошадками[487]; мимо древнеримского Пантеона, замечательно сохранившегося памятника латинского зодчества, круглого языческого храма, который современные римляне фамильярно называют Ротондой: направляясь затем к грандиозной усыпальнице императора Адриана, ныне замок Святого Ангела (Castel Sant’Angelo), сыгравший немалую роль в жизни средневекового Рима, я перешел на другую сторону Тибра через мост Святого Ангела, построенный 1700 лет тому назад по повелению этого императора.

Вскоре перед моими глазами открылся замечательный ансамбль площади Святого Петра и собора со знаменитыми, как крылья раскинувшимися портиками, египетским обелиском и фонтанами. Мне невольно вспомнился Казанский собор в Петербурге; архитектор, задумавший его, несомненно вдохновлялся бессмертным творением строителей собора Святого Петра Браманте[488], Рафаэля, Микеланджело и других бессмертных зодчих, скульпторов и художников.

Войдя в собор, я увидел в центре направо почерневшую бронзовую статую Святого Петра. Апостол изображен в сидячем положении, в библейском одеянии и в сандалиях. Статуя установлена на мраморном пьедестале, высотою немного больше метра. Молящиеся подходят, крестятся и целуют пальцы ступни Апостола. Заметив, что металл в этом месте оказался сильно стертым и контуры пальцев начали сглаживаться от миллиардов поцелуев верующих, я вновь почувствовал в себе, что уже неоднократно случалось со мной в этом удивительном городе, своего рода, мистический трепет при этом еще раз столь явном напоминании живущим о как бы непрестанном духовном присутствии среди нас пятидесяти поколений почивших предков, лобызавших пальцы этой статуи.

В начале первого столетия нашей эры в Рим прибыл любимый ученик Христа апостол Петр и стал проповедовать в тогдашней столице мира учение Сына Божия и созидать Его святую Церковь во исполнение Его слов: «Tu es Petrus et super hanc petram aedifcabo ecclesiam meam» — «И аз же тебе глаголю, яко ты еси Петр и на сем камени созижду Церковь мою и врата адова не одолеют ей». (Матфея XVI. 17–18).

И на том самом месте, где две тысячи лет тому назад стоял цирк Нерона, в котором произошли первые гонения на христиан, а теперь возвышается собор Святого Петра, принял он мученическую кончину, распятый, по его собственному желанию, головой вниз, дабы его казнь не была бы сходной с Голгофой его распятого Учителя. Тут же он был и погребен.

В середине V века из далекой Азии хлынули на Европу полчища гуннов под водительством «Бича Божия», страшного восточного деспота, Атиллы, уничтожавшего всё на своем пути: трава не росла более на той земле, куда ступало копыто его коня… В 452 году его дикие полчища вторглись в Италию. Прославленные римские легионы не смогли сдержать врага, подавляющего их своею численностью и стремительным натиском своей дикой азиатской конницы. Аквилея, Альтинум, Падуя и Милан были преданы огню и мечу. Всей Италии грозила опасность разграбления и уничтожения. Уже под самыми стенами Вечного Города горели костры кочевников, раздавались их дикие крики и ржание их азиатских лохматых степных лошадей. Объятые ужасом римляне спрашивали себя, неужели же их городу, этой сокровищнице искусства, хранилищу многовековых достижений человеческого гения и колыбели христианской культуры, а также и им самим, придется погибнуть от руки безродных варваров в море огня и крови? Но Господь решил сохранить на этот раз великий и грешный Рим: и вот произошло чудо — Атилла внезапно приостановил военные действия и изъявил готовность вступить в переговоры!

Может быть, сердце варвара уже дрогнуло при виде уничтожения его полчищами в северной Италии бесценных творений римской цивилизации; может быть, его просветлевший ум склонился перед величием Рима, и его рука не осмелилась посягнуть на раскинувшуюся перед ним столицу мира? Папа Лев I, от имени императора, со всею силою своего ораторского таланта, увещевал Атиллу пощадить Рим, принять несметный выкуп и отвести свои войска от города. Предание говорит, что во время этих трагических бдений на помощь папе явился в бесплотном сиянии сам Апостол Петр и грозил пораженному варвару огненным мечом и небесными карами…

Атилла отошел вскоре от города, а затем увел свои полчища за Альпы.

В ознаменование столь чудесного спасения Вечного Города и его жителей от неминуемой гибели, папа Лев I приказал отлить из бронзы идола самого Юпитера Капитолийского статую Святого Петра, покровителя города Рима, и поставить ее в его базилику, где она находится и по сей день.

С тех пор прошло 1500 лет… Верующие всех времен, всех народов, всех рас, всех цветов и языков не переставали в течение веков посещать Вечный Город и благоговейно лобызать пальцы ступни священного изображения первого ученика Христова…

Sanctus Petrus Apostolus ora pro nobis! — Святой Апостол Петр, моли Бога о нас!