«Прочь с дороги!» — то и дело слышалось в чистом морозном декабрьском воздухе. День выдался ярким и солнечным. Первый этой зимой, когда наконец-то можно было насладиться настоящим снегом, чем, невзирая на разный возраст, не преминули воспользоваться обитавшие в Хармони-Виллидж мальчишки и девчонки, в полном составе высыпавшие на улицу. Вверх и вниз, вверх и вниз. По трем длинным склонам холма они взбегали наверх и мчались на санках вниз с такой скоростью, на какую только были способны их ноги и санки.

Первый склон, наиболее пологий и безопасный, с которого санки скатывались на ровный заснеженный луг, облюбовала себе малышня. Второй был посложнее. Съехав с него, ездок вылетал на заледеневший пруд, где ему приходилось лавировать меж любителей коньков, сновавших по льду, словно водомерки по поверхности воды теплым летним вечером. Но наибольшему риску себя подвергали те, кто решал скатиться с третьего склона. Крутой, но короткий спуск здесь резко обрывался у ограды, которая отделяла его от пролегавшей у подножия холма дороги. Зазеваешься, не сумеешь вовремя затормозить вихрем летящие с горы санки — и неминуемо врежешься в этот барьер. Впрочем, пока и здесь обходилось без происшествий.

Несколько девочек и мальчиков уже благополучно скатились вниз. И теперь, прислонившись к ограде, кто сидя, кто стоя, переводили дух после захватывающего полета на санках и забавлялись тем, что отпускали веселые реплики в адрес своих приятелей, все еще увлеченных катанием с горок — самым восхитительным зимним видом спорта.

— Смотрите, Фрэнк Мино! Разогнался что надо! — выкрикнул звонко кто-то из компании, глядя на высокого юношу лет шестнадцати. Тот несся во весь опор вниз по склону, с лицом суровым, как у судьи, плотно сжатыми губами и взглядом, словно прикованным к далекой цели. «Умру, но сделаю», — читалось во всем его напряженном облике.

— А вот Молли Лу и маленький Бу! — проскандировал нараспев еще один из ребят, указывая на следующую пару, мчавшуюся вниз. Спереди на санках сидела девочка с развевающимися на ветру волосами, а позади — ее маленький брат, до того пухленький, что толстенькие его ножки торчали по бокам санок, а круглая физиономия выглядывала из-за спины сестры, словно полная луна.

— А вон там Гас Бартон! Ну и несется! — воскликнул третий из ожидавших внизу мальчиков, приветствуя появление юноши столь долговязого, что казалось, будто ноги его оставались на вершине, в то время как голова уже достигла подножия холма.

— Ура Эду Девлину! — хором встретила вся компания прибытие еще одного смельчака с красивым смуглым лицом. Щеки Эда разрумянились. Он улыбался, весело приветствуя всех девушек, мимо которых пролетал на санях.

— Лора с Лотти весь день катаются только с самой простой горки. Молли — единственная из девочек выбрала спуск на пруд. Ох, это так опасно! Ни за что бы сама не стала. Холод, конечно, довольно сильный, чтобы можно было отморозить себе нос, но лед на пруду наверняка еще слишком тонкий, — проговорила робкая девушка, сидевшая на ограде. Для пущей верности она крепко держалась двумя руками за столб, что не мешало ей вскрикивать от страха всякий раз, как мальчики принимались из озорства трясти ограду.

— И совсем не единственная, — возразили ей сразу несколько голосов. — Вон Джек и Джилл, словно ураган, несутся с того же склона.

хором пропели мальчики, в головах у которых незамедлительно рождались веселые рифмы для каждого, кто скатывался с вершины холма.

Вниз в ярко-красных санках вихрем мчались мальчик и девочка. Он — воплощенный свет, улыбка и жизнерадостность. Золотистые волосы его сияли в лучах яркого солнца, зубы белели, как снег, каждой своей черточкой излучал он восторг, который испытывал от стремительного полета вниз. Сидевшая позади него темноволосая девочка тоже искрилась весельем. Черные глаза ее азартно блестели, смуглые щеки алели румянцем, таким же ярким, как ее красная шапочка. Одной рукой она крепко цеплялась за плечо спутника, а другой — победно, будто флагом, размахивала сорванным со своего приятеля синим шарфом.

— Джилл всегда там, где Джек, и он ей это позволяет. Такой добродушный, никому «нет» сказать не может, — проговорил девичий голос.

— Девочке не может, — язвительно возразил стоявший рядом мальчик, которому Джек не позволил проехаться на своих красных санках, объяснив отказ тем, что они нужны Джилл.

— Просто он самый хороший из мальчиков, самый добрый и никогда не злится, — вступилась за Джека робкая юная леди, сидевшая на ограде, с благодарностью вспоминая про себя, сколько раз по пути в школу Джек избавлял ее от ужасов в виде собак, коров, а также мальчишек, которые кричали ей: «Зайчишка-трусишка!» — и строили противные рожи.

— Не-ет, он не спорит с Джилл, потому что боится. Посмей он хоть слово ей сказать поперек — и она ему голову оторвет в две минуты, — прорычал Джо Флинт, все еще впечатленный отпором, который дала ему Джилл, когда он, вознамерившись покататься по безопасному склону, решил согнать с него малышню.

— Ничего она с ним не сделает! — прокричали нестройным хором девочки. — Думаешь, если они с мамой бедные, то ты вправе ее презирать? Да она в сто раз лучше тебя! И гораздо умнее. Иначе она не оказывалась бы постоянно первой ученицей в твоем классе.

Их дружная отповедь прозвучала столь страстно, что по ней можно было легко понять: Джилл пользуется всеобщей любовью. Джо в ответ лишь презрительно сморщил нос, насколько ему это позволяло порядком одеревеневшее на морозе лицо.

— Эй, кто идет сегодня варить леденцы? — торопливо перевела разговор на другое Мэри Грант.

Тема была захватывающей.

— Фрэнк пригласил нас всех, вот все и пойдем, — подхватили немедленно остальные. — И, как обычно, отлично проведем время у Мино.

— Джек сказал, у них дома есть целый бочонок патоки. Нам хватит и в гостях поесть, и с собой унести, — в предвкушении предстоящего пира облизнул губы Эд. — Умеют они все устроить.

— Каждому бы такую маму, как миссис Мино, — грустно проговорила Молли Лу, только что подъехавшая к ребятам вместе с братом на санках. Вот уж кто не понаслышке знал, что значит не иметь матери, ведь у них с Бу ее не было, и девочка изо всех сил старалась заменить ее малышу.

— Миссис Мино невероятно милая! — отдала должное матери Джека вся компания.

— Особенно когда к ним можно прийти леденцы готовить, — поспешил влиться в русло общей беседы Джо, стараясь проявить все свое дружелюбие, поскольку опасался, что его могут исключить из числа участников предстоящей сладкой вечеринки.

Слова его были встречены веселым смехом, после чего все гурьбой двинулись вверх по склону, чтобы перед уходом последний раз скатиться с горки, ибо солнце уже почти село и холод настолько усилился, что начал щипать весьма ощутимо не только носы и щеки, но даже пальцы рук и ног.

Сани ринулись вниз. Одни за другими. По разным склонам. Серьезный Фрэнк. Долговязый Гас. Галантный Эд. Порывистая Молли Лу. Хорошенькие Лора и Лотти. Ворчливый Джо. Мэри, заботливо усадившая позади себя малыша Сью. Джек и Джилл — тоже, как всегда, вместе… Такие разные, ребята сейчас целиком находились во власти одного чувства, и сердца их переполняла радость от захватывающего дух стремительного скольжения вниз по искристому снегу.

Их состояние заражало даже прохожих на дороге. Те останавливались, поднимали головы, и вид разрумянившихся детей, которые, оглашая округу звонкими восклицаниями и веселым смехом, летели на санках вниз, побуждал их с улыбкой вспомнить времена собственной молодости, когда такими же погожими зимними днями они столь же самозабвенно предавались этому потрясающему занятию.

Веселье нашей компании находилось на самом пике, когда Джилл сказала:

— Давай скатимся по крутому склону, Джек. Раз Джо говорит, что мне не хватит духу съехать с него, значит я должна это сделать.

Оба стояли, переводя дух, на самой вершине холма, куда только что взобрались бегом. Двое, объединенные даром радоваться каждому светлому мгновению жизни. Искрящийся комок слитых воедино энергии и азарта. Девушку, вообще-то, звали не Джилл, а Дженни Пэк. Прозвище она получила благодаря неразлучной дружбе с Джеком. Так они и стали Джеком и Джилл, как те Джек и Джилл из известного детского стихотворения, которые всегда были вместе.

Джек обычно с большим воодушевлением подхватывал любую идею своей подруги, однако сейчас его одолевали сомнения.

— По-моему, не стоит, Джилл. На этом склоне полно ухабов. На каком-нибудь мы обязательно опрокинемся. То еще удовольствие. Лучше садись, и пронесемся с ветерком через пруд.

Последнюю фразу он произнес приглашающим тоном, да еще развернув при этом изящным движением красные санки в сторону пруда, — никто не смог бы устоять перед его предложением. Никто, кроме упрямой Джилл.

— Замечательный план, — сказала она в ответ. — Но я ни одному мальчишке на свете не позволю считать, будто мне на что-то не хватит духу. А если ты боишься, я съеду сама.

Джек даже слова произнести не успел, как она выдернула из его рук веревку, развернула санки носом к опасному склону и, запрыгнув на них, понеслась вниз. Полет ее, впрочем, длился недолго. Села она на санки впопыхах, как попало. Баланс был нарушен. И красный ее скакун опрокинулся на первой же кочке, вывалив свою всадницу в снег, где она и продолжала лежать, громко хохоча, пока подбежавший Джек не помог ей подняться.

— Ладно. Если ты так уж этого хочешь, я прокачу тебя, — сдался он. — И ничего я не боюсь. Мы с ребятами уже много раз съезжали с этого склона. Просто потом мы больше не стали. Нехороший он: крутой и очень короткий, — объяснил Джек вполне добродушно, хотя мальчика и задело брошенное в его адрес обвинение в трусости. Ведь на самом-то деле Джек был очень смелым, и смелость в нем счастливо сочеталась с осмотрительностью.

— Да, хочу. И не один раз, а несколько. Иначе Джо будет меня дразнить и отравит мне вечером все веселье, — отозвалась Джилл, энергично отряхивая юбку от снега и потирая холодные мокрые пальцы.

— Вот. Надевай, — протянул ей варежки Джек. — Я очень редко ими пользуюсь. Так что, если они тебе годятся, возьми их себе. Ношу их с собой исключительно ради маминого спокойствия.

— Ох, какие же теплые! — с благодарным видом натянула Джилл красные варежки на озябшие руки. — А главное, мне в самую впору. Твои-то ручищи в них, наверное, уже не влезают. Пожалуй, я свяжу тебе к Рождеству новые, и уж их-то заставлю тебя носить, — топнула она по снегу сапожком, словно бы подтверждая этим весомость своей угрозы.

Джек засмеялся, и они опять поднялись на вершину холма, откуда вниз расходились три склона.

— Ну и какой же ты все-таки выберешь? — спросил Джек, посмотрев на Джилл тем пронзительно-предостерегающим взглядом голубых глаз, который частенько останавливал ее, не давая совершать сумасбродные поступки.

— Разумеется, этот. — И рука в красной варежке решительно указала на самый опасный спуск.

— Ты действительно этого хочешь?

— Хочу. И сделаю, — упрямо проговорила она.

— Ну, тогда держись крепче.

Обычно улыбчивое лицо Джека посерьезнело. Он терпеливо выждал, пока Джилл как следует не устроилась на санках, затем сам сел впереди, и они ринулись в короткое, но головокружительное путешествие, прямо в снежный сугроб у изгороди, который пересекал склон на подступах к дороге.

— Ну и ничего такого уж опасного, — сказала довольная Джилл, когда они благополучно остановились внизу. — Давай-ка поднимемся и еще раз съедем. Видишь, Джо наблюдает за нами. — Она с вызовом глянула на стоящего вдалеке мальчика, который и впрямь внимательно смотрел в их сторону. — Пусть убедится, что мы ничего не боимся.

— Если и правда готова, тогда давай. Но учти — риск нешуточный, — счел своим долгом предупредить ее Джек.

— Еще как готова! — Джилл снова кинула исполненный возмущения взгляд на замершего вдали Джо. — И с какой это стати мальчишки считают, что девочкам нравятся только ровненькие, уютненькие, безопасные, скучные склоны? Будто мы неспособны быть такими же сильными и смелыми, как вы. Давай скатимся три раза, и на этом все. Тот заезд, когда я упала, не считается, значит осталось еще два.

Джилл усаживалась на санки, пока говорила это. Разрумянившаяся сильнее прежнего, с выбившейся из-под шапочки прядью черных волос, она посмотрела на друга с такой мольбой, что тот сразу же сдался.

Вторая попытка вышла у них куда эффектнее первой. Вздымая клубы серебристого снега, они изящно остановились у самой ограды, уперевшись в нее ногами.

— Потрясающе! — в полном восторге воскликнула Джилл. — Ну же, Джек! Еще раз! — потянула она наверх санки, со счастливым видом внимая одобрительным возгласам нескольких человек на дороге, которые наблюдали за ними и по достоинству оценили их впечатляющий финиш.

Окрыленный удачей, Джек зашагал обратно к вершине холма, приняв решение, что их последний заезд должен стать коронным завершением сегодняшнего катания.

Джилл старалась не отставать от него. Подъем давался ей, как никогда, легко. Словно ее сапоги превратились вдруг в семимильные. И при этом она еще умудрялась на ходу обсуждать предстоящую леденцовую вечеринку, гадая, найдутся ли для нее в доме орехи или нет.

Поглощенные разговором о предстоящем веселье, они продолжали с увлечением обсуждать леденцовую тему, даже когда, как попало плюхнувшись на санки, вновь устремились вниз по опасному склону. Джилл начисто позабыла о том, что ей следует крепко держаться за Джека, а Джек — что ему нужно крайне внимательно управлять санями, и в результате замечательной вечеринке так и не суждено было состояться. К огорчению всей компании, которая ее очень ждала. И к еще большему сожалению Джека и Джилл, которым и вовсе пришлось оставить мысли о каких-либо развлечениях этой зимой. А также к прискорбию замечательных красных санок под названием «Удар грома», ибо они неслись сейчас навстречу собственной гибели.

Как это вышло, ни один очевидец потом объяснить не мог, но, вместо того чтобы снова с изяществом остановить санки перед самой оградой или хотя бы направить их в мягкий большой сугроб, Джек и Джилл на огромной скорости с треском и лязгом влетели в барьер, проломили его и кубарем устремились с обрыва дальше. Два пронзительных вскрика, а затем напряженная вязкая тишина. На полотне дороги застыли два неподвижных тела. Мальчик и девочка среди пурпурно-красных обломков санок.

— Так и знал! Так и знал! Разбились! — проорал Джо, взлетев на вершину столба, прислонясь к которому все это время вел наблюдение за катанием Джека и Джилл. — Скорее туда! Бежим!

И он первым бросился вниз, к дороге, а за ним устремились все остальные, толком не представляя себе еще, смеяться им предстоит или плакать. Падения на этих склонах в зимний сезон случались нередко, но пострадавшие большей частью отделывались легким испугом да пустяковыми ссадинами.

Джек сидел на дороге, ошалело водя глазами по сторонам. На лбу у него кровоточила ужасная рана, при виде которой девочки сильно перепугались, а у мальчиков побледнели лица.

— Он умирает! Умирает! — скорбно провыла Сью и, закрыв ладонями лицо, залилась слезами.

— Глупости, — возразил ей мужественный Джек, хотя голова у него так кружилась, что все вокруг застилала мутная пелена. — Сейчас приду в себя и буду в полном порядке. Как Джилл? Где она?

Толпа расступилась, открыв его взгляду лежавшую на снегу соратницу по несчастью. Катастрофа стерла с лица Джилл румянец, который обычно играл на ее щеках. Похоже, падение на дорогу оглушило девочку, и она часто-часто моргала, словно бы в совершеннейшем изумлении от произошедшего. Внешних повреждений, впрочем, у нее видно не было, и на вопрос, жива ли она, последовал хоть и не слишком уверенный, но все же скорее внушающий оптимизм ответ:

— Вроде бы да. А что Джек? Он ранен?

— Проломил себе голову, — хриплым голосом брякнул Джо, отступая в сторону, чтобы она сама увидела, как старательно, хоть ему это и не очень удавалось, пытался бодриться ее раненый друг, у которого по щеке тонкой струйкой текла кровь, а на лбу набухала шишка.

— Оставьте меня, займитесь лучше им, — велела девочкам Джилл и устало закрыла глаза.

— Нет-нет, я в полном порядке, — запротестовал раненый мальчик.

Стремясь доказать, что падение с кручи не принесло ему никакого вреда, он попытался было подняться, но тут же с криком схватился за левую ногу и, не подхвати его вовремя Гас, наверняка рухнул бы на дорогу как подкошенный.

— Что с тобой, приятель? — склонился над ним теперь уже всерьез обеспокоенный Фрэнк. Зная, как терпеливо Джек переносит полученные травмы, столь обычные среди бейсболистов, он тут же понял, что его брат и впрямь сейчас не на шутку ранен.

— Да понимаешь, упал-то я на голову, но, кажется, умудрился сломать ногу. Давай-ка подумаем, как нам с тобой не слишком испугать маму, — доверительно произнес Джек, вглядываясь во встревоженное лицо Фрэнка. Тот согласно кивнул. Потому что, хоть Фрэнк, пользуясь положением старшего, и тиранил, бывало, Джека, оба брата души друг в друге не чаяли.

— Подними ему голову, Фрэнк, — подошел к ним Эд Девлин. — Надо остановить кровь. — И, приложив к ране Джека горсть чистого пушистого снега, он ловко перевязал ему голову носовым платком.

Лицо раненого просветлело от благодарности. Впрочем, Эд всегда был готов первым прийти на помощь. При этом, самый взрослый из всей компании, он никогда не подчеркивал своего превосходства.

— Его надо бы поскорее доставить домой, — посоветовал Гас, стоявший немного поодаль вместе со своими младшими сестренками Лотти и Лорой, которые в ужасе крепко прижались к нему.

— И Джилл тоже. Мне кажется, что у нее перелом позвоночника. Она вообще теперь не в состоянии двигаться! — столь неуместно-торжественным тоном провозгласила Молли Лу, будто испытывала радость оттого, что ее подопечная пострадала сильнее, чем Джек, пусть даже его рана и выглядела очень эффектно. Молли Лу обожала трагедии.

Жизнерадостное ее заявление вызвало новый поток рыданий у Сью и басовито-надсадный вой малыша Бу, который, собственно, и снискал себе это прозвище за способность в любой момент разразиться таким вот жутким ревом и столь же внезапно прервать его, не пролив ни единой слезинки.

— Это я во всем виноват, — расстроенно произнес Джек. — Не стоило мне позволять ей здесь кататься.

— Но ведь ты меня отговаривал, а я настояла на своем. И если я переломала все кости, так мне и надо. Не помогайте мне, пожалуйста. Позаботьтесь о Джеке. А меня оставьте здесь. Только этого я и заслуживаю — замерзнуть на улице и умереть с голоду. Я нехорошая, злая — поделом мне! — горестно выкрикнула несчастная Джилл, сгоравшая от беспросветного чувства вины.

— Не надо. Не надо говорить о том, кто прав, а кто виноват, — склонилась к ней Мэри. Она обожала смелую Джилл, всегда восхищалась ее решительностью и даже в мыслях не допускала, что та хоть в чем-то могла быть не права. — И конечно же, мы поможем тебе, — нежно поцеловав подругу в щеку, добавила она шепотом.

— О-о! Как раз вовремя! — первым заметил Гас на дороге сани, запряженные двумя быками. — Побегу остановлю повозку.

И, высвободившись из объятий сестер, он со всех ног кинулся вперед, ибо длинное его тело было наделено не только добрейшим сердцем, но и разумнейшей головой.

Заметив, кто правит санями, вся компания облегченно вздохнула. Мистер Грант, высокий и добродушный фермер, при виде несчастья, постигшего ребят, сам будучи отцом, тут же поинтересовался, как дела у Джека и Джилл.

— Ай-ай-ай! — покачал он заботливо головой. — Вот авария так авария. Место-то здесь опасное. Меня тоже однажды дернуло тут прокатиться, вот и сломал себе нос, — поднес он, смеясь, указательный палец к этой весьма массивной части своего круглого и румяного лица, которая была заметно искривлена из-за неправильно сросшегося перелома. — Ну да что это я разболтался? Нам поспешать с вами надо. Час поздний уже. Нужно поскорей бедолаг по домам развезти.

— Первой, пожалуйста, Джилл, — попросил его Эд. Истинный рыцарь, он успел уже снять пальто и расстелить его на дне саней с теми же изяществом и тщательностью, с которыми знаменитый сэр Рейли [2] некогда бросил свой бархатный плащ под ноги королевы Елизаветы, [3] чтобы та не испачкала туфли в грязи.

— Будет сделано, — кивнул мистер Грант. — Постараюсь перенести тебя, милая, так, — обратился он к Джилл, — чтобы тебе не было шибко больно.

Но сколь осторожно ни действовал этот заботливый человек, Джилл не удержалась от стона, стоило ему только взять ее на руки. Впрочем, она, закусив губу, немедленно смолкла, и дальнейший путь до саней перенесла со стойкостью маленького индейца. Иного она себе решительно не могла позволить, ведь на нее сейчас смотрели все мальчики. Вот пусть и убедятся, что она переносит боль не хуже любого из них. Правда, на глазах у нее выступили предательские слезы. Но тут ей помогло пальто Эда. Она зарыла в него лицо, и никто их не заметил, хотя к тому времени, как в сани рядом с ней уложили Джека, пальто успело изрядно пропитаться соленой влагой.

В скором времени унылая процессия тронулась в путь. Мистер Грант правил быками. Девочки шли по бокам от саней. А мальчики замыкали шествие, оставив на холме одного лишь Джо. С унылым видом стоя возле пролома в ограде, он размышлял о том, как ему следует поступить с обломками еще недавно прекрасных саней, носивших гордое название «Удар грома».

Впоследствии Джек и Джилл старались гнать от себя воспоминания о первой после несчастного случая ночи. Никогда прежде не приходилось им так тяжело. Все ранее пережитые ими горести и невзгоды были сущей безделицей по сравнению с тем валом физических и душевных мук, который настиг их тогда.

От мучений физических главным образом страдал Джек. Нога у него действительно оказалась сломана, и, пока доктор вправлял ему кость, он, как ни крепился, не смог сдержать криков, от которых уже почти взрослый Фрэнк, помогавший при операции, впал в состояние, близкое к обмороку. Рассеченная голова Джека тоже ужасно болела. Во время падения он получил сильные ушибы, так что теперь ощущал себя, от макушки до пальцев ног, сплошным саднящим синяком.

— Не переживай, скоро поправишься, — с большим оптимизмом объявил ему доктор Уиттинг.

— Значит, где-то через недельку мне можно будет встать? — Джек так обрадовался, что даже боль стал чувствовать меньше.

Но тут же выяснилось, что в понятие «скоро» ребята его возраста вкладывают совсем иной смысл, чем взрослые доктора.

— Через недельку?! Ну нет. Через двадцать один день, — откликнулся мистер Уиттинг. — И это еще «скоро». У взрослых кости срастаются полтора месяца. Будем по мере сил способствовать вашему выздоровлению, молодой человек, однако, прежде чем вздумаете в следующий раз откуда-нибудь падать, очень рекомендую сперва задуматься, не пострадают ли ваши кости, — добавил он, накладывая на поврежденные части тела Джека многочисленные повязки, отчего тому казалось, будто он превращается в несчастного цыпленка, подготовленного к запеканию в духовке. — Ну а теперь доброй ночи. Утром тебе станет лучше. Только запомни: джигу [4] не танцевать, — улыбнулся доктор и направился в соседний коттедж, где дожидалась осмотра Джилл.

На первый взгляд она пострадала гораздо меньше своего товарища по злосчастному спуску. И в ее присутствии доктор не выразил особого беспокойства.

— Надо пока полежать, а там видно будет, — бодрым тоном произнес он, выходя из комнаты девочки.

Однако, оставшись наедине с миссис Пэк, врач не стал таить от женщины свои опасения, так что та возвратилась к дочери с глазами, полными слез.

— Ой, мама, тебе совершенно не надо меня жалеть! — Джилл была невдомек истинная причина ее расстройства. — Это я во всем виновата! Он не хотел, а я заставила его съехать. Он разбился из-за меня. И теперь может умереть… Вам всем не любить меня надо, а ненавидеть. Только этого я и заслуживаю, — в отчаянии всхлипывала она, пока мать заботливо поправляла подушку под ее головой и растирала онемевшие руки и ноги дочери.

Острая боль, время от времени как иголками пронзавшая ее тело, начинала казаться Джилл сущим пустяком, стоило только девочке подумать о страданиях Джека, о которых им с миссис Пэк стало известно от одного из их соседей. Тот забежал к ним всего на минутку. Но на подробности не поскупился. И подробности эти были пугающими; воспаленное воображение Джилл дополнило их еще кое-какими деталями, отчего ее отчаяние и душевные муки достигли своего апогея.

Джеку вправляют ногу. Он корчится и кричит от невыносимой боли. Фрэнк стоит рядом. Лицо у него становится белым как простыня, ноги подкашиваются. Гас выводит Фрэнка во двор и сует его голову под струю воды из колонки, чтобы привести в чувство… Сцены эти, сменяя одна другую, настойчиво возникали пред мысленным взором Джилл. С каждой минутой состояние Джека представлялось ей все более серьезным и угрожающим его жизни.

— Полно, моя девочка, — старалась успокоить ее мама, сама едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. — Выпей лучше травяной настойки, которую прислала для тебя миссис Мино. Она превосходно согреет тебя, а то ты холодная как ледышка. Ну же, давай, — протянула она ей кружку с темно-коричневой жидкостью. — И постарайся уснуть.

— Мама Джека?! Настойку?! Для меня?! — воскликнула с горестным изумлением Джилл. — Но ведь я чуть не убила его! Нет, не могу я заснуть. И настойку пить не стану. Пусть лучше мне будет больно и холодно. Я хочу мучиться. Только так я смогу искупить вину. Если мне суждено все же снова выздороветь, я стану самой хорошей и доброй на свете. Вот увидишь! — И Джилл подтвердила свои слова столь решительным кивком, что слезы прыснули из ее глаз на подушку, словно капли дождя.

— В таком случае тебе лучше начать немедленно. Из кровати-то ты, боюсь, теперь встанешь не скоро, — вздохнула мама.

— Я сильно разбилась, мама?

— Боюсь, что так, милая.

— Тогда я рада. Очень надеюсь, что доктор не ошибается. Мне обязательно должно быть хуже, чем Джеку. Я буду стойко переносить свое состояние. А хорошей начну становиться прямо сейчас. Спой мне, пожалуйста, мамочка, и я постараюсь заснуть, чтобы ты хоть чуть-чуть была мной довольна.

Она с небывалой для себя кротостью устроила поудобнее голову на подушке, закрыла глаза и, прежде чем мама успела допеть до конца мелодичную старинную балладу, погрузилась в глубокий сон, крепко сжимая в руке ярко-красную варежку, подаренную ей Джеком.

Миссис Пэк еще долго сидела возле постели дочери, гадая, сможет ли та окончательно поправиться и сбудутся ли теперь надежды, которые она связывала с единственной дочерью. Миссис Пэк была англичанкой, а муж ее, отец Джилл, — канадцем французского происхождения. В Канаде они все трое и жили, пока он не умер, после чего миссис Пэк, знававшей лучшие времена, пришлось перебраться в Америку, где их с Джилл обителью стал крохотный коттедж, построенный в непосредственной близости от большого и роскошного дома миссис Мино, возвышавшимся тут же, за рядом часто посаженных туй.

Выпавшую на ее долю нужду миссис Пэк переносила стоически, разве что сделалась куда более грустной и молчаливой, чем в годы семейного счастья и благополучия. В жизни у нее теперь была одна цель: вырастить Дженни и дать ей образование, благодаря которому ее дорогая дочь сможет занять достойное положение в обществе. Ради этого миссис Пэк, не жалея сил, бралась за любую подвернувшуюся работу: шила, выхаживала больных, работала на фабрике.

И вот из-за злосчастной аварии все ее планы на будущее дочери, похоже, пошли прахом. Глаза миссис Пэк опять заблестели от слез. Неужели отныне ей больше не придется испытывать гордость за дочку и радоваться тому, что из года в год ее Дженни, как и прежде, будет получать наивысшие в классе баллы по всем предметам? Слезы горечи и обиды уже лились по щекам бедной женщины, когда взгляд ее упал на окно, сквозь которое в комнату проникал яркий луч света, льющийся из соседнего дома. «Или, благодаря Небесам, все еще обойдется?» — затеплилась надежда в душе миссис Пэк. Там, в большом доме Мино, жили друзья, и она знала, что они не оставят их с Дженни без помощи и поддержки.

— Да, да, Дженни, все будет хорошо, — прошептала она едва слышно над спящей глубоким сном девочкой.

А тем временем в доме их соседей разворачивалась своя драма, и другая мать, взволнованная ничуть не менее, чем миссис Пэк, сидела у постели своего младшего отпрыска. Впрочем, она относилась к тем редким натурам, которые наделены даром встречать несчастья не только с огромной стойкостью, но и вполне философски, тем самым на личном примере доказывая окружающим непреложность истины, что, во-первых, нет худа без добра, а во-вторых, что невзгоды и неприятности могут подстерегать на пути даже самых благополучных из нас, а потому следует быть к ним готовыми.

Час за часом Джек проводил в кровати без сна. Щеки его горели, голова раскалывалась от пульсирующей боли, сломанная нога тоже приносила сильные и весьма неприятные ощущения. Ему дали принять обезболивающее средство, но оно пока еще не подействовало. Ожидая, когда боль хоть немного утихнет, он отвлекал себя попытками угадать, кто в данный момент к ним пришел, а кто, попрощавшись, уходит. Поток посетителей не прекращался на протяжении всего вечера. Некоторые из них деликатно звонили в парадную дверь, другие с тихой таинственностью стучались в заднюю. Весть о несчастном случае уже облетела весь городок, обрастая от дома к дому все новыми, сколь пугающими, столь и животрепещущими, подробностями. К восьми вечера большинство местных жителей уже с уверенностью утверждали, будто бы Джек сломал себе обе ноги, раскроил череп и лежит сейчас при смерти, в то время как дела Джилл обстояли и того хуже. Надо ли удивляться, что возле обоих домов столпились многочисленные приятели и соседи пострадавших, жаждавшие предложить свою помощь и поддержку их родственникам.

Звонки в парадную дверь повторялись с такой частотой, что в результате Фрэнк не выдержал и подвязал колокольчик, а на светящееся окно прикрепил записку, которая призывала всех визитеров заходить в дом через черный ход.

Когда беспрерывный трезвон угомонился, до спальни Джека на втором этаже стали отчетливо доноситься звуки рояля. Это Эд тихонько играл в гостиной, надеясь, что музыка успокоит раненого и хоть чуть-чуть отвлечет его от боли. Так и случилось на самом деле, но еще больше, чем музыка, Джека вдохновлял тот факт, что этот блестящий молодой человек, можно сказать король среди сверстников, дарит ему, несмотря на большую разницу в возрасте, искреннюю дружбу. Не снисходительную, а дружбу на равных. Вот и сегодня Эд уже много часов провел вместе с Гасом в их доме, оказывая посильную помощь и ему, Джеку, и его маме, и Фрэнку…

— Ну, тебе стало полегче? — склонилась миссис Мино над сыном, когда тот, прислушиваясь к мелодичным пассажам, откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Да не сказал бы, — честно признался он. — Но под музыку я словно забываю о боли. Старина Эд играет мои самые любимые мелодии. Это так приятно. Как же он переживает за меня, мама!

— За тебя все переживают, — заверила сына миссис Мино. — Фрэнк не в состоянии говорить о том, что с тобой случилось, до того расстроен. Гас даже отказался сходить домой попить чаю. Считает, что должен находиться здесь, если вдруг зачем-то нам понадобится. А Джо принес обломки твоих бедных санок. «Не хочу, — говорит, — чтобы кто-то чужой их присвоил. Да и Джеку, вероятно, захочется их оставить на память».

Джек коротко хохотнул и тут же ойкнул от боли, но все же весело произнес:

— Джо хотел сам на них прокатиться, а я не позволил: боялся, что он их сломает. Думаю, у него это вряд ли бы получилось лучше, чем у меня. Обломки «Удара грома» — не слишком приятный для меня сувенир. Хотя я уверен, что наше падение выглядело впечатляюще. Грандиозная катастрофа. Жаль, ты не видела этого, мама.

— Вот уж уволь! — воскликнула та. — Страшно представить себе, как ты кубарем катишься с этого кошмарного склона. Умоляю, никогда больше не повторяй подобных экспериментов.

— Не волнуйся, — улыбнулся Джек. — В ближайшее время мне не придется кататься. С какого бы то ни было склона, даже самого безопасного. Но если серьезно, то я и сам теперь понимаю: спускаться на санках вниз с этой жуткой ухабистой кручи было настоящим идиотизмом с моей стороны. Но знаешь, ведь иногда риск так и манит, — добавил он хмуро, ни словом, однако, не упомянув о том, что сумасбродная идея принадлежала не ему, а Джилл.

Мать улыбнулась, гордясь в душе благородством сына. Джилл-то ей честно во всем призналась, пока ее несли из саней к коттеджу.

— Безумие рисковать собой понапрасну, Джек, — покачала головой миссис Мино. — Надеюсь, ты убедился в этом. Тебе следует научиться тверже отстаивать свою точку зрения. Это поможет Джилл обуздать собственное упрямство, а нам — избежать множества испытаний в будущем.

— Я учту это, мам. Терпеть не могу пререкаться и что-то доказывать, но, видимо, иногда надо так делать. Сказал бы ей твердо «нет» — и мы избежали бы кучи проблем. Вообще-то, я пытался, но она настаивала. Бедная Джилл! Мама, ей очень плохо?

— Ну, особенных болей у нее нет, и мы все надеемся, что она не слишком сильно пострадала. Впрочем, завтра я уточню, как у нее дела, — постаралась как можно бодрее ответить миссис Мино.

— Жалко, что Джилл приходится поправляться не в такой же прекрасной комнате, как эта. В их-то коттедже не слишком уютно. — Джек окинул взглядом просторное, прекрасно обставленное и теплое помещение, где даже сейчас, насколько это было возможно в его состоянии, он чувствовал себя хорошо и комфортно. Теплые тона мебели. Яркие ситцевые занавески на окнах.

Пол устлан мягким, матово-розового оттенка ковром. Кресла и стулья удобны и мягки. В камине с веселым треском и гулом пляшут оранжевые языки жаркого пламени.

— Не беспокойся. Я прослежу, чтобы Дженни ни в чем не нуждалась, — ответила миссис Мино. — А ты постарайся поскорее заснуть. Это сейчас важнее всего. — И она приложила прохладные ладони к его разгоряченным щекам.

Он послушно закрыл глаза и стал слушать, как Фрэнк с Эдом, будто уловив настроение своего друга, запели внизу «Милую радость мою», [5] стараясь, сколько можно, умерить свои грубоватые голоса, так чтобы гимн более походил на колыбельную. Джек затих, и его матери показалось было, будто ее сын заснул, и тут по раскрасневшимся щекам мальчика скатились две слезинки.

— Что с тобой, мой мальчик? — встрепенулась миссис Мино, ощутив, что ладони ее оросила влага.

Джек распахнул голубые глаза, улыбнулся и со смущением произнес:

— Да вот видишь, какой я слабак. Все так добры ко мне — вот я и раскис хуже лапши в бульоне.

— Нет, это не слабость, — пылко принялась возражать ему миссис Мино. — Ты просто впервые осознал, насколько тебя все любят. В этом и кроется положительная сторона несчастий: только когда они к нам приходят, мы начинаем отчетливо понимать, на какое участие и доброту оказываются способны наши истинные друзья и как просто при случае нам самим протянуть им руку помощи. Всегда помни об этом, пожалуйста, мой дорогой.

— Ну, забыть мне вряд ли удастся теперь, когда я узнал, как это прекрасно, — прошептал Джек. — Да и ты в случае чего напомнишь. Поцелуй меня на прощание, мам, и, как говорит в таких случаях Джилл миссис Пэк, я стану совсем хорошим и быстро засну. Спокойной ночи.

Золотистая его голова уютно устроилась на материнской ладони, он закрыл глаза и затих. Фрэнк с Эдом по-прежнему продолжали петь внизу. Джек с удовольствием слушал их, пока, убаюканный пением своих друзей, не провалился в глубокий сон — самое эффективное средство от всевозможных страданий и болезней, каким только обладает матушка-природа.

Следующие дни проходили для Джека и Джилл без особенных изменений. Спасительный сон сменялся невеселым пробуждением, с которым к ним снова возвращались физическая боль и мрачные мысли о том, что они, по всей вероятности, на несколько месяцев вперед лишены и походов в школу, и развлечений, и даже просто возможности покинуть кровати. Примириться с этим было очень трудно, и потому они торопились поскорее вновь погрузиться в забытье.

А городок тем временем продолжал тревожиться об их участи. Первое, о чем спрашивали люди друг друга при встрече: «Ну как там Джек? А вы не заходили еще к Джилл? Не знаете, им уже лучше?» Юные, взрослые, пожилые — все жаждали новостей о здоровье раненых, которых представители старшего поколения именовали теперь не иначе как несчастными страдальцами.

Впрочем, в возрасте Джека и Джилл организмы крепки, а души податливы. Не прошло еще и недели, как оба начали постепенно выздоравливать и приспосабливаться к новым для себя обстоятельствам, весьма осложнив этим жизнь домашних, которые изо всех сил стремились развлечь своих лежачих пациентов.

Успешней всего нелегкая эта задача была решена в палате номер один, как прозвала миссис Мино комнату, где лежал Джек, представление о которой я и хочу вам дать прямо сейчас. Ведь она станет сценой, где развернется множество увлекательнейших и знаменательных событий.

Каждый из братьев Мино обустроил свое жилище в соответствии с собственными склонностями и увлечениями. Комната Фрэнка была полна книг, географических карт, разнообразных механизмов, химических реактивов. На стенах вместо картин висели изображения геометрических фигур и какие-то мудреные схемы, напоминающие хитросплетения паутины. Читал он обычно в большом мягком кресле, задрав ноги выше головы. Рядом с креслом всегда находилась корзина с яблоками, чтобы в любой момент дня и ночи ими можно было перекусить. А главным украшением письменного стола являлась огромная чернильница, в которой одновременно купало перья несколько ручек.

Если Фрэнк увлекался изобретательством и науками, собираясь продолжить образование в колледже, то Джек куда больше тяготел к спорту и, чтобы освоить как следует те его виды, которые так вдохновляли и радовали юную его душу, он старался упорными ежедневными упражнениями придать телу как можно больше силы, ловкости и выносливости. Сейчас его комната, как уже говорилось, выглядела очень уютной, однако в теплые месяцы года она превращалась в подобие спортивного зала. С кресел снимались мягкие подушки. Пол освобождался от ковра, а окна — от занавесок. С кровати убирали матрас, чтобы она стала жесткой. В качестве украшений здесь оставались гантели, стеки для верховой езды, бейсбольные биты, удочки, коньки, боксерские перчатки, большая жестяная ванна, которая наполнялась для нашего героя холодной водой, и маленькая библиотека, составленная в основном из книг о спортивных играх, лошадях, здоровом образе жизни, охоте и путешествиях.

С наступлением холодов, когда в комнате вновь появлялись все столь решительно вынесенные на лето предметы, Джек позволял себе немного расслабиться: смягчал суровый режим тренировок; вместо овсяной каши, предписанной рекомендациями по здоровому образу жизни, изредка съедал гречишную булку; отказывался от ледяной ванны, если температура на улице падала ниже нуля, а пробежки по улице заменял вечерними танцами.

Теперь же все столь любимые им занятия отодвигались от него на неопределенное время, он стал пленником в своей комнате. Лежа на мягкой кровати. В праздности. Окруженный роскошью и любящими родными, которые были готовы исполнить любое его желание. Со смесью иронии и меланхолии он наблюдал, как спартанская простота вытесняется из его жилища комфортом. Здесь появился удобный диванчик с мягкими подушками. На нем в данный момент возлежал Фрэнк, укрытый, словно пледом, плотным слоем книг, прочитать которые ему было нужно для сочинения по истории паровых двигателей. Немного поодаль расположился накрытый крахмальной скатертью стол, ломившийся от разнообразных вкусностей, и все они источали столь аппетитные ароматы, что перед ними едва ли смогли бы устоять даже самые стойкие приверженцы принципов умеренности и воздержания. На каминной полке в многочисленных вазах благоухали цветы, присланные Джеку встревоженными юными леди в знак сочувствия и любви. На постели же Джека скопилось множество легкомысленных романов и иллюстрированных журналов, среди которых он и лежал под далеким от аскетизма ситцевым балдахином, как раненый воин в палатке.

Любимые спортивные снаряды Джека сложили в жестяную ванну и вынесли за дверь. Сваленное как попало, оно всем своим видом говорило, что лучшие его деньки позади. И когда кто-то случайно оставил дверь приоткрытой, герой наш, узрев эту печальную картину, едва не исторг горестный стон. Он бы и застонал, не упади его взгляд в это время на маму.

Миссис Мино, сидя подле его кровати, скручивала бинты. Рядом с ней находилась корзинка с пластырями и всем прочим необходимым для перевязок. Именно в этот момент Джеку впервые в жизни открылось, сколько же нужно отваги и силы, чтобы вот так, как мама, сутками, почти без сна, дежурить возле постели больного, стараясь не причинять ему боли при перевязках, ободряя, сочувствуя, да к тому же еще развлекая. Силы, которой наделена его мама, не обретешь никакими спортивными упражнениями, потому что исходит она не из натренированных мышц, а из щедрой и чуткой души. Вот и он, Джек, постарается стать таким. Отныне он не поморщится даже и уж тем более не закричит, когда его будет осматривать доктор.

— Мама, я уже вполне хорошо себя чувствую, — произнес он веселым тоном. — Пойди отдохни хоть немного. А если мне что-нибудь понадобится, попрошу Фрэнка. Он все равно лежит на диване без дела, лентяй. — Джек вполне искренне считал занятия старшего брата чем-то совершенно никчемным.

Миссис Мино какое-то время сопротивлялась, но в результате сыновья совместными усилиями уговорили ее, и она ушла к себе, напоследок дав наставление Фрэнку соблюдать тишину, если вдруг «милый наш мальчик» заснет, и постараться его развлечь, если он будет бодрствовать.

В намерения миссис Мино отнюдь не входило отсутствовать долго. Она просто хотела прилечь минут на тридцать, однако за последние дни так вымоталась, что, едва опустив голову на подушку, заснула на целых три часа. «Милый мальчик», не в пример ей, остался бодрым и энергичным, что вынуждало Фрэнка целиком и полностью сосредоточиться на его раненой персоне.

— Давай-ка я тебе почитаю, — предложил он, понадеявшись, что сможет увлечь брата своими занятиями и таким образом, развлекая его, продолжить изучение паровых двигателей. — Ты только глянь, какие здесь потрясающие картинки и схемы. Поражают до глубины души, — с интригующим видом продемонстрировал он Джеку одну из толстенных книг.

Тот, скользнув по раскрытым страницам ленивым взглядом, только скривился.

— Не надо мне твоих топок и бойлеров. Я и от более увлекательного чтения уже устал, — покосился Джек на недочитанный роман, вместе с героями которого преследовал белых бизонов, [6] пока это ему вконец не наскучило. — Неужели ты не можешь придумать что-то поинтереснее?

Старший брат, тяжело вздохнув, вылез из-под своих книг и потянулся к колоде карт.

— Ну, хочешь, в криббедж [7] или юкер [8] сыграем?

— Скукота. Надоело, — лениво махнул рукой Джек. — Да и какая игра, если нас только двое. Все ребята сейчас еще в школе. Сидят на уроках. Эх, вот бы они сегодня зашли ко мне, — мечтательно выдохнул он. — Доктор уже разрешил меня навещать.

— Как только увижусь с ними, обязательно позову их, — сказал Фрэнк. Он прекрасно понимал, как тяжело общительному и подвижному Джеку целыми днями лежать в кровати, не имея возможности перекинуться словом с друзьями.

— Вот если бы у меня был, например, телеграф или телефон, мы бы с Джилл тогда посылали по нему друг другу весточки и узнавали, как у каждого из нас идут дела, — с тоской о несбыточном произнес Джек.

— Могу сделать и то и другое, — оживился вдруг старший брат. — Выбирай, чего тебе больше хочется, — добавил он с таким видом, будто осуществление подобных задач не представляло для него никакой сложности.

— Ты серьезно? — не верилось Джеку.

— Ну да, — кивнул Фрэнк. — Начнем все-таки с телеграфа, пожалуй, — выбрал он то, что наверняка знал, как сделать.

— Давай. Джилл эта идея тоже понравится. Уверен, что она ждет от меня вестей.

— Есть только одна проблема — мне придется ненадолго оставить тебя одного, чтобы повозиться с веревками, — забеспокоился ответственный Фрэнк, зная, что брат сейчас целиком и полностью вверен его заботам.

— Да ерунда! Я спокойно побуду один, — возразил ему Джек. — А если мне что-нибудь понадобится, стукну по полу, и Энн моментально мне это принесет.

— Ага. И своим стуком разбудишь маму, — покачал головой брат. — Могу посоветовать тебе способ гораздо лучший.

С этими словами хитроумный изобретатель, можно сказать начинающий Эдисон, [9] крепко-накрепко привязал к концу удочки кочергу. Вышел длиннющий крюк.

— Им ты дотянешься до всего, что находится в комнате, и тебе не потребуется никого звать. Попробуй-ка, проверим, как эта штука работает.

Первые же испытания доказали: конструкция Фрэнка действует, и даже с большим размахом, чем хотелось бы. При попытке достать со стола носовой платок Джек едва не сорвал целиком всю скатерть. Подняв же удочку к полке, чтобы взять с нее книгу, он лишь чудом не снял крюком скальп с брата. А когда Джек попробовал задернуть на окне занавески, то разбил стекло.

— Крюк слишком длинный, у меня не получается им управлять, — с хохотом резюмировал Джек, когда в итоге удочка с кочергой напрочь запуталась в складках балдахина и тот едва не рухнул ему на голову вместе с кольцом, на котором держался.

— М-да. Пожалуй, вышло как-то не очень, — смущенно пробормотал начинающий инженер. — Ладно. Используй его только в самом крайнем случае. Ну, если тебе уж что-то совсем позарез понадобится, пока я не вернусь. А насчет стекла не волнуйся. Ты сделал с ним именно то, что нам и нужно. Теперь я протяну сквозь образовавшееся отверстие веревку для телеграфа. Лежи спокойно. Через десять минут все уже заработает.

И Фрэнк, очень довольный собой, выбежал из комнаты, а Джек, оставшись один, тут же принялся за письмо, которое намеревался отправить Джилл, как только брат справится со своей задачей.

— И кто это там так мечется? — с любопытством спросила мисс Хопкинс, самая старая из служанок в доме, глядя в окно, выходящее на коттедж. — То ли рыжая курица, то ли мальчишки змея запускают?

На самом деле у густой изгороди из туй суетился Фрэнк. Первым делом он прорубил в ней с помощью маленького топорика свободное пространство, затем пропустил сквозь него бельевую веревку, один конец ее закрепил в доме, а второй — где-то в коттедже Пэков. Вскоре на ней повисла маленькая корзинка с крышкой, которую можно было перемещать между двумя домами, если потянуть за одну из более тонких веревок, привязанных к центральной бельевой.

— Что и требовалось доказать. — Подвигав из стороны в сторону легко скользящую корзинку, Фрэнк, крайне довольный результатами своей деятельности, победно просвистел мелодию марша «Да здравствует Колумбия». [10]

— Ой, ну и дела-а! Горемыки-то наши, — продолжала стоять у окна мисс Хопкинс, — вот ведь даром что все перебитые-переломанные, а снова уже шалят!

Таинственная корзинка заметалась тем временем от дома к дому, и, если бы только старая служанка знала, какие послания переносит этот Великий международный телеграф, у нее наверняка бы от хохота слетели очки с носа.

Первым делом в коттедж отправилось письмо Джека вместе с большим апельсином.

Корзинка отсутствовала пятнадцать минут, а затем возвратилась. Фрэнк, глянув внутрь, изумленно присвистнул и протянул брату все тот же апельсин.

— И больше ничего? — изумился Джек.

— Ничего, — кивнул Фрэнк.

— Она что, с ума сошла?

Но не успел Джек это произнести, как кожура апельсина вдруг раскрылась в его руке и из нее выпали письмо, две желейные конфетки и очень смешная сова: на скорлупе арахисового ореха с черенком в виде клюва Джилл нарисовала глаза птицы и приклеила две соломинки, изображавшие ее ноги. Оба брата расхохотались. Сходство птички-ореха с доктором Уиттингом было разительным.

— Ох уж эта Джилл! — выговорил сквозь смех Джек. — Уверен: она не перестанет шутить, даже если окажется при смерти. Ну-ка посмотрим, что она написала мне.

И, развернув небольшой квадратик бумаги, он прочел вслух:

Джек немедля отправил по телеграфу книжку «Дикие животные Азии и Африки» и порцию желе, которое в процессе транспортировки перевернулось, нанеся кое-какой ущерб диким зверям целых двух континентов. Ответ не замедлил последовать. С ним Джек получил от подруги крохотного котенка, который после извлечения его из корзинки начал громко шипеть и царапаться. Джек было собрался с такой же оперативностью переправить ей толстого белого кролика, и они с Фрэнком уже раздумывали, влезет ли тот в корзину, когда их отвлек громкий свист с улицы.

— Это ребята, — сказал Фрэнк, выглянув в окно. — Хочешь их видеть?

— Еще бы! — мигом отвлекся от своего замысла младший брат, избавляя тем самым Джилл от обременительного подарка. — Зови их скорее!

Котенок был оперативно переправлен с кровати на пол. Джеку совсем не хотелось, чтобы друзья решили, будто он занят здесь девичьими забавами с домашними зверушками.

Входная дверь грохнула, лестница огласилась топотом ног, и три существа мужского пола, переступив порог комнаты Джека, вежливыми и тихими голосами изрекли то самое слово, которое произносят при встрече мальчики во всем мире:

— Привет!

— Привет! Заходите! Как же я рад вас видеть! — ликуя, воскликнул Джек, сильно взмахнув при этом руками, будто собирался взлететь.

— Как ты, старина?

— Нога сильно болит?

— Мистер Фипс сказал, что тебе придется заплатить за сломанную ограду!

Выпалив это наперебой, юные джентльмены с жизнерадостными улыбками расселись на стульях возле кровати Джека, и взгляды их, как по команде, приковал стол со множеством яств — зрелище чересчур притягательное для вечно голодных мальчиков, чтобы помнить об этикете, который, как всем известно, предписывает, придя в гости, не проявлять повышенного интереса к еде и тем более не набрасываться на нее.

— Налетайте, не стесняйтесь, — подбодрил их Джек. — Все милые старые леди нашего городка ежедневно присылают мне лакомства. Даже если я начну есть не переставая, с утра до ночи, мне с такой уймой еды все равно не справиться. Ну же, скорей. Помогите мне. Съешьте как можно больше. Фрэнк, тащи сюда пончики, торты, желе, и начнем пировать.

Сказано — сделано. Гас занялся тортом, Джо — пончиками, Эд уписывал за обе щеки желе, затем все переключились на итальянские сливки, а следом за ними опустошили емкости с заварным кремом, фруктами и вафлями, впрочем, это прошло столь незаметно и ненавязчиво, что, наверное, и не стоит упоминания.

— Завтра жду вас на второй раунд, джентльмены, — с удовольствием обозрел опустевший стол радушный хозяин. — Бесплатные обеды от Джека Мино ровно в пять пополудни. Ежедневно, вплоть до полного выздоровления. Ну а теперь, друзья, расскажите мне новости.

Следующие полчаса все три языка пришедших к Джеку в гости ребят работали со скоростью и энергией паровой мельницы. Возможно, беседа продлилась бы дольше, не прерви ее резкий звонок колокольчика, возвестивший о том, что Международный телеграф снова заработал.

— Это Джилл. Загляни-ка в корзинку, Фрэнк.

Времени, пока тот извлекал послание, оказалось для Джека достаточно, чтобы поведать гостям о феноменальном изобретении брата. Друзья в ответ разразились восторженными восклицаниями, градус которых только возрос, когда корзинка на их глазах опять ушла в коттедж и почти тут же вернулась с новым подарком от Джилл. Это был картонный Джек-попрыгунчик на ниточках. Сходство его со всамделишным Джеком весьма остроумно подчеркивала старательно обмотанная ватой нога. К фигурке прилагался завернутый в плотную коричневую бумагу огромный круглый леденец домашнего производства и записка:

— А давайте каждый из нас прямо сейчас напишет ей по письму, и мы их сразу отправим, — возникла идея у Джека.

На свет тут же были извлечены ручки, чернильницы и бумага. Фрэнк зажег лампу. И вся компания принялась за дело. Письма у мальчиков вышли очень разными.

Фрэнк нарисовал динамичную сцену аварии. На рисунке, словно брызги, разлетались в стороны обломки ограды; Джек сидел на дороге с распухшей, словно воздушный шар, головой; Джилл была изображена разломленной на две половины, а окружавшие их ребята были наделены хоть и карикатурными, но вполне узнаваемыми чертами. Гас с длинными, как у аиста, ногами. Молли Лу с волосами чуть не до самых плеч. Крошка Бу с огромным разинутым ртом, из которого сыпались облака воплей. Рядом стояли сани. Запряженные в них быки вышли особенно выразительными, и рога у них разветвлялись, как у оленей. Хорошо получился и мистер Грант. Патриархальная борода его развевалась на ветру, а сани, в которые он укладывал Джилл, с огромными красными варежками на оглоблях, напоминали погребальный костер.

— Ну ты и мастер! Тебе надо стать художником. Джо у тебя прямо вылитый. Сидит на ограде, взъерошенный, словно замерзший воробей, и клякса под носом, видимо, чтобы показать, что он у него аж посинел от холода, — выставляя карикатуру на всеобщее обозрение, восхитился Гас.

— Расчирикался, папочка. Я лично предпочитаю лучше иметь такой нос, чем ноги, как у кузнечика, — парировал Джо, не понимая, почему все вдруг, повернувшись к нему, громко захохотали. Пока писал письмо, он и впрямь ухитрился посадить на лицо кляксу.

Когда приступ веселья немного поутих, мальчики стали один за другим оглашать свои послания к заточенной в неволе леди:

Списав добрую половину фраз из пособия под заголовком «Желающим выражать свои мысли в письмах изящно и элегантно», [12] Джо был совершенно уверен, что произведет на Джилл неизгладимое впечатление, и с гордостью зачитал получившийся текст друзьям.

— Ну а теперь, Джек, скорее читай свое письмо, и отправляем, а то нам пора уходить, — поторопил радушного хозяина Гас, видя, что Фрэнк уже сложил остальные послания в корзинку, и по звону посуды, доносившемуся снизу, определяя, что близится время пятичасового чая, к которому все ребята должны были разойтись по домам.

— Не буду читать. Оно личное, — решительно отказался Джек и так поспешно спрятал письмо в конверт, что всем стало ясно: он не желает показывать его никому, кроме Джилл.

Вероятно, этим дело и завершилось бы, не забудь Джек про черновик, который он запихнул под подушку столь небрежно, что часть его осталась видна. Им-то и ухитрился завладеть Джо, когда все остальные ребята увлеченно следили за работой Международного телеграфа, и, прежде чем кто-либо успел остановить его, прочитал громким голосом:

— Ну и разнюнился ты тут без нас! — с издевательским хохотком воскликнул Джо. — Превратился в кисейную барышню прямо. Сплошные сопли и нюни.

Остальные тоже принялись было смеяться, но, едва взглянув на Джека, умолкли. Побелев от гнева, он вдруг с силой метнул в обидчика подушку, но промахнулся. Снаряд пролетел мимо цели, едва не угодив в вошедшую в комнату миссис Мино.

— Ну-ка задержитесь и объясните, в чем дело, — строгим голосом приказала она гостям, которые при ее появлении бросились к лестнице, причем Джо развил такую скорость, что наверняка кубарем скатился бы с лестницы.

Компания замерла, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Да просто чуток подразнили Джека, — принялся вместо гостей объяснять ситуацию Фрэнк. — Не сердись, старина, — повернулся он к брату. — Джо не хотел ничего плохого. Письмо ведь и впрямь получилось слишком сентиментальным.

И пока он говорил, гости потихонечку улизнули.

— Я ведь просила тебя, — серьезно поглядела на старшего сына миссис Мино. — Джеку нужен покой. Эти шумные мальчишки чересчур для него утомительны. Не следовало мне оставлять его на тебя. — Она попыталась погладить Джека по золотистой голове, но тот так плотно забился под одеяло, что на поверхности осталось лишь его покрасневшее ухо.

— Да он, наоборот, очень им обрадовался, — возразил Фрэнк. — Все шло замечательно, пока Джо не начал высмеивать его письмо к Джилл. Ну вот! — Он подбежал к окну, за которым послышался шум. — Так я и знал, что Гас с Эдом не спустят Джо его выходку.

Сдавленные крики и шум доносились с улицы отчетливее прежнего. Красное ухо их тоже услышало, и, вынырнув из-под одеяла, Джек с любопытством осведомился:

— Что они делают с ним, а, Фрэнк?

— Купают в сугробе. А до этого, видно, как только выбежали от нас, изрядно ему наподдали, иначе бы он так громко не выл.

— Ну, в общем-то поделом, — бросил сумрачно Джек, но тут же громко расхохотался и, живо представив себе, как в рот и ноздри Джо набивается все больше снега, скороговоркой добавил: — Сбегай останови их, Фрэнк. Скорее! Скорее! А то Гас со своей дикой силищей так иногда разойдется. К тому же я правда уже не сержусь. Просто передай Джо, что с его стороны это было подло.

Фрэнк убежал.

Тем временем служанка принесла на подносе чай, потягивая который Джек рассказал маме, что случилось в ее отсутствие.

— Это вовсе не глупо, не стыдно и не смешно, что Джилл мне так нравится, — сердито стуча чайной ложкой по блюдцу, резюмировал он. — И письмо я отправил ей такое, как нужно.

— Да. И уверена, оно ее очень поддержит, — кивнула с улыбкой мама. — Я лично предпочитаю, чтобы ты дружил с ней, а не с этими грубыми мальчишками. Во всяком случае, пока не сможешь за себя постоять.

— Вот уж насчет постоять за себя будь спокойна! — Джек гордо выпятил грудь и так энергично принялся закатывать рукава рубашки для демонстрации рельефных мышц на руках, что едва не сбил с кровати поднос. — Видишь, какой я сильный! В любой момент могу сам врезать Джо. Да будь я на ногах, он и пикнуть бы не осмелился! Но ведь я же лежу. Вот Джо и воспользовался моментом. А это подло. Ну-ну! Пусть только попробует снова!

Джек настолько расхорохорился, что миссис Мино, вероятно, расхохоталась бы, не прерви вдруг героический монолог сына громкий звон колокольчика.

— Это Джилл! — мигом переключился Джек. — Мама, взгляни скорей, что в корзинке!

Там оказался длиннющий колпак из красной фланели. Девочка сшила его себе для рождественского спектакля, но, так как из-за болезни не могла в нем участвовать, решила отправить этот смешной предмет Джеку вместе с таким стихотворным посланием:

— Ну и Джилл! — громко хлопнул в ладоши Джек. — Как же у нее ловко всегда стихи получаются! Она их часто по разным поводам сочиняет, и всегда они такие смешные! Будь здесь сейчас Джо, лопнул бы от зависти. Ему в жизни не сочинить ничего похожего, сколько ни старайся. Надо скорее послать Джилл что-нибудь вкусное к чаю. Она ведь уже ненавидит эту свою жидкую кашу.

Спустя несколько минут Международный телеграф совершил последнее на этот вечер отправление, доставив Джилл яблоко, печенье и теплую булочку.

В палате номер два дела обстояли совсем невесело. Миссис Пэк была занята до предела, времени на развлечение больной дочери у нее почти не оставалось, так что Джилл могла рассчитывать только на саму себя. Конечно, к ней забегали девочки из школы, однако визиты их были столь мимолетны, что почти не могли повлиять на атмосферу гнетущего одиночества и тоски, которая неизбежно начинает давить на человека, оказавшегося на неопределенное время прикованным к постели. И чем более человек этот от природы общителен и энергичен, тем тяжелее ему переносить сложившиеся обстоятельства. А ведь Джилл была именно такой.

К счастью, ее спасало живое воображение, и девочка часы напролет занимала себя вымышленными историями, в которых она, пусть даже только в своих фантазиях, неизменно оказывалась среди множества друзей и была деятельна и подвижна. Эти фантазии помогали Джилл скрашивать ее одинокие монотонные дни, но как же ей хотелось встать с постели на самом деле! Время от времени она пыталась приподняться и сесть на кровати, но от любого, даже самого незначительного движения тело девочки пронзала острая боль, вынуждавшая ее вновь лечь на спину. Часто навещавший ее доктор Уиттинг держался при встрече с ней и ее мамой довольно весело, и хотя он разговаривал с ними тоном, исполненным оптимизма, однако во взгляде его читалась постоянная тревога, отчего Джилл, хоть и не догадывалась об истинных для себя последствиях катастрофы, после его посещений неизбежно погружалась в мрачное настроение, а миссис Пэк все сильнее терзалась от мысли, что ее дорогая дочь может навсегда остаться калекой.

Телеграф стал для Джилл настоящим событием. Ведь с его помощью у двух раненых ребят появилась возможность не только постоянно обмениваться новостями, но и пересылать друг другу самые разнообразные предметы, если только размер их не превышал возможностей корзинки. Поэтому первое время колокольчики в обоих домах звенели почти не смолкая, с утра и до самой ночи. Увы, с течением времени новостей как у Джилл, так и у Джека становилось все меньше, да и откуда им, собственно, было взяться у двух пленников, заточенных в четырех стенах, если друзья, занятые учебой в школе, могли заходить к ним лишь изредка и очень ненадолго, а события их собственных жизней в основном ограничивались сводками о здоровье. Вот так и вышло, что замечательное изобретение Фрэнка, утратив свою новизну, вскоре перестало их развлекать и колокольчик день ото дня звонил все реже и реже.

Джеку было легче. Его все-таки, как только могли, старались развлечь и мама, и Фрэнк. Джилл же просто не знала, куда деваться от скуки, и ее постепенно охватывали тоска и нервозность. Читать надоело. Игрушки приелись. И даже маленькие посылки от Джека уже почти не приносили ей радости.

— Боюсь, мэм, как бы она себя вовсе не довела до какой-нибудь лихорадки, — шепотом, чтобы слова ее не услышала дочь, произнесла однажды миссис Пэк, испытывая необходимость поделиться своей тревогой с миссис Мино, которая старалась как можно чаще наведываться к соседям. — Я в полном отчаянии. Ума не приложу, как мне быть. Раньше Джилл вовсе не обращала внимания на всякие мелочи, а теперь любая совершеннейшая ерунда может довести ее чуть не до слез. Вот, например, обои на стене — там, где ее кровать стоит. Вполне вроде приличные. Но ей вдруг взбрело в голову, что крапинки на них похожи на пауков, которые норовят заползти к ней в кровать. Как посмотрит на стену, ее трясти начинает. А у нас нет второй комнаты. И на новые обои я сейчас денег не наскребу. Бедная моя девочка! Как же ей плохо! А что-то еще впереди ее ждет?!

Миссис Мино обвела комнату взглядом. Старательно наведенные здесь чистота и порядок, казалось, лишь подчеркивали бросавшуюся в глаза беспросветную бедность ее обитательниц. Простая, грубая мебель. Голые стены. Нигде ни единого украшения. Только предметы первой необходимости, да и тех крайне мало. Часы, лампа, коробка со спичками… Обои в комнате действительно поражали своим удручающим безобразием. Грязно-коричневые с темными крапинками. Стоит ли удивляться, что Джилл со временем начали чудиться на них пауки.

Миссис Мино посмотрела на девочку. Та крепко спала в специальной, присланной доктором Уиттингом кровати. Изголовье ее можно было поднимать и опускать, в зависимости от состояния пациентки. Пока же изголовье оставалось в горизонтальном положении, и голова Джилл лишь едва возвышалась над лежавшим на постели телом благодаря плоской волосяной подушке.

«Нет, я ошиблась. В этой комнате есть украшение, да еще какое!» — продолжая разглядывать Джилл, вдруг подумала миссис Мино. Несмотря на болезнь, девочка эта и правда поражала как своей красотой, так и изяществом. Мягкий овал лица, правильные черты, копна густых темных волос, длинные ресницы, тень от которых падала на ее алевшие щеки, — все в ее облике было пронизано грациозностью, соразмерностью и гармонией, более свойственными тем, в чьих жилых течет французская кровь. А красиво расставленные на столике возле кровати подарки свидетельствовали, что девочка эта к тому же от природы наделена чувством прекрасного.

В этой по-детски наивной попытке хоть таким образом сделать их утлое жилище немного наряднее было что-то жалкое. Глаза миссис Мино заблестели от слез. «Бедная девочка, бедная миссис Пэк! Она просто в отчаянии от того, что случилось с ее единственной отрадой в жизни!»

— Душа моя, — положила она свою ухоженную руку на натруженную и загрубевшую от тяжелой работы руку миссис Пэк, — взбодритесь. Мы пройдем сквозь эти тяжелые времена вместе с вами.

В словах ее прозвучало столь искреннее стремление поддержать и такая надежда на будущее, что лицо миссис Пэк просияло.

— Ради бога, мэм. С такими друзьями, как вы, человеку и впрямь грех впадать в уныние. И хоть сердце мое разрывается от одной только мысли, что моя девочка на всю жизнь искалечена, я найду в себе силы быть бодрой. — И миссис Пэк крепко пожала руку миссис Мино.

— И давайте-ка мы пока запретим себе даже думать о скверном исходе, — твердо проговорила миссис Мино. — Он ведь вовсе не обязателен. Дженни юна. Организм ее крепок. Плюс ее вера в выздоровление. Все это порой творит чудеса. Главная наша с вами задача — стараться по мере сил, чтобы она ощущала себя счастливой, а остальное, уверена, сделает время. Ну же, моя дорогая! Давайте прямо сейчас и начнем. Пусть к моменту пробуждения ее будет ждать сюрприз.

Вскочив со стула, миссис Мино заскользила по комнате. Поступь ее была бесшумна, легка, и Джилл продолжала себе спокойно спать, пока быстрые и ловкие руки женщины сперва развешивали на стене возле кровати девочки картинки из иллюстрированных журналов, а затем раскладывали на самых заметных для больной местах разнообразные предметы, призванные порадовать девочку.

— Выше голову, соседка! Я тут кое-что придумала, и, если все получится, это нам с вами сильно облегчит жизнь, — бодро произнесла на прощание миссис Мино, после чего ее подруга по несчастью сноровисто принялась шить новую ночную рубашку для Джека, лелея в душе надежду, что у этих верных и добрых друзей всегда для нее найдется какая-нибудь работа.

Сколь тихо ни старались вести себя обе женщины, шепот и звуки их шагов вторглись в глубокий сон Джилл, и она почти сразу же после ухода миссис Мино открыла глаза, которые так устало сомкнулись у нее по-декабрьски рано наставшим вечером. Едва глянув на стену, она тихо охнула от изумления. Вместо кошмарных обоев ее взору предстала картина, на которой художник изобразил счастливое семейство: девочка танцевала, отец играл ей на гитаре, а мать, напудренная и статная, в шелковом платье с оборками, стояла немного поодаль и, глядя на них, улыбалась. Воплощена эта сценка была до того мастерски, что кружение девочки ощущалось почти как наяву: Джилл казалось, будто она слышит топот ее красных туфелек на каблучках, тихий шорох кружевного платья и клетчатой нижней юбки из плотной парчи и видит, как в вихре быстрого танца развеваются кудри маленькой танцовщицы.

— Ой, как красиво! — воскликнула наша реальная девочка, восхищенно смотревшая в блестящие от восторга глаза девочки с картины.

А скользнув взглядом дальше по комнате, Джилл увидела другие картинки с захватывающими сюжетами. Великосветский бал. Скачки на лошадях. Охота на слонов. Корабль, на всех парусах летящий по морю…

— Мама, кто принес мне все это? — Глаза у Джилл блеснули так же ярко, как у танцующей девочки.

— Та самая добрая фея, которая никогда не приходит с пустыми руками, — со счастливой улыбкой ответила миссис Пэк. — Посмотри вокруг повнимательнее. Ты еще много чего не заметила. И все это для тебя, моя милая. — Она поочередно указывала то на тарелку в форме листа, где едва помещалась пышная гроздь винограда, то на букетик ярких цветов, пришпиленный к белой занавеске, и, наконец, на теплый двусторонний халат, который лежал в изножье кровати ее дочери.

Джилл громко захлопала в ладоши, и именно в этот момент к ней вошли Мэри и Молли Лу с непременным Бу, трусившим следом за старшей сестрой, словно упитанный дружелюбный щенок за хозяйкой. Тут-то и началось веселье. На Джилл надели халат, попробовали фрукты, а затем принялись внимательно изучать картины, словно те представляли собой шедевры изобразительного искусства.

— Потрясающая идея закрыть таким образом эту противную стену, — по достоинству оценила Молли Лу замысел миссис Мино. — Я бы, вообще-то, всю ее сплошь завесила картинками. Ну, как в галерее. Кстати, у меня дома на чердаке лежит целый короб со старыми книгами. Они остались от моей тети, я их часто разглядываю в дождливые дни. Там много картинок. Очень смешных. Вот прямо сейчас сбегаю за ними, и картинки из них мы повесим на твою стену. Или вырежем, например, бумажных кукол.

И Молли Лу унеслась, а за ней поспешил Бу, потому что, теряя сестренку из виду, он всегда становился крайне несчастным.

Картинок в тетиных книжках оказалось действительно много, и девочки просто покатывались от хохота, разглядывая одеяния модниц минувших лет. На стену было повешено изображение впечатляющей процессии, состоящей из шикарных дам в пышных юбках, высоких шляпах и узконосых туфлях без задников. Волосы у всех женщин были припудрены, талии выглядели неправдоподобно узкими, а на их губах застыли вымученные улыбки.

— А вот эта невеста и вправду, по-моему, восхитительна, — пригляделась к другой картинке Джилл, наслаждаясь тщательно прорисованными деталями старинного платья.

— Нет, мне больше всего слоны нравятся. Все на свете бы отдала, чтобы попасть на такую охоту, — мечтательно произнесла Молли Лу, которая не раз ездила верхом на коровах, ловко управлялась с лошадьми, держала у себя дома целых шесть кошек и не робела при встрече даже с самыми свирепыми собаками.

— А мне больше по душе «Урок танцев». Как это прекрасно! Огромные окна. Золотые стулья. И публика сплошь из высшего света. О, как бы хотелось мне жить во дворце с такими вот родителями, — выдохнула романтичная Мэри, которой в действительности приходилось жить на ферме, что в корне противоречило ее представлениям о прекрасном.

— Что до меня, мне ближе всего картинка с кораблем, — тихо проговорила миссис Пэк. — Он ведь английский, а я порой так скучаю по родине. Впрочем, что это я? — махнула она рукой, словно бы отгоняя нахлынувшую тоску. — Корабль-то спешит не в Англию, а как раз прочь от нее. Куда-то в далекие края. Может быть, в Индию? В Англии я часто, бывало, ходила в порт посмотреть, как они туда отплывают с миссионерами на борту. — Ее взгляд вновь затуманился от далеких воспоминаний. — Сама однажды чуть не уехала вместе с одной леди, которая направлялась в Сиам. [13] Но в результате отбыла с ее сестрой в Канаду. И вот теперь я здесь.

— О, стать миссионером — это как раз для меня! — просияла Молли Лу. — Уехала бы туда, где люди бросают своих детей на съедение крокодилам, и всех этих несчастных детей подбирала бы и спасала, открыла бы для них школу и стала бы их воспитывать, а взрослых бы обращала в нашу веру, чтобы они понимали, как жить правильно, — с чувством выпалила девочка, ибо добросердечие побуждало ее окружать заботой каждого ребенка и каждое животное, которых ей доводилось встречать на своем пути, если те испытывали хоть малейшее страдание.

— Необязательно ехать в Африку, чтобы заняться миссионерством, — возразила ей миссис Пэк. — Несчастных существ, которые очень нуждаются в нашем внимании, без труда можно найти и рядом с домом. Беспомощных и заблудших множество и в больших городах, и в маленьких. Было бы только желание, а о ком позаботиться — обязательно найдется. Такой работы везде вдоволь.

— Тогда я с удовольствием занялась бы миссионерством и здесь, — тут же отозвалась Молли Лу. — Как это здорово — разносить в корзинке чай, рис и полезные брошюры, вести с людьми просветительные беседы. Как вам такое, а, девочки?

— Тогда нам следовало бы создать свою собственную организацию, регулярно встречаться, собрания проводить, принимать резолюции, — первой откликнулась Мэри. Всяческие торжественные мероприятия приводили ее в восторг, и она с удовольствием посещала с мамой каждое собрание Благотворительного общества шитья для бедных.

— Мальчишек, конечно, мы в свое общество принимать не будем. Оно у нас будет тайное — со значками, паролем и особыми рукопожатиями. Только вот где бы нам с вами раздобыть какого-нибудь язычника, чтобы можно было его обратить на путь истинный? — немедленно загорелась всегда открытая новым идеям Джилл.

— Ну, полагаю, язычницу, и даже подичее любого маленького дикаря, мы найдем прямо здесь, — глянула на дочь с выразительной улыбкой миссис Пэк. — Начни с себя, моя девочка, и можешь не сомневаться: тебе надолго хватит миссионерской работы.

— Эта язычница, мама, если ты имеешь ввиду меня, уже с сегодняшнего дня постарается начать меняться и стать настолько хорошей, что очень скоро люди ее не узнают, — ответила Джилл. — Ведь в книжках болезнь почти всегда побуждает детей к тому, чтобы они становились лучше. Думаю, в настоящей жизни это тоже возможно, — добавила больная со столь ангельским видом, что обе ее подруги одновременно прыснули от смеха, а потом попросили миссис Пэк назвать для каждой из них какое-нибудь миссионерское задание.

— Ты, Мэри, побольше делай по дому, — откликнулась миссис Пэк. — Этим ты не только маме поможешь, но и подашь хороший пример старшим братьям. Девочки ведь способны на очень многое, если берутся даже за скучную работу весело и с удовольствием, а не сидят сложа руки, мечтая о великосветских балах и жизни в замках. Главное, помни: самые простые и докучливые обязанности могут стать привлекательными и приятными, если их исполняешь на совесть.

Покрасневшая при упоминании о великосветских балах и замках Мэри серьезно задумалась над советом миссис Пэк и решила, что, если она и впрямь последует ему, перед ней откроется широчайшее поле для деятельности.

— А я? Мне что делать? — нетерпеливо спрашивала у миссис Пэк Молли Лу, мечтавшая о собственной, возложенной на нее миссии. — Имейте в виду, с той поры, как у нас поселилась мисс Бат, меня больше не напугает даже целая дюжина крокодилов, — воинственно объявила девочка, имея в виду пожилую леди, которая исполняла в ее семье обязанности домоправительницы.

— Ну, дорогая моя, тебе тоже не придется долго искать подходящего маленького язычника. — И миссис Пэк указала на Бу, который, завороженный ужасным словом «крокодил», молча таращился на всю компанию.

Из носа у него текло, а платок отсутствовал. Руки покраснели от цыпок. Одежда на мальчике была сильно потрепана, чулки штопаны-перештопаны. Тугие кудряшки на голове явно давно уже не видели расчески.

Молли покачала головой, глядя на братишку:

— Я стараюсь, конечно, чтобы он поприличнее выглядел, но мне не всегда удается за ним уследить. Сам-то он терпеть не может ни причесываться, ни умываться. Мисс Бат на него вообще наплевать, а отец, когда я ему говорю об этом, только смеется.

Не прекращая объяснения, пристыженная Молли усадила братика себе на колени и обтерла лицо малыша своим носовым платком, а затем жестом, каким звонят в колокольчик, несколько раз дернула его за волосы и вновь опустила с коленей на пол, воскликнув:

— Да! Мы с ним парочка диких язычников! И только я могу нас спасти!

И девочка не преувеличивала. Потому что их с Бу отца интересовала только его собственная мельница, а старая и ленивая мисс Бат до того, по всей вероятности, утомилась, ухаживая на протяжении многих лет за детьми своих бывших хозяев-вдовцов, что теперь сочла возможным расслабиться. Молли подобное положение дел возмущало и унижало, однако она даже и не пыталась хоть как-то улучшить его, она сама, как умела, искренне заботилась о своем запущенном братишке.

— Ты справишься, дорогая моя, — подбодрила ее миссис Пэк, которой на собственном опыте довелось узнать, каково одной заботиться о ребенке. — Ну вот, теперь у каждой из вас есть своя миссия. Хотите действовать тайно? Что ж, тогда давайте будем собираться раз в неделю, чтобы каждая из участниц нашего Тайного общества могла поведать о своих успехах или неудачах. В том числе и я, поскольку с этой минуты я тоже вхожу в его состав, — с улыбкой проговорила миссис Пэк.

— Ну, до Рождества-то нам не начать. К нему ведь надо столько всего сделать. Ни на что другое времени не останется. Так что приступим сразу в новом году, — тут же взяла в свои руки бразды правления Тайным миссионерским обществом Джилл, как и почти в любых начинаниях.

А потом они вновь занялись цветными картинками: часть из них пошла на дальнейшее украшение стен, а из остальных вырезали фигурки модниц, которые вскоре стараниями трех девочек превратились в бумажных кукол. За работой подруги, естественно, не прекращали болтать. И как это обычно случается в долгих беседах разумных существ, разговор постоянно переходил от смешного к серьезному и обратно, что вызывало у них то звонкий смех, то грустные вздохи, а еще мгновение спустя снова звонкий хохот.

— Как же у меня теперь весело! Будто на вечеринке, — с удовольствием обозрела Джилл галерею из модниц. Одежда всегда ее увлекала, а на изготовленных куклах и на развешенных картинках ее оказалось очень много, самых разных типов, цветов и фасонов.

— Кстати, о вечеринке. Жаль, но на нынешнее Рождество мы, наверное, от нее откажемся. Ведь без вас с Джеком все будет совсем не так. Поэтому мы решили просто обменяться подарками, — угрюмо проговорила Мэри, приставляя к одной из бумажных кукол голову от другой, чем были в данный момент заняты и другие девочки, развлекаясь эффектом неожиданных сочетаний.

— Ну, я-то через две недели уже поправлюсь. А вот Джеку уж точно к Рождеству не успеть. Ему больше месяца нужно, чтобы нога срослась. Вот я и подумала, не согласится ли его мама устроить на Рождество танцы в общей комнате мальчиков у них дома? Тогда бы мы вволю натанцевались, а Джек мог бы на нас смотреть, — поделилась своей идеей Джилл. Танцевать она обожала, однако, увы, не догадывалась, сколько времени, даже при самом лучшем раскладе, потребуется, чтобы ноги ее обрели прежнюю легкость и подвижность и смогли двигаться в танцевальных ритмах.

— Тогда тебе лучше как можно скорей намекнуть о своей задумке Джеку. И я даже знаю как, — подхватила ее идею Молли, которой очень хотелось бы оказаться на вечеринке в доме Мино. — Отправь ему несколько наших бумажных модниц вместе с запиской, что эти леди непременно должны присутствовать на их рождественской вечеринке.

Для посылки были отобраны туловища двух молодых дам, сидящих в карете. Одной из них, одетой в желтое платье, приставили голову, увенчанную нелепым зеленым капором с пышным плюмажем, а другой, облаченной в бархатную мантилью и меховое боа, досталась голова невесты с фатой и флердоранжем. Сопроводительное письмо, положенное вместе с этим произведением искусства в корзину Великого международного телеграфа, гласило: «Мисс Лора и Лотти Бартон спешат на рождественский бал в дом Мино».

Нарекая нарядных кукол в бумажной карете именами реальных девочек, которые, как она знала, нравились Джеку, Джилл брала у них небольшой реванш: в жизни эти две сестренки своими изысканно-скромными манерами всякий раз, словно нарочно, подчеркивали, что сама она чересчур дерзкая, а многие из ее поступков недопустимы и заслуживают осуждения.

Ответ от Джека не приходил довольно долго. Не зная, что и подумать, девочки опасались, уж не обидела ли его их шутка, когда под громкий звон колокольчиков в окно вплыла тяжело нагруженная корзина с привязанным сбоку рулоном из листов плотной цветной бумаги. Внутри корзины оказалась коробка, в которой что-то гремело, зелено-серебряный бумажный кулек, несколько мотков узких ленточек, катушка суровых ниток, несколько больших игл и записка от миссис Мино:

«Благослови Господь доброе сердце миссис Мино! Как же она всегда точно знает, чем можно порадовать мою бедную девочку!» — воскликнула мысленно миссис Пэк, и рукав новой рубашки для Джека, который она в этот момент вшивала в пройму, заблестел вдруг от капель куда более ярких, чем присланные Джилл бусины.

Разборка посылки сопровождалась радостными возгласами. Из недр коробки явился на свет великолепный крупный стеклярус всех цветов радуги, и девочки тут же начали обсуждать, в каких сочетаниях он будет выглядеть лучше всего на двух нитях бус. Кончилось тем, что каждая нанизала стеклярус по своему вкусу, и вскоре готовые бусы уже красовались у них на шеях.

— Я ничего не имела бы против, если бы у меня тоже ужасно болела спина, но зато я могла целый день лежать и делать такие чудесные вещи! — воскликнула Мэри, неохотно расставаясь с иголкой, потому что ей было уже пора возвращаться к домашним обязанностям, которые сейчас, после так приятно проведенного времени, казались ей еще более скучными, чем обычно.

— Я тоже, — поддержала ее Молли Лу. — Ой, как ты думаешь, Джилл, миссис Мино, когда у тебя будут готовы кульки, разрешит их тебе самой наполнить засахаренными сливами? Если да, позови меня обязательно. С удовольствием помогу! — вызвалась она, выгибая каким-то немыслимым образом шею, чтобы проверить, идут ли к ее коричневому платью красовавшиеся на ней лилово-зеленые бусы.

— Я, конечно, спрошу у миссис Мино, только боюсь, что укладку слив тебе нельзя доверить. Слишком уж ты любишь сладкое. А твой Бу — еще больше, — покачала головой Джилл, и только тут, спустя весьма долгое время, все вдруг вспомнили о существовании малыша.

Его застали за весьма интересным занятием, а именно — полировкой пола, которую он производил при помощи носового платка сестры и машинного масла, обильно выдавленного им из масленки. Оторванный от своего развлечения, весь блестящий от масла, малыш впал в гневное возмущение, так что Молли Лу пришлось унести Бу домой под его нескончаемый громкий вопль.

В прежние дни болезни после ухода девочек Джилл начинала ощущать себя особенно одинокой. Сегодня все было по-другому. Напевая веселую песенку, как счастливая канарейка, она продолжала нанизывать разноцветный стеклярус, а потом принялась за кульки. Так миссис Мино прогоняла из душ двух раненых ребят стужу, и на смену ненастным сумеркам для них наступал ясный день.

Клубов и обществ в Хармони-Виллидж существовало множество, но мы уделим внимание только тем, которые имели отношение к молодежи. Летом мальчики посвящали себя бейсболу, а девочки — катанию на лодках, отчего и те и другие становились крепкими, здоровыми и румяными. С приходом же осени для мальчиков открывался Дискуссионный клуб, а для девочек — Драматический. Заглянув в первый, вы, дорогие читатели, наверняка услышали бы весьма выразительные и искусные речи на самые разные темы, а во втором непременно стали бы зрителем какого-нибудь спектакля — от «Ромео и Джульетты» [14] до бессмертных «Песен Матушки Гусыни». [15] Оба клуба часто объединяли усилия, добиваясь при этом весьма впечатляющих результатов, и юные Демосфены [16] превосходно играли мужские роли в спектаклях, а представительницы Мельпомены [17] проявляли неменьший талант, изображая восторженную публику, внимающую выступлению очередного пламенного оратора.

На Рождество начинающие ораторы и актрисы собирались осуществить грандиозные планы, но несчастный случай на склоне, выбивший из их рядов лучшего краснобая и лучшую поющую горничную, вынудил ребят перенести воплощение задуманного на февраль и приурочить представление к дню рождения Джорджа Вашингтона, [18] который в этом патриотическом городке всегда отмечался очень торжественно. У жителей были на то весьма веские основания. Ведь, проезжая однажды через Хармони-Виллидж, этот отец-основатель своей страны то ли надел здесь ночной колпак, то ли снял сапоги, что, впрочем, ухитрился проделать (о, наш вездесущий первый всенародно избранный президент!) почти во всех уголках Соединенных Штатов.

Готовясь к великой дате, мальчики изучали различные эпизоды из жизни героев Американской революции, [19] девочки репетировали отрывки из пьес, созвучных событию, а молодой человек девятнадцати лет, по имени Ральф и фамилии Эванс, изо всех сил старался помочь и тем и другим. Трудно было найти в Хармони-Виллидж кого-то отзывчивее и добрее, чем он. Все знали, какой заботой Ральф окружил свою бабушку, которая целиком и полностью находилась на его попечении. Он откликался на зов всех нуждающихся и, если мог, приходил им на выручку. Добавьте к этому привлекательную наружность, веселый нрав, изобретательность и талант — и вам станет ясно, почему Ральф Эванс пользовался такой любовью у всех, кто был с ним знаком, и такой популярностью среди юного населения городка.

Любая задача, похоже, была ему по плечу. Когда девочек охватило отчаяние из-за того, что в зале не оказалось очага, совершенно необходимого для их постановки диккенсовского «Сверчка на печи», [20] Ральф Эванс просто нарисовал его на стене и, поместив на фоне картины газовую горелку, заставил чайник, к восторгу юных актрис, всамделишно закипать. Но и для клуба ораторов Ральф был поистине незаменим. Стоило мальчикам хоть немного заскучать, как он доводил их до колик, виртуозно и очень смешно пародируя речи известных политиков или изображая каких-нибудь исторических персонажей. Ни одна благотворительная ярмарка не обходилась без деятельного участия мистера Эванса. А уж в магазине, где он работал, этот мастер на все руки постоянно изобретал и осуществлял какие-нибудь эффектные новшества.

Миссис Мино очень радовало, что Ральф Эванс дружит с ее сыновьями. Ум и энергия, с которыми юноша старался как можно полнее и шире использовать данные ему от природы таланты, казались ей лучшим живым примером для мальчиков. Ведь и Фрэнку, и Джеку в скором времени предстояло вступить во взрослую жизнь, а, беден ты или богат, без труда и упорства, которыми только и можно развить способности, судьбы своей не построишь. И так как Ральф Эванс словно бы воплощал собой поступательное движение ко все более сложным целям, миссис Мино была крайне довольна тем, что в последнее время он стал частым гостем в их доме.

В ненастные дни он каждый вечер на правах настоящего друга семьи обязательно забегал к ним, готовый исполнить любое поручение или развлечь несчастного узника уморительными историями о дневных своих приключениях. А чего только он не изобретал для Джека: особый столик, который можно было расположить на кровати; механическую опору для пострадавшей ноги; подъемник, позволяющий легко поднимать или опускать ногу на необходимую высоту… За время болезни Джек привязался к Ральфу больше прежнего. Фрэнк тоже души в нем не чаял. Ведь оба они увлекались механикой, и Ральф стал для него настоящим гидом по этой части, часами обсуждая с ним цилиндры, поршни, клапаны и балансиры. Визиты чуткого молодого человека стали настоящим спасением и для скромного коттеджа миссис Пэк. Именно Ральф добыл для Джилл надувную подушку, чтобы девочке было легче лежать, и сконструировал распылитель для ароматной жидкости, которая, распрыскиваясь мелким дождем на лоб несчастной страдалицы, так замечательно утишала ее частые головные боли.

После недели полной изоляции от внешнего мира для Джека и Джилл наступили лучшие времена. Возле кровати Джилл начали регулярно собираться девочки; мальчики с тем же постоянством навещали Джека, и едва ли кому-нибудь из лежачих больных приходилось переносить свое заточение веселее.

Чем меньше времени оставалось до Рождества, тем больше ползло по школе слухов. Мол, в доме Мино и в коттедже миссис Пэк готовят какие-то потрясающие сюрпризы. Какие именно — для всех, за исключением нескольких посвященных, оставалось тайной. В комнатах же двух больных, словно в логовах конспираторов, тем временем творился настоящий бедлам. Джек и Джилл то едва не запутывались в паучьих хитросплетениях суровой нитки, когда нанизывали двойные ожерелья, то погрязали под многослойным пологом разноцветной бумаги, ловко сворачивая конусы, и только к вечеру, когда сделанное перемещалось в шкаф, кровати их и пространство вокруг обретали относительно аккуратный вид. А с наступлением утра над порядком вновь одерживал верх жизнерадостный хаос, и под проворными пальцами наших героев рождались яркие бумажные цветы, и нарядные елочные гирлянды, и еще множество всякой всячины, которая придает рождественской елке столь сказочное очарование.

Покончив с праздничными украшениями, они принялись сочинять поздравления: Джилл — в стихах, а Джек — в прозе. Работа предстояла большая, так как количество подарков за створками шкафа росло день ото дня и к каждому требовалось приложить какой-нибудь текст.

Но кроме этих маленьких сюрпризов, которые втайне от всех создавали наши больные, в доме Мино готовился еще и главный, большой сюрприз, и его-то хранили в строжайшем секрете как раз от Джека и Джилл.

Только Фрэнк, Ральф и миссис Мино знали, о чем говорят, когда с загадочным видом произносили что-то туманное насчет «предстоящих радостей» или вели непонятные разговоры про птиц, а потом, произведя какие-то измерения линейкой, удалялись в общую комнату мальчиков. Похоже, там и была расположена штаб-квартира, где готовилась тайная операция, однако сквозь ее плотно закрытые двери не просачивалось даже крупиц информации. Туда то и дело входили сурового вида мужчины с банками клея и стремянками. Скопившийся у братьев за несколько лет хлам переносили в подвал или на чердак. Слышно было, как в комнате двигают мебель. Оттуда раздавался стук молотков. Однажды миссис Мино застигли возле полуоткрытой двери, глядящей задумчиво на горки чего-то зеленого. Ароматы, распространившиеся по всему дому, выдавали присутствие в общей комнате мальчиков живых цветов. В дом приносили все новые и новые свертки, но об их содержании догадывались лишь немногие. А одна из служанок как-то застала маму Джилл стоящей с улыбкой посреди спальни, которой уже давно никто не пользовался.

— Видимо, нас все-таки ждет рождественское представление, — высказала догадку Молли Лу, когда они с Мэри обсуждали загадочные приготовления в доме Мино. Девочки явились к Джилл, чтобы дошить начатые рождественские сюрпризы. Свои изделия юные мастерицы предназначали друг для друга, наивно полагая, что, устроившись так, чтобы их рукоделие не было видно остальным, они тем самым сохраняют совершеннейшую секретность подарка.

— А я думаю, будут танцы, — озвучила свое мнение Мэри. — Я вчера вечером забегала к Мино узнать у Джека, какой у него самый любимый цвет, синий или желтый, чтобы не ошибиться с бантиком на перочистке, которую хочу ему подарить. Ну вот. И пока я была там, то слышала, как мальчишки разучивают фигуры какого-то танца, — пояснила она, довязывая прямо перед носом Джилл ей же предназначенные красивые белые носки для сна.

— Нет, без нас с Джеком они ни того ни другого не устроят. Наверное, там просто готовят место для очень хорошей и высокой елки. Сами скоро увидите, — уверенно проговорила Джилл из-за подушек, которыми прикрывалась, словно экраном, чтобы не было видно, что она шьет для подруг салфетки — по одной на туалетный столик каждой из них.

— Мой вам совет: не ломайте голову понапрасну. Все равно ведь не догадаетесь, — усмехнулась миссис Пэк. Она сидела здесь же, отвернувшись от девочек и старательно скрывая от них свой сюрприз, изготавливаемый ею из кусочков муслина.

— А я и не собираюсь больше гадать. Мне все равно! В конце концов, у нас тоже есть тайна! — воскликнула Джилл, имея, конечно же, в виду их Тайное миссионерское общество, хоть бы оно даже еще и не начало работать.

Джек тоже, в свою очередь, пытался играть с домашними в угадайку, предположив сперва, что их с Фрэнком общую комнату переделывают под столовую, чтобы на время, пока его нога еще не зажила и он не может спускаться по лестнице, все семейство собиралось бы за едой наверху. Затем он выдвинул версию, что там появится комната, пригодная для его занятий с приходящим учителем. Когда же и эта версия была опровергнута, Джек воспылал надеждой, что в их с Фрэнком комнате появится домашний театр.

— Нет, — ответила ему мама, — в этой комнате будут держать то, что тебе очень нравится.

— Неужели уток? — обрадовался он, не понимая впрочем, каким образом им удалось бы устроить на втором этаже водоем.

— Нет, только одну маленькую уточку вместе с глупым ослом, — давясь от хохота, брякнул Фрэнк и, тут же опомнившись, унесся прочь, вопя на бегу то «иа-иа», то «кря-кря».

— Эта комната будет отведена для существ, которых я очень люблю, но тебе ведь известно, что я не большая поклонница ослов и уток, — загадочно улыбнулась миссис Мино, складывая поношенную одежду для посылок, которые, добавив в них немного сладостей, каждый год перед Рождеством отправляла бедным соседям.

— Ну, теперь ясно! — воскликнул Джек в полной уверенности, что наконец проник за завесу тайны. — Вы оборудуете там палату для еще более больных людей, чем я!

— Трудновато мне было бы заниматься новыми пациентами, пока не вылечу этого, — выразительно глянула на него мама. — Знаешь, мне сейчас вспомнилось одно давнее Рождество. Я провела его в бедных домах и больницах одного большого города. — Темп речи у миссис Мино заметно ускорился, как бывает, когда боишься проговориться. — Компанию мне составляла одна чудесная женщина, которая к тому времени уже тридцать лет кряду изо всех сил старалась сделать так, чтобы у обездоленных и несчастных хотя бы один день в году был по-настоящему счастливым. Мы с ней раздали двести кукол, неимоверное количество конфет и игрушек. И это не считая новой одежды и ярких картинок для детей-сирот и больных младенцев, которым, увы, никогда не стать взрослыми. Ах, мой мальчик, — покачала она головой, пряча от сына полные слез глаза, — этот день мне, наверное, никогда не забыть. Какую же я почувствовала тогда благодарность за все, что дано мне Всевышним! С той поры, как некогда моя чудесная компаньонка, я всегда стараюсь помогать страждущим и делать для них все, что только в моих силах.

«Но ведь мне это тоже по плечу», — впечатлившись рассказом мамы, подумал Джек. И, совершенно позабыв на время о Большой Тайне, он погрузился в размышления о своей собственной, маленькой тайне. Карманные деньги у него были. А значит, он мог приобрести на них какой-то подарок и порадовать им хотя бы одного из тех бедняков, которых не ждет рождественская елка.

— Погода хорошая? — первое, о чем спросила Джилл ранним рождественским угром, даже еще как следует не проснувшись.

— Да, дорогая. На улице ясно, как только могло пожелать твое сердце. Давай-ка позавтракай, а после начнем приводить тебя в порядок и одевать для сегодняшних радостей. Надеюсь, они окажутся тебе по силам, — ответила миссис Пэк, суетливо двигаясь по комнате одновременно со счастливым и несколько встревоженным видом. Сегодня Джилл должны были перенести в дом миссис Мино, и мать девочки, естественно, беспокоилась, не скажется ли отрицательно на здоровье дочери это первое ее со дня несчастного случая перемещение.

Совсем скоро девочка уже лежала в полной готовности и в таком лихорадочном нетерпении, что время для нее стало тянуться мучительно медленно. Ей почудилось, что с момента ее пробуждения минула целая вечность, когда ровно в девять к ним пришел наконец доктор Уиттинг, осуществлявший контроль за переносом пациентки, а вместе с ним — Фрэнк и Ральф. Тщательно закутав больную в теплые одеяла, эта троица доставила ее до запряженных быком саней, стоявших у самого выхода из коттеджа Пэков. Затем девочку довезли на санях до парадной двери дома Мино, откуда прямо в специальной медицинской кровати ее подняли на второй этаж, — и она очутилась в общей комнате мальчиков.

Там уже находилась миссис Мино, которая, освобождая девочку от теплых одеял, принялась у нее что-то спрашивать, однако на какое-то время Джилл от изумления потеряла дар речи. Большая комната мальчиков изменилась до неузнаваемости, и какими же чудесными были эти метаморфозы! Джилл словно попала в цветущий сад, а точнее — в одну из тех сказок, которые так нравятся детям и в которые они мечтают попасть.

Потолок приобрел цвет лазурного неба. По изображенным на обоях шпалерам вились нарисованные же цветущие колокольчики, среди которых порхали нарисованные птицы и бабочки. Однако эта роспись на стене выглядела до того натурально, что, казалось, зелень на ней двигалась и трепетала, словно в июльском саду, овеваемом теплым ласковым ветерком. Окна комнаты были обрамлены гирляндами из вечнозеленых растений; вместо штор по бокам от них высилось по этажерке с живыми цветами, так что открывающийся по ту сторону стекол вид на заснеженную морозную улицу создавал фантастическое ощущение, будто бы вы попали одновременно и в зиму и в лето.

Сочно-зеленый, с жестким высоким ворсом, ковер на полу выглядел как травяной газон. На нем стояли садовые стулья. В центре комнаты гордо высилась великолепная туя, которая с нетерпением ожидала, когда наконец настанет момент наряжать ее к Рождеству. В огромном очаге пылало полено для сочельника. А на дымоходе, украшенном ветками падуба, ярко сияли слова, которые неизменно приводят в трепет наши сердца, с тех пор как мы начинаем сознательно воспринимать этот мир: «Счастливого Рождества!»

— Ну, дорогая, тебе понравилось? Это и есть наш сюрприз для тебя и Джека. Полагаю, вы сможете здесь славно проводить время. Ну и мы иногда вместе с вами, — первой нарушила затянувшееся молчание миссис Мино.

— О-о, это так прекрасно! А больше прямо не знаю, что и сказать… — Джилл замолчала и, простерев с восторженным видом руки к миссис Мино, заключила ее в объятия.

— Есть какие-нибудь идеи, что нам нужно сделать, чтобы здесь стало еще уютнее? — крепко сжала ладони девочки миссис Мино, очень довольная, что они с Фрэнком и Ральфом не зря потрудились.

— Ну, если тут чего-то и не хватает, то только Джека, — весело рассмеялась Джилл.

— Да-да, — словно бы спохватилась миссис Мино. — Этот предмет обстановки необходимо доставить сюда как можно скорей. Иначе он прискачет сам, на одной ноге. — И, хохотнув, женщина торопливо зашагала по направлению к комнате, из которой доносились то стук, то посвист, то еще какие-то звуки, воплощавшие крайнее нетерпение. Это Джек, изнывая, ждал, когда наконец и ему покажут сюрприз.

Джилл стоило больших усилий лежать спокойно, когда из коридора послышались стук колес медицинской кровати и голос Джека.

— Право руля! Лево руля! Сбавить ход! Полный вперед! — зычно командовал наш Колумб [21] своим матросам Ральфу и Фрэнку, которые вывезли его в первую после полученного им ранения экспедицию.

— Ну и ну! — воскликнул он ошеломленно, когда в поле его зрения оказалась чудесная комната. А мгновение спустя он исторг еще более громкий вопль, потому что увидел Джилл.

— Джек! Джек! — зазвенел ее голос в обширном пространстве комнаты. — Я здесь! Здесь! Подвезите его скорее поближе!

И специальная кровать мальчика, превращенная сейчас в кресло на колесиках, покатила по ярко-зеленому газону ковра, в то время как Джек новой серией зычных команд принялся подбадривать Ральфа и Фрэнка и не умолкал до тех пор, пока две кровати не встали вплотную друг к другу.

— Правда здорово?! — не сговариваясь, воскликнули Джек и Джилл, едва оказавшись рядом.

Всех остальных в комнате тоже захлестнула волна веселья: Фрэнк с Ральфом начали прыгать вокруг рождественского дерева, исполняя какую-то дикую версию фанданго; [22] доктор Уиттинг, глядя на них, зашелся от хохота; обе матери с сияющими лицами смотрели на своих счастливых детей, а Джек и Джилл, громко хлопая в ладоши, выкрикивали как заведенные:

— Счастливого Рождества! Счастливого Рождества!

Когда буря эмоций несколько улеглась, миссис Мино, миссис Пэк и Фрэнк с Ральфом поспешили вернуться к делам, которых у них перед праздником было еще достаточно много, а Джек и Джилл остались наедине друг с другом.

— Великолепно выглядишь, — отметила Джилл после того, как они еще какое-то время наперебой повосторгались убранством комнаты.

— Ты тоже, — окинув ее внимательным взглядом, ответил галантный Джек.

Вид у обоих и впрямь был цветущий, чему в немалой степени способствовала радость, озарявшая их лица. И оделись оба красиво. Джилл для этого случая выбрала элегантный капот из красного бархата и белое жабо, с которыми весьма эффектно сочетались разноцветные бусы, ярко переливающиеся в лучах солнца. Черные ее кудри были тщательно уложены и забраны в сетку. На ногах девочки поблескивали изящно украшенные мягкие туфельки. Костюм Джека не отличался подобной эффектностью, однако мальчик тоже тщательно подобрал все его составляющие и выглядел сейчас настолько празднично, насколько это позволяло его нынешнее состояние: синий халат с синими обшлагами и воротником дополняли безупречная белая рубашка с прекрасными запонками, синий шелковый галстук и надушенный платок из синего шелка, выглядывающий кокетливым уголком из нагрудного кармана халата. Светлые волосы мальчика были расчесаны на прямой пробор, а волнистая челка, спускаясь на лоб, прикрывала собой черный пластырь. Ноги Джека укутывал плед.

— Как же я счастлив тебя снова видеть! — то и дело повторял он, и голубые его глаза сияли ярче ясного зимнего неба, а в широкой улыбке открывались почти все его белоснежные зубы. — Правда здорово, что мы здесь теперь вместе и будем развлекать друг друга?!

— Еще бы не здорово! — кивнула Джилл, и лицо ее вдруг погрустнело.

— Что случилось? — спросил Джек, от которого не укрылась эта перемена в настроении подруги.

— Ну, понимаешь, один день — ведь это так мало, — выдохнула она. — Вечером я вернусь домой, и мне станет еще хуже, чем раньше.

— Но ты вечером не вернешься домой, а останешься здесь надолго, — торопливо произнес Джек. — Разве твоя мама ничего не говорила тебе?

— Нет. Впервые об этом слышу. Как здорово! — вновь заблестели глаза девочки. — Неужели я правда останусь? И где я тогда буду спать? И что моя мама будет делать без меня одна? — обрушила она, не переводя дыхания, поток вопросов на Джека.

— Все предусмотрено, — победно улыбнувшись, ответил тот. — Мама от меня скрывала. Боялась, наверное, что я тебе выболтаю. Но Фрэнк в результате все-таки раскололся. Здесь, на втором этаже, для тебя приготовлена спальня. Твоя мама, конечно, тоже к нам переедет. А в этой комнате мы все вместе будем развлекаться, пока не выздоровеем.

У Джилл от подобной перспективы перехватило дыхание. И прежде чем она вновь обрела дар речи, в комнате появились Фрэнк и Ральф с двумя огромными бельевыми корзинами, полными самых разнообразных предметов для украшения рождественской ели-тсуги. [23]

— Кто же все это устроил? — начал расспрашивать Джек, пока его старший брат и Ральф прикрепляли проволокой свечи к веткам дерева.

— Придумала мама, а мы с Ральфом осуществили, — откликнулся Фрэнк. — Без него здесь было бы и вполовину не так красиво. Именно Ральф придумал нарисовать эти шпалеры и наклеить на них птиц с бабочками. А вон туда, — указал Фрэнк на другую стену, — прикрепил канареек. Как они смотрятся на синем фоне, а? — призвал он Джека и Джилл оценить странного вида желто-оранжевых картонных пернатых, по виду которых можно было предположить, что их во время полета настиг сердечный приступ.

— Твоя мама, Джек, сказала, что эта комната по праву может называться Птичьей, вот мы и решили поймать тебе для коллекции птичку-пирангу, [24] — весело покосился Ральф на Джилл, и впрямь сейчас очень напоминавшую красивую яркую птичку в уютном гнезде.

— Молодцы, — поддержал шутку Джек. — И мы будем держать ее в этой прекрасной клетке, пока не сможем вместе взлететь. Слушай, Джилл, как ты думаешь, сильно мы будем отставать от остальных ребят, когда вернемся наконец в школу? — неожиданно посерьезнел он.

— Сильно, если не будем заниматься, — ответила девочка. — Кстати, доктор уже разрешил мне заниматься — при условии, что я буду лежать. Молли принесла мне из школы мои учебники. А Мэри обещает забегать каждый день после уроков и рассказывать, что они проходили. Вот не стану хуже учиться, пусть даже у меня спина треснула! — решительно тряхнула девочка головой, и несколько черных кудряшек, выбившись из-под сетки, пружинками заплясали у нее на лбу.

— Фрэнк предлагал натаскать меня по латыни, но мне было лень, и я вообще ничего не делал, — признался Джек. — Давай-ка вместе теперь возьмем себя в руки. Прямо с нового года и начнем, — предложил он. Учеба, конечно, его увлекала далеко не так сильно, как лежащую от него чуть поодаль ясноглазую девочку, но он не хотел отстать от нее.

— Давай, — с охотой согласилась Джилл. — Ребята последнее время в основном занимались повторением, а значит, мы не слишком много пропустили. Если как следует в каникулы позанимаемся, то нагоним. Ой, знаешь, я так ужасно скучаю по школе, — вздохнула она, отчетливо вспоминая каждую кляксу и выщербину на поверхности своей парты.

— Посмотри, настала очередь наших с тобой поделок. По-моему, они очень недурно выглядят. — Джек увидел первым, как миссис Мино принялась развешивать на зеленые ветки яркие разноцветные конусы со сладостями, покрытые золотой краской орехи, румяные яблоки и желтые апельсины. Затем от ветки до ветки растянулись широкими параллельными дугами нити с нанизанными вперемежку шариками попкорна и алой клюквы. И наконец, на пушистой ели одно за другим яркими радужными бликами заиграли бусы, для которых миссис Мино, Фрэнк и Ральф выбирали места с тем расчетом, чтобы на них попадало как можно больше света.

— Никогда еще не видела такого роскошного дерева! — всплеснула руками Джилл. — Как хорошо, что мы с Джеком тоже сумели помочь с украшениями для него, хотя мы оба и прикованы к кроватям. Вы уже все развесили? — поинтересовалась она, когда трое трудившихся возле ели отошли в сторонку.

— Не совсем, — откликнулась миссис Мино. — Передай-ка мне, Фрэнк, вот это, — указала она на нарядную коробку и, когда старший сын поставил ее перед ней, бережно вынула оттуда фигурку младенца с белоснежными ангельскими крыльями.

Выглядел он совсем как живой. Розовый, пухленький. С нежным румянцем на озаренном улыбкой лице под прядями шелковых волос. Короткие ручки широко разведены и простерты вперед, словно в стремлении заключить в объятия и благословить весь мир. Крылышки из мягчайшего пуха трепетали при малейшем прикосновении, и, казалось, младенец вот-вот воспарит в воздух.

— Это что, святой Николай? [25] — любуясь фигуркой, спросила Джилл, потому что по странному стечению обстоятельств ни разу не видела изображения святого младенца, да и как-то не задумывалась особенно о глубинном значении праздника Рождества.

— Нет, дорогая, — покачала головой миссис Мино. — Это фигурка младенца Христа. Его-то рождение мы сегодня и празднуем. По-моему, мне удалось выбрать очень красивую. — И она повернула младенца так, чтобы Джилл и Джек могли его хорошенько разглядеть.

— Выглядит как настоящий ребенок, — отметил Джек и с таким видом коснулся розовой ножки, словно ждал, что фигурка очнется и примется лепетать.

— В Монреале мы с мамой заходили в одну часовню. Там тоже стояли фигуры святых. И святой Николай очень походил на эту фигурку, почти вылитый, но без крылышек, — продолжала внимательно смотреть на младенца Джилл. — И еще Николай на руках ягненка держал, — добавила она, одновременно размышляя о том, позволят ли ей поиграть немного с прелестным младенцем, если она осмелится об этом попросить.

— Молитесь же, дети, Ему с открытой душой, старайтесь в поступках своих подражать Ему и всегда помните: ради нас Он отдал Свою жизнь и Он любит каждого из нас, — трепетно проговорила миссис Пэк, с такой нежностью повязывая фигурке белую ленту, словно каким-то чудом у нее на руках оказался сам святой младенец во плоти. — Да, конечно же, статуэтка не более чем символ. Но полагаю, вы не оставите благодарных мыслей о Нем весь этот день: и в разгаре праздничного веселья, и в миг вручения подарков, и во время вечерней молитвы.

С этими словами женщина протянула фигурку Ральфу, они с Фрэнком надежно ее прикрепили к крюку в потолке над вершиной дерева, после чего создалось полное впечатление, будто младенец парит над елью на своих легких крыльях, благословляя и эту комнату, и тех, кто в ней находился, и весь светлый сегодняшний день.

Момент был столь впечатляющий, что Джек и Джилл какое-то время не могли оторвать завороженных взглядов от лучезарной фигурки, да и остальных охватило схожее чувство. Даже солнце, казалось, устремило самые яркие свои лучи навстречу младенцу, даже огонь в очаге, золотя волосы на его голове, изо всех сил старался осветить его поярче, а тут к тому же снаружи послышался мелодичный звон церковных колоколов, призывающих вспомнить историю жизни Того, Кто много сотен лет назад явился на свет и тем самым положил начало празднованию Рождества.

— Да, — первой нарушила благоговейную тишину мама Джека. — Мне думается, так гораздо лучше, чем если бы мы поставили рядом с елью фигурку Санта-Клауса. — Она вновь подняла голову, чтобы полюбоваться на лучезарного младенца. — Хотя и Санту, может, чуть позже достанем.

Трое тружеников, спохватившись, что их ожидает еще множество дел, ушли — Ральф и Фрэнк в церковь, а миссис Мино заняться обедом для больных.

Момент благодати, снизошедшей на всех в комнате всего мгновение назад, был хоть и краток, однако не прошел незаметным для Джека и Джилл.

— Думаю, мы с тобой должны постараться стать очень хорошими, — начал Джек, едва они с Джилл остались наедине. — Люди так добры к нам. А мы уже выздоравливаем и можем теперь великолепно проводить время вместе. Как бы мне хотелось постараться сделать что-то такое, чем я мог бы выразить всем, кто нас окружает, благодарность.

— Да, мы должны постараться, — столь же искренне прозвучало из уст Джилл. — Хотя это ужасно трудно, когда болеешь. Я так устаю оттого, что не могу двигаться. Прямо выть хочется. Но ради мамы я должна держаться, чтобы не испугать ее. Поэтому я просто тихонько плачу. А ты, Джек, не плачешь?

— Мужчины никогда не плачут, — отрезал он. — Но меня тоже порой начинает так все раздражать… Тогда я пинаю ногой одеяло и говорю ему: «А катись-ка ты!» Ну а когда мне совсем паршиво, срываюсь на Фрэнке. Он ничего, терпит. Потому что хороший брат. — И Джек мысленно дал себе обещание, что, как только поправится, предоставит старшему брату право ответить на все обиды и сочтет справедливым любое возмездие.

— А я думаю, Джек, что в этой чудесной комнате нам будет легче стать хорошими. Не представляю себе, как можно злиться и раздражаться, когда вокруг так красиво, — не отводила девочка взгляда от ангела, парящего над рождественским деревом.

— Если бы нам поесть еще поскорей принесли, — простонал в ответ Джек. — Согласен даже на что-нибудь не такое красивое, как все здесь. Я жутко голодный. Утром-то толком даже и не позавтракал, так хотелось скорее с тобой увидеться и про другие сюрпризы узнать. А Фрэнк, как назло, все время твердил, что мне нипочем не угадать, когда ты у нас появишься, и поэтому я к твоему приезду наверняка не буду готов. В результате я так обозлился, что запустил в него вареным всмятку яйцом. Ох, как же оно все вокруг заляпало!

Весьма живо представив себе, как солидный Фрэнк в панике уворачивается от брошенного в него яйца и оно с хрустом врезается в стену, оставляя на ней желто-белое доказательство того, что Джек позволил себе впасть в грех раздражения, Джилл залилась смехом, а виновник маленького утреннего происшествия подхватил его. Смех в таких случаях заразителен, так что к моменту, когда в комнату вошла миссис Мино, а следом за ней — миссис Пэк с подносом в руках, двое больных, подзуживая один другого, уже надрывались от безудержного хохота.

— Кажется, новое лекарство славно работает, а, соседка? — обернулась миссис Мино к миссис Пэк.

— Так и есть, мэм, — со счастливой улыбкой откликнулась мама Джилл. — У меня ощущение, будто я и сама его изрядно глотнула, до того на душе легко.

И действительно, заперев за собой при выходе дверь коттеджа, она словно оставила за ней большинство своих тревог и невзгод. Лицо ее вдруг разгладилось, посвежело. Исчезли куда-то горестные складки у рта. И даже Джилл с трудом сейчас узнавала маму в улыбчивой, энергичной женщине, повязавшей поверх красивого платья сияющий белизной и свежестью накрахмаленный фартук.

— Когда ешь что-то вкусное не один, а с кем-нибудь вместе, оно становится в два раза вкуснее, — заключил Джек, когда они с Джилл принялись воодушевленно уплетать принесенные мамами сэндвичи, запивая их молоком из изящных фарфоровых кружечек с розовыми бутонами по белому полю.

— Не наедайтесь сверх меры, иначе следующий сюрприз пропадет, — предостерегла их миссис Мино, но поздно: тарелки стояли пустыми и молоко до последней капли исчезло в их пересохших от болтовни ртах.

— Еще сюрприз? Потрясающе! — Джилл была вполне готова к любым новым подвигам в области наслаждений.

Джек энергичным кивком подтвердил, что полностью с ней солидарен, и обе мамы покинули их, оставив гадать за играми и разговорами, какой еще сюрприз готовит им сегодняшний день.

Так продлилось до двух часов пополудни, а затем миссис Мино и миссис Пэк принесли в Птичью комнату новую часть сюрпризов, а именно неимоверное количество всяких вкусностей. И начался настоящий пир. Едва на двух маленьких прикроватных столиках убывало что-то одно, обе матери, пекущиеся о своих питомцах, как птицы о птенцах в гнезде, уже спешили поставить перед ними новое блюдо. Фрэнк председательствовал на этом обеде и умудрился съесть столько, что миссис Мино, не сосредоточь она в тот момент все свое внимание на Джеке и Джилл, была бы изрядно поражена той стремительной скоростью, с которой его стараниями исчез солидных размеров мясной пирог.

— Девочки сказали, что это Рождество для них из-за нашей болезни испорчено, но мне совсем так не кажется. И им тоже, уверена, перестанет казаться, как только они увидят это потрясающее место и узнают о наших потрясающих планах, — говорила Джилл, периодически закидывая в рот орешки, цукаты и засахаренные фрукты, с восточной щедростью насыпанные на большое блюдо.

— Я бы назвал это лучшим Рождеством в мире для тех, кто временно вышел из строя, — подхватил Джек. — Во всяком случае, у меня никогда еще не было ничего подобного. Хочешь еще изюма, Джилл? Вот тебе славненький крупненький экземпляр, — изловчился он бросить ей прямо в открытый рот солидных размеров изюминку.

— Для нас с Джилл это было бы самое грустное и одинокое Рождество, если бы не ваша мама, мальчики, — прочувствованно проговорила миссис Пэк. — Позвольте поблагодарить вас от всей души, мэм, — повернулась она на мгновение к маме Джека и Фрэнка, но в следующий момент потупила взор, будто ее что-то необычайно заинтересовало в кофейной чашке. Именно так поступали обычно леди на ее родине, в Англии, когда им требовалось скрыть слезы.

— Позвольте провозгласить тост за наших матерей, — поднялся на ноги Фрэнк с бокалом воды в руке, ибо в доме миссис Мино не подавали к столу вина даже на Рождество.

— Гип-гип-ура нашим мамам! — тут же выкрикнул Джек, так размахивая своим бокалом, что добрая половина воды выплеснулась ему на халат, зато оставшуюся он выпил с таким прочувствованным видом, что настала очередь прослезиться миссис Мино.

Джилл, войдя в роль элегантной дамы на роскошном великосветском обеде, послала маме воздушный поцелуй, после чего все по очереди принялись произносить тосты друг за друга, пока наблюдательный Фрэнк не высказал опасение, что Джека скоро поглотит вода, которую он каждый раз, поднимая бокал, выплескивал на кровать.

— Да, кажется, вам пора немножечко отдохнуть, — тут же проговорила миссис Мино.

Краткий дневной сон приблизил наступление сумерек.

— Ну, теперь нам недолго уже осталось ждать. Скоро наступит самое лучшее, — сказал Джек, которому было известно: вечернее развлечение начнется достаточно рано, чтобы потом они с Джилл могли вовремя лечь спать.

— Надеюсь, девочкам понравятся подарки. Я очень старалась сделать то, что им хочется. Не знаю, какие подарки сама получу, и мне не терпится их увидеть, — вся в ожидании близкого праздника, сказала Джилл.

— Один из подарков уж точно тебе понравится, потому что я сам его выбирал, — интригующе произнес Джек.

— Имеешь в виду, что их будет много? Больше одного? — пытливо взглянула на него девочка.

— Имею в виду, что ты узнаешь, сколько их, после того, как их раздадут. Дверной колокольчик вчера звонил много раз. Это девочки приходили, и каждая оставила для тебя какие-то свертки. Кажется, тут их семь, — сообщил Джек, подсчитав количество таинственных посылок, которые висели на сгибающихся под их тяжестью ветках рождественского дерева.

— Я про твои подарки тоже кое-что знаю, — загадочно улыбнулась Джилл. — Вот в этом квадратном свертке находится вещь, которую тебе очень хотелось. Я подсказала Фрэнку, и он для тебя ее приобрел. Оно все такое снаружи красное с золотом. Как только увидишь, точно «ура» закричишь. Тот, что колбаской, тоже тебе, — перевела она взгляд на сверток — цилиндрик, висевший у ствола дерева. — Я сама его сделала. — И девочка прикусила губу, боясь выболтать, что под оберткой лежат те самые синие варежки, которые она пообещала Джеку за считаные мгновения до несчастного случая.

— Время настанет — узнаю, — изобразил силу воли Джек, однако тут же принялся кидать в свертки попкорн, проверяя по звуку удара, какие из них мягкие, а какие твердые.

— Это подарок для Бу, — решила сообщить ему Джилл еще кое-что, о чем знала. — Игрушечная собачка, которая может лаять. И еще ему подарят маленькие желтые санки. Пусть Молли зимой его на них возит в школу. А то он все время падает, когда скользко.

— Бога ради! Не говори мне про санки! — поморщился Джек. — Ни видеть их не хочу, ни слышать о них! И ты бы, уверен, не захотела, если бы тебе ногу загипсовали да к тому же противовес к ней прикрепили. — И, раздраженно дрыгнув здоровой нижней конечностью, он угрюмо покосился на груз, который привязали к больной ноге, чтобы, срастаясь, та не стала короче.

— Ну знаешь ли, корсет на спине, массажи и мази ничуть не приятнее твоего противовеса. И больно мне, по-моему, даже сильней, чем тебе. Хотя «сломанная нога» звучит, конечно, гораздо серьезнее, чем «ушибленная спина», — оскорбленно проговорила Джилл, пытаясь, как это часто случается среди больных, отстоять серьезность собственного состояния.

— Полагаю, ты бы так не говорила, если бы доктор Уиттинг вправлял тебе кость. О Цезарь [26] и все его воины, как же мне было больно! — весь сжался от кошмарного воспоминания Джек.

— Но ты не терял от боли сознание, а я потеряла во время проверки, не сломан ли мой позвоночник, — упорно настаивала на первенстве собственной боли Джилл, не особенно понимая, впрочем, что такое позвоночник.

— Потеряла сознание? Да подумаешь! Вы, девчонки, от любой ерунды падаете в обморок, — бросил свысока Джек. — Не то что я. Хотя мне было чертовски больно.

— Но ты выл. Я знаю об этом от Фрэнка. А вот меня доктор Уиттинг считает смелой, — не собиралась сдаваться Джилл. — В общем, не хвастайся. И не думай, что ты лучше, чем я. Тебе, между прочим, еще какое-то время придется ходить с костылем.

— А тебе с двумя. И может быть, много лет, — огрызнулся Джек. — Я слышал, как доктор Уиттинг говорил это моей маме. Так что я все равно поправлюсь раньше, чем ты.

Они раскраснелись. В глазах обоих заплясали огоньки гнева. Еще чуть-чуть — и к приятным сюрпризам, которыми оказался так богат их сегодняшний день, добавился бы еще один, неприятный, в виде ссоры, если бы от двери вдруг, очень вовремя, не послышался веселый посвист. Это к ним вошел Ральф зажечь свечи и добавить кое-какие заключительные детали в праздничное оформление Птичьей комнаты.

— Как дела, молодежь? Надеюсь, вы славно проводите время? — бодро полюбопытствовал он, раскладывая стремянку и взбегая по ней к вершине дерева с зажженной спичкой в руках.

— У нас все прекрасно, — сердито буркнула девочка.

Джек и вовсе не произнес ни слова. И оба под покровом темноты, комната в это время лишь совсем немного подсвечивалась пламенем очага, продолжали с красными лицами наблюдать за действиями Ральфа.

Свечей на дереве загоралось все больше. Потрескивая и мигая, они мало-помалу развеивали вечерние сумерки, убегавшие от их света, как чертенята от белого дня.

«Сейчас Джек увидит меня, а я знаю: лицо у меня сердитое», — запаниковала Джилл, в то время как мистер Ральф, спустившись на очередную ступеньку, зажег еще один ряд свечей.

Джек, опасаясь того же самого по отношению к Джилл, перестал хмуриться, едва стремительно вбежавший в комнату Фрэнк подкинул в очаг свежее полено. Пламя загудело. Яркие его всполохи заплясали на лицах лежащих в кроватях спорщиков. И тут же с первого этажа донесся такой знакомый возглас:

— О силы небесные! Куда делся этот ребенок?!

Джилл невольно заулыбалась, поняв, что это пришла Молли Лу.

А Джек со счастливым видом принялся отстукивать ритм марша, который в этот момент внизу, в гостиной, заиграл Эд. Звуки музыки, однако, не могли заглушить детские голоса, шарканье и топот многочисленных ног, свидетельствовавшие о том, что собравшиеся у подножия лестницы выстраиваются для подъема наверх.

— Чур, мы первые! — разом выкрикнули Гас и Фрэнк, убежавшие встречать гостей.

— Вперед! — минуту спустя скомандовала миссис Мино, и вверх понеслись взволнованные мальчики и девочки, нарядившиеся в праздничные костюмы и платьица.

— Ох! Ах! Ну и ну! Вот это да-а! — разразились нестройным хором гости при виде Птичьей комнаты, ее убранства, рождественского дерева, чудесного младенца, словно парящего над ним, и солидного Санты, стоящего у его подножия — с белой пышной бородой и в меховой шубе, обильно припорошенной снегом, а точнее, тальком из банки.

Когда унялись первые восклицания и приветствия, Ральф принялся раздавать подарки, проявляя при этом такой артистизм, что от его уморительных речей, шуток и гримас комнату сотрясали взрывы звонкого смеха. Даже прохожие на улице останавливались послушать этот веселый гул, а потом продолжали свой путь в полной уверенности, что в доме семейства Мино совершенно точно устроили самое веселое Рождество на свете.

Если бы я взяла на себя труд описать все подарки и все изъявления радости со стороны тех, кому они доставались, это заняло бы чересчур много места. Поэтому просто поверьте моим уверениям: каждый остался доволен. А королю с королевой этого торжества вручили такую уйму даров, что их кровати превратились в подобие ярмарочных прилавков. Джек сиял над кляссером [27] для марок в красном с золотом кожаном переплете — давней своей мечтой. А Джилл ощущала себя немыслимой богачкой, став обладательницей серебряного ножа для фруктов, корзиночки для шиться и — пылающие уголья ей на голову! — кольца от Джека. Совсем простого кольца с крохотной незабудкой из бирюзы, которое тем не менее вызвало у девочки такой прилив чувств, что ей пришлось на какое-то время отвернуться от гостей. «Прости. Прости меня, Джек, что я на тебя рассердилась», — мысленно повторяла она, не отводя глаз от бирюзового цветка у себя на пальце. Но ведь не скажешь этого Джеку в присутствии стольких людей, да и подарки все подносили и подносили к ее кровати: носки для сна от Мэри, горшочки с анютиными глазками, гиацинтами и геранью — от Гаса и его сестер, странного вида пирог, испеченный Молли, и цитра — презент от Эда, который пообещал, что обязательно научит Джилл играть на ней.

Прекрасная ель в скором времени утратила часть своего убранства, а пол оказался усыпан зернышками попкорна, которые гости обильно роняли, срывая его с длинных нитей и норовя вместе с ним ухватить сладкие клюквины. Бу настоял на немедленном испытании новых санок и предпринял в них экспедицию по зеленому ковру, оживляя свое путешествие лаем пятнистой собачки, дудением в оловянный горн и воплями, которые исторгал из собственной глотки. Девочки надели бусы и принялись с видом великосветских дам танцевать. Мальчики, не забывая при этом с большим проворством уничтожать все съестное, что попадалось им под руки, демонстрировали друг другу кто коньки, кто запонки, кто бейсбольный мяч и еще много других прекрасных и нужных предметов, чьими счастливыми обладателями они только что стали.

Время за танцами, играми и общением пролетело столь стремительно, что веселящаяся толпа оказалась очень удивлена, когда миссис Мино объявила:

— Увы, дорогие мои, уже девять. Пора расходиться. Нашим больным нельзя нарушать режим.

Но прежде чем торжество действительно завершилось, все, кроме Джека и Джилл, взявшись за руки, окружили рождественскую ель и спели «Благословенный день»: [28]

Джек был так поспешно уведен спать, что, едва успев крикнуть уходящим гостям: «Спокойной ночи!» — очутился у себя в спальне. Джилл тоже вскоре перенесли в другую комнату, где она обнаружила себя уютно укутанной одеялом на большой удобной кровати, которую должна была делить с мамой.

После шума, поднятого гостями, дом, как казалось девочке, застыл в неестественной тишине. Лишь редкие тихие голоса и приглушенный звук шагов внизу несколько нарушали воцарившееся безмолвие. Миссис Пэк ненадолго ушла к себе домой проверить, все ли там в порядке. Спать Джилл еще не хотелось, и, лежа среди подушек, она вспоминала обо всех сюрпризах сегодняшнего дня.

Лампу мама перед уходом погасила, но дверь в Птичью комнату, освещенную огнем из очага, оставалась открытой, так что девочка сквозь нее могла видеть стены в цветах и птицах, рождественскую ель и висящую над ней фигурку святого младенца. Едва взглянув на нее, Джилл отчетливо вспомнила слова миссис Мино и собственное решение непременно стать хорошей, и сердце ее вдруг сжалось от боли, а на глазах выступили слезы.

«Ведь обещала себе и почти тут же забыла, — сгорая от стыда, размышляла она. — Как я могла такое наговорить Джеку! Это же несправедливо. Он ведь действительно пострадал сильнее меня. И на самом деле храбро держался, когда ему кость вправляли. Ах, зачем же, зачем я испортила ему праздник?! Какая неблагодарность! Ведь они с миссис Мино столько хорошего сделали для нас с мамой. Жалко, что я не могу прямо сейчас пойти к нему, извиниться и услышать в ответ: „Все в порядке“».

Джилл громко всхлипнула и, наверное, в следующий момент окончательно разрыдалась бы, не насторожи ее вдруг едва различимый шум совсем рядом. Девочка поглядела в дверной проем, за которым взад-вперед расхаживал Фрэнк. В одной руке у него была скрученная кольцами веревка, в другой находился какой-то предмет, похожий на ракушку. Тихо посмеиваясь и разматывая веревку, Фрэнк двинулся по направлению к Джилл.

«Наверное, это какой-нибудь фейерверк, — видя, с какой осторожностью он держит странный предмет, предположила Джилл. — Сейчас подойдет поближе и подожжет. Ладно. Тогда закричу громко-громко. Пусть обрадуется, что его шутка удалась».

— Слушай, Джилл, ты не спишь? — прошелестел его шепот.

— Нет, — подтвердила она.

— В комнате, кроме тебя, кто-то есть? — последовал новый вопрос.

— Нет, — ответила Джилл.

— Тогда лови. — И он ловко кинул в ее протянутую ладонь маленький барабанчик, который девочка сперва приняла за ракушку. — Приложи к уху, а дальше сама все поймешь.

Немного помешкав, она прислушалась… Из барабанчика вдруг донесся знакомый голос:

— Прости меня, Джилл, что я на тебя рассердился. Давай просто об этом забудем и завтра начнем все сначала. Согласна?

Девочка с полминуты ошеломленно молчала. А затем, стараясь изо всех сил, чтобы голос не дрогнул, произнесла в поднесенный ко рту барабанчик:

— И ты прости меня, Джек. Никогда-никогда больше не буду такой. Ох, насколько же мне теперь стало легче! А теперь давай спать, старина. Спокойной ночи.

Не успела она это сказать, как очень гордый своим изобретением Фрэнк рывком выдернул у нее из рук, потянув за провод, барабанчик телефона и исчез. Глаза у Джилл стали слипаться. Но прежде чем погрузиться в глубокий сон, она еще раз посмотрела на парящую над вершиной дерева фигурку и прошептала:

— Вот уж теперь никогда не забуду, что должна стать хорошей.

На следующий же день Джек и Джилл действительно стали хорошими. И всю неделю оставались такими. Только вот с учебой, несмотря на решение нагнать за каникулы одноклассников, которое было принято некими молодыми людьми в Рождество, дело как-то не двигалось. Да и впрямь, мыслимо ли думать о занятиях и корпеть над домашними заданиями среди потрясающей красоты Птичьей комнаты, да еще когда вас окружает гора подарков. Ими ведь хочется насладиться, освоить их в полной мере — и на это наши герои тратили целую кучу времени и почти всю энергию.

— Наверное, лучше нам подождать с учебой до конца каникул. Вот отправятся ребята в школу, тогда и начнем, — после нескольких весьма вялых попыток засесть за латынь внес коррективу в первоначальный план Джек.

Настроение у него было прекрасное. Доктор Уиттинг только что снял с ноги гипс, и это значило, что опостылевшему лежанию скоро придет конец и он, Джек, сможет хоть и на костылях, но вставать с постели и самостоятельно передвигаться по дому.

— Я все же оставлю учебник грамматики под подушкой. Буду в него иногда заглядывать, а то у меня с правописанием плохо. Но в остальном посвящу каникулы тебе, Джек, — не особо сопротивлялась предложенному компромиссу Джилл. — Я собираюсь стать полезной и во всем оказывать тебе помощь, и выполню это, — добавила девочка твердо, ибо с недавнего времени полагала миссионерство своим главным призванием, в котором она способна наиболее полно себя проявить.

Мама Джилл, когда та призналась ей как-то наедине, что будет в чем только можно стараться помогать Джеку, чтобы он мог стать лучше, горячо поддержала девочку.

— Замечательная идея, дочка. Это пойдет и тебе на пользу, и добром на добро ответишь. Мы ведь с тобой перед ними в большом долгу, — ответила миссис Пэк, в свою очередь готовая на любые жертвы ради семейства Мино.

Но, воодушевленно принявшись за дело, Джилл упустила из вида, что, прежде чем исправлять недостатки подопечного «дикаря», их следует сначала изжить в себе. Общаться с таким приятным «язычником», как Джек, ей было легко и радостно, а миссию свою она видела в том, чтобы отныне на него не сердиться и ни в чем ему не перечить. И в результате не только не помогала ему изжить недостатки, но и сама день ото дня все сильней заражалась от него ленью и праздностью.

Так один за другим замелькали веселые беззаботные дни самого увлекательного миссионерства на свете. «Всем бы таких язычников», — думала Джилл каждый раз, когда Джек изобретал для них очередное развлечение. В учебник, хоть он и лежал у нее по-прежнему под подушкой, она почти не заглядывала, а Джек беззастенчиво увиливал от латыни. Зато они прочитали все увлекательные книги, какие только им удалось заполучить, к тому же они постоянно принимали гостей, а свободное от того и другого занятия время посвящали дрессировке большого ангорского кота по имени Снежок, которого рассчитывали научить приносить им мячик, когда тот во время игры падал на пол.

Проведя в этих занятиях неделю, оба все чаще стали впадать в вялость и скуку. Ведь отдых и развлечения подобны десерту, и, если питаться, к примеру, одним лишь сливочным пудингом, как бы вам это блюдо ни нравилось, вас в результате, скорее всего, от него замутит.

В субботу погода испортилась. Небо затянули свинцовые тучи. Пошел мокрый снег. Гостей поэтому не было, и наши герои развлекались раскладыванием марок в новый кляссер Джека. Кляссеры тогда как раз вошли в моду, и мальчики часто их брали с собой на встречи, чтобы произвести со своими хранившимися в них коллекциями примерно то же, что делают взрослые мужчины с акциями на бирже: одни экземпляры продавали, другие покупали, третьи обменивали. У Джека была небольшая, но хорошая коллекция, и мальчик давно уже копил деньги на покупку красивого кляссера, в котором он мог бы должным образом расположить и систематизировать свои сокровища. Джилл сказала об этом Фрэнку, и тот преподнес младшему брату на Рождество замечательный толстый кляссер, а друзья в дополнение к альбому подарили Джеку еще кое-какое количество редких марок. Их-то и помещали теперь Джек и Джилл в зазывно пустующие ячейки нового кляссера, одновременно меняя расположение экземпляров, которые там уже находились, чтобы выстроить все собрание в определенной логике и последовательности.

Джилл, вооружившись клеем, кисточкой, ножницами и бумагой, нарезала и приклеивала к маркам тоненькие пружинки-хвостики; Джек, с шуршанием перебирая свои сокровища, размышлял, прикидывал, решал, на какое место в кляссере поставить каждую марку, чтобы коллекция выглядела наряднее…

После непродолжительного отсутствия войдя в Птичью комнату, миссис Мино застала такую картину: щеки, лбы и носы Джека и Джилл были сплошь обклеены разноцветными марками, что придавало обоим весьма экзотический вид.

— Ну и во что вы теперь играете? — полюбопытствовала она. — В диких индейцев? Или в письма, которым пришлось путешествовать по всему миру, прежде чем они дошли до адресата?

Миссис Мино рассмеялась. Зрелище было тем более уморительным, что, оформленные таким диким образом, лица обоих хранили серьезное и крайне сосредоточенное выражение. Да и как могло быть иначе, если на тот момент их целиком и полностью поглотило изучение редкой марки, в подлинности которой Джек вдруг усомнился.

— Нет, мама, мы ни во что не играем, — с неохотой отрываясь от своего занятия, принялся объяснять он. — Просто нам так удобнее. Во-первых, марки на кроватях не затеряются. А во-вторых, я сразу вижу, какие из них на лице у Джилл, а она без труда разыщет те, что понадобятся мне в какой-то момент, на моем. Эй, Джилл, — с тревогой глянул он на лицо подруги, — куда задевалась моя Новая Гранада? [29] Она очень редкая. Не хотелось бы мне потерять ее.

— Отлепи ее от своего носа, — прыснула девочка. — Сам ведь туда наклеил свою Гранаду, потому что мой нос показался тебе для нее недостаточно крупным.

Джилл принялась осторожно снимать с широкой переносицы своего друга большой оранжевый квадрат. Процесс оказался весьма болезненным. Клей основательно прихватился, и, пока девочка отлепляла марку, Джек морщился.

— Ну да. Теперь вспомнил, — покивал он, помещая Гранаду в кляссер. — У тебя на носу Малый Боливар. [30] Пусть пока там повисит. А я забираю с твоей щеки Эльзас и Лотарингию тысяча восемьсот семидесятого года, [31] — принялся он отлеплять марки от ее лица.

Джилл, в отличие от него, переносила этот процесс стоически и, вместо того чтобы ойкать и морщиться, улыбалась, поглядывая на огонь в очаге и воображая себя миссионером, несущим свет и истину аборигенам какой-нибудь дикой страны, которые в ответ поджаривают его на костре. «Вот не буду кричать, пусть щеке и больно, — твердо решила она. — Настоящие миссионеры всегда встречают страдания стойко и весело».

— Недурное собрание получается из романских марок, — чуть погодя с удовольствием поглядел на почти заполненную страницу кляссера «язычник» Джек, отрывая ото лба подруги очередную марку. — Корейская тоже очень красивая. Можно сказать, жемчужина моей коллекции. — И, перелистнув кляссер, он продемонстрировал страницу, которую целиком отвел для одной-единственной крупной синей марки.

— Не пойму, отчего марка мыса Доброй Надежды напечатана в форме пирамиды? [32] — озадачилась Джилл. — Пирамиды же в Египте. А вот Сандвичевы острова [33] выглядят здорово с черными головами королей и королев, — продолжила она, потому что это вполне соответствовало ее миссионерскому настроению.

— На марке Турции изображен полумесяц со звездой. [34] На марке Австралии — лебеди. [35] А на Испанской — две женщины за решеткой, [36] — разглядывал другие марки Джек. — Фрэнк говорит: решетка — это из-за того, что испанцы так обращаются со своими женщинами, но, по-моему, он просто шутит. Мне, в общем-то, больше всего по душе честные добрые Соединенные Штаты. Здесь все ясно и без выкрутасов. На зеленых — портрет Вашингтона, на синих, за один цент, — старины Франклина, [37] и я их предпочитаю всем этим надутым королям с королевами. — Демократичный Джек презрительно хлопнул ладонью по марке с очередной венценосной особой.

— А почему на австрийской марке Меркурий? [38] У них что, военные носят такие шлемы? — спросила Джилл и, зажав в зубах кисточку, принялась нарезать новую порцию хлястиков.

— Шлемы с шишаками, как у древних римлян, носят не австрийцы, а пруссаки, — откликнулся Джек. — Они отлично воюют и всегда побеждают. Зато у австрийцев форма красивее. А Меркурий, наверное, потому, что он считается богом почты. Вот теперь его и помещают на марки.

— Кстати, о древних римлянах, — послышался из другой части комнаты голос Фрэнка, который все это время что-то писал за большим столом. — Кто-то вроде бы уже несколько дней собирается латынь повторять. Я как раз только что справился с сочинением, и у меня есть еще немного времени до того, как мы с Гасом пойдем гулять. Так что я могу позаниматься с тобой. Давай-ка, лентяй. Возьми себя в руки.

— Да я, в общем, не хочу до следующей недели учиться, — поморщился младший брат при одной мысли о нелюбимом предмете. — Можешь сам корпеть над своими древними греками и римлянами, а от меня отстань пока.

Фрэнк помрачнел. Цезарь и Ксенофонт [39] ему нравились, и он не собирался попускать такому пренебрежительному отношению к ним. Действия его были быстры и четки. Не успели наши больные даже ойкнуть, как он ловко завладел всеми марками, клеем и кисточкой, лежавшими на прикроватном столике Джилл, со словами:

— Придется вам, молодой человек, прекратить свое увлекательное занятие, пока не уделите времени уроку. Ты сам просил меня позаниматься с тобой. Вот и изволь. Берись-ка за книгу.

Тон Фрэнка не допускал возражений, а Джек диктатуры не выносил. Самое же сильное бешенство у него вызывали приказы в тех случаях, когда ему самому было ясно, что им следует подчиниться. Гнев вынуждал его либо выбежать в сад, либо хотя бы как следует покружить по комнате. Лишь после этого он успокаивался и наконец принимал как должное то, что от него требовали. Но за время болезни Джек распустился. Лишенный привычных способов дать выход раздражению, он привык выплескивать его, кидаясь вещами. Вот и сейчас ему захотелось было швырнуть ненавистный том Цезаря в ярко горящий огонь очага. С трудом удержавшись от этого, он довольно спокойно, хоть и ворчливо, ответил брату:

— Да, я, конечно, просил тебя, но пока не готов, так что не надо на меня наседать. Урок у меня не выучен, но мучиться я из-за этого не собираюсь. Так что займись спокойно своими делами, а мне верни мои вещи.

— Верну, — кивнул Фрэнк. — По одной марке за каждый выученный урок. Ни на каких других условиях ты обратно их не получишь.

С этими словами он запихнул сокровища брата в карман, подхватил с пола резиновые сапоги и, размахивая ими, словно дубинками, которыми с удовольствием отходил бы кое-кого за лень, направился к двери.

Тут-то терпение Джека и лопнуло.

— Да подавись ты этими марками, а заодно и своим проклятым Цезарем! — проорал он и, схватив ненавистную книгу, с силой швырнул ее вслед уходящему Фрэнку.

Тот спокойно себе удалился, не понеся никакого урона, пущенный же Джеком снаряд врезался в стену, а затем упал на пол.

— Это же твой кляссер, Джек! Что ты делаешь?! — первой заметила его ошибку Джилл.

И действительно, ослепленный гневом, он бросил не латинскую книжку, а свой обожаемый кляссер, который валялся теперь на полу. Кожаная обложка от удара оторвалась, а несколько страниц из прекрасной плотной и гладкой бумаги помялись.

— Мне показалось, что я кидаю книгу. Фрэнк вечно меня провоцирует. Только ведь я все равно совершенно не собирался в него попадать, — севшим от стыда голосом пробормотал Джек.

Миссис Мино молча подняла кляссер, положила его на столик возле кровати сына и вернулась к прерванному письму. Джек с Фрэнком очень пугались, когда она становилась такой.

Гнетущая тишина, повисшая в Птичьей комнате, и словно окаменевшее лицо мамы заставили Джека пожалеть о своем поступке куда сильнее, чем если бы она отругала его. На лице у него еще оставалось несколько марок. Совершенно не зная, как вести себя дальше, он принялся их отлеплять и демонстративно морщиться, словно процесс этот причинял ему невыносимую боль.

Джилл следила за ним со смешанным чувством сострадания и удовольствия. С одной стороны, девочке хотелось подбодрить и успокоить Джека, а с другой, глядя на его столь дикие приступы ярости, она радовалась, что как миссионеру ей предстояло еще очень много работы над своим подопечным «язычником».

Тишина уже становилась невыносимой для Джека, когда в комнате появился Гас. По случаю непогоды на нем был надет резиновый плащ, из объемных карманов которого он извлек книгу от Лоры для Джека и письмо от Лотти — для Джилл.

— Слушай, Гас, отвези меня в мою комнату, — тут же воспользовался удобной возможностью Джек, складывая на груди руки с покорностью полководца, капитулировавшего перед противником и теперь ожидавшего в свой адрес обидных, но справедливых слов.

Гас, ничем не выдав, что догадывается о ссоре, произошедшей незадолго до его появления, повез Джека прочь.

— Понимаешь, мне сегодня так скучно, что совсем ничего не хочется. Только спать, — объяснил другу Джек, с его помощью принимая у себя в комнате лежачее положение.

А тем временем в Птичьей комнате Джилл говорила миссис Мино:

— Я слышала историю о том, как один мальчик разозлился на брата, швырнул в него вилкой и она выколола ему глаз. Он, конечно, не хотел ничего такого. Брат это понял и простил его. С той поры этот мальчик больше ни разу ни в кого ничем не кинул, — заключила девочка с печальным видом, явно желая показать, что хотя она и сочувствует виноватому в происшедшем Джеку, но при этом вполне понимает всю опасность проявленных им гнева и вспыльчивости.

— А сам этот мальчик когда-нибудь смог простить себе свой поступок? — поинтересовалась миссис Мино.

— Нет, мэм. Полагаю, что нет, — ответила Джилл, пытаясь представить себя на месте вспыльчивого метателя вилок. — Но ведь Джек даже не попал во Фрэнка. И не хотел попадать. Но все равно я уверена, что он очень жалеет о случившемся.

— Но ведь мог попасть, — покачала головой миссис Мино, — и кто знает, чем это грозило бы тогда Фрэнку. Прежде чем что-то сделать, надо непременно задуматься о возможных последствиях. Запомни это, моя дорогая.

— Постараюсь, мэм, — откликнулась девочка, вдруг осознав, как важно все сказанное для миссионеров, приехавших вещать Слово Божье туземцам, которые забрасывают друг друга томагавками и бумерангами и восстают против своих правителей.

Миссис Мино дописала очередное письмо, затем взялась было за следующее, однако, о чем-то задумавшись, оставила его на столе неоконченным и тоном, в котором угадывалась борьба чувства долга и справедливости с материнской любовью, произнесла:

— Пойду-ка проверю, хорошо ли Джек там укрыт, а то вдруг простудится. Скоро вернусь. Постарайся не двигаться, пока меня нет.

— Хорошо, мэм, — пообещала Джилл.

Зайдя в комнату сына, заботливая родительница увидела, что тот и не думает спать, а вовсю штудирует речи Цезаря, к которым в данный момент испытывал интерес явно куда больший, чем до того, как позволил себе разозлиться на Фрэнка. Недаром же этих двух братьев прозвали громом и молнией. Фрэнк редко сердился, но уж если с ним это случалось, то долго ворчал и хмурился, очень медленно сменяя гнев на милость. Раздражение Джека, наоборот, вспыхивало как порох, чтобы мгновение спустя без следа исчезнуть.

Очень довольная, что Джек принялся наконец за дело, миссис Мино тем не менее сочла своим долгом прочесть ему небольшую нотацию, которую щедро проиллюстрировала впечатляющими историями о пагубных последствиях вспыльчивости, смягчая ужас наиболее травмирующих коллизий точками, запятыми и многоточиями нежных поцелуев.

Оставшись в одиночестве, Джилл принялась размышлять о достоинствах сдержанности и недостатках вспыльчивости, конечно же относя свой характер к хорошим и ровным, а характер своего лучшего друга Джека — к разряду взрывных и взбалмошных. Путем весьма длинного ряда сравнений своих и его поступков постепенно девочка вознесла себя на пик совершенства, но почти сразу же стремительно покатилась вниз.

От нечего делать обводя взглядом комнату, она увидела на полу наполовину исписанный листок бумаги. Сначала Джилл посмотрела на него просто как на любой другой предмет, который оказался не на своем месте. Затем она вспомнила, что за большим столом сегодня сидела не только миссис Мино, но и Фрэнк. «Может, это как раз кусок из его сочинения? — заинтересовалась она. — Или…» От новой догадки у нее перехватило дыхание. Ведь это могла быть записка от Аннет. Фрэнк и Аннет всегда переписывались, если из-за плохой погоды или болезни не могли встретиться в школе. «Сегодня как раз плохая погода, — продолжала размышлять Джилл. — Вероятно, Фрэнк получил записку от Аннет, прочел ее и забыл на столе. Ну да, — еще пристальнее стала всматриваться в текст на листке Джилл. — Это точно не сочинение: их не начинают с двух слов, за которыми следует пропуск строки, а потом уже длинные фразы, растянувшиеся на всю ширину страницы и бегущие одна за другой. Наверняка это письмо, хорошо бы в таком случае его припрятать, пока Фрэнк не вернет Джеку марки. Пускай помучается. Сейчас я его достану, а позже мы с Джеком придумаем месть для этого злюки».

И, забыв о данном миссис Мино обещании не двигаться до ее прихода, а заодно и о том, что читать чужие письма нехорошо, Джилл схватила крюк с длинной ручкой, которым они с Джеком пользовались, когда надо было достать какой-нибудь предмет, находившийся за пределами их вытянутых рук. Орудие было тяжеловатым. Джек научился орудовать им уже достаточно ловко, а у Джилл получалось пока не очень, поэтому из опаски порвать листок действовала она с большой осторожностью. На сей раз крюк хорошо подчинялся ей. Но, слишком сосредоточившись на своей задаче, девочка не заметила, как переместилась на самый край дивана. Еще одно резкое движение — и Джилл со стуком упала на пол.

Тело пронзила боль. «Спина!» — пронеслось у нее в голове, и тут же к физическому страданию добавился леденящий страх: вот сейчас в комнату кто-то войдет и застанет ее за двойным проступком. На какое-то время она замерла. Боль вроде бы начала отступать. Джилл огляделась. Удастся ли ей снова лечь на диван? Задача показалась ей вполне выполнимой. Она уже чувствовала себя куда лучше прежнего и даже могла самостоятельно приподняться в кровати, когда доктор ей это разрешал. Да и диван был достаточно близко. Она лежала как раз между ним и столь заинтересовавшим ее листком, который тут же поторопилась схватить.

«Ну, Фрэнк, теперь ты получишь!» — ощутила себя победительницей Джилл, несмотря на то что сама очутилась в весьма сомнительной ситуации. Восторг ее, впрочем, был мимолетен. Первый же взгляд на строки письма принес Джилл разочарование; когда же она вчиталась в текст, юное ее сердце сжалось от боли и ужаса. К Фрэнку листок вообще не имел отношения. Речь в нем шла о ней, а написаны были так ранящие ее слова рукой миссис Мино, которая обращалась к своей сестре:

На этом текст прерывался, но и прочитанного оказалось достаточно для Джилл. Она-то рассчитывала, что скоро полностью выздоровеет. Мучавшие ее боли вроде бы начали мало-помалу стихать. К тому же все вокруг говорили, что постепенно у нее все придет в норму. И вот теперь ей открылась ужасная правда.

— «Навсегда…», «двадцать лет не вставала…». Двадцать лет в кровати! Нет, я этого не вынесу. Не вынесу… — прошептала она в отчаянии. — Вот, значит, почему мама так тяжело вздыхает, когда помогает мне одеваться, и почему все так со мной ласковы и добры.

Джилл больше совершенно не волновало, что кто-то может войти и застать ее на полу с чужим письмом в руках. Какая разница, если для нее все так плохо. Но в душах юных даже сквозь мрак отчаяния способен пробиться лучик надежды. «…И я надеюсь…» — вспомнила Джилл последние слова обнаруженного письма, отчего мысли ее потекли по другому руслу: «Миссис Мино, наверное, имела в виду, что пока еще нельзя ни в чем быть уверенным и что надежда все-таки есть. Вот ведь за Джека она тоже сперва боялась, а теперь он уже выздоравливает. Хорошо бы разузнать о своем состоянии у доктора, но тогда он догадается о письме. Ах, лучше бы я спокойно лежала и вообще его не касалась!»

Нахлынувшее раскаяние придало девочке сил. Отшвырнув от себя листок подальше, она уцепилась за край дивана, подтянулась, постанывая от боли, с трудом забралась на него и, когда наконец вытянулась на его поверхности, ей показалось, будто с момента ее падения на пол прошло много-много лет.

«Я обещала миссис Мино не двигаться, но соврала и была наказана. Спина теперь снова болит, а чужое письмо, которое я не имела права читать, жутко меня расстроило. Хороший же я миссионер. Правильно мама говорит: прежде чем исправлять других, исправься сама. Как стыдно! — Джилл вновь застонала, но не от боли в спине, а от угрызений совести. — Теперь у меня есть секрет, которым я ни с кем не могу поделиться. Даже с девчонками».

И как малые дети прячутся от стыда с головой под одеяло, так Джилл, отвернувшись к стене, уткнулась в учебник и принялась усиленно осваивать премудрости правописания.

Возвратившись, Миссис Мино застала поистине идеальную картину. Прилежная девочка учится, позабыв обо всем, что ее окружает. Поза ее неподвижна, и только губы немного шевелятся, словно она беззвучно проговаривает какие-то правила. И все же что-то в ее позе и чуть заметном нервном подрагивании ноги выдавало странное напряжение ребенка.

— Ну, с Джеком все в порядке. С тобой, дорогая, как вижу, тоже, — бодрым голосом произнесла миссис Мино, отчего сердце у Джилл подпрыгнуло. — Можно подумать, между вами по-прежнему протянут телеграф и вы сговариваетесь, что делать. Вон как дружно взялись за занятия.

— Да я просто не нашла рядом никакой другой книги, вот и пришлось немножко позаниматься, — ответила ей Джилл, которой было совестно получать похвалу за мнимое трудолюбие.

Украдкой выглянув из-за учебника, она заметила, как миссис Мино перекладывает на большом столе бумаги. «Ищет письмо», — замерла девочка. И так как от страха она даже дышать перестала, до нее явственно донесся шорох подобранного с ковра листка. К счастью, Джилл не видела взгляда, брошенного хозяйкой дома в этот миг на ее щеку. Одна из испанских марок так и осталась приклеенной у девочки на лице, в то время как другая такая же прилипла к оборотной стороне неоконченного письма. Сопоставить два эти явления не составляло особенного труда. Марку, которая сейчас была на письме, миссис Мино перед уходом из Птичьей комнаты видела на полу и даже собиралась было поднять ее, чтобы отнести Джеку, но в последний момент сочла за лучшее не вмешиваться в воспитательный метод Фрэнка. «Допустим даже, что письмо, упав со стола, само каким-то образом соединилось с маркой, — продолжала размышлять миссис Мино. — Но откуда тогда на нем взялся зеленый отпечаток пальца? Именно такого цвета шерстяную пряжу Джилл сегодня утром сматывала в клубок».

Словом, все признаки указывали на то, чему миссис Мино совсем не хотелось верить. А необычное поведение девочки окончательно убедило ее в своих подозрениях. Добрая леди заколебалась. Быть может, лучше всего сделать вид, будто она ничего не заметила? Очевидно, бедная девочка и без того страшно расстроена тем, что выяснила из письма. А кроме того, она явно мучается от раскаяния.

«Подожду, пожалуй, пока девочка сама мне все расскажет, — решила в конце концов рассудительная хозяйка дома. — Джилл очень честная. Не сомневаюсь, что она не сможет долго таить это в себе».

И миссис Мино вновь принялась за письмо к сестре, а Джилл продолжила свои занятия. Прошло немало времени, прежде чем девочка наконец закрыла учебник и миссис Мино предложила:

— Милая, хочешь я проверю у тебя урок? Джек вот сказал, что хочет, после того как справится со своим Цезарем.

— Не знаю, получится ли у меня, но попытаюсь.

Она весьма успешно повторила прочитанный параграф вслух, пока не дошла до наречия «навсегда», и тут же осеклась, отчетливо вспомнив тот страшный смысл, который открылся ей за этим ужасным словом в письме миссис Мино.

— Знаешь, что оно обозначает? — поинтересовалась та.

— Н-ну, д-да, — начала запинаться девочка. — Навсегда — это очень надолго. Вернее, навечно. — Горло у нее сжалось. Лицо покраснело. Глаза заблестели от слез.

— Что с тобой, дорогая? — склонилась над ней миссис Мино. — Знаешь, давай-ка пока оставим урок. Расскажи мне, что тебя так мучает, и я постараюсь помочь.

Участливый тон, сочувственный взгляд и мягкая прохладная ладонь, коснувшаяся разгоряченной щеки Джилл, заставили девочку громко всхлипнуть, а затем со слезами поведать хозяйке дома всю правду.

— Ах, моя милая, — принялась ее успокаивать миссис Мино, — я давно уже все поняла. И ни секунды не сомневалась, что ты сама мне во всем честно признаешься. Иначе ты не была бы той девочкой, которую я так люблю и которой готова во всем помогать.

Затем она показала ей письмо, и прилипшую к нему марку, и зеленый отпечаток пальца, пытаясь, насколько возможно, уменьшить страдания Джилл.

— Вредная марка! — и вправду немного развеселилась та. — Прилипла и выдала меня, словно я сама не могу обо всем рассказать, даже если мне и нечем похвастаться.

— Пожалуй, наклей-ка ее в свой учебник, — протянула ей марку миссис Мино. — Тогда этот день, возможно, останется у тебя в памяти… навсегда, — с мягкой улыбкой сделала ударение на последнем слове миссис Мино.

Джилл улыбнулась сквозь слезы, и у миссис Мино мелькнула было надежда, что свойственный девочке оптимизм смог вытеснить из ее души или, по крайней мере, сгладить страшное впечатление от письма, но та вдруг попросила:

— Пожалуйста, расскажите мне о Люсинде Сноу. Мне хотелось бы знать, как ей удалось вынести выпавшее на ее долю испытание.

— Жаль, конечно, что ты вообще об этом узнала, — с сожалением выдохнула миссис Мино. — Но возможно, ее история облегчит хоть немного твои переживания. С Люсиндой мы были знакомы много лет. Когда-то мне казалось — нет участи тяжелее той, что постигла ее. Но потом я увидела: несмотря на тяжкий недуг, она счастлива, полна доброты, любима всеми, кто знает ее, и умудряется помогать множеству людей, доставляя им радость и делая их жизнь лучше.

— Но как ей это удавалось? — позабыв о собственных бедах, поинтересовалась Джилл, желавшая побольше услышать о Люсинде Сноу.

— Сама ее терпеливость служила прекрасным примером для всех, кто ее окружал. Люди, глядя на нее, переставали сетовать на свои маленькие проблемы. Ее жизнерадостность заражала. Болезнь не помешала ей работать и зарабатывать. Чудеснейшие вещицы, которые она делала своими руками, шли нарасхват среди тех, кто ее навещал. А главное, это чудесное существо умело во всем находить светлую сторону. Бедная ее комнатка превратилась в нечто вроде часовни, куда люди ходили за утешением, советом и поиском праведной жизни. Как тебе кажется, такой ли уж несчастной была Люсинда?

— Ну-у… — протянула задумчиво Джилл. — Если я не смогу выздороветь, мне, наверное, хотелось бы стать похожей на Люсинду. Только все же, надеюсь, этого не случится, — добавила она столь решительным тоном, что было ясно: душа ее не желает вставать на путь лежачей святой.

— Я тоже очень надеюсь! — воскликнула миссис Мино. — Верю, что ты обязательно поправишься, и изо всех сил буду стараться, чтобы это время ожидания оказалось для тебя полезным и приятным. Ты же относись к своей пострадавшей спине как к поводу сделать то, что должна была сделать, но не сделала. Уверяю тебя: таким образом ты научишься очень многому. И к тому моменту, когда ты, дай бог, встанешь на ноги, чувство долга станет твоей привычкой. В этом смысле, я полагаю, пример Люсинды будет очень для тебя поучителен.

— Тогда мне нужно сделать ужасно много, — улыбнулась в ответ Джилл.

Доброта и участие миссис Мино почти высушили ее слезы, и теперь сердце девочки было открыто для испытаний, хотя в тот миг она еще не знала, сколь долгими и тяжелыми они станут для нее.

К тому времени, как в Птичью комнату возвратились два примирившихся брата, Джилл совсем успокоилась. Джек с гордостью продемонстрировал ей марку, которую Фрэнк возвратил ему за прекрасно выученный урок. И тогда Джилл попросила его подарить ей старую красную марку. Джек с удовольствием сделал это, но так и не узнал, зачем она ей понадобилась. И никто не узнал, кроме миссис Мино. Потому что наклеенная на страницу учебника старая красная марка стала тайной печатью, скрепляющей обещание, которое Джилл поставила себе целью сдержать.

А теперь давайте-ка подглядим, как продвигались на своих поприщах две другие участницы Тайного миссионерского общества. Отец Мэри, успешный, трудолюбивый и экономный фермер, смог так хорошо все организовать в своем хозяйстве, что оно приносило ему неплохой доход, но на достигнутом мистер Грант не останавливался и уже строил планы о том, как улучшить свой и без того добротный дом, которым очень гордился, а главное, как обеспечить своим детям те возможности, которых сам он в их годы был лишен. Миссис Грант, его супруга, отличалась столь же целенаправленным трудолюбием, с готовностью приходила на помощь нуждающимся и больным, однако под бременем множества дел, которые поглощали ее от зари до зари, словно совсем забыла, что в жизни помимо работы есть место и красоте. Жилище Грантов сияло чистотой, но выглядело грубым и неуютным. Столь же грубы были и манеры всех его обитателей, кроме Мэри.

Трое старших детей мистера и миссис Грант — семнадцатилетний Том, девятнадцатилетний Дик и двадцатиоднолетний Гарри — трудились, как и родители, не покладая рук. Дик и Гарри — на ферме отца, а Том — в недавно открывшемся городском магазине. Братья Мэри были добры, но неотесанны и, несмотря на любовь к сестренке, то и дело принимались дразнить ее за «штучки леди из общества», как они презрительно именовали стремление девочки к хорошим манерам, красивой одежде, изящным вещам и чтению книг о жизни, так не похожей на их жизнь на ферме.

Родители Мэри обожали дочь. «Главная наша надежда», — часто можно было услышать о ней из уст мистера Гранта. Однако ни он, ни его жена совершенно не интересовались вкусами и увлечениями дочери, и потому девочка, питающая, может быть, слишком наивные, но искренние мечты об изящной возвышенной жизни, росла в своем доме, как чайная роза, расцветшая не в саду, а посреди поля клевера и одуванчиков, единственное предназначение которых — кормить коров и служить сырьем для варки домашнего пива.

Миссия, которую миссис Пэк посоветовала Мэри взять на себя, очень ее вдохновила. В ней она увидела выход из ситуации, которая прежде представлялась ей почти безысходной. Девочка твердо решила трудиться до той поры, пока не наведет в своем доме красоту и уют и не привьет родным вкус к жизни в такой обстановке. Задача, что и сказать, не из легких для любительницы прекрасного.

Кухня в жилище мистера Гранта, хоть и сияла благодаря усилиям его жены чистотой, ровно ничем прекрасным не отличалась. Некоторую толику привлекательности этому помещению придавала разве что ярко цветущая герань на подоконнике, но в остальном все здесь выглядело уныло и мрачно до безобразия. Поведение домочадцев, когда те собирались поесть за большим столом, тоже не вдохновляло. Пищу они поглощали жадно и торопливо, закидывая огромные куски еды в рот прямо с ножей, чай пили из блюдец с громким хлюпаньем, разговаривали друг с другом, не прекращая жевать, когда же их что-то смешило, разражались оглушительным хохотом, похожим на конское ржание. Однако грубость манер самым причудливым образом сочеталась с располагающей наружностью всех членов семьи Грант. Мальчики были сильны и красивы. Во взгляде миссис Грант светились наблюдательность и ум, а грубоватое лицо плотно сбитого мистера Гранта отражало свойственные ему энергию, рассудительность и доброту. Что же касается Мэри, то на фоне их пусть и приятных, но грубоватых лиц ее утонченная красота бросалась в глаза особенно ярко; сдержанные манеры девочки представали в самом выгодном свете среди порывистых жестов ее родителей и братьев, а тихий мелодичный голос и плавная речь звучали нежнейшей музыкой, с которой крайне невыгодным образом контрастировал громкий галдеж мужчин и нервная скороговорка матери, привыкшей вечно спешить.

В тот вечер, когда девочки основали Тайное общество, Мэри сидела за ужином в такой задумчивости, что это не укрылось от внимания отца.

— Кажется, у моей дочурки чтой-то такое есть на уме, — залюбовался он ею, как всегда, когда дочь попадалась ему на глаза. — Ну, подойди-ка скорей сюда, поговори с папой, — хлопнул он громко по колену и, заскрипев стулом, повернулся к безобразного вида плите, под которой сушилось несколько пар промокших башмаков, а в огромном чайнике начинало бродить сусло для яблочного сидра.

— Вот помогу убрать со стола, тогда и поговорим, — ответила Мэри. — Ты, мама, сядь отдохни, — обратилась она к миссис Грант. — Мы с Рокси прекрасно со всем сами справимся.

И она зазывно похлопала ладонью по сиденью кресла-качалки. Уставшая женщина поддалась соблазну. Тем более что ей все равно надо было следить за варевом в чайнике.

— Не возражаю, а то я с пяти часов на ногах. Только, если уж взялась за уборку, пожалуйста, убедись, все ли убрано, что надо. Закрой дверь в маслобойню. Кошку запусти в подвал. И просей муку. А уж гречку я перед сном сама переберу.

И, опустившись в качалку, миссис Грант принялась вязать. Даже во время отдыха она не давала покоя рукам. Том, балансируя на двух ножках стула, откинулся к стене и начал сосредоточенно ковырять в зубах острием перочинного ножика. Дик тряпкой втирал в свои высохшие башмаки топленое сало, то и дело зачерпывая его из маленькой баночки и периодически проверяя, достаточное ли его количество он нанес на кожу для водостойкости. Гарри уселся за маленький столик и с важным видом стал проверять счета. Эта кухня была местом сбора семьи, пищу же Гранты готовили на другой, которая располагалась в пристройке.

Мэри хоть и терпеть не могла убираться, однако сейчас принялась за дело охотно и не только сама выполняла все очень тщательно, но и следила за безалаберной служанкой Рокси, не давая той ни в чем напортачить. Наконец на кухне был наведен идеальный порядок. Мэри окинула ее придирчивым взглядом и улыбнулась, посмотрев на умиленные лица родных, которые неизменно становились такими, когда в их поле зрения попадала «малышка».

— Да, папа, у меня есть кое-что на уме, — подтвердила она, садясь на его массивные колени.

— Не удивлюсь, если это, к примеру, новая кукла. — Мистер Грант ласково ущипнул дочь за щечку, тут же начав про себя мечтать о том, как было бы славно, если бы персики у него в этом году выросли хоть вполовину такие румяные, а затем принялся гладить Мэри по голове, словно ей было не пятнадцать, а самое большее — лет шесть.

— Папа, но ты же знаешь: я уже очень давно не играю в куклы, — ответила Мэри. — Мне хочется сделать свою комнату такой же красивой, как у Джилл. Я, конечно же, справлюсь с этим сама, но, чтобы все вышло, мне нужны кое-какие вещи.

Храбро высказав свое пожелание, Мэри приготовилась стойко выдержать натиск против своих планов, и не напрасно.

— Не понимаю, дитя мое, что тебе еще надо? — тут же подняла на нее недоумевающий взгляд миссис Грант. — Комната у тебя аккуратная, вся прямо блещет чистотой. И огня тебе в камине сколько душе угодно разводить дозволяется. Лучше и не пожелаешь.

— Позвольте мне взять кое-что с чердака, и я объясню, какие у меня планы, — решительно продолжала двигаться к своей цели девочка. — Ты, мама, права: комната у меня чистая и аккуратная. Но в ней скучно и некрасиво. Мне неуютно в ней жить. А ведь я так люблю все прекрасное, — выдохнула она, болезненно морщась при виде огромного башмака, который Дик в этот момент поднес совсем близко к глазам, чтобы проверить качество смазки.

— А уж я как люблю! — громогласно захохотал мистер Грант. — Наглядеться прям не могу на свою прекрасную дочку! Она украшает это старое доброе жилище получше дюжины горшков с цветами, — сказал он, переводя взгляд с герани у окна на прелестное юное личико Мэри.

— Хотелось бы мне, чтобы здесь и впрямь было столько цветов, — тут же ответила девочка, представив, как это украсило бы унылую комнату. — Мама считает, от них будет много грязи, но я обещаю сама за ними ухаживать. Тебе понравится, папа.

— Тогда я привезу тебе несколько штук, как поеду на рынок. Скажешь точно, какие именно тебе хочется, чтобы я купил, и мы устроим где-нибудь здесь славную клумбу, — охотно вызвался мистер Грант, совершенно, впрочем, не понимая, что Мэри мечтает украсить цветами дом, а не сад возле него.

— Если мама разрешит мне переделать мою комнату, я буду так рада, что в благодарность обещаю выполнять все-все свои домашние обязанности и никогда от них не увиливать! — воскликнула Мэри, целуя отца в щеку и устремив на мать взгляд, полный такой мольбы, что добрая женщина капитулировала.

— Можешь взять, что понравится, из голубого сундука, — махнула рукой она. — Там много бабушкиных вещей. С той поры как ее не стало, над ними основательно поработала моль, но и чужим их раздать у меня рука не поднимается. Бери, если тебе что-то подойдет из них, и пользуйся. Только, чур, о своем обещании не позабудь, — сочла своим долгом напомнить мама, усмотрев в плане девочки и выгоду для себя, и пользу для воспитания дочери.

— Конечно же не забуду! — с пылом заверила ее Мэри. — Завтра с утра и возьмусь за переделку. Так что уже вечером вы сами увидите, как у нас может быть прекрасно в доме. — И лицо девочки засияло радостью, словно на кухне внезапно расцвел яркий цветок.

Утром ненастного дня, который обернулся для Джека и Джилл уже известными нам происшествиями, Мэри рьяно взялась за дело. Поверх скучных белых шторок были повешены хоть и несколько выцветшие после многих стирок, но еще сохранившие красный цвет три портьеры, которые тут же придали комнате уютный вид. Красное с белыми звездами одеяло покрыло кровать. На стол легла яркая скатерть. Моль в ней проела несколько дырок, которые наша хитроумная любительница прекрасного закамуфлировала картинками и тетрадками. Она вынесла из комнаты маленькую железную печку, и теперь по бокам от топки камина сияли начищенные до блеска две металлические подставки для дров, а перед очагом раскинулся большой уютный половичок — последнее, что незадолго до своей смерти связала бабушка. Бронзовые подсвечники, некогда столь ею любимые, поселились на комоде перед зеркалом, верх которого теперь был красиво задрапирован муслином от белой юбки, повязанным красной атласной ленточкой, а тремя завершающими штрихами здесь стали перламутровая раковина, в которой поблескивали все украшения Мэри, красивый флакончик из-под духов и чистенькая салфетка, прикрывшая подушечку для иголок.

Стены, пока для них не нашлось ничего лучше, Мэри оживила тремя старомодными картинками с чердака. Одна из них воплощала щемяще-скорбную сцену: очень высокая леди рыдала на чьей-то могиле в ивовой роще, в то время как рядом с ней стояли два маленьких мальчика с лицами херувимов, облаченные в бриджи и кургузые фраки с короткими квадратными фалдами. Вторая картинка своей выразительностью и мрачностью могла бы посоперничать с погребальным костром, ибо на ней извергался Везувий. Неаполитанский залив бурлил, как котел с кипятком. С красного неба ливнем сыпались камни, и не просто сыпались, а достигали цели, о чем свидетельствовало несколько неподвижных тел, плашмя упавших на берегу. Третье художественное произведение контрастировало с двумя предыдущими несомненным оптимизмом: на нем дети, все как один с широкими, будто приклеенными к лицам улыбками, танцевали и прыгали вокруг Майского столба. [40] Этим мальчикам и девочкам ныне, верно, исполнилось бы не меньше ста лет, и оставалось лишь умиляться, что они за такое количество времени не утомились от веселья, а букетики в их руках не увяли.

«А теперь я всех позову к себе в комнату и объясню, что такое красиво, — с довольным видом оглядела результат своих трудов Мэри. — Как же мне хорошо будет проводить здесь время, особенно в такие вот ненастные дни».

Погода по-прежнему была пасмурная и дождливая. Близилось время ужина, комнату стали окутывать сумерки, и, чтобы она выглядела более нарядной и уютной, Мэри зажгла в подсвечниках свечи. Стало действительно очень здорово. Вот только дрова в камине вдруг задымили. Мэри открыла окно, чтобы выветрить гарь, и отправилась звать домашних. Знать бы заранее, какую каверзу сотворит за время ее короткого отсутствия недобро настроенный ветерок! Ворвавшись в окно, он взвихрил драпировку на зеркале, потянул ее на себя и… Когда Мэри с гордостью распахнула дверь перед родителями и братьями, их взорам предстала пылающая комната.

Трое братьев отреагировали моментально. Горящий муслин был сброшен с зеркала на пол, и они, хохоча, затоптали пламя. Пожар, можно сказать, кончился, едва начавшись, только вот добрая половина усилий Мэри пропала, а миссис Грант принялась укорять сыновей за урон, нанесенный ее ковру.

Мистер Грант заключил дочь в объятия, но, сколько он ни старался утешить ее, ласково повторяя что-то про «славные бабушкины вещички», Мэри долго еще рыдала, не в силах успокоиться.

Третьей из наших юных миссионерш, Молли Лу, пришлось труднее всего. Отец ее, мистер Бемис, был так сильно погружен в дела, что, быстро позавтракав, убегал из дома чуть ли не на заре, когда дети его еще спали, и возвращался лишь к пятичасовому чаю. За столом он, как правило, был рассеян и, перекинувшись со своими отпрысками парой фраз, сперва погружался в газету, которую ему непременно требовалось прочесть, затем начинал проверять бухгалтерию, а потом спешил в город на встречу с очередным «очень важным человеком». Вот так и случилось, что Молли и Магни Бу могли видеться со своим родителем только по вечерам, да и то мельком.

Впрочем, сам мистер Бемис искренне полагал, что дети его всецело ухожены и окружены заботой пожилой домоправительницы мисс Батшебы Доуз. Эта старая дева и впрямь была энергичной и деятельной пятнадцать лет назад, когда появилась у них. Вот только отец семейства, будучи вечно занят, не замечал, что за прошедшее с той поры время мисс Доуз успела весьма одряхлеть, обленилась, на детей обращала внимание, лишь когда они чем-нибудь заболевали, дом вела спустя рукава, следя лишь за тем, чтобы он не сгорел, и обязанности свои она ограничила трехразовым приготовлением пищи да заботами о нуждах хозяина.

В результате Мария Луиза (сокращенно Молли) и Наполеон Бонапарт (сокращенно Бу) после кончины матери оказались предоставлены практически сами себе и были вынуждены жить по собственному усмотрению. Прежде это Молли даже нравилось. Любимый брат был все время при ней: обращалась она с ним, играла и развлекала его так, как сама того хотела и считала нужным, к тому же Молли могла проводить сколько угодно времени со своими животными. Однако последние несколько месяцев она все отчетливей сознавала, что семьи ее подруг живут совсем по-другому, и ее все чаще начинал охватывать стыд за их с Бу полудикое существование.

«Папа, конечно, ужасно занят, но мисс Бат-то должна о нас заботиться. Ей ведь за это платят, а она от всех моих просьб увиливает, — частенько теперь размышляла девочка. — Что ей ни скажи, в ответ только охает, за бока хватается, говорит, что у нее все болит, а молодежи, мол, нужно обслуживать себя самой. Только я ведь и так взяла Бу полностью на себя. Хоть вещи его можно выстирать? У него уже не осталось ни одних приличных штанишек. А папе жаловаться бесполезно. Он только ответит: „Ты права, дитя мое. Я займусь этим вопросом“ — и через минуту забудет».

В моменты, когда подобное положение дел представлялось Молли совсем уж невыносимым, а рядом не было ни одной из подруг, у которой нашлись бы для нее слова утешения, она уходила в сарай, призывала к себе всех своих кошек, коих было девять, и принималась тихонько им жаловаться. Умные животные научились понимать настроение девочки и, заметив свою юную хозяйку, с удрученным видом сидящую в большой корзине, прибегали ко всем доступным им способам утешения. Те, что помоложе, забирались ей на колени и громко мурлыкали до тех пор, пока губы расстроенной Молли не трогала улыбка. Кошки постарше усаживались перед ней, демонстрируя при этом такую мудрость, словно были вовсе не кошками, а шестью воплощениями царя Соломона, готовыми по первой просьбе девочки дать ей совет. Котята же принимались носиться и прыгать вокруг нее, выделывая до того забавные и замысловатые кульбиты, что в результате Молли заходилась от смеха и тоска в душе ее отступала. Действовали ее питомцы не совсем бескорыстно. Им ведь было известно: вновь обретя хорошее настроение, хозяйка не только их нежно погладит, но и непременно угостит чем-нибудь вкусным из обильных запасов мисс Бат, при этом ласково приговаривая:

— Что ж, дорогие мои, вы меня убедили: горевать бесполезно. Надо набраться терпения. Глядишь, как-нибудь да и прорвемся.

Летом окончательное успокоение для себя она находила в прогулках по реке на лодке, в холодное время — в играх с Бу, отчего все возвращалось в привычную колею. Однако теперь у Молли был план, в который входило не только скрасить жизнь мальчика, но и превратить их запущенный дом в уютный.

«Мне, наверное, лучше всего представить себе, будто мой дом — это жилище некоего сиамского аборигена, в чью страну я приехала, чтобы нести людям свет правильной и хорошей жизни. Мисс Бат, разумеется, ничего этого не поймет, а сама я рассказывать ей не стану. Зато работать мне будет весело», — подумала Молли, примеряясь, с чего бы ей начать выполнение своей трудной миссии.

Куда ни глянь, все в комнате требовало ее внимания. Если сиамские аборигены дошли до столь безалаберной жизни, самое время было ими заняться. Стол, так и оставшийся после завтрака неубранным, являл собой крайне удручающее зрелище. Скатерть в потеках от кофе. Повсюду крошки и скорлупа от яиц. Посередине — большая тарелка с одиноко скукожившейся сосиской. Остальное в столовой выглядело не лучше. Мебель была покрыта пылью. Камин давно не чищен. Ковер весь в крошках. Можно подумать, будто на нем собирались кормить цыплят, но по какой-то причине те не пришли. В обивке дивана зияла большая дыра, в которой сейчас, как сорока, стремящаяся понадежнее припрятать свое сокровище, сосредоточенно рылся Бу. При взгляде на малыша у Молли словно впервые открылись глаза. И это она-то полагала, что содержит братика в чистоте и аккуратности! Выглядел ее «абориген» кошмарно: кудри спутаны до колтунов, одежда грязна и продрана, на лице и руках слой разноцветной грязи. Сколько же потребуется усилий, чтобы отмыть его и привести хоть в сколько-нибудь сносный вид! При одной мысли об этом у девочки вырвался тяжелый вздох.

«Ладно, — решила она немного отсрочить нелегкую эту задачу, — сперва уберу со стола. Вообще для таких вещей мне требуются красивый таз и хорошее полотенце, как у миссис Мино. И я их раздобуду, пусть даже самой придется купить», — твердо проговорила она себе, с такой энергией ставя чашку на чашку, что те едва не лишились ручек.

Мисс Бат, вяло бродившая по кухне с обвязанной клетчатым платком головой и табакеркой в руке (нюхательный табак, как она утверждала, остался единственной ее отрадой на склоне лет), была просто поражена, когда Молли потребовала у нее полотенце и кастрюлю с горячей водой.

— Вот ведь приспичило, — пробормотала она, едва не выронив от неожиданности табакерку. — Большое дело, посуда немытой в столовой осталась. Да у меня всегда она там стоит, пока время убрать не найдется. Отправлялись бы вы лучше с братцем на горку кататься или еще куда. Нет? — вытаращилась она на упрямо выпятившую губу девочку с тщательно заплетенными косами и в чистом фартуке. — Ну, как знаешь, — продолжала ворчливо мисс Бат. — Ничего, скоро у тебя эта блажь пройдет. А нет, так тем более мне на пользу, — добавила она, передвигая пальцем очки с кончика острого своего носа поближе к острым колючим глазам, которые провожали идущую решительным шагом в столовую миссионерку.

Реакция мисс Бат лишь раззадорила Молли, и она взялась за работу еще более рьяно, чем собиралась вначале. Час усиленного труда привел к весьма ощутимым изменениям в «сиамской столовой». Со стола было убрано, ковер подметен, в огонь очага подброшена новая порция дров, прореха в обивке дивана временно зашпилена булавками, с тем чтобы после ее зашить. Придирчивая инспекция, конечно, не преминула бы указать начинающей хозяйке на непротертые ножки стульев, на клочья пыли, собравшейся по углам помещения, и на золу возле очага, но ведь мало кто добивается совершенства с первых шагов, а стоит признать, Молли сделала куда больше, чем упустила.

Первый бросок порядком ее утомил, и она села немного передохнуть перед следующим, а заодно и определить его направление. Заняться Бу?

Немного поодаль невинное дитя упоенно играло с пятнистой собачкой, уже успевшей с Рождества лишиться хвоста, и засохшей сосиской, которой Бу усиленно пытался накормить «голодное животное» с вечно разинутой розовой пастью.

«Нет, пожалуй, не стану его сейчас мучить, — глянула девочка на чумазого, но счастливого братишку. — Мытье для него — настоящий кошмар. Лучше сначала пойду приберусь в своей комнате. Тем более мне ведь надо найти для него чистое полотенце и свежую одежду, чтобы переодеть после мытья, если, конечно, я с этим справлюсь и выживу», — содрогнулась она, отчетливо представляя себе, сколь тяжкое испытание ее ожидает. Мыться Бу ненавидел. И в процессе оказывал бурное сопротивление. А к наполненной ванне относился с таким же ужасом, как страдающие морской болезнью — к переходу через Атлантический океан.

Молли оставила Бу наслаждаться игрой, а сама поднялась к себе. Огонь в камине за время ее отсутствия догорел и погас. В комнате было довольно зябко. Чтобы согреться, девочка юркнула в кровать под одеяло и решила немного почитать одну из книжек, которые ей подарили на Рождество. Популярный роман Хелен Хант Джексон [41] «Серебряная шахта Нелли» оказался настолько захватывающим, что время с его героями протекло незаметно и девочка вернулась к действительности, лишь услышав звон колокольчика, возвещающий час обеда.

Она сбежала по лестнице вниз и — о ужас: от порядка, наведенного ею с утра в столовой, почти ничего не осталось. Это Бу за время ее отсутствия с размахом поиграл там в железную дорогу. Куски угля у него изображали вагоны, а книги — рельсовые пути, по которым, весело напевая, ребенок тащил свои желтые санки, нагруженные игрушечной пятнистой собачкой, вполне настоящим и очень испуганным в данный момент котенком и все той же засохшей сосиской, чье существование в этом мире явно близилось к своему логическому завершению, ибо за неимением другой еды малыш то и дело отхватывал от нее по куску.

— Святые угодники! Ну почему это мальчики за любой игрой разводят такой беспорядок и грязь! — скорбно воскликнула Молли, подбирая с пола перья от метелки для уборки пыли, при помощи которой Бу пытался превратить пятнистую собачку в птицу Каркуду. — Нет. Решено. Сразу же после обеда начну его мыть. Это хоть на какое-то время удержит его от новых шалостей.

Во время обеда решимость Молли лишь укрепилась. Бу, поглощая еду, столь щедро обмазал себя картофельным пюре, клюквенным соусом и мясной подливой, что стал походить уже не на чумазого юного железнодорожника, а на вождя-аборигена с острова Фиджи [42] в боевой раскраске.

— Мисс Бат, пожалуйста, мне нужны два ведра горячей воды и большой ушат, — вежливо, но твердо обратилась Молли к домоправительнице, с аппетитом допивавшей уже четвертую чашку чая. Ела она всегда за общим столом и могла сполна наслаждаться собственной вкусной готовкой, пока та была, так сказать, с пылу с жару, а не остывшей и вновь разогретой, каковой она доставалась большинству слуг, приступавших к трапезе лишь после того, как обслужили хозяев.

— Ну и что же ты еще собралась мыть, мисс? — недовольно уставилась на нее пожилая домоправительница.

— Бу. Убеждена: ему это крайне необходимо.

И Молли, не удержавшись, расхохоталась, потому что именно в этот момент малыш, проведя себе по лицу двумя грязными ладонями, смешал боевую раскраску в какой-то невыразимый цвет, оттенком которого мог восхититься иной живописец.

— Мария Луиза Бенис! — строго произнесла мисс Бат. — Ты и пальцем не дотронешься до этого ребенка. Какая горячая ванна в разгаре дня? Да ведь он только что живот набил. К тому же вокруг ходит круп. [43] Не нравится внешний вид твоего братца, так смочи полотенце и, если уж тебе приспичило, оботри его им. Но купать в столь холодный день?! — возмущенно перевела она дух. — Ты же подвергаешь его жизнь опасности.

В некоторых вопросах слово мисс Бат считалось законом. Сейчас был как раз тот самый случай.

— Ладно. — Взяв брата за руку, Молли увела его из столовой. — Спрошу у отца и все равно устрою ему мытье. Сегодня же вечером. Не желаю, чтобы он выглядел как поросенок.

Затолкав Бу в свою комнату, она тщательно раздула огонь в камине и принялась обтирать малыша мокрым полотенцем. Ангельское создание при этом орало и отбивалось, но, несмотря на оказанное сопротивление, девочке удалось-таки вернуть ему вид ребенка, который хоть и отдаленно, но все же больше напоминал теперь дитя из христианского мира, а не с островов Фиджи.

«Впрочем, „Врач! исцели Самого Себя“, [44] — смущенно припомнила Молли слова из Евангелия, оглядываясь вокруг. — Ох, несчастная душа моя! Какой же здесь бардак! Как же эти „сиамцы“ умудряются учинить такой хаос?! — Под „сиамцами“ девочка имела в виду уже не Бу, а саму себя. — Сейчас же примусь за уборку, а затем починю одежду, если, конечно, сумею наперсток найти».

Она начала по очереди обследовать платяной шкаф, комод, ящики письменного стола, везде обнаруживая столь чудовищный беспорядок, что руки у нее готовы были опуститься. Весьма многочисленный ее гардероб целиком и полностью нуждался в починке. Даже на выходном платье отсутствовали две пуговицы, воскресная шляпка лишилась всех ленточек, кроме одной, а главное, скомканная одежда, обувь, книги и все прочее валялось в комнате вперемешку: чистое с грязным, нужное с мусором, который давно уже следовало отправить в помойку.

— Кошмар! — схватилась за голову девочка, извлекая из ящика стола комок из засаленных рюшей, разрозненных перчаток, старых ленточек, обрывков бумаги и шнурков от ботинок. — Что подумала бы обо мне миссис Мино, увидев такое! — Молли тут же вспомнились слова этой достойной леди о характерах девочек, которые она может определить по одному лишь взгляду на состояние верхних ящиков их комодов. — Ну-ка, миссионер, давай разбирайся! — подбодрила себя Молли. — И чтобы у тебя никогда больше не было подобного безобразия. Иначе тебе придется объявить об этом во всеуслышание на заседании Тайного миссионерского общества.

Непрестанно стимулируя себя такими вот внутренними монологами, девочка до самых сумерек наводила в комнате порядок, но успех был не очень заметен. На столе теперь высилась гора вещей, которые Молли приготовила, чтобы зашить, но сделать этого не могла, ибо в корзине для рукоделия оказались не швейные принадлежности, а орехи; наперсток же, как после долгих поисков вспомнила девочка, несколько дней назад закатился, упав сквозь дырку в полу, под сарай, когда она там играла с кошками.

«Ладно. Пожалуй, с разборкой вещей на сегодня можно закончить, — в итоге решила она. — А завтра одолжу у мисс Бат сантиметр, крючки для вязания и попрошу у папы денег на новые нитки, пуговицы, иголки, потому что старых мне точно уже не найти. Ох, как же трудно быть аккуратной!» — рухнула вымотанная до предела Молли на коврик рядом с деревянной люлькой, в которой в окружении многочисленных разнокалиберных игрушек раскачивался полный энергии Бу.

Улучив мгновение, когда отец, уже покончив с пятичасовым чаем, не успел еще углубиться в газету, Молли сказала:

— Папа, пожалуйста! Мне нужен доллар на медные пуговицы и нитки с иголками для починки моей одежды и одежды Бу. В первую очередь, конечно, для Бу, потому что он протер дыру на штанишках, которые сейчас на нем, когда катался по ступенькам у Кемблов, а больше ему надеть нечего. И можно еще я помою его? Это совершенно необходимо, а мисс Бат запрещает мне мыть его и отказывается дать ушат с горячей водой.

— Да-да, конечно, дитя мое. Делай что хочешь, только не задерживай меня больше. Видишь ли, мне уже пора.

Мистер Бемис положил на стол два доллара вместо одного и, не имея сегодня возможности даже прочесть газету, стремительно унесся прочь, оставшись в полном недоумении относительно домашних проблем, которые в его чрезвычайно занятом мозгу сложились в следующую картину: Бу проглотил за обедом дюжину медных пуговиц, а мисс Бат зачем-то каталась в ушате по чьим-то ступенькам. Обе ситуации выглядели, с его точки зрения, весьма странно, однако на выяснение подробностей у него уже не хватало времени, так как в городе у него была назначена встреча с важным клиентом по фамилии Джексон.

Заручившись поддержкой отца, Молли снова попросила у домоправительницы все, что ей требовалось для мытья брата, но на сей раз она настаивала на своем, пока не добилась желаемого, и в результате малышу Бу был обеспечен вечер, который показался бедняге кошмаром.

Во-первых, его гораздо раньше обычного отправили наверх, а во-вторых, несмотря на все его бурное сопротивление, мальчика силой усадили в ушат с горячей водой, где скребли до тех пор, пока с него не сошла вся грязь.

Молли предусмотрительно заперла дверь в комнату, однако сквозь вопли Бу снаружи до нее все равно доносился возмущенный голос домоправительницы, громко сочувствовавшей «несчастному дитятке» и предрекающей, что «утром ему теперь круп наверняка обеспечен».

— Да успокойтесь вы! Ничего с ним не сделается! — кричала ей в ответ Молли. — Он всегда так орет и воет, когда его заставляют мыться. Жаль только, вы этого никогда не делаете. А если бы делали, он давно бы уже привык. Ну ничего. Теперь я займусь им, — добавила она уже со слезами в голосе, потому что протестные конвульсии Бу заставляли ее сильно нервничать.

Когда худшее осталось позади, она, отвлекая отмытого малыша конфетами и сказкой, которую сочиняла прямо на ходу, умудрилась почти без скандала расчесать ему кудри, после чего он, облаченный в чистую сорочку со свежепришитой верхней пуговицей и благоухающий, как распустившаяся поутру роза, был препровожден к себе в комнату и уложен в кровать.

— Теперь помолись, мой милый, и засыпай под этим красивым красным одеялом, которое я сейчас как следует вокруг тебя подоткну, — напутствовала его сестра.

— Не буду молиться, — капризно выпятил губу он. — Хочу сразу спать.

Вымотанный мучительной процедурой, он было закрыл глаза, когда Молли сказала:

— Тогда ты действительно превратишься в настоящего маленького дикаря, как уже называет тебя миссис Пэк. Ну что же мне с тобой делать? — всплеснула она руками, в душе больше всего желая не воспитывать, а крепко обнять любимого братика.

— Нет! Нет! Не хочу в дикаря! — вдруг в ужасе снова открыл глаза Бу, которому очень сильно запал в память разговор девочек с миссис Пэк в день основания Тайного миссионерского общества. — Не хочу, чтобы меня кидали к трокондилам!

И, сев на постели, он помолился с истовостью библейского проповедника. А затем, заботливо укутанный своей сестрой в одеяло, тут же крепко уснул.

Девочка тоже, едва добредя до собственной комнаты, погрузилась в глубокий сон. Измотанная напряженным днем накануне, она, вероятнее всего, проснулась бы только к завтраку, не разбуди ее незадолго до рассвета громкое хриплое дыхание, перемежающееся кашлем, которое доносилось из-за стены. Она побежала к Бу. Он весь горел. Похоже, пророчество домоправительницы сбылось. Молли стремглав кинулась к ней.

— Так и знала. Неси-ка ребенка ко мне. Я им займусь. А ты в другой раз поступай как велено, — поприветствовала девочку из-под одеяла мисс Бат. Однако в следующее мгновение девочка уже увидела ее хоть и сонное, но встревоженное лицо и руку, схватившую с прикроватного столика бутылку с микстурой.

Молли без промедления перенесла брата на руках к мисс Бат. Пожилая домоправительница с редкостной для нее энергией включилась в борьбу с болезнью, а наша юная миссионерша долго мучилась размышлениями, случалось ли настоящим миссионерам в диких странах убивать своих язычников в процессе обращения к праведной жизни, и подушка девочки успела насквозь промокнуть от слез, прежде чем ей удалось снова, уже под самое утро, уснуть.

— А не пора ли нам, старина, устроить собрание? Каникулы закончились. Самое время заняться делом, — обратился Фрэнк к Гасу.

Учебный день только что завершился, но ребята задержались на школьном дворе вроде бы для разговора, а в действительности ожидая, ибо ступени школьного здания вот-вот должно было осенить явление Синего Облачка и Алого Перышка.

— Ладно. Где? Когда? И какая тема? — откликнулся в свойственной ему лаконичной манере Гас.

— Сегодня. У меня дома. Тема: «Должны ли девочки после окончания школы учиться в колледже?» — столь же кратко пояснил Фрэнк. — Мама сказала — нам обязательно надо выработать собственную позицию. Эту проблему все сейчас обсуждают. Вот давайте-ка и разберемся, что мы сами думаем по этому поводу.

Фрэнк был убежден, что именно в оживленной дискуссии и рождается истина.

— Прекрасно, — кивнул Гас. — Передам остальным. И сам, естественно, буду. — Привет, Эд! — заметил он в этот момент подошедшего к ним юношу, который тоже нетерпеливо поглядывал на ступеньки школьного здания. — Дискуссионный клуб. Сегодня. У Мино. Ровно в семь. Совместное обучение и все такое прочее.

— Приду, — сказал Эд. — Вот, отпустили сегодня домой на час раньше, и я решил забежать по пути вас проведать, — продолжал он упорно коситься на здание школы, откуда совсем скоро должна была выпорхнуть обладательница котикового капора и длинной светлой косы.

— Очень мило с твоей стороны, — хмыкнул Гас, вполне понимавший истинную причину его прихода сюда.

— По пути с работы домой решил нас проведать?! — расхохотался Фрэнк, наградив Эда таким резким, хотя и совершенно дружеским, тычком в бок, что тот, покачнувшись, едва не упал. — По принципу: самая дальняя дорога до дома является самой короткой, да?

— Девчонки сегодня не придут нас слушать, — подхватил Гас. — Так что оставь надежды, сын мой.

— Очень жаль, — сокрушенно вздохнул над своими разрушенными надеждами Эд.

— Я-то в принципе не против, но ничего не могу поделать, — развел руками Фрэнк. — Остальные ребята считают, что девочки портят нам все удовольствие от собраний. Ну и я ради дружбы вынужден подчиниться мнению большинства, — добавил он со столь смиренным видом, что всю компанию сотряс новый взрыв хохота. Этот триумвират, [45] как их называли знакомые, вообще отличался большой жизнерадостностью.

— А с девчонками мы обязательно на следующей неделе устроим у меня дома игровую вечеринку, — пообещал Гас. — Им это нравится. И мне, кстати, тоже, — не стал скрывать он.

— А также сестрам твоим, кузинам и тетушкам, — весьма кстати пропел Эд, потому что в своем большом доме Гас, которого друзья по этой причине прозвали Адмиралом, и впрямь возглавлял целое войско, состоявшее из очаровательных особ женского пола в лице трех его сестер, двух кузин, четырех тетушек, а еще мамы и бабушки, живших вместе под одной крышей. Мальчики охотно подхватили эту песенку, и окажись с ними рядом еще кто-нибудь — он тоже непременно влился бы в общий хор, ибо той зимой в Хармони-Виллидж свирепствовала настоящая эпидемия «Пинафора»: [46] его пели все и везде.

— Ну а как вообще-то твои дела? — поинтересовался у Эда Гас, когда они наконец разделались с «Пинафором».

— Да вяло пока, но, говорят, к весне станет поинтереснее. Отношения у меня там со всеми сложились хорошие, но по вас я ужасно скучаю. Видимся-то мы теперь с вами редко, — откликнулся Эд, кладя руки на широкие плечи обоих друзей. В этом году он не стал продолжать вместе с ними учебу, а устроился на работу в магазин.

— Да бросай ты лучше этот свой магазин, и поехали со мной на будущий год в колледж, — предложил Фрэнк, который готовился к поступлению в Бостонский университет, в то время как Гас был намерен продолжить образование в Гарварде.

— Ох, братцы, не искушайте меня, — вздохнул Эд. — Раз уж я выбрал бизнес, буду этого и держаться. А ты успел отработать тот новый шаг на коньках? — поторопился он перевести разговор на другую тему, ибо всегда, даже в трудные для себя моменты, старался сосредотачиваться на приятных сторонах жизни.

— Нет еще. У меня на коньки времени почти совсем не остается. Хочешь — приходи пораньше, вместе потренируемся, — предложил Фрэнк.

— Давай, — обрадовался Эд. — Ну все, мне уже пора домой.

— И мне, а то что-то становится холодно, — сделал шаг вперед Гас.

— К тому же мы вроде бы уже обо всем условились, — двинулся за ним следом Фрэнк.

И, приведя эти хитрые аргументы, наша троица дружно поспешила в направлении тропинки, по которой навстречу им, хихикая и болтая, шла группка девочек. Вскоре Синее Облачко продолжило путь в компании Фрэнка. Алое Перышко зашагало рядышком с Гасом. А Котиковый Капор кивнул Эду, и лица обоих озарили счастливые улыбки.

Так в последнее время происходило довольно часто. Дважды в день улицы городка заполнялись юными парами, которые вместе шли на уроки в школу и потом вместе же возвращались с уроков домой. Взрослые смотрели на них с улыбками, а те из мальчишек, кто сам еще не подпал под власть романтических настроений, сбившись в кучки, на некотором расстоянии следовали за этими парочками, посмеиваясь и отпуская в их адрес шуточки.

Некоторые из наиболее осторожных матерей с удовольствием пресекли бы эти вполне наивные и невинные встречи своих обожаемых чад, однако большинство отцов решительно не поддерживали в этом своих супруг.

— Не обращай внимания, — говорили мужья встревоженным женам. — Мальчики всегда будут мальчиками.

— Не вечно им такими быть, — качали головой мамаши, глядя, как сыновья стремительно превращаются в юношей, а дочери скромно отводят глаза при упоминании некоторых мужских имен.

Впрочем, нравились эти встречи и проводы им или не нравились, но даже самым непримиримым из лагеря родителей было ясно одно: остановить их можно только путем прямых запретов, которые приведут к тому, что, лишенные права встречаться открыто, дети их непременно станут встречаться тайно. Но как это часто бывает, капитулировав и немножечко успокоившись, взрослые начали замечать положительные стороны так взволновавшего их поначалу явления. Благодаря короткой романтической дружбе, которая завязывалась, расцветала и какое-то время спустя безболезненно угасала, мальчики и девочки, во-первых, стали куда охотнее ходить в школу. А во-вторых, в них взыграл соревновательный дух. Ленивые мальчики, стремясь не ударить лицом в грязь перед своими подругами, усердно налегали на занятия, и то же происходило с недостаточно прилежными до этого девочками, если объект увлечения учился успешнее их.

— Я даже предпочитаю, чтобы мои сыновья гуляли, проводили свободное время и занимались вместе с умными, хорошо воспитанными девочками, а не болтались вечно с грубыми мальчишками, — сказала однажды миссис Мино на заседании Материнского комитета, где благонравные леди Хармони-Виллидж обсуждали, как лучше всего исполнять свой родительский долг.

— Я тоже не вижу особой беды от этого общения, — подхватила миссис Бартон, у которой сложились самые что ни на есть доверительные отношения с сыном. — Вот мой Гас, например, с тех пор как у них завязалась дружба с Джулиет, стал гораздо нежнее со своими сестрами. Естественно, он хочет производить на нее хорошее впечатление, ведь сестры теперь жалуются ей, если он поступает с ними не лучшим образом.

— Ну, моя Мэри пока дружит из мальчиков лишь со своими братьями, — вступила в беседу миссис Грант. — Хотя не особо буду удивлена, если в скором времени и меня ожидает нечто подобное, — вздохнула она, весьма живо представляя себе, как вокруг ее хорошенькой дочери, едва она облачится в длинные юбки и уложит по-взрослому волосы, станут крутиться юноши.

У Молли Лу, как нам с вами уже известно, мамы не было, а потому никто о ней ничего не рассказывал на этом благородном собрании. Тем не менее стоит отметить: в школу и из нее она ходила только в компании Мэри и Бу, решительно объявляя, что других сопровождающих ей не требуется.

Тут следует заметить, что бацилла всех этих встреч, проводов, мгновенно вспыхивавших и столь же мгновенно остывавших романтических привязанностей между юношами и девушками охватила в те годы не только Хармони-Виллидж, но распространилась и далеко за его пределами. Родители зря тревожились. Явление-то, по сути, было старо как мир. Просто изменилась его форма. И если раньше предлогом для встреч и общения подрастающих девочек с мальчиками были игры в крокет или совместное лущение кукурузных початков, то теперь подростков больше увлекали прогулки по улицам городка или игровые вечеринки; и все чаще они начинали задумываться, почему мальчики по окончании школы продолжают образование в колледжах, а девочки остаются дома.

— Ну, мой герой. Посмотри, тебе нравится? Если да, то это поможет тебе ходить, как только доктор даст разрешение, — объявил Ральф, войдя в Птичью комнату тем самым вечером, в который должно было состояться собрание Дискуссионного клуба, и протягивая Джеку изящно сработанный костыль.

— Ха! Ха! — с восторгом взял его в руки тот. — Хочется испытать его прямо сейчас. Но все же не буду, пока не спрошу у мистера Уиттинга. Неужели ты сам его сделал? — залюбовался он тонкостью и точностью работы.

— В основном — да, — кивнул Ральф. — И вроде бы получилось недурно.

— Не скромничай: получилось великолепно! — воскликнул Фрэнк. — Как же тебе потрясающе удается все, за что ни берешься! И ведь наверняка еще что-нибудь изобрел.

— Только две мелочи, — улыбнулся Ральф. — Приспособление против храпа и подложку для локтя.

— Против храпа? — заинтересовался Фрэнк. — И как же оно работает? Расскажи. Нашему Джеку оно совсем не помешало бы.

— Ну, в общем, тут дело такое вышло, — начал с усмешкой молодой человек. — Одна богатая старая леди выдавала во сне такие рулады, что остальные члены ее семьи просыпались. В результате ей стало совестно, и она обратилась в «Шортман и Клеф» с просьбой подобрать для нее какое-нибудь приспособление. Там сперва посмеялись, решив, что она просто шутит, но леди настаивала. Вот тогда-то я и сообразил, чем ей можно помочь. Очень простенькое получилось устройство. Надеваешь эту штуковину на рот, а трубка от нее вставляется в ухо, и едва ты начинаешь храпеть, как сам это тут же слышишь и просыпаешься. Старая леди теперь довольна, а ее домашние — еще больше. Думаю даже оформить патент, — засмеялся Ральф, присоединяясь к уже давно хохочущим над его рассказом мальчикам.

— А что за подложка для локтя? — полюбопытствовал Фрэнк, вновь берясь за еще недоделанную маленькую модель паровоза.

— Это вообще безделица, — махнул рукой Ральф. — Хотя очень рад, что сумел помочь человеку с очень чувствительным локтевым суставом. Теперь он ходит, надев на руку мою подложку, и локоть ему не причиняет никаких неприятностей.

— Я-то, честно сказать, собирался даже обратиться к тебе с просьбой о новой ноге, если бы эта не починилась, — постучал по колену своей выздоравливающей нижней конечности Джек. — Уверен, ты бы и для меня что-нибудь придумал.

— Для тебя бы уж расстарался, — заверил Ральф. — Хотя мне ни одной ноги еще делать не приходилось. Вот руку — да. Сделал одному малому. Благодаря этому я и получил работу, — произнес Ральф таким тоном, словно речь и впрямь шла о каких-то сущих безделицах, ведь хотел он стать вовсе не изобретателем, а живописцем или скульптором, к чему у него были явные способности.

Не успел он это проговорить, как в Птичью комнату вошли Гас, Эд и три юных джентльмена, чьи вполне респектабельные имена среди близких друзей успешно заменялись кличками Гриф, Чик и Брикбет. Часы громко пробили семь. Фрэнк, правивший клубом железной рукой в те дни, когда, как сегодня, ему поручалось вести собрание, немедленно занял место за письменным столом. Гас, секретарь, уселся с ним рядом, положив перед собой потертую амбарную книгу. Остальные члены Дискуссионного клуба принялись торопливо рассаживаться вокруг стола. Едва опустившись на место, они тут же прятали руки в карманы от искушения щипать и тыкать в бока соседей, так как подобного поведения солидный Фрэнк во время собраний решительно не одобрял. Впрочем, эмоции все равно били у участников через край, и они их частично выплескивали, балансируя на задних ножках стульев.

Фрэнк трижды ударил по столу старым крикетным молотком с укороченной ручкой и важно произнес:

— Джентльмены! Сегодня нам предстоит заняться делами клуба, а затем обсудить вопрос, пойдут ли девочки в наши колледжи. Прошу секретаря, — повернулся он к Гасу, — огласить протокол последнего нашего собрания.

Гас откашлялся и раскрыл видавшую виды конторскую книгу, страницы которой были испещрены кляксами, что явно свидетельствовало об одном: при ведении протокола секретарь не жалеет чернил.

— Последнее собрание Дискуссионного клуба состоялось восьмого декабря в доме Г. Бартона, эсквайра. Тема: «Что лучше, лето или зима?» Состоялось оживленное обсуждение. Мнения по вопросу разделились практически поровну. В ходе дискуссии Д. Флинт проявил неуважение к председателю, за что был оштрафован на пять центов. Возникла также необходимость коллективно собрать сорок центов для оплаты нового стекла взамен пострадавшего при драке членов клуба, которая произошла в конце заседания. Секретарем на будущий год был избран Э. Девлин. Председатель пожертвовал ему для работы новую конторскую книгу. Вот и все, — завершил короткий и элегантный доклад Гас.

— Имеются ли в связи с услышанным какие-нибудь вопросы? — осведомился у почтенного собрания Фрэнк, пока секретарь захлопывал старую конторскую книгу и открывал новую.

— У меня. Только не в связи с услышанным. У меня есть предложение, — поднялся со стула Эд, окидывая товарищей неуверенным взглядом, словно сомневался, встретит ли его идея сочувствие с их стороны. — Хочу выдвинуть в члены нашего клуба нового кандидата. Боба Уокера. Он просто мечтает об этом, и я убежден, что он станет достойно себя вести, если мы не откажемся пойти ему навстречу. Считаю, что поддержать человека, который старается стать хорошим, — наш долг. Мы же сможем ему во многом помочь, ведь правда?

Какое-то время среди собравшихся повисла угрюмая тишина.

— Нет уж, увольте меня от такого паршивого кандидата! — не выдержал Джо, он же Брикбет, первым. — Ты бы, Эд, еще и всех его друзей-приятелей с улицы привел. Пусть твой Боб продолжает общаться с такими же, как он сам.

— Так от этого-то мне и хочется удержать его, — не сдавался Эд. — В душе он хороший, а вот приглядеть за ним и одернуть, если его заносит, некому. Потому он и попадает в разные передряги. И мы бы с вами обязательно попадали, если бы жили среди таких людей, среди которых ему приходится. Но ведь ему так жить не нравится. Он изо всех сил рвется к нам. И будет ужасно горд, если мы его примем. Давайте дадим ему шанс! — И Эд повернулся к Фрэнку и Гасу — в надежде, что уж они-то поддержат его.

Но и Гас покачал с сомнением головой. А Фрэнк сурово изрек:

— Ты разве забыл, Эд, какое мы постановили правило? Число членов Дискуссионного клуба не должно превышать восьми человек. Ты сам за это голосовал, и что же, теперь предлагаешь его нарушить?

— Ну, если вопрос только в этом, то сам я теперь редко могу участвовать в заседаниях. Давайте меня исключим, а Боба примем на мое место, — не сдавался Эд.

— Нет! Нет! — послышалось тут же со всех сторон. — Мы тебя не отпустим! Какой же это будет Дискуссионный клуб, если в нем не будет тебя?

— Я тут из вас самый младший, — внезапно вмешался в разговор Джек, готовый всегда и всеми способами поддерживать Эда. — Без меня клуб уж точно обойдется. Вот давайте на мое место Боба и примем.

— Ну, вообще-то, это возможно, — неохотно признал Фрэнк, как правило возражавший против участия в заседаниях младших мальчиков, за исключением того самого, который сейчас здесь присутствовал.

— А не лучше ли все-таки изменить само правило? — предложил другое решение Ральф. — Пусть будет не восемь, а десять членов. Тогда мы смогли бы принять и Боба, и Тома Гранта.

Гриф улыбнулся ему, а Джо насупился, потому что терпеть не мог брата Мэри.

— Замечательная идея! — воскликнул добродушный Гас, который всегда был за мир и согласие и ненавидел ставить кому-то препоны. — Давайте голосовать.

— Нет, давайте для начала уточним, — снова заговорил Эд. — Мы с вами готовы общаться с Бобом по-дружески не только на заседаниях клуба, но и везде? Если нет, то не стоит тогда и затевать все это.

— Я готов, — первым вызвался Джек, искренне полагая, что именно так он и должен поступить, если таково мнение непогрешимого Эда.

Следом кивнули и остальные. Никто не желал оказаться хуже самого младшего участника заседания.

— Именно то, что Бобу и надо, — с благодарностью произнес Эд. — Если каждый протянет ему руку помощи, это его окончательно изменит. По-моему, самое время вмешаться в его судьбу. Думаю, все вместе мы не дадим ему сойти с дистанции на кривую дорожку. Мы и так слишком долго от него отворачивались, вот он и стал якшаться с плохими парнями и таскаться с ними в таверну. Полагаю, теперь мы сможем удержать его от подобных шагов. Я лично намерен ввести его в Общество воздержания. — И Эд покосился на Фрэнка в полной уверенности, что тот одобрит его инициативу.

— Приводи его, я тебя поддержу, — и впрямь тут же вызвался председатель собрания, который четыре года назад сам вступил в это общество, а вскоре его примеру последовали еще шесть мальчиков.

— Он еще и покуривает, — продолжил Эд. — Надо заставить его отказаться от этого, пока не привык. Думаю, ты, Адмирал, лучше нас всех сумеешь его убедить, — обратился он к Гасу.

— Вполне готов, — с адмиральской твердостью отозвался Гас, ибо сам недавно бросил курить, вняв просьбе отца, и стойко придерживался принятого решения.

— Ну а вам, — Эд оглядел по очереди остальных ребят, — достаточно просто по-доброму относиться к Бобу и не припоминать ему при случае прежних его плохих поступков. Спасибо, что приняли мое предложение. Обещаю отблагодарить вас за это при первой же возможности.

Сияющий Эд опустился на стул. Приступили к голосованию. Боба и Тома приняли в клуб единогласно. Даже Джо на сей раз поднял руку вместе с остальными.

Ободренное таким началом, собрание приступило к обсуждению главной темы заседания.

— Ральф, Гас и Эд за то, чтобы девочки после окончания школы учились вместе с нами и дальше, а Брикбет, Гриф и Чик — против, как я полагаю, — сказал председатель, готовясь к нешуточной битве.

— Нет, сэр. Я за все совместное, — немедленно возразил ему мягкосердечный Чик, который последнее время с крайним усердием сопровождал из школы домой одну юную мадемуазель.

Слова его были встречены громким смехом, под который он и опустился на стул — с пунцовым лицом, но по-прежнему стойкий в своем убеждении.

— Я выступлю от своего имени и имени еще двоих участников нашего клуба, так как Фрэнк вам ничего такого не скажет, а Джеку тем более неудобно выступать против тех, кто во время его болезни заласкал его почти до смерти, — поднялся на ноги Джо, убежденный, что сам факт существования на свете девочек — досадная ошибка природы.

На этом оратор умолк.

— Ну давай, раз уж начал, — поторопил его Фрэнк.

— Ммм, — исторг продолжительное мычание Джо, слишком поздно поняв, сколь тяжелую ношу взвалил на себя. — Я, конечно, не слишком много об этом знаю и не хочу знать, но мне совершенно не нужно никаких девчонок в колледже. Им там не место. Без них обойдусь. Пусть лучше дома сидят и чулки свои штопают.

— И твои тоже, — выкрикнул раздраженно Ральф, которому очень не нравились подобные аргументы.

— Ну да. И мои, — ничуть не смутился Джо. — А что им еще делать-то? Я не против, что они учатся в школе, хотя и там лучше бы они учились отдельно от нас. Так нам было бы куда спокойнее.

— Тебе-то уж точно. А то ведь в классе Мейбл постоянно обходит тебя по всем предметам, — хихикнул Эд, который очень гордился своей подругой и, в частности, тем, как она блестяще учится.

— Если вы станете меня все время перебивать, я и за полчаса не управлюсь, — угрожающе проговорил Джо.

Опасность была нешуточной. Дар красноречия никогда не был свойствен этому оратору, поэтому все тут же притихли, боясь, как бы его выступление и впрямь не продлилось вечно. И Джо продолжил, используя в качестве доказательства набившие оскомину аргументы взрослых-ретроградов и распаляя себя, будто своей речью был намерен отомстить девочкам всего мира за то, что никто из представительниц прекрасного пола в его классе не искал с ним дружбы.

— Совершенно ясно: мальчики станут гораздо лучше учиться, если их избавить от общества этих бездельниц. И все это глупости и чепуха, будто девчонки такие же умные, как мы. Да они ручьи слез проливают, так трудно им делать уроки. И после школы у них голова болит. И перемены они не любят, потому что не успевают за время урока с заданием справиться. Им для здоровья вредно слишком много всего учить. Да они и не могут. Послушайте мудрых людей, и все они скажут вам то же самое. У меня нет сестер. И я бы не хотел, чтобы они были. Ведь для тех, у кого сестры есть, они ровным счетом ничего не значат.

При этих словах Гас с Эдом застонали, оратор, самодовольно на них поглядывая, опустился на место, а выступать начал Гриф, чьей главной отрадой были постоянные розыгрыши — милая шалость, которая превращалась порой в кошмар для девочек, хотя в остальном этот обаятельный веселый юноша им даже нравился.

— Хочу заметить вот что, — произнес Гриф, повернувшись к Фрэнку. — У девочек недостаточно сил, чтобы учиться вместе с нами в колледже. Они не смогут участвовать ни в соревнованиях по гребле, ни веселиться, как мы, ни даже сами о себе заботиться. Поэтому им лучше остаться дома. Мне нравится проводить с ними время на вечеринках. Но когда разворачивается настоящее веселье, уж тут им совсем не место, — презрительно фыркнул Гриф, который расценивал обучение в колледже исключительно в качестве череды непрерывных развлечений. — Можете не сомневаться: я этих девчонок не раз на прочность испытывал. Никуда они не годятся. Крикнешь им: «В комнате мышь!» — сразу визг поднимают. Увидят большую собаку — и ну от нее бежать. А когда я однажды подложил в парту Молли таракана, она разоралась так, словно ее подстрелили.

Не успел он договорить, как под его стулом что-то ахнуло. В воздух взвилось с полдюжины фейерверков. Это Чик, стоявший за «все совместное», выразил таким образом свое несогласие. Гриф хотел было проучить приятеля и даже стиснул его в отнюдь не ласковых объятиях, но план отмщения прервало выступление Эда:

— Мне кажется, мы чересчур мало посвящены в глубину проблемы, чтобы высказываться компетентно по этому поводу. Я уверен только в одном: в школе было бы очень серо и скучно без юных леди. Ведь именно они создают нам приятную атмосферу. И я совсем не хотел бы учиться только с мальчиками. Мне жаль тех из них, кто не имеет счастья общаться с сестрами, — улыбнулся он ласково, вспомнив о собственных сестрах, которые души в нем не чаяли и были совершенно убеждены, что лучшего брата, чем он, на всем свете не сыщешь. — Тем, у кого их нет, не понять, как много тепла и заботы они несут в дом, — прочувствованно продолжал он. — Они помогают нам справиться с очень многим, хотя порой мы этого даже не замечаем, придают особое очарование вечерам, когда к нам приходят друзья. Я так вам скажу: без девочек наша жизнь была бы неполной. И я не стыжусь признать, что если девушка делает что-нибудь гораздо лучше меня, то мне стоит у нее этому поучиться.

— Именно так! — от души поддержал его Фрэнк.

В то время как Джек, наловчившись пользоваться костылем, уже радостно прыгал по всему дому, бедная Джилл испытывала тягостные последствия своего второго падения. Мало того что доктор не разрешил ей сидеть, на что она очень надеялась после проведенных лежа шести недель, так теперь еще ей было предписано по два часа в день проводить распластанной на доске. Довольно суровая кара за содеянное: доска жесткая, да и отвлечься от мучительной процедуры решительно нечем. Джилл попыталась было читать, но из-за строго горизонтального положения у нее сразу же заболели глаза и затекли руки. Поэтому, провсхлипывав и проплакав первый час своего испытания, на второй она начала громко петь:

Жалобный плач девочки надрывал сердца миссис Пэк и миссис Мино. Они уже собирались избавить девочку от страданий, когда послышалась нежная песенка. Лица двух матерей просветлели, а Джек, размахивая костылем, словно грозным оружием, которым намеревался сразить невидимого врага, воскликнул со смесью сочувствия и восхищения:

— Правильно, Джилл, пой! Представь себе, будто ты пленный индеец. Тебя взяли в плен и пытают, но ты слишком смела и горда, чтобы просить пощады. Я же буду следить по часам, сколько тебе осталось. И как только подойдет время, сразу скажу. Честное слово, ни секунды лишней не пролежишь.

Джилл в ответ рассмеялась. Идея с пленным индейцем пришлась ей по душе, и, вытянувшись поровнее под ярким пледом, она снова запела:

— У моего бедного Жана был превосходный голос. Он так надеялся, что Джейн унаследует его дар. — Глаза миссис Пэк увлажнились. — Воображаю, что он бы почувствовал, если бы знал, что его дочь утишает боль песнями, которые он пел ей на ночь.

— Она и впрямь очень способная, — подхватила миссис Мино, давно уже восхищавшаяся чистым, красивым голосом девочки. — Ей непременно следует брать уроки пения, как только она поправится. Ведь музыка — это такая радость и утешение — и для больных, и для здоровых.

Тут Джилл, видимо окончательно войдя в роль героической пленницы, грянула мужественную и суровую песню канадских матросов. Мелодия ее была знакома и остальным, поэтому они принялись хором подпевать, и особенно громко горланил Джек:

На последнем слове голос его сорвался в пронзительный фальцет. Птичью комнату сотряс общий взрыв смеха. Вот так и вышло, что процедура, начавшаяся слезами, завершилась музыкой и весельем. А самое главное, был найден весьма эффективный способ облегчить страдания Джилл.

С той поры она, едва ее подвергали мучительной процедуре, тут же входила в роль отважной и мужественной пленницы. Ей нравилось чувствовать себя стойкой и смелой, а восхищение, с которым воспринимали ее веселость мальчики, вдохновляла ее на новые подвиги. К тому же вскоре Джилл выяснила, что, положив на грудь цитру, она может занимать себя игрой на ней, — и теперь в течение двух часов не только распевала песни, но и сопровождала их мелодичным аккомпанементом. Отныне каждый день в определенный час по дому Мино разносилась чудесная музыка, и сердца всех его обитателей замирали при ее звуках. Даже старая кухарка приоткрывала в такие моменты дверь кухни и жалостливо шептала:

— Ах ты ж бедная наша малышечка! Как справно поет-то от боли на этой доске своей окаянной. Прям маленькая святая, вот те крест! Пусть ента доска-то станет ей пухом.

Фрэнк бережно переносил Джилл на ее жесткое ложе. Деликатнейший Эд старался в эти часы как можно чаще наносить визиты семейству Мино и, пока его друзья веселились внизу, учил девочку играть на цитре новые мелодии. Свою лепту в ее развлечение вносил и Ральф. Устроившись неподалеку от лежавшей на доске Джилл со скульптурными принадлежностями, он лепил из мягкой мокрой глины голову девочки и наслаждался звуками цитры и пением своей маленькой модели, пока та не уставала играть и петь. Когда же это случалось, принимался рассказывать ей истории, одна забавнее другой, а в паузах показывал, как из податливого материала, с которым он работал, можно быстро вылепить фигурку кролика, или какой-нибудь птицы, или смешную человеческую физиономию.

Подруги, искренне сочувствуя Джилл из-за выпавшего на ее долю нового испытания, старались скрасить ей жизнь подарками. Мэри и Молли, чтобы порадовать Джилл, соорудили для нее ширму из натянутого на складную раму куска черного батиста, на одну сторону которого наклеили картинки с яркими птицами, цветами и фигурками красиво одетых людей, а на другую — коротенькие стихи, рассказики и анекдоты: девочки хотели, чтобы конструкция эта не только оберегала нашу узницу от сквозняков, но и развлекала. За чтением текстов или разглядыванием картинок время процедуры пролетало для Джилл почти незаметно; девочки же с каждым своим приходом их дополняли и обновляли, что шло на пользу не только Джилл, но и им самим. Ведь, чтобы подобрать подходящий материал, им приходилось прочитывать или хотя бы пролистывать множество книг.

Но сильнее всего Джилл потряс Джек. В день, когда мистер Уиттинг наконец разрешил ему идти в школу, он принялся воодушевленно метаться по всему дому, собирая учебники и тетради в радостном предвкушении того, как войдет завтра в класс и преспокойно усядется за свою парту, ловя на себе взгляды изумленных одноклассников, не ожидавших, что он так скоро вернется к ним. Устав от сборов, он сел отдохнуть в Птичьей комнате и только тут обратил внимание, что Джилл совершенно не слышно за ее ширмой.

«Наверное, спит», — решил он, осторожно заглядывая к ней. Но она не спала, а неподвижно лежала, глядя на освещенное солнцем окно и жадно ловя звуки яркого зимнего мира: звон колокольчиков на проносящихся мимо санях, веселые голоса мальчиков и девочек, торопящихся в школу, скрип свежевыпавшего снега под их ногами… Внешний мир куда-то спешил, был полон забот и радостного предчувствия приближающегося отдыха, да мало ли того, что еще теперь творилось без ее участия. Завтра туда уйдет и Джек, ее товарищ по заточению. Едва осознав это, Джилл особенно остро ощутила свое одиночество. Вот только погруженная в невеселые мысли девочка не заметила, как Джек украдкой посмотрел на нее и что по тоске, застывшей в глазах подруги, ему в ту же секунду стало ясно, что с ней происходит.

Бесшумно ступая, Джек возвратился к столу, за которым миссис Мино подклеивала корешок многострадального тома Цезаря, и опустился возле нее в кресло.

— Что с тобой, милый? — спросила его мама, увидев, каким напряженным сделалось у сына лицо.

Мальчик какое-то время молча и хмуро смотрел на огонь в камине, ибо не был еще до конца уверен, хватит ли у него сил на решение, которое, несомненно, подняло бы настроение Джилл. Ему хотелось принять его ради нее, но это значило отказаться от завтрашнего похода в школу, от встречи с одноклассниками и, наконец, просто от возможности покинуть пределы дома, а он столько времени всего этого ждал.

— Я почти решил, что не пойду завтра в школу, — с трудом выдавил из себя он.

— Это еще почему? — изумилась его мама.

Джек заговорщицки прижал палец к губам, затем, указав на ширму, состроил исполненную отчаяния мину и уже не с трудом, а бодро и убежденно продолжил:

— Доктор ведь явно считает, что завтра мне еще рановато выходить из дома. Он просто уступил моим уговорам. Вот я вдруг сейчас и подумал: «А если он прав и со мной снова что-то случится?» Нет, лучше уж подождать недельку-другую. Не хочу, чтобы мне потом говорили: «Сам виноват. Нужно было послушаться мистера Уиттинга». В общем, пожалуй, я посижу дома еще немного.

— Поступай, как считаешь нужным, милый, — тоже глядя на ширму, понимающе покивала ему миссис Мино. — Я всегда рада, когда ты дома, хотя после стольких дней болезни тебе, наверное, это и надоело.

— Джилл! Я не слишком тебе помешаю, если до февраля не стану ходить на уроки? — крикнул он, смеясь про себя над абсурдностью своего вопроса.

— Да не особенно, — ответил из-за ширмы звонкий голос, и Джек, словно наяву, увидел, как лицо его подруги озарила радость, а глаза заблестели.

— Ну, если так, потерпи. Мне, видишь ли, все-таки надо еще немного окрепнуть, — продолжил он, едва сдерживаясь от смеха. — Придется, конечно, налечь на занятия. Тогда и здоровье восстановлю, и времени не потеряю. Вот мама тут только что заклеила Цезаря, значит латынь от меня тоже никуда не денется.

Миссис Мино протянула сыну отреставрированный томик Цезаря и поцеловала мальчика в щеку, гордясь его поступком сильнее, чем если бы он вдруг стал первым учеником в классе. Но еще большей наградой за самопожертвование послужила для него песня, которая донеслась из-за ширмы. Джилл заливалась, как голосистый рисовый трупиал, [50] переходя от одной полюбившейся в этом доме мелодии к другой, пока не исполнила все лучшее, что ей было известно. В охватившем ее восторге она даже не догадывалась, что Джек решил остаться дома исключительно ради нее. Об этом ей стало известно позже. И тогда она кое-чем ответила на его благородство. Но давайте не станем забегать вперед. В свое время вы все узнаете.

Очень скоро сама погода доказала, насколько дальновидное решение принял Джек. Ненастные дни в конце января следовали почти один за другим. В такие метели, да еще со свирепыми ледяными ветрами, он все равно не смог бы выходить из дома. Зато в Птичьей комнате было тепло и уютно, и они с Джилл, временами поглядывая сквозь окно на разбушевавшуюся природу, от души развлекались, не забывая, впрочем, и о занятиях, которым они скрупулезно отводили по нескольку часов каждый день. Джек, верный своему слову, не манкировал даже ненавистной ему латынью и в результате при помощи Фрэнка сумел подтянуть ее до вполне приличного уровня.

В феврале природа сменила гнев на милость, и наш герой наконец отправился на уроки. На руках у него были синие варежки — рождественский подарок Джилл.

Рядом с ним шествовал Фрэнк с санками, готовый в любой момент усадить в них брата, если с непривычки после болезни путь для того оказался бы чересчур утомительным. С крыльца дома за ними наблюдала миссис Мино, глядевшая сыновьям вслед, пока те не скрылись из вида.

— У меня теперь, наверное, времени совсем не останется скучать по Джеку, пока его нет дома, — исподволь начала Джилл, когда миссис Мино возвратилась в Птичью комнату. — Драматический клуб готовит выступление, назначенное на двадцать второе число. И вероятно, я могла бы принять в нем участие, если девочки соберутся здесь. Вы разрешите? — с мольбой посмотрела она на хозяйку дома.

— Конечно же, милая, — от души обрадовалась подобному выходу та, ибо как раз ломала голову, чем бы скрасить для Джилл часы, когда Джек будет на занятиях в школе. — Кстати, у меня для вашего клуба есть целая корзина старой одежды, которую я обнаружила, когда искала лоскуты, чтобы сшить тебе это одеяло на Рождество, — добавила миссис Мино, очень довольная, что у девочки появится новое занятие.

Прибывшие тем же вечером участницы будущего представления застали Джилл, или мисс председательницу Драматического клуба, среди вороха тканей, из которых она с сосредоточенным видом сооружала кое-какие детали театрального реквизита. Каждая из девочек принесла с собой что могла, и, едва собравшись, они принялись на все лады обсуждать, как лучше поставить задуманную живую картину, чтобы их замысел стал настоящим гвоздем программы. Участия Джилл в самом представлении не предполагалось, но замысел принадлежал ей, и она давала подругам множество дельных советов, к которым те жадно прислушивались, так как доверяли ее суждениям и вкусу.

Все шло хорошо до тех пор, пока разговор не коснулся распределения ролей. Темой живой картины была «Спящая красавица», и каждая из девочек именно себя видела в роли Принцессы, которую должен был разбудить Принц, а точнее — Джек, облаченный в бархатную накидку миссис Мино, красные сапоги и с настоящей шпагой на поясе. Другие мальчики вполне смирились со своими менее эффектными ролями, девочкам же это давалось гораздо труднее. Только Джулиет была вполне удовлетворена тем, что станет изображать Королеву, да еще Молли понравилось, что в качестве фрейлины она будет шлепать маленького пажа, Бу.

— А в Принцессы я лично выбрала бы Мейбл. У нее ведь такие красивые волосы, — предложила Джулиет.

— Нет, лучше Мэри, — выдвинула свою кандидатуру Молли. — Она такая хорошенькая, и у нее есть фата.

— Мне все равно, — с делано-равнодушным видом пожала плечами Аннет. — Но для Принцессы очень подходит вот это, — помахала она над головой длинным белым пышным пером, совершенно по-девичьи упиваясь его изяществом, — а я не уверена, что моя сестра Эмма, которая дала мне его, будет довольна, если я позволю воспользоваться им кому-то другому.

— Да, думаю, перо непременно Принцессе понадобится, — подтвердила Джилл. — И еще белое платье. И алая креповая шаль. И еще вот это, — продемонстрировала она старинные крупные искусственные жемчужины, которые к этому времени уже почти все успела нанизать на нитку. — Именно так и выглядят принцессы.

— Каждой из нас хотелось бы так одеться, — кивнула Мэри, расхаживая туда и обратно перед фрагментом декорации, уже послужившей их клубу верой и правдой во множестве постановок. — Поэтому, чтобы никому не было обидно, предлагаю тянуть жребий, — добавила она, порозовев от волнения, словно невеста накануне свадьбы.

— Принц у нас блондин, значит Принцесса должна быть с темными волосами. Это ведь живая картина, и нужно, чтобы она получилась яркой, — прервала ее Джилл. — Мисс Делано рассказывала, что, когда они ставили прошлой зимой «Клеопатру», у них тоже сложилась такая же ситуация. Все актрисы хотели сыграть только главную роль.

— Тогда ты, Джилл, и выбирай. А если мы не согласимся, кинем жребий, — сказала некрасивая Сьюзи, для которой жребий был единственным шансом стать Спящей красавицей.

Девочки выстроились в ряд. Джилл окинула их придирчивым взглядом, и вывод ее оказался неутешителен: ни одна из кандидаток не годилась на роль Принцессы, которая бы понравилась Принцу Джеку.

— Пожалуй, я выбираю ее, — наконец нерешительно указала она на Мэри. — Джулиет, возможно, тоже бы подошла, но ей нравится роль Королевы. Молли наверняка начнет строить рожи. А остальные либо слишком высокие, либо чересчур светлые.

Мэри просияла, лицо Мейбл, наоборот, потемнело, а Сьюзи презрительно фыркнула.

— Давайте все-таки тянуть жребий, — быстро проговорила Молли, чувствуя, что назревает конфликт. — Тогда все будет по-честному, без обид. Держи, Джилл, — протянула она ей длинную полоску бумаги.

План был одобрен всеми. Джилл порвала бумагу на кусочки разной длины, их тщательно перемешали, затем девочки вытянули каждая по одной полоске, и самая длинная оказалась у Мэри. Против чего уже никто возражать не мог.

— Иди переодевайся, — скомандовала Джилл, — а потом надо будет решить, прежде чем позовем мальчиков, как нам лучше расположиться.

Юные актрисы удалились со всем реквизитом, который им удалось добыть дома, в спальню Джилл и начали, по их собственному выражению, «нафуфыриваться». Раздражение, однако, ни у кого, кроме Мэри, не проходило, и девочки дали ему выход в резких словах, завистливых взглядах и не самых любезных действиях.

— Сьюзен, Аннет, ну так я возьму ваши белое шелковое платье и перо? — спросила Мэри, обращаясь к подругам и любуясь серебристыми переливами первого и изящным изгибом второго, хотя и то и другое было весьма неново.

— Обойдешься тем, что сама принесла, — огрызнулась Сьюзи, сосредоточенно поправляя у зеркала венок из белых цветов, который надела поверх своих рыжих волос, явно следуя принципу: отсутствие красоты компенсируют яркостью.

— Я тоже, пожалуй, оставлю перо себе, — подхватила Аннет. — Иначе, во-первых, на мне не останется ничего яркого, а во-вторых, моей сестре Эмме совсем не понравится, если она узнает, что я его кому-то одолжила.

— А я и вовсе не собираюсь играть, — объявила вдруг нервно заплетающая косы Мейбл, которую сильно уязвил результат жеребьевки.

— Ну, если так, то, по-моему, вы просто кучка сердитых и злых девчонок! — дрожащим от возмущения голосом воскликнула Молли. — Вам не досталась главная роль, и в отместку вы решили сорвать представление, так, да? Знаете, мне за вас стыдно! — прокричала она, с сочувствием глядя на Мэри, которая с потерянным видом теребила в руках старое мамино платье из лилового шелка. Совершенно неподходящий наряд для принцессы, тем более что при вечернем свете он выглядел даже не лиловым, а мрачно-коричневым.

— Раз они такие вредные, Мэри, мы с тобой вот как поступим, — ободряюще проговорила Джулиет. — Я все равно собиралась для своей роли Королевы взять у мисс Делано красное парчовое платье. А для тебя я тогда попрошу желтое. — С этими словами она надела на голову бумажную корону и, задрапировавшись в красную скатерть за неимением пока что в наличии парчового платья, с вызывающим видом прошлась мимо Сьюзи, Аннет и Мейбл.

— А почему, собственно, мы вообще должны отдавать свои вещи для Принцессы? — вскинулась Сьюзи, лицо у которой от злости стало еще некрасивее, чем обычно. — Может, прикажете еще срезать волосы у Мейбл и одолжить их Мэри?

— Мои ей не подойдут. Они светлые. А принцесса, видите ли, непременно должна быть темной. Так что придется тебе, Мэри, обойтись своими собственными. А хочешь выглядеть лучше, одолжи у мисс Бат ее фальшивые букли, — язвительно изрекла Мейбл и захохотала.

— Ох, а мне очень жаль, что здесь нет мисс Бат. Как бы она сейчас вам наподдала, — не смолчала и на сей раз Молли Лу.

В сердцах отпихнув от зеркала Сьюзи, она поправила на голове тюрбан, на минуту задумалась, а потом оторвала от него два розовых ярких помпона.

— Держи, — протянула она их Мэри. — Хоть что-то яркое у тебя точно будет.

— Ох, не ссорьтесь из-за меня, — умоляюще глянула на подруг Мэри. — Со мной все в порядке. Я придумала, чем прикрыть это страшное платье.

Она шагнула в соседнюю комнату, чтобы взять шаль, которая осталась у Джилл, однако на полпути замерла, засмотревшись на грустное и растерянное лицо подруги. В ожидании остальных девочка лежала, полуприкрыв глаза; одной рукой она перебирала мягкие складки шали, а другой — теребила прядь черных волос, которые пышными волнами накрывали подушку.

«Как же ей, бедной, тяжело! — только сейчас отчетливо осознала Мэри. — Ведь она так любит играть в спектаклях и, если бы не болезнь, сегодня уж точно играла бы вместе с нами».

Джилл, не замечая присутствия подруги, начала тихонько напевать песенку о голубке, которая прилетает к узнику в башне замка, и Мэри, прислушиваясь к ее грустному голосу, вспомнила, с каким азартом та одевалась для очередной роли, с каким блеском глаз выходила на сцену. Внезапно возникшая идея заставила Мэри бесшумно попятиться в спальню и прошептать:

— Девочки, я не буду Принцессой, зато я придумала, кто должен ею быть.

— И кто же? — разом уставились на нее с изумлением остальные.

— Только, пожалуйста, тише, — взмолилась Мэри. — Иначе мы все испортим. Загляните-ка в Птичью комнату. Из той, кто сейчас нас там дожидается, выйдет гораздо более прекрасная Принцесса, чем из меня.

Девочки посмотрели сквозь дверь на Джилл, но ни одна из них не произнесла ни слова.

— Неужто сами не понимаете? — вновь зашептала Мэри. — Это же единственная роль, которую нашей бедняжке Джилл сейчас под силу сыграть. Вы только подумайте, как она будет счастлива, получив ее. И Джек, уверена, очень обрадуется. И все остальные наверняка тоже. А мы… мы… — Голос у девочки дрогнул. — По-моему, нам с вами надо стараться во всем доставить ей удовольствие. Вдруг она больше вообще никогда не сможет ходить?

Эти слова стали решающими. Горестная интонация, с которой их произнесла Мэри, заставила всех позабыть о соперничестве. Ведь, по сути, сердца девочек нежны и отзывчивы, и каждая из присутствующих сейчас чувствовала себя готовой пожертвовать и красивыми вещами, и еще многим-многим другим, что им было дорого, только бы Джилл была счастлива, а еще лучше — смогла бы снова встать на ноги и закружиться в танце. Мрачную тень тщеславия, зависти, раздражения и недовольства вмиг стерло с их лиц, и, просияв, девочки воскликнули в один голос:

— Замечательная идея! Идем скажем ей поскорее!

Мэри кинулась в Птичью комнату первой. Остальные последовали за ней.

— Джилл, дорогая, мы тут еще немного посовещались и выбрали вместо меня другую Принцессу. Тебе понравится.

— И кого именно? — не проявила особенного интереса та.

— А вот кого! — И, сорвав со своей головы фату, Мэри опустила ее невесомым облаком на Джилл.

К фате моментально добавились белое перо от Аннет, белое платье, которым Сьюзи изящно накрыла лежащую девочку; Джулиет и Мейбл задрапировали ей ноги белой шалью, а Молли пожертвовала главным украшением своего тюрбана — серебряной звездой, которая воссияла на груди у Принцессы.

— Вот она, наша Принцесса, самая лучшая из всех принцесс на свете! — взявшись за руки, хором пропели подруги и начали водить хоровод вокруг Джилл.

— Вы действительно так считаете? Правда? Неужели я буду сегодня играть? — вне себя от радости из-за полученного сюрприза, засыпала их вопросами Джилл. — О, как же это мило с вашей стороны!

В назначенный день живая картина была представлена поистине замечательно. Однако публика наверняка была бы впечатлена отнюдь не меньше, доведись ей лицезреть ту выразительную сцену, свидетельницами которой стали исключительно ее участницы. С ярко сияющими глазами Джилл широко раскинула руки, пытаясь обнять всех подруг сразу. Раскрасневшиеся их лица были обращены к девочке, и в них отражалась вся мера счастья, которую они доставили ей. Эта потрясающая живая картина ничем не уступала изображенной впоследствии для зрителей «Спящей красавицы».

— Ах вы, мои дорогие! Отдали мне самую лучшую роль и так чудесно нарядили меня! Как же мне вас отблагодарить? А вот как, — нашла решение Джилл. — Напишу миссис Паркер, чтобы она одолжила для Короля свою горностаевую накидку. Вот увидите, я обязательно добьюсь этого!

Замысел ее встретили восторженными возгласами. Всем очень хотелось, чтобы Король на премьере был в этой накидке, однако ни у кого из девочек не хватило смелости попросить ее у владелицы.

— Ну, теперь дело в шляпе, — весело проговорила одна из юных актрис. — Джилл миссис Паркер точно уж не откажет.

И как же гладко и слаженно они принялись за работу, щедро и от души хваля друг друга и не скупясь на советы, как лучше одеться для тех ролей, которые им придется сыграть.

— Джек! Джек, я тоже участвую! — объявила Джилл сразу же, как только в Птичьей комнате появились мальчики. — Правда ужасно мило, что девочки меня выбрали?! Видишь, как все они замечательно выглядят?! Ты рад? — выпалила она на одном дыхании.

Юные актеры вытаращились на юных актрис, а те покраснели и заулыбались.

— Ну вы и славные выдумщицы! — хлопнул себя по колену Джек, совершенно уверенный, что с такой Принцессой великолепно сыграет Принца. — Устроим вам после спектакля первоклассный пир, да? — повернулся он к остальным ребятам, которые тут же согласно кивнули.

— Отменный поступок, — похвалил в свою очередь девочек Фрэнк, и, хотя обращался он ко всем юным дамам, его взгляд при этом был устремлен исключительно на одну лишь Аннет.

— Властью короля призываю всех к порядку, — властным голосом изрек Гас, с удовольствием опускаясь на трон рядом с Королевой Джулиет.

— В следующий раз обязательно поставим «Златовласку», — пылким шепотом пообещал Эд, склонившись к самому уху Мейбл, блестящие кудри которой водопадом струились по ее платью из синего блестящего шелка.

— Нет, что ни говори, а девчонки — славные существа. Вон как Принцессу правильно выбрали! И ты, Молли, чудненько выглядишь, — рассыпался в комплиментах Гриф, про себя решив, что при первом удобном случае непременно пришпилит юбку Молли к юбке Мэри.

Великолепие Придворных дам не оставило равнодушным даже Джека. «Сьюзи-то как шикарно выглядит! — искренне восхищался он про себя. — Прямо словно метелочка для смахивания пыли».

Мальчики, хоть их костюмы и не были еще готовы, свои роли сыграли на этой репетиции великолепно, после чего затеяли игру в жмурки, во время которой каждый каким-то чудесным образом поймал именно ту из девочек, которая ему нравилась. Вот так и вышло, что, возвращаясь домой при ярком свете сиявшей на небе луны, каждый из гостей неизменно отмечал, что собрание Драматического клуба прошло сегодня на редкость удачно.

Так бывает почти всегда, когда мы решаемся побороть собственные тщеславие и эгоизм во имя кого-то другого. Ибо радость, которую мы приносим ему, неизбежно распространяется и на нас, и гармония, поселившаяся в наших душах, в свою очередь изливает щедрый свет на души людей, которые счастливо и с удовольствием проводят время рядом с нами. Ведь Спящую красавицу тоже разбудили любовь и доброта.

У всех, как известно, есть свои слабости. Включая и великих мира сего. И даже самые положительные мальчики не составляют исключения из этого правила. Они тоже нет-нет да и попадают под власть различных соблазнов, что влечет за собой иногда весьма серьезные неприятности. Фрэнк, бесспорно, принадлежал к числу юношей благовоспитанных и благонравных. Очень гордясь такой своей репутацией, он старался вести себя соответственно и, как правило, избегал передряг, в которые частенько попадали молодые люди из его окружения. Как правило, но не всегда. Ведь ничто человеческое ему не было чуждо, и, подобно любому обитателю подлунного мира, он время от времени подвергался искушениям, не каждому будучи в силах противостоять.

Уже несколько лет он испытывал настоящую страсть к паровым двигателям и паровозам, кои настолько владели разумом и душой Фрэнка, что здесь-то его хваленый самоконтроль иногда ему отказывал. Однажды он так увлекся экспериментами с паровозиком для детской железной дороги, снабженным маленьким паровым котлом и топкой, что не заметил, как искры упали на циновку и вспыхнул пожар. Чуть позже он пытался поднять давление пара, наглухо заткнув крышку и носик у стоящего на плите чайника. В итоге прогремел взрыв, от которого у нашего экспериментатора до сих пор на руках остались шрамы.

Теперь он, конечно, был уже слишком взрослым для подобных проделок, но страсть ко всему, что связано с давлением пара на поршень, в нем не угасла, и местом его почти ежедневных паломничеств стало паровозное депо на новой железной дороге. В наблюдениях за повадками своих любимых машин он мог проводить часы, а благодаря добрым отношениям, которые у него постепенно сложились с тормозными кондукторами, [51] кочегарами и машинистами, ему дозволялось здесь куда больше, чем остальным посторонним. Любого человека подкупают те, кто относится к его профессии с восхищением, а Фрэнка все связанное с паровозами приводило даже в больший восторг, чем любимая им античная литература вкупе с греческим и латынью, на которых она была создана.

Движение на этой недавно проложенной железной дороге, если не считать ветки для товарных вагонов, идущей от основного пути к фабрике, пока особенной оживленностью не отличалось: поезд, состоявший из двух пассажирских вагонов, часто курсировал по маршруту почти пустым, так что те, кто его обслуживал, могли позволить себе работать крайне неспешно, что, естественно, предоставляло Фрэнку немало возможностей для его любимого времяпрепровождения. Вскоре фаворитом мальчика стал паровоз № 11. Фрэнк уже несколько раз катался на нем вместе с Биллом, так звали машиниста поезда, в его кабине он чувствовал себя как дома и лелеял мечту, что когда станет взрослым и достаточно разбогатеет, то обзаведется собственной железной дорогой, по которой поезда будут курсировать так часто, как ему только захочется.

Друг Фрэнка, Гас, куда меньше его увлекался паровозами, зато его очень интересовали тормозные системы, и он часто составлял другу компанию при походах в паровозное депо, чтобы порасспросить тормозного кондуктора, не появилось ли в этой сфере каких-нибудь новшеств.

И вот, подойдя однажды к депо, они обнаружили № 11 на запасном пути стоящим под парами и в полной готовности к отправке в дорогу. Вагоны, однако, к нему еще прицеплены не были, и в кабине не наблюдалось машиниста. Биллу пришлось покинуть ее, чтобы вместе с другими работниками паровозной бригады помочь кучеру почтового экспресса, у которого, резко попятившись, лошадь перевернула карету.

— Неплохой шанс получше изучить нрав нашего славного старины, — любовно глянул на пыхтящий № 11 Фрэнк, и глаза его загорелись.

Недолго думая, он стал подниматься по ступенькам металлической лесенки в кабину машиниста. Гас последовал за ним.

— Десяти долларов не пожалел бы за возможность довести его до поворота и обратно, — с нежностью поглаживал латунные рычаги Фрэнк, одновременно поглядывая на гудящий в топке огонь.

— Один ты не сможешь, — откликнулся Гас, усаживаясь на порядком засаленную скамью скорее не для удовольствия, а потакая слабости друга.

— А если попробовать? — все сильнее захватывала эта идея Фрэнка. — Пары-то уже достаточно разведены. — И, словно дразня Гаса, он положил руку на рычаг дроссельного клапана.

— Ну, пусть он у нас запоет как следует, — со смехом произнес Гас, цитируя Билла, который всякий раз произносил эту фразу, перед тем как пуститься в путь, и совершенно не предполагая, что Фрэнк последует его совету.

— Сейчас поедем! — воскликнул тот. — Докачу его до стрелки — и задним ходом обратно. Я это часто делал вместе с Биллом.

Фрэнк медленно потянул на себя рычаг дросселя. Огромная махина вздрогнула, выплюнула клуб пара и тронулась с места.

— Эй, старина, не вздумай! Это плохо кончится! — высунувшись из кабины, проорал Гас неизвестно откуда возникшему возле стрелки Джо, который явно намеревался открыть паровозу выход на основной путь.

— Давай, давай, я не против, — подбодрил его Фрэнк. — Ни одного поезда в ближайшие двадцать минут не будет. Так что докатим спокойно до поворота.

Чувствуя, что махина покорно ему подчиняется, Фрэнк окончательно впал в эйфорию и решительно повел паровоз по направлению к основному пути.

— Святой Георгий! Остановись! Тормози! — продолжал орать Гас.

До Джо сквозь шум, производимый паровозом, слово «святой» послышалось как «открой». Он тут же отворил стрелку. И № 11, как послушное животное, выкатил на знакомую дорогу.

— Ну, я тебе врежу по первое число за то, что ты сделал! — проорал Гас застывшему у стрелки Джо, который таращился им вслед полуиспуганным-полудовольным взглядом, еще не сознавая до конца сути содеянного им.

Фрэнк постепенно увеличивал скорость.

— Ты и впрямь собираешься ехать дальше? — спросил Гас. Мало-помалу он заражался азартом друга, и теперь уже оба мальчика наслаждались все возрастающей остротой ощущений.

— Да, собираюсь, — сердито откликнулся Фрэнк, как делал всегда, когда был намерен следовать своему решению, пусть даже весь мир был против него. — Билл бы наверняка позволил нам это, так что давай получим от нашей поездки максимум удовольствия. Но если сдрейфил, я приторможу, а ты прыгай.

В этот миг Фрэнк испытывал двойное удовольствие, ибо ему удалось осуществить свою давнюю мечту и одновременно поразить друга умением мастеровито и четко управляться с гигантской махиной паровоза.

— Продолжай, — кивнул ему Гас. — Я покину кабину только вместе с тобой. — И он поудобнее устроился на скамье, хотя от самых паршивых предчувствий у него по-прежнему сосало под ложечкой.

— Потрясающе, да?! — упоенно выдохнул Фрэнк, когда, минуя мост, вел № 11 к повороту в миле от станции.

— Да, в общем недурно, — более сдержанно выразился Гас. От души наслаждаться поездкой ему мешали суета и крики людей, которых он наблюдал сквозь заднее стекло кабины. — Слушай, Фрэнк, они вопят там как сумасшедшие, нам стоит поскорее вернуться, — счел своим долгом предупредить он друга.

— Пусть себе вопят, — отмахнулся Фрэнк. — Поворот уже близко, и я доберусь до него, пусть мне это даже и обойдется в целых сто долларов. Опасности никакой ровным счетом нет. Говорил же я тебе: никаких поездов целых двадцать минут.

Для пущей верности он достал из кармана часы, однако по какой-то причине ему показалось, что они показывают куда меньше времени, чем было в действительности. № 11 как раз входил в поворот, когда пронзительный свисток поверг в дрожь не только Фрэнка и Гаса, но и оставшегося возле стрелки Джо.

— Заводской поезд! — вскочил на ноги со скамьи побелевший как полотно Гас.

— Нет, это поезд, прибывающий в пять сорок, он идет по другому пути, — не слишком уверенно откликнулся Фрэнк, по телу которого при мысли о том, что может произойти, если он ошибается, пробежал ледяной холодок.

Оба юноши пристально вглядывались в лобовое стекло, с ужасом ожидая, что откроется им впереди. Вот миновало последнее дерево, и они вывернули на прямой как стрела рельсовый путь, по которому на них медленно надвигался состав из товарных вагонов. При виде его оба юноши на мгновение впали в ступор, а затем Гас, одновременно прикидывая, что имеет смысл предпочесть для падения — высокую насыпь или реку, которая томно несла свои воды по другую сторону от путей, громко крикнул:

— Прыгай!

— Замри! — сквозь зубы скомандовал Фрэнк.

Дальнейшие его действия отличались необычайной оперативностью и четкостью. Дав предупредительный свисток приближающемуся поезду, он включил задний ход, и № 11 попятился к исходным позициям с куда большей скоростью, чем ехал до поворота.

У стрелки ребят ожидала совсем не дружеская встреча. Спустившись на дрожащих ногах из кабины, Фрэнк с Гасом оказались лицом к лицу с разъяренной толпой работников станции и до предела разгневанным Биллом. Что точно происходило с ними, память обоих авантюристов не зафиксировала. У них сохранились лишь смутные воспоминания. Вроде бы их какое-то время сильно трясли за плечи, сопровождая это весьма нелицеприятными и смачными характеристиками действий Фрэнка и Гаса и угрозами в адрес ребят. Отчетливо Фрэнк запомнил лишь слова Билла, который велел им с этого дня даже не приближаться к нему, а обозленный начальник депо добавил, что категорически запрещает им появляться на территории подведомственного ему заведения.

На этом обоих мальчиков с позором препроводили вон, и они поплелись восвояси, тщетно пытаясь шагать ровно, хотя ноги у них по-прежнему подкашивались, а голова кружилась. Джо нигде видно не было, да они особо и не искали его.

— Пойдем в лодочный сарай. Передохнем там хоть немного, — жалобно проговорил Фрэнк.

Раскрасневшиеся, тяжело дышащие и совершенно подавленные, ребята уселись на ступени под навесом лодочного сарая. Здесь, в этом безлюдном месте, они могли укрыться от посторонних взглядов. Гас принял благородное решение полностью разделить с Фрэнком ответственность за содеянное, хотя его собственная вина исчерпывалась лишь тем, что он залез следом за другом в кабину паровоза.

— Будь спокоен, старина, — хлопнул его по плечу растроганный Фрэнк. — Я оплачу все расходы. Джо, разумеется, увильнет, но не я. Вина-то целиком и полностью моя.

— Полагаю, нам это еще аукнется, — выдохнул Гас. Он испытывал облегчение оттого, что аварии все-таки не случилось и никто не пострадал, но одновременно тревожился, весьма живо себе представляя, какой разговор у него состоится с отцом.

— Надеюсь, слухи не долетят до мамы, прежде чем я успею рассказать ей все сам. Иначе она испугается. Ведь впопыхах ей могут описать сегодняшнее происшествие в таких красках, что она решит, будто я разбился.

Произнеся это, Фрэнк вздрогнул и побледнел. Только сейчас до него дошло, какой опасности он подверг себя.

— Когда перед нами возник поезд, я был уверен, что нам конец. Если бы ты не сработал так четко, уверен, мы бы сейчас здесь с тобой не сидели. Но ты же знаешь, я всегда считал, что ты надежный как скала, — хлопнул друга по спине Гас, ибо по-прежнему считал его поступок потрясающим, хоть и очень рискованным.

— Как тебе кажется, меня теперь ждет штраф или тюремное заключение? — после весьма длительной паузы подавленно произнес Фрэнк.

— Возможно, и то и другое сразу, — не стал его понапрасну обнадеживать Гас. — Угнать паровоз — это, знаешь, не шутка.

— О-о, что же я наделал! — в отчаянии обхватил руками голову Фрэнк. — Как я мог быть таким идиотом!

— Держись, старина, — принялся утешать его Гас. — Даже если случится самое худшее, ты один не останешься. Я буду навещать тебя так часто, как только позволит тюремное начальство.

И он крепко пожал руку друга, после чего ребята медленно побрели сдаваться на милость судьбы, объединенные общим чувством, что отныне они носят на себе особый отпечаток, который отличает их от всех остальных.

Тем временем Джо, крайне мало смысливший в паровозах, едва заслышав первые истошные гудки, донесшиеся из-за поворота, решил, что катастрофа неизбежна, и со всех ног понесся к дому Мино сообщить о скорбном событии.

Несколько громких звонков во входную дверь привели к ней миссис Пэк, так как миссис Мино в это время принимала гостей.

— Фрэнк угнал паровоз и теперь точно погиб! Я решил прибежать к вам, чтобы поскорее рассказать! — задыхаясь и как безумный вращая выпученными глазами, выпалил прямо с порога Джо.

На этом речь его прервалась, потому что мудрая миссис Пэк, крепко зажав мальчику рот ладонью, решительно втащила его в переднюю, где, кроме нее, их никто не мог услышать.

— Вот теперь рассказывай, только не ори, — шепотом приказала она, но так строго, что Джо, тоже немедленно перейдя на шепот, еще раз поведал ей о столкновении двух паровозов, которое, как ни прискорбно, унесло жизни несчастных Фрэнка и Гаса.

— Ты сам это видел? — пристально посмотрела ему в глаза миссис Пэк.

— Нет. Я ведь за поворотом стоял, — вынужден был признаться Джо.

— Тогда беги скорее обратно. Выясни, что там случилось. Потом возвращайся и расскажи мне. Но только мне. Я тебя здесь подожду. Не вздумай пугать его маму, — дала Джо четкие указания здравомыслящая женщина.

— Нет-нет, я не могу туда вернуться, — запаниковал Джо. — Иначе мистер Билл убьет меня. Ведь стрелку-то перевел я. Потому-то они и погибли.

— Тогда иди домой и держи рот на замке, а я подежурю у двери, чтобы никто из глупых мальчишек не потревожил миледи, пока все не выяснится наверняка.

Миссис Мино не носила никаких титулов, но миссис Пэк часто именовала свою замечательную соседку «миледи», [52] тем самым подчеркивая благородство ее натуры и безупречность манер, очень напоминавшие ей представителей одного достойнейшего аристократического семейства, у которых она работала у себя на родине в Англии.

Джо унесся прочь с такой скоростью, словно за ним гнались полицейские, а несколькими минутами позже миссис Пэк увидела медленно бредущих к дому Фрэнка и Гаса. Вид у обоих был крайне угрюмым. Лицо и руки почернели от грязи.

— Слава богу! С ними все в порядке! — облегченно выдохнула она, отворяя дверь и столь же решительно втаскивая юного хозяина дома в укромный закуток передней, как недавно проделала это с Джо. — Прошу прощения, — тихо сказала миссис Пэк, — но гостиная полна гостей, а этот безмозглый Джо примчался и стал орать про что-то совершенно безумное, чем страшно напугал меня. Что с вами стряслось, мистер Фрэнк? — с беспокойством осведомилась она.

Мальчик быстро поведал ей о своем приключении. Тревога наконец оставила миссис Пэк. Ребята отделались испугом, а все прочее, решила она, поправимо. На этом Фрэнк был отпущен умываться и готовиться к разговору с мамой.

Следующие четверть часа выдались для бедняги очень тяжелыми. В серьезных проступках всегда нелегко признаваться, к тому же Фрэнк так редко их совершал, что у него почти не было опыта. Тем не менее он был честен и мужествен, а при виде целого и невредимого сына миссис Мино захлестнула такая волна радости, что ей оказалось довольно трудно проявить достаточную суровость. Добрую леди хватило лишь на одно, а именно на категорический запрет каких-либо контактов Фрэнка с замечательным паровозом № 11.

— Мама, а как ты думаешь, что меня теперь ждет? — У Фрэнка не выходила из головы угроза тюремного заключения.

— Не знаю, дорогой, но сразу же после чая наведаюсь к мистеру Бартону, и он скажет, как мы с тобой должны поступить. В любом случае Гас не должен пострадать по твоей вине.

— Ну с ним-то, надеюсь, все обойдется. А вот Джо часть вины на себя взять обязан. Ведь не открой он мне эту проклятую стрелку, ничего бы вообще не произошло, — убежденно проговорил Фрэнк. — Я просто не смог удержаться, когда увидел, что путь свободен. — И, вспомнив, какой восторг испытал в то мгновение, он снова, несмотря ни на что, просиял.

К ним, запыхавшись, влетел Джек. На улице до него дошли слухи о происшествии, но он отказывался в них верить. Получив же дома подтверждение тому, что молва была права, он сперва посмотрел на старшего брата взглядом, исполненным восхищения, а затем, громко захлопав в ладоши, вдруг воскликнул:

— Да, он дал мне сто очков форы! Вот так сюрприз! Наш образцовый парень нынче сам влип в историю! Пусть больше не учит меня жить!

Слова его вызвали у присутствующих приступ нервного смеха, но Джек не стал добивать виновника происшествия новыми шуточками, а, наоборот, принялся от души ободрять его.

Джилл эта история показалась настолько забавной, что едва миссис Мино и Фрэнк отправились консультироваться с мистером Бартоном — юристом семьи Мино, как они с Джеком стали импровизировать на тему сегодняшнего события и в итоге разыграли в лицах целый спектакль с судебным процессом, «несчастным обвиняемым» и приговором, в результате которого подсудимый был приговорен не только к десяти годам тюремного заключения, но и к выплате такого огромного штрафа, что семья его неизбежно должна была бы пойти по миру и начать просить подаяние, не спаси ее солидные гонорары, которые Джилл заработала за свои рукоделия, и крупный денежный приз, полученный Джеком за образцовую ходьбу на сросшейся после перелома ноге. Вышло очень смешно. Даже самый строгий судья, окажись он зрителем, не смог бы сдержаться от хохота.

Под впечатлением от собственной импровизации два наших актера ожидали, что события и на самом деле непременно примут столь же драматический оборот, и поэтому их ожидало сильнейшее разочарование, когда, возвратившись домой, Фрэнк сообщил, что приговор ограничился всего лишь штрафом, хоть и солидным, но не грозящим миссис Мино разорением. Свою роль тут сыграла хорошая репутация Фрэнка и Гаса, а также и их семей, которые пользовались в городке большим уважением. Как обстояли дела у Джо, пока оставалось неясно, но Фрэнк сильно подозревал, что хорошей порки ему уж точно не избежать.

История эта, конечно же, впечатлила и взбудоражила всю молодежь Хармони-Виллидж. Фрэнк напрасно боялся за свою репутацию. Его появление на следующий день в школе вызвало настоящую бурю эмоций, и наш начинающий машинист стяжал не один венок славы, так что, не будь он натурой здравомыслящей, наверняка бы зазнался. Завидев его, девушки начинали взволнованно перешептываться, а мальчики, от малышни до самых старших, указывали на него и с придыханием говорили:

— Вот идет тот потрясающий парень, который угнал паровоз!

Впрочем, суровая отповедь, которую Фрэнку пришлось выслушать от судьи Кэмбла, и осуждение со стороны взрослых не позволили ему расценить свой поступок как нечто достойное. К тому же очень скоро он смог на личном опыте убедиться, сколь эфемерна слава. Те же самые юноши и девушки, которые совсем недавно превозносили его чуть ли не до небес, теперь принялись его дразнить. То и дело ему с усмешкой намекали на № 11: то, проходя мимо, громко свистели в ухо, изображая предупредительные сигналы, то вкрадчиво осведомлялись, верно ли идут у него часы, то изрисовывали классные доски изображениями паровозов. Мальчики донимали Фрэнка больше, чем девочки, те ограничивались в основном издевательскими улыбочками и хихиканьем, но следующие две недели стали для него самыми неприятными в жизни.

Фрэнк старался не реагировать на шутки в свой адрес, но однажды все же не выдержал. Виной этому стала Молли Лу, обожавшая дразнить старших мальчиков. Как-то, подойдя к дому, Фрэнк нашел на крыльце жестяной паровозик малыша Бу и записку: «Несравненному машинисту Мино от искренних почитателей». Кровь бросилась Фрэнку в голову, и он сокрушительным пинком отправил игрушку вместе с запиской в кусты. Оттуда в ответ послышался хохот жестокой Молли и Грифа, который, конечно же, с удовольствием принял участие в ее затее. Гневная реакция Фрэнка лишь распалила их, и на другой день он обнаружил на том же месте еще один покореженный паровозик, а с ним и два вагончика, из окон которых торчали две куклы с оторванными головами. В записке, лежащей рядом, крупными буквами значилось: «№ 11 после столкновения».

Этой художественной композиции больше никто никогда не видел; над Грифом Фрэнк учинил суровую расправу, Молли же, как человек воспитанный, он трогать не стал, но с этого дня неизменно делал вид, будто не замечает ее, даже в тех случаях, когда они сталкивались нос к носу. Помирить их, да и то далеко не с первой попытки, удалось лишь Аннет. К тому же близость двадцать второго числа побудила сплетников переключиться на новые темы для обсуждения, и Фрэнк наконец был оставлен в покое.

Сам он, однако, еще долго не мог позабыть о том, что с ним приключилось. И так как ему было свойственно из всего делать выводы, то отныне, когда его начинали одолевать соблазны, Фрэнк с улыбкой тихо себе говорил:

— Эй, приятель, нажми-ка на тормоза!

А с кем из нас, собственно, не случалось таких вот аварий? Мы следуем по пути жизни, и чем дальше уносимся от исходной точки, тем больше оставляем позади легких, а порой и тяжелых проступков и досадных просчетов. И если мы неспособны сделать из них правильные выводы и извлечь урок из своих ошибок, то нас неизбежно ждет катастрофа. Так давайте же научимся вовремя нажимать на тормоза.

В этот день взрослая молодежь Хармони-Виллидж устраивала бал, а девочки и мальчики помладше с самого утра пребывали в волнении по поводу предстоящего вечером спектакля, который в афише назывался «Сцены из жизни Джорджа Вашингтона и другие великолепные живые картины». Театр устроили в Птичьей комнате. Она подходила для этого и большой площадью, и тем, что в нее вели целых четыре двери — обстоятельство крайне удобное как для актеров, так и для зрителей.

Ральф Эванс, являясь в одном лице плотником, декоратором, мастером по свету и режиссером, соорудил в комнате настоящую сцену. Ради успеха задуманного представления миссис Мино позволила перевернуть свой дом вверх дном. Миссис Пэк появлялась то тут, то там, готовая оказать любому посильную помощь. Мисс Делано, которую не интересовали балы, взяла шефство над девочками. Ее ассистентом и одновременно костюмером стала Джилл. А Джек рисовал билеты и программки, что у него выходило весьма впечатляюще.

С самого утра все трудились не покладая рук, и к вечеру общими усилиями Птичья комната превратилась в весьма элегантный театральный зал. Красный занавес. Сцена с самой что ни на есть настоящей рампой, снабженной жестяными регуляторами света. Все остальное пространство было отведено под зрительный зал, который в назначенный час стал заполняться мамами и их чадами. Мужская часть публики: папы, дяди, а также пожилые джентльмены, которых привел сюда патриотизм, несмотря на их ревматизм, — тем временем толпилась в фойе, а точнее, на лестничной площадке и в комнате Фрэнка. Шум разговоров, мелькание вееров, шорох юбок…

Но вот прозвенел звонок, и все разом стихло, а затем грянул оркестр. Да-да, настоящий оркестр, который умудрился по крупицам собрать Эд, призвав все музыкальные силы Хармони-Виллидж, потому что, по его мнению, в день Джорджа Вашингтона и гимн страны, и лучшие национальные марши непременно следовало исполнить должным образом. Тарелки, скрипка, флейта, кларнет, барабан и, конечно, труба — какие же без нее военные марши? Начал Эд, взмахнув дирижерской палочкой, с «Янки-дудл», [53] ибо эта мелодия знакома каждому жителю Соединенных Штатов. Оркестр выкладывался по полной. Было очень забавно смотреть, как маленький и тщедушный Джонни Купер изо всех сил колотил по огромному барабану, как пожилой мистер Мэнсон с такой вдохновенной самоотдачей дул в свою любимую трубу, что с каждой взятой нотой лицо его становилось все красней и красней, и как публика, вдохновленная лихим исполнением знакомой мелодии, громко топала и хлопала ей в такт. Музыка привела собравшихся в великолепное расположение духа. Эд раскланялся под бурные аплодисменты. И красный занавес медленно пополз в сторону, предвещая начало спектакля.

Взору публики предстало несколько деревьев в кадках, призванных изобразить пышный фруктовый сад, в который из-за кулис медленно вышел грузный джентльмен в чересчур тесной для себя одежде и треуголке, надетой несколько набекрень поверх седого парика, при ходьбе он опирался на трость. Играл джентльмена Гас, единогласно избранный для исполнения роли как Джорджа Вашингтона, так и его отца, [54] коего все сейчас и имели удовольствие лицезреть. Такой замысел объяснялся стремлением сохранить фамильное сходство этих двух персонажей.

— Хм, а деревья мои растут недурно, — с довольным видом отметил мистер Вашингтон-старший, прогуливаясь вдоль растений в кадках, заложив руки за спину и поочередно кидая исполненные одобрения взгляды на карликовый апельсин, олеандр, канатник и невысокую сосну.

Внезапно лицо его сделалось хмурым. И зрителям сразу стала ясна причина произошедшей в нем перемены. На стволе олеандра, к веткам которого были привязаны шесть красных вишенок, сшитых из бархата, блестело несколько свежих ножевых засечек, а одна ветка была и вовсе сломана. Мистер Вашингтон-старший с такой силой ударил тростью по сцене, что малышня в зрительном зале вздрогнула.

— Неужто мой сын совершил подобное варварство?! — гневно взревел грозный джентльмен и словно бы в доказательство, что именно своего отпрыска он считает виновным, принялся громко звать: — Джордж! Джордж Вашингтон! Быстро сюда!

Зрительный зал на миг застыл в напряжении, а потом по нему прокатился взрыв смеха, потому что на сцену выбежал малыш Бу, который благодаря гриму и костюмчику, надетому на него: сдвинутой набок треуголке, чересчур тесным коротким штанишкам, ботинкам с пряжками и всему прочему, — превратился в сильно уменьшенную копию родителя. Он был такой толстенький, что полы его сюртучка крыльями расходились сзади. Пухлые короткие ножки мальчугана едва выдерживали тяжесть огромных металлических пряжек на туфлях. Сняв треуголку, Бу отвесил поклон отцу с таким серьезным выражением на раскрасневшейся физиономии, что едва ли даже всамделишный Вашингтон-младший был взволнован больше его, когда предстал в саду перед разгневанным своим родителем.

— Сэр-р, это вы порезали мое дерево? — вновь громко стукнув тростью, осведомился его «отец» с такой зверской физиономией, что бедный Бу на самом деле перепугался и стоял, замерев как вкопанный, пока Молли не прошептала ему из зала:

— Подними руку, милый, и продолжай.

Бу, тут же выйдя из ступора и вспомнив, что от него требовалось по роли, сунул палец в рот и уставился на свои башмаки, всем видом демонстрируя, что он прямо-таки сгорает от стыда.

— Сын мой, не вздумай лгать мне, — продолжал Вашингтон-старший. — Если это сделал ты, признайся честно, и я тебя накажу, ибо таков мой родительский долг. Ради твоего будущего я не имею права жалеть розог, когда ты виноват. Но если из страха перед наказанием ты соврешь мне, то покроешь позором род Вашингтонов.

Малыш Бу начал энергично ежиться, изображая, сколь сильную бурю противоречивых чувств посеяли в Вашингтоне-младшем слова отца, а затем извлек из кармана игрушечный топорик, которым едва ли получилось бы перешибить хотя бы соломинку.

— Папа, я говолю плавду, — начал он, проглатывая букву «р» и смело глядя отцу в глаза. — Я не делал этого своим маленьким тополиком.

— Подойди же ко мне, благородный мой мальчик! Да испорти ты хоть все деревья в моем любимом саду, я бы меньше расстроился, чем если бы ты один раз солгал! — И он заключил сына в столь крепкие объятия, что тот отчаянно задрыгал ногами, полы его сюртучка, как крылья, взлетели вверх, а топорик и трость со стуком упали на сцену.

Дали занавес. Публика разразилась овациями. Оба Джорджа Вашингтона вышли на авансцену и стали раскланиваться, держа друг друга за руки и одинаково прижимая к груди свои треуголки. И в то время как старший из них при этом просто расточал зрителям радостные улыбки, младший, раскрасневшись от возбуждения, звонким голосом спрашивал, обращаясь поочередно к каждому, кого знал в этом зале:

— Плавда ведь здолово у нас вышло?

Аплодисменты стихли. Вашингтоны ушли. Занавес открылся для новой сцены.

Теперь синий батист изображал море, по которому, мужественно сражаясь с разбушевавшейся стихией, вела лодку группа гребцов в старинной военной форме. Несчастные едва удерживались на своих местах, ибо лодка на самом деле была не чем иным, как поставленной на ребро крашеной доской, а гребцы сидели за ней на табуретках. Впрочем, внимание публики привлекали отнюдь не эти храбрецы, а стоявшая меж ними прямая, как мачта, фигура в плаще, ботфортах и треуголке. Руки мужчины были сложены на груди, лицо дышало отвагой и благородством, на боку воинственно поблескивала шпага, а над его величественным челом развевался флаг. Взгляд его был устремлен к далекому берегу. Он словно вовсе не замечал ни вздыбленных волн, ни огромных льдин, угрожавших лодке, ни обескураженных лиц своего маленького отряда — никакая опасность, ни даже сама смерть, которая, быть может, поджидала его, не могли остановить этого человека. Наполеон [55] в своем знаменитом переходе через Альпы [56] и то был менее величественен.

— «Вашингтон переправляется через Делавэр»! [57] — раздался восторженный вопль из зала.

И тут же оркестр под управлением Эда грянул гимн «Вот он грядет, украшенный венком». [58] Фальшивые ноты следовали одна за другой, но музыканты не останавливались, видимо следуя принципу: умрем, но доиграем.

Вероятно, даже это обстоятельство не помешало бы успеху впечатляющей живой картины, но тут вдруг один из гребцов-ветеранов, внешне очень похожий на Джо, резко дернулся, весло его завязло в складках ткани, изображавшей бурное море, он выронил его из рук, затем попытался повернуться к сидевшему за его спиной молодому черноглазому гребцу с явным намерением дать тому тумака, но юноша успел отшатнуться — и оба, не удержавшись на табуретках, упали, каждый при этом потянув за собой своего соседа, а те, в свою очередь, в попытке сохранить равновесие, хватались уже за следующих ребят. В итоге доблестный отряд Джорджа Вашингтона всем составом рухнул на сцену, а сверху барахтающихся в синей ткани ребят накрыла крашеная доска. Катастрофическая гибель команды была встречена гомерическим хохотом зала. Не смеялся один лишь Джордж Вашингтон. В то время как морская пучина поглотила весь его великолепный отряд, он, крепко сжав в руках древко флага, с самым невозмутимым видом продолжал стоять посреди то появляющихся, то снова исчезающих в бушующих волнах ног, весел и раскрасневшихся лиц жертв кораблекрушения. Явленные в этой сцене Джорджем Вашингтоном стойкость и благородство заставили стихнуть взрывы смеха в зале, и занавес закрылся под оглушительные аплодисменты зрителей, адресованные исключительно ему одному.

— Впечатляюще, не правда ли?! Не ожидал, что мой Гас может проявить такое хладнокровие в критической ситуации, — обратился к своему пожилому соседу мистер Бартон, до глубины души потрясенный мастерской игрой сына.

— Если бы нам не было совершенно точно известно, что четвертого декабря тысяча семьсот девяносто девятого года Вашингтон умер в собственной постели, думаю, сейчас многие и впрямь могли бы поверить, будто его жизнь унесло вот это самое кораблекрушение, — рассмеялся пожилой джентльмен, явно гордясь своей памятью на исторические даты и факты.

После окончания сценки до зрителей из-за занавеса донеслись крики. Это мальчики крайне эмоционально обсуждали случившееся: Ральф ругал Джо, тот оправдывался, сваливая вину на Грифа, который, мол, начал его щекотать, вот он и не выдержал. Но вскоре все смолкло, и занавес вновь открылся для показа следующей живой картины.

Девочки решили напомнить, сколь значительный вклад в события, которым был посвящен сегодняшний праздник, внесли героические и самоотверженные женщины. Часто ведь получалось, что о них забывали, воспевая подвиг одних лишь мужчин. Живая картина носила название «Дочери Свободы». [59] Несколько юных актрис сидели за тонконогим паукообразным столиком. Все они были в нарядах времен молодости своих прабабушек: в больших чепцах, платьях из ткани в цветочек и высоких ботинках на каблуке-рюмочке. Держа в руках чайные чашки, молодые барышни из светского общества обсуждали недавно введенный налог на чай и давали друг другу торжественное обещание никогда больше не пить этого напитка, пока налог не будет отменен. Встав со своего места, Молли, судя по ее горящему взгляду, провозгласила тост: «Свобода навечно и да падут тираны!» Ее соратницы чокаются друг с другом чашками. Они готовы сразиться за независимость своей страны. Мэри на правах хозяйки дома тянется к старинному чайнику, на котором крупными буквами написано: «Шалфей», чтобы наполнить чашки своих патриотичных подруг для нового тоста.

Занавес опустился под шквал аплодисментов, но через мгновенье снова поднялся. Это родители никак не могли налюбоваться на своих хорошеньких дочерей, до того те предстали перед ними очаровательными в одежде столетней давности. Нескончаемые овации сопровождали звуки шотландской песни «Старое доброе время», [60] очень к месту выбранной Эдом в качестве этакого деликатного намека на то, что наши праматери достойны благодарной памяти потомков не меньше, чем наши праотцы.

Еще во время картины, посвященной Бостонскому чаепитию, благодаря доносившимся из-за кулис грохоту, клацанью и металлическому лязгу стало очевидно, что следующая картина будет военной. Так и случилось. Несколько минут спустя юные актеры предприняли попытку воссоздать на сцене живописное полотно «Капитуляция лорда Корнуоллиса под Йорктауном». [61] Ах, какой же цветник предстал перед взглядом изумленной публики! На маленькой площади сцены обнаружилась сногсшибательная концентрация самых известных участников. Войны за независимость, среди которых зрители увидели знаменитых генералов: Лафайета, [62] Костюшко [63] и Рошамбо. [64] Возглавлял этот потрясающий отряд, конечно же, Джордж Вашингтон. Все генералы красовались в великолепных военных мундирах и, разумеется, с непременными шпагами, которые явно служили предметом гордости всей их жизни.

Началась картина со звуков военного марша, который исполняли флейтист и барабанщик. Под эту музыку на сцену вышел Корнуоллис. Он выглядел страшно расстроенным, но полным мужественного смирения. Отдав победителям шпагу, он отошел в сторону и стоял там, отведя глаза, в то время как его побежденная армия маршировала мимо своего генерала, складывая оружие у ног Вашингтона.

Сцена эта стала истинным наслаждением для юных актеров. Ведь для нее ребятам удалось раздобыть подлинное оружие национальной гвардии, и прежде чем все это оружие оказалось у ног Джорджа Вашингтона, как минимум дюжине британских солдат пришлось пройти мимо великого полководца. Военная музыка и чеканный шаг воинов вновь всколыхнули патриотические чувства зрителей, накал которых достиг на сей раз такой степени, что живую картину пришлось повторить на бис, и, вероятно, мальчики так и продолжили бы маршировать до самой полуночи, не распорядись Ральф решительно закрыть занавес и готовиться к следующему номеру программы, который вносил в композицию сегодняшнего представления весьма существенный новый нюанс и был призван показать, сколь высокую цену пришлось заплатить Отцу Отечества [65] за его славу.

На затемненной сцене появился лагерь, который посреди чистого поля разбили окоченевшие от лютого зимнего холода солдаты в изодранных одеждах. Среди них много раненых с перевязанными ногами и головой. Не имея даже одеяла укрыться, бедняги устроились на ночлег прямо на земле. Нигде в округе не видно ни еды, ни огня. Грызя сухую корку, лагерь в эту ненастную зимнюю ночь охранял часовой; с обмотанными окровавленным тряпьем ногами и лицом бледным настолько, насколько его способен выбелить мел, солдат выглядел не менее изможденным, чем его заснувшие товарищи.

В расположившейся в глубине сцены палатке, пристроившись на деревянном чурбаке, сидел воин. При свете свечи, стоявшей в бутылке, мужчина пристально изучал разложенную на коленях карту. Сине-желтый мундир, нос, манеры — все выдавало в этом усталом человеке великого Джорджа Вашингтона. Несмотря на разочарование, целый ряд тяжелых поражений, цепь невзгод и опасностей, которые кого угодно могли бы погрузить в отчаяние, он продолжал усиленно работать во имя спасения собственной страны.

— Вэлли-Фордж, [66] — произнес кто-то из публики.

Зал объяла полная тишина, словно каждый в этот момент на самом себе испытал всю меру лишений, которые довелось пережить армии Вашингтона. Хруст сухаря, забинтованные ноги, изорванная одежда, снег, одиночество, непревзойденная храбрость и стойкость этих людей глубоко тронули сердца всех присутствующих в зале. Трагический эпизод Войны за независимость был воссоздан юными актерами столь реалистично, что, когда какой-то малыш внезапно произнес полным горечи голосом: «Ой, мама, неужели там было и правда так страшно?!» — зал взорвался громкими аплодисментами, будто бы каждый из хлопавших хотел подбодрить представших перед ними смельчаков и вдохновить их на продолжение борьбы, победа в которой была уже так близка.

И в следующей картине под названием «Вашингтон в Трентоне» [67] она действительно наступила. Зрелище получилось яркое, красочное. На сцене появилась арка из цветов с надписью на ленте: «Защитник матерей станет заступником дочерей». [68] И когда из-за кулис величественной поступью вышел Джордж Вашингтон в окружении своих генералов, им навстречу поспешили девушки в старомодных муслиновых платьях. Разбрасывая перед ним охапки цветов, они хором запели песню тех давних времен:

Именно так эти девушки и поступали. Под громкую песню к ногам Вашингтона ложились все новые порции искусственных роз и лилий, а он в ответ милостиво кланялся восторженным своим почитательницам. Джек, которому в этой сцене досталась роль хромого генерала Лафайета, подхватил один из букетиков и умудрился с изяществом, доступным одним лишь французам, так элегантно прижать его к груди, что толпа поклонниц наградила его восхищенными возгласами. Когда же Джордж Вашингтон подхватил на руки самую маленькую из девочек, одарив ее поцелуем, восторг приветствовавших его достиг своего апогея. Это была кульминация, и Гас настолько естественно сыграл свою роль, что стены Птичьей комнаты завибрировали от аплодисментов.

За этой живой картиной последовала еще одна. Она называлась «Семья Вашингтона», и Ральф поставил ее по весьма известному одноименному живописному полотну. [70] Аннет в изящном чепчике, который ей очень шел, изображала серьезную и здравомыслящую жену героя — Марту. Сам генерал оставался все в той же военной форме, ибо у Гаса не было времени переодеться после предыдущей сцены, однако играл он по-прежнему великолепно. Сын и дочь четы Вашингтон тоже выглядели весьма эффектно. Девочка — в платье с широким поясом, мальчик — в рубашке с плоеным воротником, — всё в соответствии с модой той эпохи. Оркестр заиграл марш «Домой» — весьма удачный выбор, тут же встретивший одобрение публики.

— Даже не знаю, что еще они могли бы показать. Осталось разве только изобразить Вашингтона на смертном одре. Но пожалуй, это было бы не совсем уместно на таком торжественном и веселом представлении, — обратился к мистеру Бартону пожилой джентльмен, вытирая большим носовым платком разгоряченное лицо, ибо до того активно стучал тростью по полу в такт звучавшим маршам, что от нее чуть не отвалился набалдашник.

— Нет, от картины смерти они отказались совсем по другой причине, — ответил мистер Бартон. — Дело в том, что мой Гас не захотел явиться публике в ночной рубашке. Не стану раскрывать их секреты, но для первой части представления они придумали весьма эффектный финал. Это, так сказать, справедливая дань одному человеку и в то же время приятный сюрприз для нас всех, — добавил достойный отец большого семейства. Настроение у него было великолепное. Он и вообще-то любил театр, а сегодня мог еще с полным правом гордиться всеми своими детьми, потому что не только его сын пожинал заслуженные лавры славы, но и три его дочери с успехом исполнили свои роли в сцене приветствия Джорджа Вашингтона в Трентоне. Малышка, которую Гас, изображавший Джорджа Вашингтона, поднял на руки и одарил высочайшим поцелуем, была на самом деле его младшей сестренкой Нелли.

Сюрприз не заставил себя ждать. Как только открылся занавес, по залу пронеслось изумленное «о-о-ох!». Живая картина до чрезвычайности точно повторяла поставленный в Хармони-Виллидж памятник минитмену, [71] или ополченцу времен Войны за независимость. В роли ополченца выступил Фрэнк. Ральф великолепно поработал над его позой. Фрэнк был великолепен. Его сжатые до бела губы и сверкающие под сенью треуголки глаза свидетельствовали о крайней степени решимости. На обнаженной до локтя руке, сжимавшей ружье, выступили рельефные мышцы. И даже блеск пуговиц на его гетрах будто бросал вызов врагу, с которым этот герой был готов вступить в бой. Фрэнк не сделал ни одного движения, но вся его напряженная поза свидетельствовала о том, что молодой фермер вот-вот устремится в атаку и прогремит выстрел, «звук которого, — как написал один репортер, освещавший открытие памятника, — отзовется во всем мире».

— Великолепно! — прошептал один из зрителей.

— Он так похож на оригинал! Просто потрясающе! — воскликнул другой.

— Ну до чего ж неподвижно стоит! — восхитился третий.

— Наступит время — и он тут же кинется в бой и падет смертью героя! — весьма громко произнес четвертый.

— Тише! — немедленно осадили его. — Ты вогнал статую в краску.

После услышанных похвал лицо Фрэнка и впрямь стало пунцовым. Тем более что восторг публики разделяла и его мама. Она скромно устроилась на боковом месте в самом заднем ряду, и от всего ее облика веяло таким восхищением, что сын, взглянув на нее, окончательно убедился: сложная роль ему удалась. Подобный успех хоть кому вскружит голову, и Фрэнк, вероятно, тоже возгордился бы собой, но тут среди гула похвал послышался резкий свист, крайне напоминавший предупредительный сигнал паровоза, а затем громкий голос Грифа:

— Чух-чух-чух! Все на борт!

— «Номер Одиннадцатый»! — тут же подхватил кто-то.

Зал сотряс взрыв громового хохота, под который занавес и закрылся.

Шуточка Грифа привела Фрэнка в ярость, и в сердцах он заявил, что больше на сцену не выйдет. К счастью, доводы остальных исполнителей убедили его сменить гнев на милость, к тому же он решил, что повторение героической сцены заставит зрителей позабыть о неуместном веселье. Как бы там ни было, роль ему на сей раз удалась даже лучше. Глаза его сверкали стальным блеском, и сама поза свидетельствовала о непреклонной решимости сразиться с врагами свободы. И сейчас он на сцене стоял не один: его пьедестал плотным кольцом окружали Вашингтон со своими генералами, дети и женщины всех возрастов, от юных девушек до пожилых матрон, а также почетный караул бравых солдат. В числе последних были Гриф и Джо, которые проделывали со своими мушкетами столь рискованные маневры, что нескольким из великих героев Войны за независимость весьма ощутимо досталось по мужественным спинам. Эд постучал дирижерской палочкой по пульту. Оркестр собрался с силами и вдохновенно заиграл песню «Да здравствует Колумбия», заслышав первые звуки которой публика хором начала ее петь. Стены звенели от громких торжественных звуков, и вскоре наступил момент, когда подхваченные единым порывом люди под пронзительный фальцет флейты, призывный голос рожка и звонкий бой барабана разом поднялись на ноги, чтобы таким образом отдать дань великому событию, произошедшему в их стране сто лет назад. Это был грандиозный апофеоз первого отделения.

Только что представленные живые картины подняли патриотический дух всех присутствовавших, и каждый из зрителей сейчас испытывал особую гордость за родную страну, которая, пройдя через революцию и войну, не только обрела собственную независимость, но и предоставила гражданам возможность проявить свои мужество, энергию и достоинство. В ней, конечно же, можно было найти еще множество недостатков, но каждый из ныне живущих был готов отдать своему отечеству столько сил и способностей, сколько необходимо ради его благополучия, точно так же как тысячи храбрых мужчин и женщин сделали это сто лет назад.

«Картины из жизни Вашингтона» возымели шумный успех. И когда были допеты последние слова «Да здравствует Колумбия», все радостно приветствовали наступивший короткий антракт, во время которого появилась возможность обменяться мнениями, освежиться лимонадом и немного передохнуть от накала драматических страстей.

Девочки, которым было отдано все второе отделение, до самого конца хранили в тайне, какая из юных актрис исполнит роль Принцессы. Поэтому, когда занавес наконец открылся, по рядам зрителей пролетел изумленный гул. Перед ними предстала следующая картина: на кровати во всем своем великолепии спала Джилл, а стоявший рядом с королевским ложем прекрасный Принц поднимал вуаль, закрывавшую лицо Спящей красавицы, чтобы разбудить девушку поцелуем. Вокруг них расположился весь королевский двор в состоянии векового сна. Король и Королева с комфортом спали на своем сдвоенном троне. Фрейлины с поникшими, как чашечки колокольчиков, головами замерли на софе. Маленький Паж застыл на ногах, совершенно не предполагая, что сразу по пробуждении его наградят подзатыльником. Шут, с широко разинутым ртом, негромко похрапывал у ног своего Короля. Мизансцена выглядела до того эффектно, что зрители были готовы любоваться ею хоть целый час, и, по всей вероятности, так бы и вышло, не прошепчи Джек, у которого еще не совсем прошла нога, кому-то за кулисами:

— Опускайте скорее занавес, иначе я сейчас упаду.

Занавес пошел вниз, но мгновение спустя вновь поднялся. Зрители снова увидели королевский двор, только на сей раз в стадии пробуждения. Король и Королева, очнувшись ото сна, озирались по сторонам. Фрейлины спросонья пребывали в некотором замешательстве. Шут расплылся в улыбке до ушей. А Принцесса нежно простерла руку к Принцу, словно благодарила судьбу за то, что та наконец послала ей того самого, единственного на всем белом свете принца, который смог ее разбудить.

Зрители от души посмеялись над Молли. Она с куда большей силой, чем требовалось, закатила Бу подзатыльник, отчего малыш взвыл, как сирена, чем вызвал у детей в зале настоящий восторг, и они требовали повторения этой сценки. Вот только Бу отказался. Впрочем, маленькие зрители весьма быстро утешились следующей живой картиной, которая тоже очень пришлась им по вкусу.

Прием у Матушки Гусыни получился выразительным и смешным. Роль сказочной старушки [72] исполнял Ральф, который специально для этой картины раздобыл костюмы для себя и своего неизменного партнера, Гуся, в настоящем театре. Парочка получилась что надо: старая величественная дама в островерхой черной шляпе, надетой поверх белого чепца, красной юбке, накидке и с тростью в руке, а рядом с ней знаменитый Гусь, намного более крупный, чем те, которых можно увидеть в жизни. В костюме Гуся находился Гриф; с подлинным наслаждением он принимался то хлопать крыльями, то перебирать на месте желтыми лапами, то двигать длиной шеей, открывать и закрывать огромный красный клюв, из которого раздавался звук, лишь отдаленно напоминавший нечто вроде кряканья или гоготанья. Радость детей не имела границ. Они даже приподнялись со стульев, чтобы получше разглядеть двух своих любимых персонажей, в подлинности которых совершенно не сомневались: малыши были абсолютно уверены в том, что в этот вечер к ним явилась самая что ни на есть настоящая Матушка Гусыня, чьи стихи и песенки их так восхищали.

И тут же на сцену, один за другим, начали выходить персонажи этих стихов и песенок. Каждый из них отвешивал почтительный поклон Матушке Гусыне, в то время как голос за сценой произносил строки, посвященные данному действующему лицу. Открывали шествие крестовый Валет с небольшой кастрюлькой в руках, улепетывавший от Дамы и Короля бубен, оставшихся по его милости без бульона. Вторыми в полном великолепии перед зрителями предстали король Коль вместе с тремя веселыми скрипачами. За ними вышла королевская чета, следовавшая за большим пирогом, который перед ними торжественно несли их слуги и из которого задорно высовывались двадцать четыре веселых дрозда. А затем на сцене появились маленькая пастушка Бо и барашек из ее стада. Барашек был без хвоста, и девочка горько рыдала. Ведь именно по ее вине, как известно, это животное и лишилось столь важной части своего тела. Простак Саймон, выкидывая на ходу невероятные коленца, бежал за пекарем, а тот горделиво косился на свои пироги в корзинке. С вполне довольным видом в тачке, которую катил ее супруг, проехала молодая жена. Весело выглядела и дама с кольцами на пальцах и колокольчиками на ногах, проскакавшая через всю сцену на кресле-качалке, словно верхом на лошади. Ее сменил сияющий Бобби Шафто. С ним рядом шла девушка, к которой он только что возвратился из далекого плавания, чтобы жениться на ней. Маленькая мисс Маффет с миской в руке спасалась бегством от огромного черного паука, так угрожающе двигавшего ногами, что многих из маленьких зрителей затрясло от ужаса. Им на смену пришли нищие в великолепных бархатных одеяниях, из-под которых выглядывало кошмарное рубище. У лежебоки-пастушка в волосах торчала солома. Он тер заспанные глаза и дудел в рожок, явно надеясь вызвать коров из зарослей кукурузы. Из Молли, державшей перед собой сковороду с длинной ручкой, вышла отличная королева — в бальном платье, клетчатом фартуке и с высокой короной на голове. Добрый король Артур по вполне понятной причине так и не появился на сцене рядом с ней. Ведь это именно он украл три мешка ячменной муки, из которой и был испечен праздничный королевский пирог, остатки которого уже лежали в сковородке, готовые к жарке.

Но самой неувядаемой славой покрыл себя в этот вечер Тобиас, черный кот Молли. Под строки о коте, стянувшем веревку от мешочка для пудинга, Тобиаса сначала провели на задних лапах вдоль сцены. За ним тянулась украденная веревка. И выглядел он при этом оскорбленным и разъяренным. Но стоило только сопровождающим освободить его, как Тобиас взвился в прыжке, разом перемахнув через оказавшийся на его пути торт с многочисленными веселыми дроздами, помчался прочь с такой скоростью, словно за ним действительно гнался озверевший повар, сиганул вниз, к ящику для угля, в котором и просидел, злобно таращась на происходящее до тех самых пор, пока веселье не завершилось.

Наконец все герои прочитанных стихов выстроились рядами на сцене. Послышалась музыка. Они начали танцевать вальс-бостон, [73] что давало возможность каждому из актеров еще раз продемонстрировать публике свой костюм. На сцене возникла веселая кутерьма. Толстый король Коль весело отплясывал в окружении девушек, изображавших нищих бродяг, одетых в бархат и рубище. Мисс Мэри в прелестном голубом платьице кружилась под музыку с простаком Саймоном. Дама, скакавшая прежде на кресле-качалке, спешилась со своей «лошади» ради танца, на который ее пригласил Бобби Шафто, и так разошлась, что каждый колокольчик на ее туфельках громко звенел на свой лад. Весело прыгали по сцене маленькая пастушка Бо Пип и скрипач. Мисс Маффет взяла в партнеры черного паука, ноги которого в каждом па разлетались в разные стороны. Женушка выбралась из тачки и принялась танцевать с нерадивым пастушком, растерявшим доверенных ему коров, в то время как ее супруг выкидывал коленца рядом с Молли, державшей свою сковородку на плече, словно ружье.

Все в этой сцене были по-своему хороши, но пальму первенства все же следовало отдать Матушке Гусыне и Гусю. Пряжки на туфлях старой дамы порхали в танце, будто голубиные крылья, а огромный Гусь, переваливаясь с боку на бок, кружился возле нее, выгнув длинную шею, размахивая крыльями и пытаясь поставить свои желтые лапы в первую позицию, [74] когда наступила очередь реверансов.

Веселый старый джентльмен от смеха рыдал. У мистера Бартона на руках полопались перчатки, столько воодушевления и энергии он вкладывал в аплодисменты. А дети, выбивая пыль из ковра на полу, прыгали на месте снова и снова и без умолку кричали:

— Хотим еще раз! Повторите! Еще, еще!..

Когда артисты совсем запыхались, занавес все-таки опустили. Дети все кричали и кричали, требуя повтора увиденного. Однако час уже настал поздний. Устали не только актеры, но и зрители, так что после продолжительных аплодисментов публика потекла наружу.

Едва Птичья комната опустела, мальчики моментально привели ее в порядок, и исполнителям был незамедлительно подан в ней обещанный торжественный ужин. Джек и Джилл сидели на одном конце стола, другой заняли Матушка Гусыня с Гусем, а между ними расположился весь остальной комический конгломерат персонажей из детских стихов. Голод на всех напал нешуточный — и заставленный яствами стол был опустошен с такой скоростью, будто на него налетел рой саранчи. Заслуженное удовольствие после трудов праведных. За едой веселье продолжилось, и некоторые родители, задержавшись после представления, с удовольствием наблюдали издали за пиршеством своих чад. Торопить их ни у кого из взрослых не поворачивался язык. А потому праздник для ребят закончился лишь в тот момент, когда Отец Отечества, он же Гас, зевнув, объявил, что глаза у него слипаются, с чем и удалился домой, торопясь сменить воинственную треуголку на мирный ночной колпак.

— Что с тобой? Голова разболелась? — спросила Джилл однажды в марте у Джека.

Он сидел, крепко обхватив обеими руками голову. Джилл хорошо знала, что такую позу Джек принимал, когда его донимала мигрень, либо когда в его жизни возникали серьезные трудности и ему нужно было решить, каким образом с ними справиться.

— С головой все в порядке, но мне нужны деньги, и я совершенно не понимаю, где их заработать, — откликнулся он, ероша пальцами волосы и хмуро взирая на огонь в камине.

— А сколько именно тебе надо? — потянулась к карману Джилл. Там у нее лежал кошелек, в котором, как она сама полагала, скопилось целое богатство из тех денег, что ей подарили на Рождество.

— Два доллара семьдесят пять центов, — уточнил Джек. — Только брать у тебя взаймы я не стану, спасибо.

— Для чего же они тебе понадобились? — задала новый вопрос девочка.

— Извини, не могу тебе сказать.

— Но ты ведь всегда мне все говоришь.

— А сейчас не могу. Не волнуйся. Что-нибудь придумаю.

— Но разве мама не может тебе помочь?

— Не хочу с этим к ней обращаться.

— Почему? Ей тоже нельзя знать?

— Никому нельзя.

— Ну и ну! Джек, у тебя какие-то неприятности? — С каждым уклончивым ответом Джека недоумение Джилл все увеличивалось, а взгляд девочки разгорался от любопытства.

— Нет, но, возможно, будут, если мне не удастся что-то придумать в самом ближайшем будущем.

— Но чем же я могу помочь тебе, если деньги у меня ты брать отказываешься да к тому же не говоришь, какие у тебя трудности? — с обиженным видом произнесла Джилл.

— Ты очень мне поможешь, если вместо кучи вопросов придумаешь способ, как заработать нужную сумму. У меня есть золотой доллар, — при этих словах Джек потеребил висевшую у него на цепочке карманных часов монету, — но этого недостаточно.

— Ой, значит, ты его собрался продать? — с сожалением посмотрела на изящную золотую монетку Джилл.

— Да, собрался, — резко кивнул в ответ Джек. — Мужчина обязан нести ответственность за свои долги.

— Какой ужас! Должно быть, с тобой приключилось что-то действительно очень серьезное, — выдохнула с волнением Джилл и погрузилась в сосредоточенное молчание, мысленно перебирая способы, к которым Джек прибегал прежде, чтобы добыть денег.

Миссис Мино поощряла трудолюбие сыновей, и когда они принимались за какую-нибудь домашнюю работу, то могли быть уверены: в той или иной форме мама ее непременно оплатит.

— Может, напилишь дров? — пятью минутами позже, снова заговорив, предложила Джилл.

— Все перепилено, — с трагическим видом махнул рукой Джек.

— Дорожки от снега расчистишь? — не унималась Джилл.

— Снег почти сошел, — покачал головой Джек.

— Ну, можешь граблями пройтись по лужайке.

— Сезон не тот, — хмуро бросил он.

— Тогда составь каталог книг.

— Этим уже занимается Фрэнк.

— Сделай копии писем для своей мамы.

— Это займет чересчур много времени, а деньги мне позарез нужны к пятнице.

— Ну, тогда просто не знаю, — пожала плечами Джилл. — Для одного слишком рано, для другого слишком поздно. И денег взаймы брать не хочешь.

— Только не у тебя, — снова категорически отказался Джек. — И ни у кого другого. Я дал себе слово на сей раз справиться самому и так и сделаю, — не допускающим возражений тоном добавил он.

— А нельзя ли что-то придумать с печатным станком? — осенило вдруг Джилл. — Изготовишь для меня, например, визитные карточки, я покажу их другим девочкам, и они наверняка тоже захотят себе такие же.

— Ну ты, Джилл, голова! Это именно то, что нужно! Как же я, тупая моя башка, сам до этого не додумался? Сейчас по-быстрому налажу станок, и за дело.

Джек с сияющим видом нырнул в стенной шкаф, мигом извлек оттуда маленький ротапринт [75] и принялся тщательно очищать его от пыли и смазывать с таким заботливым видом, словно усматривал в нем настоящего избавителя от всех своих трудностей.

— Дай мне шрифты, — сказала Джилл. — Тогда, пока ты готовишь станок, я наберу свое имя, и ты сможешь печатать визитки, как только ротапринт заработает. Помнишь, как у нас с тобой здорово получились программки для театра? Если у нас и сейчас выйдет не хуже, большинство девчонок захотят визитные карточки, да и миссис Мино не откажется от этикеток для банок с вареньем, — продолжала Джилл, уже сноровисто раскладывая литеры в кассы, в то время как воспрянувший духом Джек, насвистывая веселую мелодию, сперва облачился в огромный фартук, а затем принялся наносить на валик станка чернила.

Очень скоро Джилл стала счастливой обладательницей дюжины визитных карточек и заплатила за них Джеку шесть центов, объявив, что теперь все по-честному: она ведь не взаймы ему дает деньги, а оплачивает выполненную работу. Затем они изготовили для миссис Мино четыре образца этикеток. Взглянув на них, та немедленно заказала отпечатать для нее все четыре, по дюжине каждого вида, из расчета шесть центов за дюжину, и, главное, Джеку не пришлось объяснять маме, откуда у ее сына явилась столь настойчивая потребность в деньгах.

Вполне ему доверяя, она никогда не спрашивала Джека и о том, как тот тратит свои полдоллара, которые неизменно получал от нее каждый месяц. Сейчас эти деньги очень пригодились бы Джеку, но он, увы, успел расстаться с ними в первую же неделю марта. Двадцать пять центов стоил билет на концерт, десять пошли на уплату штрафа в библиотеку за невозвращенную вовремя книжку, десять — на заточку карманного ножика, а остальные — на конфеты. Джек был большим сластеной и, наверное, покупал бы кондитерских изделий гораздо больше, если бы они не договорились с миссис Мино, что он не станет тратить на сей неполезный для здоровья соблазн больше пяти центов в месяц.

Может быть, именно из-за того, что миссис Мино не приставала к Джеку и Фрэнку с расспросами, сколько и на что потрачено, они сами приучились записывать это в подаренных ею блокнотиках, которые охотно демонстрировали на исходе каждого месяца. Процесс этот сильно ее забавлял, ибо многие приобретения сыновей представлялись матери совершенно нелепыми, о чем она, впрочем, деликатно умалчивала, уважая их выбор.

Весь этот вечер прошел для Джека и Джилл в напряженном труде. Не успели они еще закончить работу над этикетками для миссис Мино, как домой возвратился Фрэнк и со свойственной ему широтой заказал розовые визитные карточки для Аннет. Джек стремглав понесся в магазин приобретать бумагу нужного цвета и дополнительные расходные материалы.

— Ты не знаешь, из-за чего он так завелся? — попыталась в его отсутствие выяснить у Фрэнка Джилл, набирая литеры для нового имени.

— Ну, вероятно, у него есть причина, — рассеянно ответил ей тот, ибо, поддерживая разговор, одновременно пытался читать. — Джек иногда очень странно себя ведет. Но полагаю, с ним ничего серьезного не стряслось. Иначе я был бы уже в курсе. Наверное, просто по доброте душевной пообещал что-то кому-нибудь, а теперь ему стыдно не выполнить обещание. С ним такое не раз случалось. Мой тебе совет: оставь его просто в покое. Скоро все само выяснится.

Чувства Джека действительно часто опережали его разум, и Фрэнк постоянно над ним подтрунивал из-за этого, хотя в глубине души восхищался благородством своего младшего брата и его готовностью предложить помощь всем, кто в ней нуждается. Вот только на сей раз Фрэнк ошибся в своих прогнозах. Джек не раскрыл ему своей тайны, зато упорно, как бобер, продолжал работать над новыми заказами, которых вскоре оказалось хоть отбавляй. Джилл все правильно рассчитала. Стоило девочкам увидеть ее визитные карточки, как каждая тут же пожелала завести себе такие же. Ведь давно известно: если у вашей подруги появилось что-нибудь новое, будь то лента для волос, необычный карандашик или новый сорт жевательной резинки — вам непременно захочется, чтобы у вас появилось нечто в этом же роде. Кончилось тем, что бедняга Джек был вынужден все свое свободное время проводить у печатного станка, отказываясь даже от самых заманчивых предложений друзей. Подобной жажде выплатить долг мог бы позавидовать сам президент Франклин, который, как известно, славился в этом плане большой щепетильностью.

Джилл радовалась возможности отплатить Джеку хоть чем-нибудь за то, что ради нее он так долго после зимних каникул оставался дома, и от души помогала в его трудах.

— Ой, прямо не знаю, как бы я без тебя справился! Спасибо тебе большое, — с благодарность проговорил Джек, когда последний заказ был выполнен, а в ящике для шрифтов скопилась горка из пяти- и десятицентовых монеток и даже нескольких четвертаков.

— Я с удовольствием поработала, Джек. Но мне было бы гораздо приятнее, если бы ты сказал, с какой целью мы так упорно трудились, — ответила Джилл, понадеявшись, что уж теперь-то ее друг не удержится и поделится с ней своей тайной.

— Я бы с радостью, но я не могу. Понимаешь, я обещал молчать.

— Значит, не скажешь?

— Нет, — как скала, стоял на своем наш герой.

— Ну, в таком случае мне придется самой это выяснить, — заявила она. — Я-то ведь никому не давала обещаний.

— Едва ли тебе это удастся.

— Удастся непременно, не сомневайся.

— Ты, конечно, дотошная, но… Это слишком серьезная тайна. Никто не выдаст ее.

— Да ты сам первый и выдашь. Как всегда раньше…

— Раньше, но не теперь. Иначе это будет подлость с моей стороны.

— Погоди — и увидишь: я из тебя что угодно вытяну, стоит мне захотеть, — с горделивой усмешкой проговорила Джилл.

Она не преувеличивала. Джеку и впрямь было трудно скрывать от нее что-либо. Вот и сейчас он взмолился:

— Пожалуйста, не пытайся. Не надо. Если ты меня вынудишь рассказать, то я поступлю очень плохо. Я ведь знаю: ты не хочешь, чтобы меня считали бесчестным.

Видя, как Джек расстроился, Джилл дала обещание, что больше не станет выведывать у него его тайну, хотя мысленно сохранила за собой право при случае разузнать о ней поподробнее от кого-нибудь еще. Только Джек об этом не знал и, совершенно уверенный, что на его секрет больше никто не посягает, отправился в пятницу в школу с позвякивающими в кармане двумя долларами семьюдесятью пятью центами и дорогим его сердцу золотым долларом на часовой цепочке, которым он вынужден был пожертвовать ради полной выплаты долга. Учился в тот день Джек из рук вон плохо, а на уроки второй половины дня и вовсе опоздал; когда же занятия завершились, он облачился в резиновые сапоги и отправился, по его словам, «на прогулку», и это — несмотря на слякоть и лужи, образовавшиеся на дорогах из-за весенней оттепели.

О нем долго не было ни слуху ни духу. Домой он возвратился только после пятичасового чая — заляпанный грязью, усталый, заметно прихрамывающий на еще не совсем окрепшую ногу. Выглядел Джек предельно измотанным, однако на лице его при этом читалось также спокойствие и умиротворение, словно ему наконец удалось избавиться от тяжелого груза.

Фрэнк сидел за столом, поглощенный чтением книги, и на приход брата почти не отреагировал, зато Джилл сгорала от любопытства, до того ей не терпелось узнать, где Джек пропадал, пока она изнывала в неведении.

— От брата Мэри есть новый заказ на карточки, — начала она исподволь, с огромным трудом удерживаясь от прямого вопроса. — Он хочет, чтобы ты сделал их для его невесты. Вот ее имя, — с этими словами Джилл протянула Джеку листок с заказом от Гарри Гранта, который осенью собирался жениться.

— Придется ему подождать до следующей недели. Я очень устал, а на наш старый добрый станок и вовсе смотреть не могу, — откликнулся Джек, ложась на ковер с таким видом, будто у него болело все тело.

— Похоже, ты не меньше десяти миль отмахал. — Джилл попыталась выяснить если не тайну, то хотя бы маршрут его длительного похода.

— Да нет, не больше пяти. Для меня это ерунда, только нога пока что еще немного подводит. — Он поморщился, потер больное колено, а затем, широко зевнув, переместился поближе к камину, возле которого, подложив руки под голову, вытянулся во весь рост, чтобы погреться у огня.

«Бедняга, он страшно устал, — с сочувствием посмотрела на него Джилл. — Не стану больше донимать его разговорами». И она принялась тихонько петь, как делала обычно, когда Птичью комнату начинали окутывать сумерки. На последнем куплете к нежному ее голосу примешалось похрапывание Джека. Утомленный неделей работы и прогулкой, которая оказалась для него тяжелее, чем он сам мог предположить, мальчик крепко заснул. Джилл снова вернулась к прерванному вязанию, но по-прежнему, изредка бросая задумчивый взгляд на спящего своего друга, не переставала думать о его тайне.

Через какое-то время Джек повернулся со спины на бок и что-то тихо пробормотал, как с ним иногда случалось во сне после напряженного дня. Сначала прозвучало несколько невнятных фраз, а затем мальчик вдруг четко произнес:

— Джилл!

Девочка отложила вязанье и стала прислушиваться к тому, что он говорил во сне. Ей удалось разобрать всего несколько слов, но и их оказалось достаточно, чтобы она с победоносным видом прошептала себе еле слышно:

— Уверена: он говорит о тайне. Сейчас я все узнаю. Ни капельки не сомневалась, что смогу в результате все выяснить.

— Тяжелые сапоги… — бормотал тем временем спящий Джек. — Старина, все в порядке… Джерри ушел… Эти чернила совсем загустели…

Джилл даже дышать перестала, ожидая, что он заведет речь о главном. Но в этот миг вдруг громко хлопнула входная дверь. Разбуженный резким звуком, Джек сел на ковре.

— Кажется, я заснул, — принялся он тереть руками глаза.

— Мог бы поспать и еще немного, — разочарованно проговорила Джилл. Тайна опять от нее ускользнула, и, что обидно, именно тогда, когда она подобралась к ней почти вплотную.

— Ну уж нет, — усмехнулся Джек. — Пол сейчас — слишком жесткое ложе для моих усталых костей. Отправлюсь-ка я лучше в кровать и как следует отдохну. Всю эту неделю я трудился как вол, зато на следующей — от души развлекусь.

И, совершенно не представляя себе, насколько тяжело ему на самом деле придется дальше, он со спокойной душой насладился купанием в теплой ванне, а затем лег в постель, где его почти тут же объял столь глубокий и безмятежный сон, какой одаряет нас лишь в моменты, когда наша совесть чиста.

Джилл тревожилась о сложившейся ситуации даже сильнее, чем Джек. Взрослые порой склонны считать конфликты, которые происходят у их детей в школе, сущей безделицей. «Поссорятся — помирятся», — отмахиваются они. А между тем в классе их сыновья и дочери проводят очень большую часть жизни. Можно даже сказать, что класс — их мир обитания. И если этот мир вдруг становится им враждебен, они начинают переживать настоящую драму, что сейчас и происходило с Джеком. Дома он ни на что не жаловался, но Джилл хорошо понимала, как именно себя чувствовал Джек на самом деле, и главной своей задачей считала необходимость развеять темное облако над его головой и возродить былую популярность своего друга.

— Вся надежда у меня на Эда, — сказала она как-то Фрэнку, после того как тот поведал ей об очередной шуточке, которую в этот день ребята сыграли с его младшим братом в школе. — В субботу Эд возвращается в Хармони-Виллидж. Может, хоть ему удастся выведать у Джека правду? Он ведь ничего не скрывает от Эда. Просто ужасно, что Джека дразнят и оскорбляют наши же одноклассники. Он слишком горд, чтобы жаловаться, но не можем же мы с тобой это так оставить. К тому же я совершенно уверена в том, что он не сделал ничего плохого.

— Он по-прежнему не желает ничего обсуждать со мной, и я оставил его в покое. Приглядываю, чтобы ему не слишком досаждали, но, к сожалению, больше в этой ситуации я для него ничего сделать не могу, — вздохнул Фрэнк. — Жаль, что Эд возвращается только в субботу. Было бы лучше, окажись он здесь раньше. Табели-то всем выдадут уже завтра.

Вообще-то, Фрэнк сильно завидовал влиянию Эда на Джека, хотя сам мог бы рассчитывать едва ли не на большее, прояви он в отношении брата чуть больше чуткости и уважения.

— А Джерри не появился? — спросила Джилл, очень надеявшаяся на то, что Фрэнк сумеет вытянуть из него хоть какие-нибудь сведения.

— Нет, — покачал головой тот. — Он уехал на всю весну и лето. У него, как говорят, где-то есть уютное пристанище. По мне, так пускай навсегда бы там и остался и не лез больше к Бобу.

— Кстати, а где теперь Боб? Что-то я последнее время редко про него слышу, — подняла задумчивый взгляд на своего собеседника Джилл.

Все эти дни она неустанно размышляла о том, кого мог бы иметь в виду Джек, говоря о нем как «еще об одном человеке», кто видел его в магазине и чье имя он наотрез отказался назвать. Джилл перебрала в уме всех знакомых, и только Боб каким-то образом выпал из ее поля зрения.

— С первого марта он устроился поденщиком к капитану Скиннеру, у которого ферма неподалеку от Хилла, и учится теперь в тамошней школе. Капитан — очень строгий хозяин. Отпускает Боба в город только по воскресеньям, но тот все равно этим местом вполне доволен. Во-первых, ему нравится ухаживать за лошадьми, во-вторых, говорит, что кормят его там отлично. К тому же среди местных ребят он попал в хорошую компанию. Так что у него все вроде складывается вполне удачно. Если, конечно, он будет вести себя нормально, — внес ясность Фрэнк.

— А от нас до фермы этого капитана далеко? — не сводила Джилл пристального взгляда с Фрэнка, который, беседуя с ней, трудился над очередной моделью паровоза. Только так он мог теперь утолять свою страсть к паровым машинам, ибо на настоящую железную дорогу после приключения с № 11 путь ему был заказан.

— До Хилла? — не отрываясь от своей работы, переспросил он рассеянно. — Четыре мили. Но ферма капитана стоит чуть ближе к нашему городку. Так что, полагаю, до его дома мили три.

— И за сколько времени туда может дойти, ну-у… мальчик моего возраста? — продолжила она.

— Смотря какой он ходок, — пожал плечами Фрэнк.

— Допустим, он прихрамывает, а дорога раскисла от слякоти, — добавила девочка еще две детали. — Добрался до фермы, побыл там немного и вернулся обратно. Сколько это заняло бы у него времени?

— Слишком много неизвестных, — поморщился Фрэнк, любивший во всем абсолютную точность. — Насколько сильно мальчик прихрамывает? Как долго он оставался у Скиннеров? Без этих сведений я могу ответить тебе лишь приблизительно. Часа два, а может, и три.

— Ну а если это был Джек? Мог он преодолеть это расстояние за меньшее время?

— Раньше, тренируясь, он носился по этой холмистой дороге как ветер, но теперь, боюсь, бедняге пришлось бы трудновато. Нога-то у него до конца пока еще не восстановилась, хоть он и предпочитает об этом помалкивать.

Лицо Джилл просияло и, откинув голову на подушки, она вдруг звонко расхохоталась.

— Я вроде не говорил ничего смешного, — с недоумением взглянул на нее Фрэнк.

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — напустила тумана Джилл.

— Ты о чем? — сильней прежнего удивился Фрэнк.

— Извини, но пока не скажу.

— А почему ты о Хилле спрашивала? Хочешь туда отправиться? — не унимался Фрэнк, заинтригованный таинственностью девочки и на время даже позабывший о своей модели паровоза.

— Непременно так бы и сделала, если бы могла, — вздохнула она. — Ну да скоро я все равно из него это вытяну.

— Что вытянешь? Из кого?

— Не важно, — отмахнулась она от него. — Лучше придвинь ко мне поближе мой столик. Я срочно должна написать письмо. А потом тебе нужно будет как можно скорее отправить его. Только, чур, никому ни слова, пока я не разрешу.

— Та-ак, — протянул Фрэнк, глядя на Джилл с подозрением. — Похоже, ты тоже решила завести тайну и влипнуть в какую-нибудь историю. Может, все же расскажешь, в чем дело?

— Оставь меня, пожалуйста, пока я пишу, — потребовала девочка вместо ответа. — Адрес и имя на конверте ты, конечно, увидишь, но о том, что внутри, пока не придет ответ, знать не должен.

Фрэнк нахмурился, но подчинился, и Джилл, как только он отошел, принялась за свое послание. Некоторое затруднение заключалось для нее в том, что, не будучи лично знакома с адресатом, она не особенно представляла себе, как вежливее всего к нему обратиться, и потому прибегла к двойному обращению:

Беспокоясь, как бы Фрэнк все же не проявил любопытства, Джилл запечатала конверт в нескольких местах красным сургучом. Это придало ее посланию крайне официальный вид, и, как после признался Боб, он был сильно ошарашен, когда получил его.

— Вот. Иди и отправь его, причем постарайся, чтобы тебя никто не увидел с письмом в руках и тем более не узнал, в чем дело, — напутствовала она Фрэнка, протягивая конверт.

Тот с неожиданной для себя живостью схватил его и, едва взглянув на адрес, с усмешкой спросил, явно поддразнивая девочку:

— Выходит, вы с Бобом такие близкие друзья, что даже переписываетесь? Интересно, как Джек на это посмотрит?

— Не знаю, и мне это безразлично, — нахмурилась она. — Ты бы лучше не тратил время на шуточки, а поскорее выполнил мою просьбу. И пусть она останется нашей маленькой тайной. Обещаю: как только Боб мне ответит, я все-все тебе расскажу.

— А если не ответит?

— Тогда я отправлю к нему тебя. Мне надо кое-что выяснить, и я это сделаю. Сама или с твоей помощью.

— Но что именно ты хочешь выяснить? Неужели ты полагаешь…

Договорить он не успел, его прервал громкий крик девочки:

— Не надо говорить об этом вслух, но да, я полагаю, что именно так все и было! Только прежде следует убедиться, права я или нет.

— Как же тебе удалось его вычислить? — Задумчиво глядя на конверт, Фрэнк медленно шлифовал в уме гипотезу девочки, мало-помалу приходя к выводу о несомненной логичности этой гипотезы.

— Подойди поближе, и я скажу тебе.

Крепко схватив приблизившегося к ней Фрэнка за пуговицу, Джилл прошептала ему что-то на ухо.

— Да неужели? — ошеломленно отреагировал он. — Хотя, в общем-то, очень в духе нашего обожаемого дурачка.

— Я бы не догадалась, если бы ты не рассказал мне, где находится Боб. Вот тут-то меня как раз и осенило. — И Джилл, резко выбросив вверх пальцы обеих рук, проиллюстрировала тот внезапный взрыв интеллекта, который вдруг, словно ярко вспыхнувший в ночном небе фейерверк, высветил перед ней тайну Джека.

— Ну, ты вумная как вутка! — восхитился Фрэнк, обычно очень гордившийся собственными аналитическими способностями, но сейчас чувствовавший себя положенным на обе лопатки. — Однако мне нельзя больше терять ни минуты. Все. Ухожу.

И куда только девалась его солидность? Как вихрь он помчался на почту по раскисшей дороге. Фонтаны грязи так и взвивались из-под его ботинок; прибыв же на место, он, прежде чем отправить письмо, приписал от себя на конверте: «Поторопись! Ф. М.»

С самого утра следующего дня, не без некоторого чувства вины, но и не без гордости, они то и дело похихикивали украдкой над тем, как ловко они приблизились к разгадке тайны ничего не подозревавшего Джека. Жители Хилла не имели привычки быстро отвечать на полученную корреспонденцию, и тщетно было надеяться, что письмо от Боба придет с полуденной почтой. Вечером Джилл, однако, рассчитывала его получить, и не напрасно. Самое забавное, что конверт ей принес Джек, и, пока девочка читала долгожданный ответ, он преспокойно сидел рядом с ней, увлеченно листая журнал «Компаньон юности».

Боб, как, впрочем, и следовало ожидать, едва ли мог назвать себя мастером эпистолярного жанра. Текст дался ему с явным трудом и изобиловал огромным количеством помарок и клякс, однако его ответ порадовал Джилл куда больше, чем самое изящное и совершенное письмо на свете.

Не зная, как обратиться к незнакомке, ожидавшей от него письма, юноша просто проигнорировал эту часть, сразу перейдя к сути вопроса:

— Ур-ра! — прорезал тишину Птичьей комнаты ликующий вопль Джилл.

Фрэнк кинулся к девочке и, изловчившись, выхватил у нее письмо.

— Позови сюда всех сначала, а потом прочтешь его вслух, — велела она Фрэнку.

Тот, пробежав глазами корявые строки, кинулся звать маму, а Джилл, из страха не сдержаться и выпалить Джеку все, что узнала, раньше времени, громко запела песенку про Бобби Шафто, ушедшего в море. Джек обиженно посмотрел на нее, сочтя это за насмешку. Ведь, чтобы скрыть шрам на лбу, он в точности как герой этой песни тоже тщательно расчесывал свои золотистые кудри.

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась и миссис Мино, стремительно пролетев через комнату, заключила младшего сына в объятия.

— Милый мой щедрый мальчик! Все это время я ничуть не сомневалась в тебе! — с пылом проговорила она, пока Джек с ошалелым видом переводил взгляд с одного сияющего лица на другое, сильно подозревая, что все семейство его вдруг разом сошло с ума.

— Ты молоток, сэр! Горжусь тобой! — И Фрэнк принялся с таким воодушевлением трясти брату руку, словно накачивал воду из колонки.

— Я ведь говорила! Говорила тебе, что узнаю! И узнала! — воскликнула Джилл и разразилась звонким победным смехом.

— Эй, что это с вами? — громко спросил Джек со столь неподдельным недоумением, что миссис Мино от смеха разжала объятия, в которых, похоже, готова была задушить его.

— Ты лучше скорее вот это прочти! — принялся вместо ответа размахивать перед носом брата листочком в кляксах Фрэнк, чем лишь усилил его уверенность, что с домашними не все ладно.

Миссис Мино, не в силах сдерживаться от бурного выражения чувств ко всем, кто ей дорог, тем временем переключилась с объятиями и поцелуями на Джилл.

— Ну и кто из вас вытянул это признание из Боба? — поинтересовался Джек, наконец прочитав письмо. — Разве я просил вас вмешиваться? Это наше с ним дело, хотя с его стороны и замечательно было честно обо всем рассказать, — добавил он.

Лицо его просветлело, и он с облегчением улыбнулся — впервые за все эти, к счастью, уже минувшие для него тяжелые дни.

— Это сделала я! — хлопнув в ладоши, провозгласила Джилл с таким счастливым видом, что у Джека просто язык не повернулся бы упрекнуть ее хоть одним словом, даже если бы ему и хотелось.

— Но откуда же ты узнала, что он попал в беду? — Теперь, когда уста его более не были запечатаны обетом молчания, ему не терпелось все выяснить.

— От тебя, — наслаждаясь пикантностью ситуации, выпалила с лукавой улыбкой Джилл.

— Брось свои шуточки. Я был нем как рыба, — уверенно возразил ей Джек.

— Это тебе так кажется, — с еще большим лукавством проговорила девочка. — Ты ведь заснул в тот день здесь, у камина, и начал во сне разговаривать с Бобом. Мол, старина, теперь все в порядке. Ты еще что-то говорил… Но тогда я, конечно, не догадалась, в чем дело. А потом выяснила от Фрэнка, что Боб поселился в Хилле, у меня закралась мысль, а не может ли он что-то знать, я написала ему, он прислал мне ответ, и теперь все встало на свои места — ты снова для всех самый лучший на свете. Ох, как я рада! Как рада!.. — Джилл замолчала, ибо от счастья у нее в легких иссяк запас воздуха.

— Теперь-то я знаю: если нам нужно будет сохранить что-то в тайне, нам следует остерегаться этой сверхпроницательной юной леди, — сказал Фрэнк, легонько проведя ладонью по темным кудрям Джилл. — Из вас, дорогая мисс, может выйти славный детектив.

— Не знаю, как остальные, а я больше никогда в жизни не позволю себе заснуть в чьем-либо присутствии, — подхватил Джек, совершенно обескураженный фактом, что слова, оброненные им во сне, достигнув чуткого уха Джилл, помогли ей разгадать тайну, которую он столь тщательно оберегал. — Но сейчас это уже не так важно, — продолжил он. — Я-то своего слова не нарушил и молчал до последнего, хотя мне очень хотелось всем вам все рассказать. И вот вы сами обо всем узнали, только, пожалуйста, больше никому не говорите, иначе у Боба могут быть неприятности, а он совсем неплохой малый, — произнес Джек, обеспокоенный тем, как бы его победа не обернулась для кого-то другого несчастьем.

— Но рассказать обязательно надо. Не желаю, чтобы моего сына подозревали в чем-то дурном, когда он на самом деле просто пытался выручить друга. Я сама поговорю с мистером Актоном и с капитаном. Уверена, мне удастся донести до них эту историю в правильном свете, — откликнулась миссис Мино, взволнованная стойкостью младшего сына, который сумел, несмотря ни на что, сохранить верность данному слову, хотя при непредвзятом взгляде на эту историю следовало бы отметить, что в данных обстоятельствах со стороны Джека могло быть проявлено и больше мудрости.

— Пожалуйста, перестаньте меня расхваливать. Мне это так же неприятно, как когда все вокруг осуждали меня. Вы еще ладно, но если другие тоже начнут умиленно гладить меня по головке — я этого просто не вынесу, — изрек восстановленный в правах и оправданный в глазах самых любимых своих людей Джек. И несмотря на всю суровость, с которой мальчик произнес последние слова, лицо его при этом светилось от радости.

— Шума из этой истории, разумеется, поднимать не надо, но все должны знать, что вы с Бобом не сделали ничего дурного. Не беспокойся: твой друг не пострадает. Я сама прослежу, чтобы с ним ничего плохого не случилось, — заверила сына миссис Мино.

— Ну расскажи же нам все, от начала до конца, — попросила, обратившись к Джеку, Джилл, полагавшая, что заслужила право узнать подробности этой истории.

— Ох, да не сделал я ничего такого особенного. Мы ведь обещали Эду поддерживать Боба в его отсутствие. А тому как раз понадобилась помощь. Не бросать же его в беде, — пожал плечами Джек, считая, что больше к этому и добавить нечего.

— Человека, который с таким упорством, несмотря ни на что, держит свои обещания, еще поискать! — указывая на брата, проговорил Фрэнк. — По-моему, Джек, у тебя это иногда доходит просто до глупости. Помнишь, мам, как прошлым летом мы отправились на пикник и ты взяла с него слово не садиться в лодку? — Фрэнк перевел взгляд на миссис Мино. — До места мы добрались в экипаже, но потом лошадь убежала от нас домой. Как же, прикажете, ехать обратно? Естественно, на лодке. Так все и сделали, кроме нашего чудика. Он наотрез отказался плыть с нами по реке и все пять миль отмахал пешком. По-моему, это уже перебор, — покачал головой Фрэнк, убежденный, что даже и в добродетели требуется соблюдать умеренность.

— А мне тогдашнее поведение Джека, наоборот, представляется превосходным примером полного послушания, — с жаром возразила старшему сыну миссис Мино. — Каждый из нас порой может попасть в ситуацию, когда обещание, которое он дал раньше, вдруг оказывается лишенным смысла. Но ведь мы его дали, а значит, должны исполнить, пусть даже разум и логика подсказывают нам обратное. Именно так обычно и поступает наш Джек, и потому я всегда могу быть уверена: если взяла с него слово, это убережет его от опасности. — И, вспомнив, каким усталым вернулся тогда с пикника, намного позже остальных, ее младший сын, миссис Мино ласково потрепала его по золотистым кудрям.

— Джек у нас прямо как Касабьянка! [76] — воскликнула Джилл.

— По-моему, Касабьянка просто дурак, — сказал остававшийся при своем убеждении Фрэнк.

— Нет! Нет! Это ведь потрясающие стихи! Если бы ты был прав, мы бы не читали их с таким удовольствием, и случай такой ведь действительно имел место. О нем в других книгах тоже рассказывают. По-твоему, все они дураки? — возмутилась Джилл, обожавшая читать про героические поступки и очень надеявшаяся тоже когда-нибудь получить шанс совершить подвиг.

— Но тебя же, Фрэнк, восхищает «Атака легкой кавалерии». [77] Сколько раз я слышала, как ты с удовольствием декламируешь эти стихи, — подхватила миссис Мино. — А ведь в них речь о том же. Дан приказ, и солдаты его выполняют, хотя и идут на верную смерть. Разве их верность долгу и мужество производят на тебя меньшее впечатление из-за того, что командование ошиблось? Нет, нас поражает твердость духа этих солдат. И мне радостно, что наш Джек такой же. Не позволяй себе насмехаться над ним, сын, и всегда помни: верность в маленьких обещаниях — это залог героизма в час больших испытаний.

— Да, мама, я был не прав, — сдался под весом ее аргументов Фрэнк. — А ты, Джек, прими мои извинения. Похоже, мне следует кое-чему у тебя поучиться.

Поклонившись миссис Мино, Фрэнк крепко пожал руку брату и кивнул Джилл, тем самым показывая, что, при всей своей гордости, способен признать собственные ошибки.

— Джек, рассказывай же дальше, — снова потребовала Джилл. — Ты поступил прекрасно, но что именно произошло с Бобом?

— Ну, мы встретились с ним в воскресной школе. Я обратил внимание, что он какой-то унылый, и, когда занятия закончились, принялся выяснять у него, в чем дело. Оказалось, он несколько раз занимал деньги у Джерри, когда они вместе болтались по улицам. Потом Джерри собрался уехать и потребовал вернуть долг. Капитан же пока не платит Бобу за работу и еще какое-то время не будет платить. Думаю, он делает это специально, чтобы у Боба не возникало никаких соблазнов. И в город он его отпускает только по воскресеньям поэтому же. В общем, у Боба в кармане ни цента, а Джерри ему угрожает: «Не вернешь деньги, приду на ферму и устрою скандал». Боб и заволновался, что может из-за него лишиться хорошего места. Я же испугался, как бы он со страха не впал в отчаяние и вообще куда-нибудь не сбежал, поэтому вызвался сам за него заплатить. Он заметно повеселел, взял с меня честное слово, что я никому ничего не скажу, и с легким сердцем вернулся на ферму, а я отправился придумывать, как заработать нужную сумму, и очень рад, что мне это удалось.

— Молодец, — с уважением в голосе, которое редко кому удавалось услышать от него, проговорил Фрэнк, пока брат с довольным видом потирал руки. — Но неужели тебе так трудно было подкараулить Джерри где-нибудь в другом месте и не в учебное время? Тогда бы с тобой вообще ничего не случилось. И Джо не застал бы тебя в магазине в его компании. Кстати, вы ведь еще не знаете, я его вздул за подлость, — добавил он словно бы невзначай.

— Всю сумму целиком мне удалось собрать только к утру пятницы, — внес ясность Джек. — А вечером Джерри уезжал. Я пытался найти его перед началом уроков, потом — в полдень, но так нигде его и не обнаружил.

Второй перерыв был для меня последним шансом отдать ему деньги, но и тогда я не собирался нарушать запрет. Только что же мне было делать, если я увидел его в тот момент, когда он входил в магазин? Я побежал за ним следом. Но не на людях же ему долг отдавать. Поэтому мы вошли в бильярдную. Там я вручил ему деньги, а он пообещал мне никогда больше не приближаться к Бобу. Хотите верьте, хотите нет, но я никогда еще не чувствовал такого облегчения. Джерри уехал, и теперь я совершенно спокоен: Боб так благодарен мне, что я смогу удержать его от любых глупостей. По-моему, это стоит двух долларов семидесяти пяти центов, — завершил он свою историю.

— Тебе следовало просто прийти ко мне, и я бы… — начал было Фрэнк, но Джек, тут же вспомнивший, как из-за отказа брата помочь ему одно за другим погибло несколько его филантропических устремлений, перебил его:

— Ну да. И ты бы поднял меня на смех. В очередной раз. Нет уж, спасибо.

— Ну уж ко мне-то ты точно мог обратиться, — вмешалась миссис Мино. — Это наверняка уберегло бы тебя от множества неприятностей.

— Но я же обещал Бобу, что никто, абсолютно никто, — подчеркнул Джек, — не узнает о нашем с ним договоре. Он так боялся! Считал, что взрослые непременно начнут его осуждать. А мне он до того доверял и был так благодарен, что хотел подарить свой отличный большой нож. Но я отказался. Мне вот это гораздо дороже любых подарков. — И, опустив во внутренний карман сюртука ответ Боба, Джек с таким видом похлопал себя по груди, словно это коряво написанное послание согревало ему сердце.

— Теперь уже все позади, но как же ты здорово, братец, держался и сносил все насмешки и издевательства, когда на самом деле абсолютно не заслужил их! — восхитился им Фрэнк столь же искренне, как несколько дней назад осуждал его.

— Именно потому и держался, что был уверен в собственной правоте. Будь я и впрямь замешан в чем-то плохом и на меня бы все так накинулись, я, вероятно, довольно быстро сдался бы и постарался поскорее во всем признаться. Но теперь… — Осекшись, Джек вопросительно глянул на миссис Мино. — Теперь я, наверное, снова могу рассчитывать на хорошую отметку в табеле, если ты действительно поговоришь с мистером Актоном.

— Тебе это доставит большую радость, ведь правда?! — воскликнула Джилл, полагавшая, что хороший табель — вполне справедливая компенсация Джеку за все невзгоды последних дней.

Миссис Мино придерживалась того же мнения и решила этим же вечером втайне от сына нанести визит мистеру Актону.

— Плохой табель меня, конечно же, сильно расстроит, — не стал скрывать он. — Но зато теперь я могу сказать Эду, что выполнил его просьбу. Представляю себе, как он будет доволен, — смущенно добавил Джек.

— Ну, положим, не больше того, кто все это время тебя не только поддерживал, но и напряженно придумывал, как вытащить тебя из этой беды, — вмешалась миссис Мино, указывая взглядом на Джилл, которая счастливо улыбалась всем со своего ложа.

Джек бросился к девочке, взял ее исхудавшие руки в свои, хотел что-то сказать, но не нашел нужных слов и пылко поцеловал ее в щеку.

Суббота оказалась для Джека полна счастливых событий. Утром его навестил мистер Актон. Накануне вечером миссис Мино сообщила ему о подлинной подоплеке действий своего младшего сына, и теперь учитель мог с легким сердцем дать мальчику обещание, что, во-первых, сохранит тайну Боба, а во-вторых, что публично оправдает самого Джека перед всей школой.

— А теперь принеси-ка, пожалуйста, мне свой табель, — попросил мистер Актон. — В него вкралась одна досадная ошибка, и мне нужно ее как можно скорее исправить.

Табель Джек получил накануне, но, возвратившись домой, поспешил припрятать его, и как же он обрадовался, когда мистер Актон решительно перечеркнул прежний весьма низкий балл и вывел вместо него высший: «100 баллов».

— Сэр, но ведь я нарушил запрет, — счел своим долгом напомнить наш честный герой, хотя лицо у него при этом сияло от радости, как и лицо его мамы, которая присутствовала здесь же.

— Я не приму этот факт во внимание, как не принял бы во внимание твое вторжение в мой дом, если бы ты хотел предупредить меня о том, что он горит, — ответил ему мистер Актон. — Ты нарушил запрет во имя спасения друга, и мне очень жаль, что я не могу рассказать о твоем поступке всем ребятам. Полагаю, твой пример многих заставил бы призадуматься, и мне очень приятно, что у меня есть ученик, который способен не на словах, а на деле возлюбить ближнего своего, как самого себя. [78]

Пожав ему руку и почтительно распрощавшись с миссис Мино, мистер Актон ушел, а Джек помчался в Птичью комнату поделиться своей радостью с Джилл, которая, увидев его, от волнения сначала чуть подалась ему навстречу, а затем незаметно для самой себя вдруг изменила лежачее положение на сидячее. Во второй половине дня Джек с миссис Мино отправились в экипаже на ферму, и по дороге он признался маме, как трудно ему дался этот путь, пройденный пешком, в прошлый раз: он поскользнулся, упал, ушиб больное колено, промочил ноги, в лицо ему дул ледяной ветер, а холм, по которому он из последних сил карабкался вверх, состоял, казалось, из сплошных наслоений грязи и снега, но мысль о спасении Боба гнала его все вперед и вперед, пока он наконец не достиг цели своего путешествия.

Природное обаяние миссис Мино и ее редкостный дар проявлять изящество и деликатность в беседах даже на самые щекотливые темы способны были очаровать людей и куда более суровых, чем строгий пожилой капитан. Он очень внимательно ее выслушал, а затем крайне доброжелательно отозвался об усилиях Джека не дать Бобу сойти с пути праведного.

Сам Боб все это время просидел вместе с Джеком в сарае и решился покинуть свое убежище лишь перед самым отъездом гостей, чтобы вручить им мешочек с жареными каштанами. Тут он и получил свою порцию одобрений от миссис Мино и строгого своего хозяина. Это очень его вдохновило. И, восприняв их слова как аванс на будущее, он обещал себе непременно оправдать их доверие.

— Каштаны я передам Джилл, — начал Джек, когда экипаж уже нес их с мамой обратно в город. — Эх, вот узнать бы, чего ей хочется больше всего, и сделать это для нее, — мечтательно продолжал мальчик. — Должна же она быть хоть чем-то вознаграждена за то, что выпутала меня из этой истории.

— Полагаю, очень скоро у меня появится для Джилл нечто, что сильно ее обрадует, — с загадочным видом откликнулась миссис Мино. — Больше ты от меня сейчас ничего не узнаешь. И пожалуйста, не проговорись ни ей, ни кому-то еще. Пусть это пока останется моей маленькой тайной, хочу сделать для всех вас небольшой сюрприз.

— Будет так здорово, если тебе удастся порадовать Джилл. — Джек понимал: готовится что-то действительно важное. — И конечно же я не выдам тебя, мама, хоть я и устал в последнее время от всяческих секретов. — С этими словами Джек несколько раз с облегчением пожал широкими плечами, будто стремясь лишний раз убедиться, что на них больше не давит тяжелый груз.

Днем в Хармони-Виллидж вернулся Эд, и Джек услышал от него то, чего жаждал даже сильнее, чем табеля с высшим баллом по поведению.

— Вот уж никак не мог подумать, что моя просьба не отталкивать Боба, а поддержать его в случае необходимости обернется для тебя столь сильным самопожертвованием, — произнес удивленно этот чудесный юноша, который по свойственной ему скромности не ведал и не гадал, сколь сильное имеет влияние на друзей и до чего прекрасным живым примером давно уже стала для них его ненавязчивая, но деятельная доброта и готовность прийти на помощь каждому, кто в ней нуждается.

— Какое там самопожертвование! — сияя от похвалы, отмахнулся Джек. — Просто я действительно хотел принести ему пользу не на словах, а на деле. Ведь ты всегда поступаешь именно так.

— Ну, равняться тебе, наверное, следует на кого-нибудь более достойного, чем я. Я-то собой ничего особенного не представляю, — смущенно ответил Эд, тихо наигрывая на рояле какую-то нежную мелодию.

— Еще как представляешь! — поглядел Джек с обожанием на своего кумира. — А если мне кто-нибудь скажет другое, то сильно раскается, — угрожающе произнес он. — Ты ведь такой… — Он осекся, подыскивая слова. — Не понимаю, как ты умудряешься всегда быть счастливым и радостным. Ты весь словно сияешь. — И Джек от избытка чувств легонько провел ладонью по его каштановым волосам.

— Ты бы не удивлялся его сиянию, если бы знал, какое количество мыла он изводит на себя каждый день, — с ехидной усмешкой вмешался в разговор Фрэнк, усаживаясь за рояль рядом с Эдом, после чего они стали в четыре руки играть пьесу, которую долго до этого вместе разучивали.

— Мыло здесь ни при чем! — возмутился выпадом брата Джек. — Я тоже слежу за собой. Недаром же ты меня дразнишь за это и называешь денди. Но все равно я не выгляжу как Эд. Это сияние у него изнутри. От широкой души и добрых помыслов.

— Ну, значит, наш Эд таким уродился, — проговорил Фрэнк, и обе его руки, которым явно не помешало бы вышеупомянутое мыло, поскольку, в отличие от Эда и своего младшего брата, он не испытывал особенной страсти к этому средству, в этот момент прочно обосновались в басовой части клавиатуры.

— Можешь смеяться сколько угодно, но мне все равно хочется стать таким же, как он, — выпятил подбородок Джек. — И я буду изо всех сил стараться. По-моему, нет ничего прекраснее, чем когда все тебя любят. Ведь правда, Эд? — Задав вопрос, Джек легонько дернул друга за ухо.

Тот только пожал плечами. При всей любви, которую окружающие неизменно дарили ему, он искренне не понимал, чем, собственно, он отличается от других, и сильно удивился бы, скажи ему кто-нибудь, что свет, появляющийся на лицах людей при встрече с ним, не что иное, как отсвет его собственного сияния.

К вечеру воскресенья миссис Мино придумала, в какой форме преподнести свой сюрприз. Пока о нем было известно лишь миссис Пэк, с лица которой по сей причине будто бы разом стерло печати всех бед. С самого утра женщина легкой походкой летала по дому, стремясь доставить хоть чуточку удовольствия каждому члену этой чудесной семьи, и в тот момент, когда миссис Мино пришла в Птичью комнату к сыновьям и Джилл, она находилась внизу, разбирая одежду для стирки.

Фрэнк углубился в чтение очередной умной книги, где выискивал сведения об одном из святых, которого пастор несколько раз упомянул в сегодняшней проповеди. Джилл лежала на том же диване, где провела уже четыре долгих месяца. От постоянного пребывания в помещении лицо девочки почти лишилось былого румянца, зато обрело трогательную выразительность. Сейчас, когда она наслаждалась видом и запахом белой гвоздики, осторожно сжимая пальцами ее стебель, это было особенно заметно. Джек устроился на ковре рядом с девочкой и пристально изучал сквозь увеличительное стекло цветок белой гвоздики.

— Если внимательно посмотреть на белые лепестки гвоздики, то увидишь, что сверху они блестят прямо как мрамор, — произнесла девушка, — чем ближе к центру, тем все более розовыми они становятся. А в самой глубине, среди маленьких закрученных лепесточков, можно обнаружить крохотную зеленую фею, которая живет там совершенно одна. Это придумала твоя мама, и, по-моему, очень здорово придумала. На самом-то деле там семена. Но теперь я, как только почувствую их сладкий запах, сразу же вспоминаю про фею.

Она повернулась, чтобы поправить подушку, и тут же столкнулась взглядом с миссис Мино.

— Вы что-то хотели спросить у меня?

— Нет, милая, — улыбнулась та. — Просто слушала. Я, знаешь ли, как раз сочинила вроде бы недурную новую сказку про твою одинокую фею в цветке.

— Тогда расскажи нам ее, — отложил в сторону увеличительное стекло Джек. — Сейчас самое подходящее время для разных историй. Тем более, как ты говоришь, она у тебя получилась хорошая.

Джек очень любил мамины сказки и, достигнув уже почти взрослых лет, наслаждался ими не меньше, чем когда совсем малышом слушал их, сидя у нее на коленях.

— Обожаю истории про цветы! — воскликнула Джилл. — Особенно если в них происходит что-то очень хорошее и волшебное.

Ум у Джилл весьма сильно развился за время болезни, и, размышляя обо всем на свете, она частенько находила ответы на свои многочисленные вопросы в книгах, которые читала сама, в отрывках из взрослых серьезных романов, которые для нее выбирала мама Фрэнка и Джека, а также в историях, придуманных самой миссис Мино.

— Вообще-то, в основе моей сказки лежит реальный случай, но я его немного изменила и назвала «Чудо святой Люси», — пояснила миссис Мино.

И вот она начала рассказывать. Своей сказкой миссис Мино хотела попросту развлечь Джилл и компанию, но подспудно в такой деликатной форме она намеревалась подвести своих слушателей к ошеломляюще добрым вестям.

Фрэнк устроился поудобнее в глубоком кресле, чтобы, если сказка окажется чересчур уж детской, незаметно для остальных поспать. Джек растянулся на ковре и поднял прямые ноги вверх, чтобы любоваться своими ярко-красными тапочками во время маминого рассказа, а заодно дать отдых больному колену.

— Давным-давно жила-была на свете королева, и было у нее два сына…

— Значит, дочки у нее не было? — тут же полюбопытствовал Джек.

— Нет, — покачала головой мама. — И она очень расстраивалась из-за этого. Сыновья-то уже почти выросли, и при мысли, что скоро они, возможно, покинут ее дворец, королева порой начинала грустить.

— Прямо как королева из «Двенадцати братьев», [79] — прошептала Джилл.

— Прекратите перебивать, иначе мы никогда не услышим продолжения, — призвал их к порядку Фрэнк, куда больше хотевший узнать про принцев, имевшихся в наличии, чем про отсутствовавшую принцессу.

— Однажды братья пошли… Ну, скажем, они пошли на охоту, — нашлась после короткой паузы миссис Мино, — и обнаружили лежавшую неподвижно в снегу девочку, которая каталась с горки и сильно расшиблась. Была эта девочка дочерью бедной женщины, обитавшей в лесу, и отличалась весьма необузданным нравом. Как белка, скакала она по высоченным деревьям, бегала с такой скоростью, что никто не мог догнать ее, перепрыгивала через лощины и бесстрашно спускалась с любой кручи, стремясь доказать всем на свете свою силу и храбрость. А еще она замечательно танцевала и пела.

Принцы бережно перенесли девочку во дворец. Королева вызвала доктора, и он сказал, что девочка пострадала очень серьезно и что ей придется теперь очень долго лежать.

Несколько недель, а затем и месяцев минуло с той поры, а девочка все не вставала, и все это время за ней ухаживала и заботилась ее мама.

— Это про тебя, — тихонько сказал Джек и бросил Джилл белую гвоздику, она же в ответ кинула ему красную и прижала палец к губам, чтобы он не мешал ей слушать дальше.

— Боли у девочки вскоре прошли, — продолжала тем временем миссис Мино, — но ощущала она себя прескверно, часто кричала и плакала, словно птица, запертая в клетке. Королева всячески пыталась ее ободрить, но усилий доброй женщины не хватало, чтобы сделать маленькую гостью счастливой. Принцы тоже проявляли заботу и внимание по отношению к девочке, но часто оставляли ее одну ради своих игр или книг или вообще уходили из дома по каким-то делам. А еще почти каждый день к больной наведывались ее подруги, но она все равно продолжала мучиться от неподвижности, чем очень огорчала королеву.

— Ну и где же твоя святая Люси? — вновь перебил маму Джек, которому показалось, что в своей сказке та чересчур сосредоточилась на прошлых проблемах Джилл, не упомянув при этом ни словом о его собственных.

— Скоро дойдет речь и до нее, дорогой, — ответила, ничуть не смутившись, миссис Мино. — Святыми ведь не рождаются. Ими становятся после множества испытаний и невзгод. — И она устремила взгляд на огонь в камине, будто ища у него подсказки, как лучше продолжить начатую историю. — Итак, бедное дитя скрашивало однообразие долгих дней пением. Песни у нее в основном были грустные, а потом королева научила девочку своей любимой «Молю, Терпение, приди», [80] и малышка стала все чаще и чаще петь ее. Вот только она не догадывалась, что Терпение — это ангел, который может услышать ее и откликнуться на призыв. И однажды, когда, убаюкав себя этой песней, девочка заснула, ангел бесшумно спустился к ней со своих высей. Ни одна живая душа не видела, как нежное это создание окинуло девочку ласковым взглядом, легонько коснулось ее смеженных глаз, губ и рук, а затем улетело, оставив ей три замечательных дара.

Проснувшись наутро, девочка неожиданно почувствовала, что все в ней переменилось: ее песни стали более веселыми, на что бы она ни обращала теперь свой взгляд, все казалось ей залитым золотистым солнечным светом, а руки настоятельно требовали работы, и она принялась вязать, шить, вырезать и клеить прелестные вещи, которыми радовала обитателей дворца и подруг. С каждым днем пение девочки становилось все прекраснее, и сердца тех, кто слышал его, замирали в восторге. Со временем королева так полюбила маленькую гостью и ее музыку, что даже представить себе не могла жизнь без той, кого ее сыновья-принцы прозвали «нашим соловьем».

— С ней случилось чудо? — спросил Джек. Позабыв о своих красных тапочках, он не отрываясь глядел на Джилл, глаза которой заблестели, а щеки, еще недавно бледные, расцветились нежным румянцем.

— Да, чудо, — кивнула миссис Мино. — Терпение творит с нами и большие чудеса, если мы позволяем ему это.

— А имя девочки было Люси? — не унимался Джек.

Мама снова кивнула.

— Да, но тогда ее еще никто не называл святой. А она, несмотря на болезнь, просто старалась быть веселой, доброй и помогать всем и каждому, как одна замечательная женщина, историю которой она однажды услышала. Вскоре королева стала называть про себя девочку «святая Люси», но ни девочке, ни кому бы то ни было еще не говорила об этом.

— Недурная история для воскресного вечера, но, на мой взгляд, в ней маловато говорится о принцах, — позволил себе критический выпад Фрэнк.

Джилл, в отличие от него, была чрезвычайно тронута этой историей. Замерев на своем ложе и пряча разгоряченное лицо за цветком гвоздики, она чутко ловила каждое новое слово о Люси, которое становилось для нее знаком, что ее стремление стать хорошей замечено и вознаграждено.

— О принцах рассказ впереди, — пообещала Фрэнку миссис Мино.

— Как, разве это еще не конец? — удивился Джек.

— Нет, мой милый, — интригующе улыбнулась миссис Мино. — Самое интересное нас ждет впереди. Наберись немного терпения.

— Тогда сидим тихо и слушаем, — сказал Фрэнк. — Полагаю, сейчас дело дойдет до морали.

Миссис Мино окинула всю компанию веселым взглядом, и ее слушателям стало ясно: завершит ли эту притчу мораль, как предположил Фрэнк, или нет, но ее продолжение явно сулит им что-то хорошее.

— Старший принц очень любил ездить на драконах, потому что в его краях этих огненных монстров использовали как лошадей.

— И одного дракона он даже угнал, ведь так? — с хохотом вклинился в ее рассказ Джек. — А другой принц что делал? — поинтересовался он.

— Участвовал в битвах за лучшую долю обездоленных и несчастных, — ответила мама. — Помогал бедным. Старался быть как можно добрее и лучше, только при этом ему не всегда хватало рассудительности. Вместо того чтобы сначала все взвесить и хорошенько подумать, каким способом было бы разумнее всего добиться победы, он сразу бросался в бой, из-за чего часто попадал в нелепые ситуации. Так, однажды он отдал нищему мальчику свое новое пальто, вместо того чтобы пожертвовать старое.

— Это нечестно, мама, — тут же принялся возражать миссис Мино Джек. — Оба пальто были неновыми. Просто одно — совсем старое, а другое — чуть менее старое. А я в своем пальто к тому же проходил всю зиму до самой весны, — внес уточнение Джек, получив от своей доли критики куда меньшее удовольствие, чем когда подшучивал над Фрэнком.

— Да. Так все и было, мой милый, — подтвердила миссис Мино. — Хорошее наказание за неразумность для модника вроде тебя. А теперь давайте-ка я лучше расскажу, как оба принца все же начали постепенно вести себя гораздо умнее. Старший в скором времени обнаружил, что взрослые драконы чересчур велики для него, и принялся дрессировать своего маленького, внутреннего. Это было очень славное существо — верное, преданное, но обладало взрывным характером. Иногда дракончик сбегал, и принц носился за ним по всей округе, чтобы поймать и вновь приняться за его воспитание. Несмотря на все трудности, принц в результате справился с этой работой. И когда он научился властвовать над своими чувствами, все признали в нем достойного короля.

— Намек понят, постараюсь именно так поступать со своим драконом. Мне даже кажется, что последнее время у меня стало немножечко получаться управлять им, — улыбнулся Фрэнк. — Ну а теперь послушаем мораль для Джека.

— Младшему принцу очень повезло с другом. Во всем ему подражая, принц развил в себе один из величайших даров, который дан нам от Бога, — жертвенность во имя ближнего. Вот вам и вся мораль, — ответила миссис Мино.

— Ну, раз со мной счеты покончены, расскажи, пожалуйста, дальше про Люси, — попросил Джек, очень довольный, что в посвященной ему части притчи нашлось место для Эда.

— Вот сейчас мы и доберемся до этого. — И миссис Мино продолжила: — После того как Терпение принесло Люси три чудесных дара, она с каждым днем становилась все жизнерадостнее и милее. Даже не подозревая о том, девочка сама начала творить чудеса, меняя в лучшую сторону жизнь окружавших ее людей. Королева так привязалась к своей маленькой гостье, что просто не представляла себе, как могла раньше обходиться без нее. И друзьям общество Люси было крайне необходимо. Они поверяли ей все свои горести, и ей удавалось ободрить их. Принцы тоже теперь проводили дома гораздо больше времени, чем раньше. Им нравилось заботиться о доброй нежной девочке, которая с трепетом и вниманием относилась к ним самим, — и как-то сами собой грубоватые манеры мальчиков смягчались, речь их стала мягче и деликатнее, безумные выходки уступили место разумным поступкам.

Люси довольно долго прожила во дворце. Но однажды ее мама сказала, что пришло время им с дочерью возвращаться в лесную хижину. Однако принцы не желали расставаться с девочкой и стали просить ее остаться с ними еще.

— Было бы странно, если бы они не попросили ее об этом, — горячо поддержал принцев Фрэнк.

— А зачем ее маме понадобилось возвращаться в эту свою хижину? — поинтересовался Джек.

— Из опасения, что они с дочерью уже надоели во дворце. Но королева пыталась объяснить ей, что все как раз наоборот: принцам пребывание Люси идет на пользу, а самой королеве до того нравится проводить время в обществе этой чудесной девочки и читать ей вслух, что порой ей было даже лень отрываться на домашние заботы. Вот почему она предложила чудесной маме Люси сдать свою хижину жильцам, а самой остаться у них в должности экономки дворца.

— И она согласилась? — стиснула от тревоги ладони Джилл, ибо клетку свою теперь полюбила и ей совсем не хотелось ее покидать.

— Да, — подтвердила миссис Мино, и если даже она и собиралась еще что-то добавить к сказанному, то речь ее была прервана фейерверком из красных тапочек, которые Джек, резко дрыгнув ногами, запустил к потолку, одновременно зажав обеими руками рот, чтобы сдержать оглушительное «ура».

— Недурно, — в свою очередь, оценил такой поворот сюжета Фрэнк, одарив Джилл самой благожелательной улыбкой из всех, на какие был только способен. А Джилл от волнения приподнялась на подушках, и щеки ее заалели ярче гвоздики.

— Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, — очень тихо прошептала она, но Джек расслышал ее слова и подхватил:

— Это самый прекрасный конец хорошей истории.

А затем, вновь обувшись в красные тапочки, он приблизился к Джилл и легонько погладил ее исхудавшую руку, мечтая, чтобы поскорее настало время, когда она станет меньше напоминать птичью лапку.

— Но ты ошибаешься, дорогой мой Джек, история еще не кончилась, — обвела взглядом три веселых лица миссис Мино.

— Как? Снова еще не конец? Что же будет дальше? — спросили они ее наперебой.

— Самое лучшее, — откликнулась миссис Мино. — Вам следует знать, что, пока Люси старалась принести как можно больше радости окружающим, те, в свою очередь, не забывали о ней. Напрасно она считала, что ей предстоит еще и все лето пролежать на своем диване. Впереди ее ожидали весьма приятные изменения. Во-первых, ей заказали специальный поддерживающий корсет для спины, состояние которой улучшалось теперь день ото дня. В нем с приходом теплых дней Люси сможет выходить ненадолго на улицу или же перебраться на веранду и там дышать свежим воздухом. А когда начнутся летние каникулы, вместе с королевой и принцами она поедет на морское побережье, соленая вода и климат которого обязательно повлияют на ее здоровье самым лучшим образом. Вот и все. Не правда ли, у моей притчи самый замечательный конец из всех возможных?

Миссис Мино умолкла, стараясь понять, какое впечатление произвела на ребят рассказанная ею притча-быль и не чересчур ли шокирующей она оказалась для девочки. Но Фрэнк с Джеком молчали, а Джилл и вовсе отвернулась, спрятав лицо в подушках.

— Великолепно! — первым опомнился от потрясения Фрэнк. — Я буду всюду возить вас всех на лодке, ведь грести даже приятнее, чем управлять экипажем. И море я очень люблю, — добавил он, усаживаясь на ручку дивана, вдохновленный новыми планами.

— А я научу тебя плавать, мы будем вместе строить на пляже замки из песка, собирать красивые ракушки и камешки. Нас там ждет уйма приятных занятий. И мы вернемся оттуда загорелые и сильные, как львы! — выпалил Джек, вскакивая со стула с таким решительным видом, будто сию же минуту готов был отправиться в путь.

— Доктор сказал, что в последнее время ты хорошо восстанавливаешься, Джилл, — проговорила с очень довольным видом миссис Мино. — Корсет для тебя прибудет завтра. Так что в первый же теплый денек у тебя появится возможность глотнуть хорошую порцию свежего воздуха. Ты счастлива, милая?

— Эй, что это с ней? По-моему, она плачет.

Встревоженный, Джек в два шага очутился возле дивана и, склонившись над своей подругой, приподнял прядь ее густых темных кудрей, чтобы увидеть хоть часть лица, которое Джилл плотно закрыла ладошками. И он не заметил даже намека на слезы, наоборот: сквозь пальцы девочки Джек разглядел ее сияющие глаза. А потом ладони Джилл взметнулись вверх, как два облака, до поры до времени скрывавшие солнце, и все присутствовавшие при этом увидели лицо девочки, которое излучало столь яркую радость, что впору было зажмуриться.

— Я не плачу, — сказала она и вдруг рассмеялась звонким, чистым и столь наполненным беспредельным восторгом смехом, что в сравнении с ним поблекли бы даже самые веселые из ее песен. — Я не плачу, — повторила она. — У меня просто перехватило дыхание. Мне-то казалось, что с моей спиной не становится лучше и вообще уже никогда не станет. Поэтому я никого об этом не спрашивала. Ведь любому из вас было бы тяжело сообщать мне плохие новости. Так вот, значит, почему доктор велел мне недавно встать на ноги, а потом посоветовал приготовить корзину к празднику в честь прихода весны. Я сочла это шуткой, а, оказывается, он всерьез считает, что я смогу в мае пойти собирать цветы. Неужели это правда? — И она снова звонко расхохоталась, потому что охвативший ее восторг был сейчас столь же полон, как глубока была бездна отчаяния, которая разверзлась перед ней в тот миг, когда она узнала, что, скорее всего, ей больше никогда не встать с постели.

— Нет, дорогая, не так быстро, — сочла за лучшее несколько охладить ее пыл миссис Мино. — Быть может, пройдут еще месяцы, прежде чем ты снова начнешь ходить и бегать, как прежде. А потому не думай пока о праздновании мая, но помни: время теперь для тебя полетит очень быстро. Да к тому же на праздник весны будет еще довольно холодно, и куда больше цветов ты сумеешь собрать у себя на окне, чем на склонах холма, — попыталась хоть чем-то скрасить разочарование Джилл добрая женщина.

— Что ж, придется подождать. Месяцы — это не годы. Главное, я знаю, что выздоравливаю, а значит, теперь мне все будет казаться веселым и легким, — ответила девочка, снова вытягиваясь на диване, и с этой минуты бурный восторг на ее лице сменился тихой радостью и спокойствием.

— Милая моя девочка, ты преодолела выпавший на твою долю долгий путь испытаний, — вновь обратилась к Джилл миссис Мино, хорошо понимавшая, как та сейчас себя чувствует. — Но время это прошло для тебя не напрасно. Я не хочу, чтобы ты становилась святой. Думаю, у тебя иное предназначение. Но уверена: с этого дивана встанет куда более чуткая, мудрая и благородная Джилл, по сравнению с той, которая легла на него в декабре.

— По-другому и быть не может, ведь вы были так добры ко мне, — простерла девочка руки к своей гостеприимной и заботливой хозяйке. Фрэнк отошел к камину, чтобы мама могла сесть рядом с Джилл, и оттуда стал с удовольствием наблюдать за ними и слушать их разговор.

— Ты сделала для нас не меньше, — сказала миссис Мино. — Так что, считай, мы квиты. Именно в этом мне, к счастью, удалось убедить твою маму. Ваш коттедж я уже сдала, миссис Пэк с сегодняшнего утра приступила к обязанностям экономки, тебя же я одолжила у нее, чтобы самой ощущать себя абсолютно счастливой и чтобы под твоим влиянием мальчики становились добрее и лучше. Вот такую сделку мы заключили с твоей мамой. И не сомневаюсь, что обе стороны от нее только выиграют, — с очень довольным видом произнесла в завершение миссис Мино.

— Несомненно, — подхватил Джек.

— Мы бы теперь все равно не смогли жить без Джилл, — тоном, не допускающим возражений, произнес Фрэнк.

— Да неужели же я и впрямь так нужна вам? — искренне изумилась она. — Вот уж не думала, что вам может быть от меня хоть какой-то прок. Ведь я просто насколько могла старалась быть хорошей и благодарной. Не так уж много, — пожала она плечами.

— Попытки что-нибудь сделать по-настоящему никогда не проходят бесследно. Они как весенний дождик. После него, возможно, и не сразу, но обязательно появятся цветы. Тебе удалось быть храброй, доброй и жизнерадостной. А с этими качествами, как ты, вероятно, теперь сама понимаешь, человек способен на самые прекрасные чудеса, — обвела выразительным взглядом Птичью комнату и ее обитателей миссис Мино.

— Неужели я и правда хоть немножко похожа на ту чудесную Люси, о которой вы рассказывали? — все еще не могла поверить в это Джилл. — Я, конечно, старалась быть такой, как она, но, по-моему, у меня выходило не очень.

— Ты во всем на нее похожа, кроме одного, слава Создателю, — ответила миссис Мино. — Она не выздоровела, а ты обязательно поправишься.

Больше миссис Мино ничего не сказала, но девочке было достаточно и этого краткого ответа доброй женщины. Лежа ночью у себя в спальне, она подумала: «Вот ведь странно: выходит, все это время, даже сама того не подозревая, я в каком-то смысле все же была миссионером. Ведь если меня здесь так любят, благодарят и даже не отпустили домой, значит, наверное, я и впрямь сделала что-то хорошее. Но если честно, я не совсем понимаю, как мне это удалось».

Из-за юношеской наивности она еще не понимала, насколько ценны в жизни именно эти качества — стремление к добру, искренность и справедливость. Однако полученная ею в тот вечер награда так воодушевила девочку, что стала для нее чем-то вроде трамплина, благодаря которому ей захотелось совершить еще больше прекрасных и добрых дел. А главное, к Джилл пришло осознание, что даже маленькая девочка может нести любовь своим ближним и тем самым исцелять их души.

— А теперь, дочка, давай-ка лети да хорошенько все подмети.

— Да, мама.

— А потом поможешь мне с выпечкой.

— Конечно, мама.

— Рокси моет кладовку и разбирает в подвале, поэтому овощами к обеду придется заняться тебе. Папа пожелал на обед тушеное мясо, так что мне будет не до овощей к нему.

— Да, мама.

Три бодрых ответа, но с каким же усилием давался Мэри такой жизнерадостный тон! На этот день у нее были совершенно другие планы, а мамины поручения их нарушили и потому казались особенно неприятными. Суббота всегда посвящалась у Грантов уборке дома и давалась Мэри довольно тяжело. Нет, наводить в комнатах чистоту и порядок она, конечно, любила, но вот подметать ненавидела. Тем более что от зорких глаз миссис Грант не могла спрятаться ни одна пылинка, а устранять грязь она позволяла лишь с помощью трех старых добрых средств — щетки, тряпки и сильных рук.

Выпечка — еще одно испытание. Вообще-то, Мэри нравилось, когда в доме были и свежий хлеб, и вкусные пироги, и столь любимое обоими ее братьями нежное печенье, но стоять рядом с обжигающей лицо горячей печью, пачкать руки при замесе теста, а затем бесконечно долго раскатывать его, чтобы в итоге получилось довольно много печенья, казалось ей настоящей мукой. «Тушено-вареный обед», как называла Мэри то, что им с мамой предстояло сегодня приготовить по папиной просьбе, вызывал у нее сильнейшее отвращение, поскольку едва ли его можно было назвать утонченной пищей. А уж от мытья и чистки овощей девочка и вовсе старалась увильнуть при первой возможности.

Но обещание есть обещание: Мэри дала себе слово помогать маме и выполнять все работы по дому без каких-либо жалоб. Памятуя об этом, Мэри побежала наверх, где надела на голову чепец и, глядя в зеркало, постаралась придать своему лицу столь радостное выражение, словно подметание полов для нее — самое лучшее и любимейшее занятие на свете.

— Ах, какой же сегодня прекрасный день! — сказала она себе, высунувшись из окна. — Как бы мне хотелось сейчас очистить граблями свой сад от осенней листвы, потом пойти погулять с Молли, а вечером дочитать книжку, чтобы вернуть ее в библиотеку и вместо нее взять другую…

На улице стояла теплая погода. Мэри полной грудью вдохнула свежий весенний воздух. Ее братья внизу возили на тачке перегной, а затем раскидывали его лопатами по огороду. Из сарая доносилось постукивание молотка и лязг металла. Это отец приводил в порядок плуги. Вдали, над холмом, стелился дым из фабричных труб. По полям, на которых в скором времени запоют дрозды, серебристой змейкой извивалась речка, вертящая колесо мельницы. В нетерпении била о землю копытами старая кобыла Бесс, которой, по всей видимости, наскучило стоять на месте. Серые куры трудолюбиво скребли лапами двор. Вдохновленные первым весенним дождем, прошедшим накануне, из земли показались первые ярко-зеленые ростки. И весь этот пейзаж, открывшийся взгляду Мэри, заливало теплое апрельское солнце, словно бы обещая, что очень скоро под его ласковыми лучами все вокруг засияет яркими красками.

Как же хотелось Мэри на улицу! Но, взяв себя в руки, она решительным движением завязала под подбородком тесемки чепца и принялась энергично сновать из комнаты в комнату с тряпкой и щеткой в руках.

пела она за работой старинный гимн, продвигаясь со своими нехитрыми инструментами с верхнего этажа на лестницу, а затем — в нижние комнаты и везде оставляя за собой свежесть, порядок и чистоту. Перед дверью гостиной девочка немного помедлила. Эта комната ей не нравилась. Как и во многих других провинциальных домах, обстановка здесь отличалась унылой чопорностью и холодностью. Красоты никакой, уюта — еще меньше. Вдоль стен комнаты выстроилась жесткая и неудобная мебель, набитая конским волосом. На столе лежали книги в подарочных изданиях, альбомы, салфетка из грубой шерстяной ткани, на которой была помещена безобразная, но солидно выглядевшая лампа. Каминная полка с фарфоровыми вазами, розовыми ракушками и вечно стоявшими часами тоже не радовала глаз. Ковер на полу отличался яркой тревожной расцветкой, аляповатость которой усугублял царивший здесь полумрак, ибо ставни в гостиной оставались закрытыми почти всю неделю. Этой комнате была уготована судьба спать мертвым сном, изредка пробуждаясь лишь ради какого-нибудь Очень Важного События.

Мэри с удовольствием навела бы здесь красоту и уют, но ни о каких переменах ее мама даже слышать не желала, и девочка, хоть и с большим сожалением, была вынуждена отказаться от своих планов, а ведь она весьма живо представляла себе, как все могло бы измениться в их гостиной к лучшему, появись на стенах комнаты красивые гобелены и картины, на окнах — портьеры, на каминной полке — изящные безделушки, а на полу — вместо того безобразия, что его устилало, радующие глаз коврики. Но так как об этом девочке оставалось только мечтать, то она попросту терпеливо проветривала и убиралась здесь, мысленно обещая себе, что, если у нее когда-нибудь появится собственная гостиная, она не будет иметь ничего общего с этим склепом.

Другое дело столовая. Ее Мэри удалось обустроить по своему вкусу. Правда, и здесь миссис Грант до того неохотно сдавала позиции, что Мэри вносила свои изменения очень постепенно и в какой-то момент сама удивилась, увидев совершенно преобразившуюся комнату. А начало этому преображению положили горшки с цветами. Мистер Грант купил их для дочери в таком количестве, что Мэри хватило не только заполнить ими в три ряда глубокий и широкий оконный эркер, но еще и подвесить несколько растений в корзинах сверху. В итоге у нее получился прекрасный маленький зимний сад.

Наученная первым неудачным опытом со своей собственной комнатой, девочка не стала здесь торопиться и делать сразу все, а сосредоточилась на одном уголке. Благодаря ее усилиям эркер превратился в столь уютное место, что братья прозвали его «беседкой Мэри»; протестовавшая поначалу против цветов миссис Грант признала, что если они растут в горшках, то от них «выходит больше красоты, чем грязи»; мистер же Грант не уставал любоваться «своей малышкой», когда та, разложив книги на маленьком столике, устраивалась здесь позаниматься, сидя на низком стульчике. Окончательный уют «беседке» придала лампа, обнаруженная девочкой на чердаке среди бабушкиных вещей. Мэри тщательно следила за фитилем лампы, и свет ее ярко и ровно ложился и на зеленую арку из плюща, венчавшего эркер, и на побеги настурции, обрамлявшие старое оконное стекло, и на лицо хорошенькой девочки, склонившейся над учебниками… Картина была столь благостной и умиротворяющей, что мистер Грант стал все чаще читать свою газету, располагаясь неподалеку от дочери, а вскоре и миссис Грант облюбовала себе здесь уголок с кушеткой, на которой вытягивалась, передыхая от многочисленных хлопот по дому. Предпочли обаяние этого места неуютной кухне и братья Мэри, подолгу засиживавшиеся теперь в столовой после напряженных дневных трудов.

Но самую существенную роль в преображении комнаты сыграл появившийся в столовой очаг с открытым огнем. Когда черного демона глухой печки заменяют камином, в котором весело пляшет и потрескивает пламя, это всегда придает помещению особую притягательность. Именно на таком изменении настояла Мэри, и благотворный результат не замедлил дать о себе знать. Теперь вечерами у огня собиралась вся семья. Медные подставки для дров, которые Мэри уговорила поставить рядом с камином и которые периодически начищала до блеска, отражали в себе пламя, пляшущее на поленьях в очаге. Мистер Грант устраивался в своем кресле по одну сторону камина, миссис Грант — по другую, чтобы согреться, поговорить, а то и вздремнуть ненароком. Братья Мэри, вернувшись домой, скидывали с ног сапоги, обувались в тапочки, согретые для них у камина, и усаживались за столом возле высокой лампы с красивым абажуром, сделанным девочкой из высушенных осенних листьев. На столе было отведено специальное место для деловых бумаг и книг братьев, и теперь, чтобы отыскать их, юношам не приходилось рыться за створками шкафа. Лампа светила ярко — одно удовольствие почитать и заняться делами. Никто больше не смеялся над придумками Мэри. «Штучки леди из общества» пришлись по душе всем домочадцам, которые, в свою очередь, с ненавязчивым добродушием старались порадовать девочку в ответ: Том начал чаще и тщательнее расчесывать волосы, а перед тем как усесться за стол, непременно мыть руки; Дик перестал оглушительно хохотать, а Гарри — курить в столовой.

«Здесь даже убираться приятно», — думала девочка, тщательно подметая пыль и заботливо поливая свой зимний сад в эркере. Затем она сложила в две изящные пирамидки дрова на стоявших по обе стороны от очага подставках и чуть-чуть задержалась, чтобы просто полюбоваться красивой комнатой. Но времени на это не было. Она знала, что мама, рассчитывавшая на помощь дочери в приготовлении обеда, уже ждет ее.

Миссис Грант сновала по кухне, готовя к посадке в печь несколько больших пухлых буханок белого и серого хлеба. Из подвала доносился голос Рокси. Громко шлепая мокрой тряпкой и еще громче что-то скребя в кладовке, она распевала во все горло гимн «Накатывающиеся волны», [82] и этот аккомпанемент создавал иллюзию, будто Рокси и впрямь наслаждается «жизнью на океанской волне». А в это время Мэри, в аккуратном чепце и фартуке, уже ловко раскатывала тесто, выкладывала на него начинку, которую сверху опять накрывала тестом, изящно заворачивая края получившихся пирогов, и под конец приступила к их декорированию, нанося вилкой на тесто рисунок в виде звезд и при этом получая удовольствие оттого, что делает все тщательно и красиво. «Была бы охота — заладится любая работа», — гласит пословица, и Мэри сейчас подтверждала ее на деле. Даже придирчивая миссис Грант осталась довольна результатами кропотливой работы девочки.

— Ну и рукастая же ты, дочка! Не зря я тебя обучала; впрочем, перехвалю еще!.. Нынче у тебя вышли самые красивые пироги, и мне уже не терпится их попробовать; надеюсь, они хорошо пропекутся; сдается мне, так и будет.

— А можно мне сделать из остатков теста птичек или кроликов? Я очень люблю лепить, и братьям такое печенье понравится.

Она принялась было за эту приятную для себя работу, и у нее даже начала уже получаться симпатичная птичка, очень похожая на ту, которую однажды вылепил при ней из глины Ральф, чтобы развлечь приунывшую Джилл, но тут миссис Грант недовольно произнесла:

— Нет, дорогая, нам с тобой, знаешь ли, не до всякой там ерунды. Времени до обеда всего ничего. Беги-ка скорей в подвал за морковкой и свеклой.

Бедная Мэри грустно вздохнула над неосуществившимся замыслом, быстро убрала со стола остатки теста, схватила миску и поспешила вниз к Рокси, мечтая на ходу о том, как было бы здорово, если бы овощи вырастали сразу без кожуры и налипшей земли, ибо она терпеть не могла возиться с ними в грязной воде. Несколько слов, сказанных по поводу «прекрасной уборки», растопили сердце служанки, и та в качестве благодарности предложила девочке помочь ей с выбором морковки и свеклы: «Давай-ка уж, мисс, наберу тебе овощей что получше, брюзглые ведь не захотите есть». Впрочем, остальное Мэри все же пришлось делать самой, и она постаралась справиться с мытьем и чисткой овощей без тени уныния, черпая бодрость в мысли, что старается для отца.

С наступлением полудня муки ее сполна окупились тем удовольствием, с которым проголодавшийся мистер Грант уписывал свой обед, «не только великолепный на вкус, но и неописуемо красивый», как изволил о нем выразиться глава семейства. Ведь даже простому и довольно невзрачному блюду Мэри сумела придать привлекательный вид, разложив на тарелке, чередуя друг с другом, вареные свеклу, морковку, турнепс и картофель, а тушеное мясо изящно прикрыв листиком капусты.

«Ну, теперь отдохну с часок, почитаю интересную книжку, затем пройдусь немножко граблями по своему садику, а потом сбегаю в город повидаться с Молли и купить в магазине семян», — подумала было девочка, заканчивая вытирать вымытую после обеда посуду.

— Если ты уже справилась с мытьем, займись этим, — сказала миссис Грант, указывая на гору носков, которые следовало просмотреть, чтобы отложить те из них, которые нуждались в починке. — Ну а попозже я покажу тебе, как штопать скатерти. Терпеть не могу откладывать дела на понедельник, — добавила она, так как очень гордилась тем, что никогда не теряла времени попусту на дневной отдых, предпочитая после обеда заняться шитьем.

— Хорошо, мама, — покорно кивнула дочь и начала медленно подниматься по лестнице наверх, размышляя о том, что могла бы рассчитывать в субботу хотя бы на пару часов отдыха после тяжелой учебной недели. Войдя к себе в комнату, Мэри кинула взгляд на зеркало и увидела в нем довольно несимпатичную девочку, с опущенными уголками рта и глубокой складкой между бровями, придававшими ее лицу грустное выражение.

— Нет, Мэри, ты не должна быть такой, — с осуждением проговорила она своему отражению, и оно, как по волшебству, изменилось. Складки на лбу разгладились, глаза весело засияли, уголки губ чуть вздернулись в полуулыбке — теперь на Мэри снова смотрела та самая привлекательная девушка, какой все и привыкли ее видеть. — Никогда больше не позволю себе становиться столь безобразно сердитой. Подумаешь, не получается сделать то, что хотела! Подметать, печь и штопать — явно гораздо приятнее, чем когда тебя захватывают в плен, как бедную Ревекку в «Айвенго», [83] а потом обвиняют в колдовстве и привязывают к столбу, чтобы сжечь. Не стану больше завидовать ни Ревекке, ни ее великолепным кудрям, ни романтическим временам, — покосилась она на недавно прочитанный роман Вальтера Скотта. — Надо жить своей, а не придуманной жизнью.

Девочка улыбнулась, и из зеркала на нее снова посмотрело милое личико той, кто всегда была для нее самым близким другом. Затем Мэри переоделась со свойственной для себя тщательностью, снова погляделась в зеркало и осталась собой вполне довольна. Ее вдруг посетила очень приятная мысль, что, если она перестанет хмуриться и начнет чаще улыбаться, у нее всегда будет на кого посмотреть, кто сможет порадовать ее своей привлекательностью.

Полчаса спустя она так споро и радостно принялась за огромную груду носков, будто для нее не существовало работы приятней, и с каждой законченной парой лицо ее становилось все светлее. При этом она время от времени посматривала то на часы, то на окно, и миссис Грант, хорошо понимая, о чем думает ее дочь, постаралась справиться со скатертями в основном сама. Ведь, несмотря на всю строгость характера, она была доброй и любящей матерью, которая надеялась привить своей романтической дочери как можно больше практических навыков, необходимых для ведения хозяйства. Вот почему миссис Грант и старалась как можно сильнее загрузить ее работой по дому, полагая, что это будет для Мэри гораздо полезнее, чем читать романы, писать стихи или просто бродить по улицам с девичьими мечтами, вполне наивными и невинными по природе своей, но не имевшими никакого отношения к практической жизни, а значит, и никакой ценности в глазах миссис Грант, и она упорно стремилась обучить руки Мэри, склонные собирать цветы, украшать комнаты и лепить птиц, правильно управляться с иголкой и ниткой, щеткой и скалкой. А кроме того, миссис Грант считала, что, занимая дочкин досуг делами полезными и безопасными, она ограждает ее от пустой болтовни с подругами, смутных желаний и легкомысленного времяпрепровождения.

Поглядывая украдкой на сидевшую рядом Мэри, миссис Грант вдруг обратила внимание, как стремительно та повзрослела за последнее время. Очень скоро обладательнице этого прелестного личика, увенчанного копной густых каштановых волос, предстояло взять на себя заботы, радости и тревоги девичества. Это открытие заставило миссис Грант глубоко вздохнуть, и ей отчего-то не захотелось удерживать дочь до самого вечера за полезной работой. Теперь она тоже стала нетерпеливо посматривать на часы, ожидая момента, когда объявит Мэри, что та может идти погулять с подругами, и насладится радостью, которая непременно озарит в этот момент лицо ее дочери.

— Что-то еще? — осведомилась девочка, закончив штопку скатерти.

Часы пробили четыре пополудни, солнце уже начинало садиться, а значит, еще немного — и личные планы Мэри на сегодняшний день просто рухнут.

— Только одно, если ты не очень устала, — улыбнулась ей мама. — Мисс Доуз обещала дать мне рецепт напитка для похудения. Не могла бы ты сбегать за ним?

— Еще как могла бы! — И на лице дочери расцвела та самая счастливая улыбка, которую так мечтала увидеть на нем миссис Грант. Ведь мисс Доуз жила в центре города, куда и стремилась Мэри попасть весь сегодняшний день.

Девочку не пришлось просить дважды. Стремительно убрав наперсток и ножницы на место, уже через пять минут Мэри выбежала из дома, вприпрыжку спускаясь вниз с вершины холма; теплый ветер свистел у нее в ушах, и мир вокруг казался ей исполненным красоты.

Она великолепно провела время с Молли. Проведала Джилл. Купила семена. Получила рецепт напитка для мамы. И уже собиралась идти домой, когда ее кто-то окликнул сзади. Она обернулась. За спиной у нее стоял Ральф Эванс, чем-то такой довольный и гордый, что она тут же поинтересовалась, в чем дело. Да и как могло быть иначе? Ведь они были большими друзьями, и к тому же Мэри считала, что художник — самая потрясающая профессия, которую только может выбрать себе мужчина.

— Уверена, у тебя какие-то очень хорошие новости, — пытливо посмотрела она на Ральфа снизу вверх, едва он, приветственно приподняв шляпу, зашагал рядом с ней, отчего стал выглядеть еще более довольным.

— Ты не ошиблась. Как раз собирался тебе сообщить. Не сомневался, что ты обрадуешься. Конечно, это всего лишь надежда, шанс, но такой отличный, что хочется петь и танцевать или перемахнуть через пару заборов. Надо же как-нибудь пар-то выпустить, — засмеялся он.

— Ну же, рассказывай скорее! Ты получил хороший заказ? — умирала от любопытства Мэри, ведь даже самые незначительные события, происходившие в жизни художников, представлялись девочке сверхромантичными.

— Возможно, осенью я уеду за границу.

— Ой, как это прекрасно!

— Не правда ли? Дэвид Джерман собирается провести год в Риме, чтобы закончить статую, и хочет, чтобы я поехал с ним вместе. Бабушка согласна, к тому же ее на весь срок пригласила погостить у себя кузина Мария. Словом, все вроде бы складывается вполне многообещающе, и полагаю, что я действительно смогу уехать.

— Но это, наверное, будет дорого стоить, — заметила Мэри, ибо, при всей своей склонности к утонченной и романтической жизни, почерпнула от практичной мамы и толику здравого смысла.

— Ты права, мне предстоит еще немало заработать на поездку. Но я смогу. Знаю, что смогу. У меня есть накопления, но этим летом мне придется трудиться упорнее десяти бобров. Очень уж не хочу ни у кого одалживать, хотя на крайний случай и нашел человека, готового дать мне взаймы пятьсот долларов, — добавил он с таким видом, будто мог сам запросто заработать подобную сумму, хотя в действительности ему едва удавалось сводить концы с концами.

— Если бы у меня было пятьсот долларов, я с радостью отдала бы их тебе! — воскликнула Мэри. — Это же такой потрясающий шанс для тебя! Целый год посвятить только творчеству. Путешествовать. Увидеть знаменитые картины, скульптуры, людей, итальянские города и деревушки… Как же ты, должно быть, счастлив! — Голос девочки дрожал от волнения, ведь она говорила о том мире, в котором сама мечтала бы жить.

— Да, счастлив, — в тон ей откликнулся молодой человек. — И в то же время мне страшно. Вдруг у меня ничего не выйдет? Но если все получится, обещаю подробно писать тебе о том, что увижу, и как складываются мои дела. Если, конечно, ты этого хочешь, — смущенно добавил он, потому что Мэри ему очень нравилась и он вдруг испугался, как бы его предложение не показалось ей чересчур бестактным и дерзким.

— Ну разумеется, хочу! — вмиг рассеяла она его страхи. — Это же потрясающе — получать письма из Парижа и Рима! А если ты действительно станешь все подробно мне в них рассказывать, то я словно сама побываю там же, где ты, — сказала она, устремив взгляд к небу, которое заходящее солнце раскрасило в цвет желтых нарциссов, а хорошенькому лицу самой Мэри придало столь теплый золотистый оттенок, что Ральф не мог им налюбоваться.

За разговором они дошли до вершины холма, где остановились перевести дыхание.

— А ты будешь отвечать мне на письма? — осведомился с надеждой Ральф.

— Ну да. Конечно, — кивнула она. — Только о чем же мне тебе рассказывать в них? Со мной ведь никогда не случается ничего особенного. А про школу, шитье и всякие там домашние дела ты, наверное, и читать не захочешь, — с сомнением в голосе произнесла Мэри, представив, как бледно и неинтересно будут выглядеть ее письма в сравнении с полными ярких событий письмами Ральфа.

— Пиши о себе и обо всех остальных, кого я знаю. Ведь бабушка уедет из города и не сможет сообщать мне местные новости, а мне бы хотелось быть в курсе всего, что здесь происходит, — убежденно проговорил молодой человек, и Мэри пообещала ему это.

Из дома Грантов доносился лязг молочных бидонов и струился запах жареного бекона с яичницей. Мэри поморщилась. Очень уж это в ее представлении не вязалось с прекрасным закатным небом и разговором, который они сейчас вели с Ральфом. Уходить, похоже, не хотелось ни ей, ни ему.

— Так что пиши мне просто о чем захочется, — облокотившись о калитку, продолжал Ральф. — Вот уж не думал, что ты считаешь свою жизнь неинтересной. Мне-то, наоборот, казалось, счастливей тебя никого нет в мире. Семья у тебя обеспеченная. Тебя любят и балуют. Тебе не нужно заниматься ничем неприятным, чтобы обеспечивать себя. Подумай, в каком исключительном положении ты находишься. Это же счастье — не знать ничего о нужде и тяжелой работе, когда, сколько бы ты ни бился, все равно не получаешь того, что хочешь. Именно так я и живу.

— В таком случае ты прекрасно скрываешь свои проблемы. Никто из нас даже не догадывается, что они у тебя есть. Но ты прав: мне грех жаловаться, ведь у меня все есть. Очень надеюсь, что и у тебя скоро будет то, о чем ты так долго мечтал.

Мэри протянула ему руку, словно бы для прощания, но на лице девочки читалось столько удовольствия от разговора с Ральфом, что он никак не решался выпустить ее пальцы из своей ладони.

— Прежде чем это случится, мне придется серьезно поднапрячься. Дэвид сказал — меньше чем на четыреста — пятьсот долларов в год там не прожить, даже если поселиться в мансардах и сидеть на хлебе и воде, как делают все бедные художники. Впрочем, меня и это вполне устроит. Главное, чтобы с бабушкой все было в порядке. Кстати, ее сейчас нет дома, иначе мне уже давно следовало бы вернуться, — поспешил он добавить, словно хотел что-то объяснить.

Мэри, однако, не требовалось никаких объяснений. Описанная Ральфом картина предстоящей ему жизни как ножом пронзила чуткое сердце девочки, и она вдруг почувствовала радость оттого, что на кухне готовится бекон и яичница, ведь это значило, что она могла бы хорошенько накормить Ральфа хотя бы раз, прежде чем он уедет и станет питаться так же скудно, как все художники.

— Раз уж ты здесь, заходи. Братья с удовольствием послушают твою новость. И папа, уверена, тоже.

Ну разве мог он отказаться от приглашения, о котором так мечтал! И они с Мэри вошли в дом, к великой радости Рокси, при виде гостя немедленно кинувшейся в кладовку, откуда она торжественно принесла самый красивый и сложный из всех испеченных утром пирогов. Мэри поспешила украсить стол вазой с цветами, стремясь таким образом сгладить вульгарность пончиков, но кто-то из братьев неловким движением почти тут же ее опрокинул, что, впрочем, ни в коей мере не омрачило уютного ужина. Ральф поглощал его с азартом голодного мальчика, одновременно любуясь Мэри, которая с большим изяществом ела из старомодной плошечки густые сливки с хлебом, — картина, которая представлялась ему завораживающей и немыслимо живописной.

Отужинав, молодые люди сгрудились вокруг столика с лампой, чтобы обсудить планы Ральфа, который всем здесь очень нравился, а мистер и миссис Грант прислушивались и приглядывались к ним издали, от камина. Глаза родителей часто останавливались на Мэри. Девочка выглядела сейчас словно юная королева в окружении более взрослых своих подданных, всей силы власти над которыми она пока еще до конца не осознает. Мистер и миссис Грант покачивали головой, а затем кивали друг другу так выразительно, что легко было прочесть их мысли: «Боюсь, время уже на подходе, мать». — «Ну, отец, все еще не так страшно, пока она этого сама не поймет».

В десять часов братья Мэри собрались что-то проверить в амбаре. Мистер Грант принялся заводить часы с восьмидневным запасом хода, а миссис Грант пошла проверить, как чувствуют себя бобы и индийский пудинг, которые она готовила на завтра. Ральф взял в руки шляпу и начал прощаться.

— До чего же она ярко светит, — кинул он напоследок взгляд на высокую настольную лампу. — Всегда ее вижу, когда возвращаюсь домой. Она для меня как свет маяка. Особенно если устал или чем-то расстроен. Гляну, проходя мимо, — и мне становится веселее.

— В таком случае я тем более рада, что достала ее с чердака, — откликнулась Мэри. — Мне понравилась ее форма, а братья надо мной смеялись. И из-за этого тоже, — указала она на камыши, стоявшие в банке из-под имбирного печенья. — А теперь здесь всем хорошо и уютно. Я ведь прежде, чем что-то сделать, довольно много прочла про искусство домашнего очага.

— И овладела им в лучшем виде, — подхватил убежденно Ральф. — Потому что ты умеешь делать дома красивыми, а людей — счастливыми. И выходит у тебя это без всякой натуги и суеты. Каждый раз вот вхожу сюда и удивляюсь. Здесь становится все красивее и красивее, хотя иногда даже и не понимаешь, что именно изменилось, кроме цветов, — указал он на пышно расцветшую каллу, склонившую свою белоснежную чашу над головой девочки.

— Да, она так прекрасна, но скоро уже отцветет, — вздохнула Мэри. — А мне так хотелось бы сохранить ее каким-то образом навечно. Я даже пробовала нарисовать ее, но у меня ничего не вышло. Жаль, что красота цветов такая мимолетная.

— Что ж, если хочешь, я попробую сохранить ее для тебя, — предложил молодой человек. — По-моему, в гипсе калла будет недурно смотреться.

— Было бы замечательно, — обрадовалась Мэри. — Тогда пусть этот самый цветок и станет тебе моделью.

У меня скоро распустятся новые, а он еще дня два будет украшать твою комнату.

Срезав стебель, она добавила к нему пару крупных зеленых листьев и вручила букет Ральфу. Лицо юноши просияло, будто он получил драгоценный подарок.

— Ну, доброй ночи, — произнес он с такой благодарностью, что рука Мэри затрепетала в его ладони.

А потом он ушел, и пока дом Грантов не скрылся из вида, то и дело оглядывался, ловя взглядом яркий свет лампы, который горел для него, как маяк Геро для Леандра, [84] готового ради встречи с любимой переплыть пролив.

— Теперь, мои дорогие, я должна рассказать вам кое-что интересное. Поэтому слушайте и не перебивайте, а потом уж я накормлю вас обедом, — обратилась Молли к девяти своим кошкам, когда они вошли следом за своей хозяйкой в сарай, жадно поглядывая на миску с молоком в одной руке девочки и тарелку с объедками в другой. В преддверии близкой трапезы глаза кошек горели, хвосты трепетали, но Молли приучила их вести себя вежливо, и, когда, поставив еду на высокую полку, она уселась в большую корзину, те с покорностью приготовились ее слушать. Пятеро котят по молодости еще проявляли некоторую несдержанность и, запрыгнув к ней на колени, старались шалостями приблизить желанный момент еды, но взрослая часть компании держалась с безукоризненным тактом.

К старшему поколению принадлежали Бабуся, Тобиас, Обида, Патока и Малышка. Бабуся, старая киска серого окраса, приходилась матерью и бабушкой всем остальным. Тобиас был ее старшим сыном, а младшим — Обида, получивший свое имя по причине утраты на заре жизни хвоста, утраты, которая самым пагубным образом сказалась на состоянии его духа и отравила ему молодые годы. Патока, светло-рыжая кошка, произвела на свет нынешний выводок из четырех котят, а ее сестра Малышка, несмотря на свой совсем юный возраст, отличалась не по возрасту спокойным, ровным нравом. Стан малышей, обожаемых Бабусей, представляли застенчивая черно-белая Мисс Маффет, [85] названная так из-за того, что безумно боялась пауков, Красотка, хорошенькая кошечка мальтийской породы, с умильной мордочкой и ярко-розовым носиком, презабавный Растрепа, чья шерстка вобрала в себя, кажется, все цвета из тех, что встречаются в окрасе у кошек, и Проказник, которого мисс Бат считала мучением своей жизни, а Молли, наоборот, обожала. Сейчас он сидел у нее на плече, то самым нахальным образом заглядывая ей в лицо, то легонько покусывая за ухо, в то время как остальные либо лежали у нее на коленях, либо прогуливались взад-вперед по борту корзины.

— Друзья! — начала торжественно Молли. — Случилось нечто необыкновенное и замечательное. Мисс Бат убирает дом. — Здесь она сделала паузу и, откинувшись назад, внимательно оглядела кошачье семейство. Она ведь не сомневалась, что они абсолютно все понимают, и теперь с интересом следила за их реакцией на ее сенсационное сообщение.

Тобиас вытаращил глаза, всем своим видом показывая, что услышанное решительно не укладывается у него в голове. Патока стучала хвостом по полу, будто бы выбивая пыль из ковра. Бабуся принялась громко и одобрительно мурлыкать, а легкомысленные котята, похоже, и вовсе пропустили важную информацию мимо ушей, оно и понятно: по младости лет эти милые лапочки просто еще не успели узнать, что такое уборка.

— Не сомневалась, Бабуся, что ты одобришь это событие, — продолжила Молли. — Ты ведь приличная кошка и знаешь, как важен порядок в доме, — почесала она за ушком умную киску, отчего та замурлыкала еще громче и принялась заговорщицки ей подмигивать то правым, то левым глазом. — Ну да, мы с тобой это прекрасно знаем, но почему мисс Бат вдруг занялась уборкой? Я ей ни слова не говорила. И вообще, давно уже перестала жаловаться на беспорядок и грязь. Какой смысл? Ведь одной мне не справиться, а на нее нечего и рассчитывать. Вот я и стала заботиться о себе и Бу, а мисс Бат предоставила оставаться неряхой, если ей это по вкусу.

Тут Проказник прервал ее речь, положив ей лапку на губы. Вероятно, заметив, что они двигаются, он вознамерился поиграть с ними, как с бумажкой на ниточке, но со стороны могло показаться, будто он закрывает девочке рот.

— Ты прав, — спохватилась Молли. — Обзываться нехорошо, но что же мне делать, если она не позволяет мне прибираться?

Проказник, привлеченный движением ее ярко-голубых глаз, дотронулся подушечкой лапы до века девочки.

— Имеешь в виду, что я должна просто закрыть на это глаза? Но это так трудно, ведь я изо всех сил стараюсь, чтобы у нас стало лучше, а результатов почти никаких.

Проказник, опираясь задними лапами на ее плечо, принялся передними расчесывать ее волосы и проявил такую активность, что она была вынуждена стянуть его вниз.

— Ах ты, мой маленький умница! — смеясь, обняла она юного безобразника. — Решил напомнить, что у меня растрепаны волосы? Знаешь, я совершенно не удивлена, потому что носилась по всему саду за Бу. Нужно было помыть его перед школой, а он от меня убежал. Тут-то я и увидела, как мисс Бат выкидывает из окна гостиной ковер; я была так поражена, что и поспешила рассказать вам. Ну и как, по-вашему, что бы это значило?

Кошки молча моргали. И только Тобиас, подойдя к полке, на которой стояла еда, и выразительно на нее поглядев, громко мяукнул, словно бы отвечая хозяйке: «Сперва обед, а потом уж дальнейшее обсуждение».

— Согласна. Только не накидывайтесь все сразу, — предупредила она, снимая с полки миску с молоком.

Котята первыми засунули в миску свои головы и принялись лакать из нее с такой скоростью, будто затеяли соревнование, кто быстрее съест все до дна. Взрослые же кошки, не в пример юнцам, ели медленно и с достоинством, наслаждаясь едой, которую Молли разложила для них на равные кучки. А хозяйка их снова уселась в корзину, где продолжила размышлять о столь заинтересовавшем ее событии. Что сподвигло пожилую домоправительницу на генеральную уборку? Пример соседей, которые регулярно мыли и чистили свои жилища, тщательно выбивая ковры во дворах, ее никогда не вдохновлял, и не было ни единой причины, чтобы сейчас в этом плане что-либо изменилось. Из года в год с наступлением весны она лишь вяло протирала несколько слишком уж загрязнившихся окон да нанимала работника вычистить двор от мусора, остававшегося там после того, как стаивал снег. Вот и все. Так почему же теперь… Нет, Молли решительно не понимала. А на самом-то деле стимулом для пожилой леди стали как собственные усилия девочки, которые мало-помалу подтачивали равнодушие и апатию домоправительницы, так и внезапно подслушанный ею разговор на улице.

Возвращаясь недавно вечером с молитвенного собрания, мисс Бат брела в густых сумерках позади двух весьма престарелых леди, вовсю сплетничавших на ходу. Со слухом, в силу преклонных лет, дело у них обстояло неважно, разговор велся громко, и мисс Бат отчетливо слышала каждое его слово.

— Помыслы у сестры Доуз превосходные, но годы, конечно, берут свое, и за детьми ей следить тяжеловато. Видимо, болезни дают о себе знать: мигрени, ревматизм… А ведь на ней весь дом и готовка. Одно время она детей совсем запустила. Но сейчас, видимо, спохватилась. Погляди, как они у нее хорошо стали выглядеть, — сказала одна из старушек.

— Особенно Молли, — подхватила вторая. — Умненькой-то она всегда была, но такой неряшливой. А тут пришла к моим девочкам и сразу же принялась шить рубашку для братика. Ты бы видела, как аккуратно она это делала. — Старая леди явно осталась впечатлена изменениями к лучшему, произошедшими с безалаберной Молли Лу.

— Конечно, большое влияние на нее оказывает и миссис Мино, и миссис Грант, — заметила первая. — Девочки быстро заражаются аккуратностью. Глядишь, и маленькая дикарка вырастает в элегантную женщину.

— Не умаляй заслуг мисс Доуз, дорогая. Говорю же, последнее время она стала славно приглядывать за детьми, — убежденно произнесла вторая. — Очень надеюсь, что мистер Бемис по достоинству оценит ее усилия. Полагаю, ему следовало бы назначить ей хорошее содержание, когда она решит оставить работу. Он ведь может себе это позволить.

— Не сомневаюсь, он так и сделает, — откликнулась первая. — Человек-то он щедрый, просто ужасно ненаблюдательный. Иначе уже давно бы заметил, как трудно ей управляться с детьми и домом, особенно в последнее время. Признаться, я даже лично хотела поговорить с мисс Доуз, когда дети Бемиса стали так жутко выглядеть, но опасалась, что выскажусь слишком прямо и она на меня обидится.

«Ну, сейчас ты, положим, достаточно прямо высказалась, и я благодарна тебе, хотя ты никогда не узнаешь об этом», — остановившись возле калитки и провожая взглядом двух удалявшихся старых леди, отметила про себя мисс Бат.

Будучи совсем неплохим человеком, мисс Бат просто нуждалась, подобно многим из нас, чтобы время от времени ей напоминали о ее долге. Именно это и произошло в тот вечер и явно пошло домоправительнице на пользу, потому что она не выносила, когда ее осыпали похвалами, в то время как она их не заслуживала. На самом-то деле вся ее забота о детях заключалась в том, что, как только Молли сдалась и перестала вмешиваться «в ее дела», под которыми мисс Бат подразумевала ведение дома, она с радостью предоставила девочке возможность самой обихаживать и себя, и брата. Молли теперь по собственному усмотрению мыла Бу, чинила ему одежду, расчесывала непослушные волосы. Большей частью ей приходилось действовать самостоятельно, не рассчитывая на помощь со стороны мисс Бат; в трудных же случаях она бегала за советом к миссис Пэк, за утешением — к Мэри, а за духовной поддержкой, которая так часто нам требуется в сложных делах, — к миссис Мино. Но не таким человеком была мисс Бат, чтобы спокойно слушать, как ей приписывают чужие заслуги. «Раз уж получен аванс, необходимо хотя бы частично его отработать», — решила она.

«Предлагать свою помощь Молли уже поздновато, — шествуя от калитки к дому, продолжила размышления совестливая пожилая леди. — Она сама научилась неплохо справляться с мальчишкой. Но если весь этот дом не засияет после весенней уборки так, что начнет слепить от блеска, я буду не я», — твердо сказала себе Батшеба Доуз, убирая в шкаф свой парадный капор. Этот поистине революционный план родился в голове обленившейся домоправительницы не только из-за нечистой совести. Уж кто-кто, а она хорошо знала, уж получше, чем две старые сплетницы, о щедрости мистера Бемиса.

На следующее же утро шкафы, годами стоявшие неразобранными, к великому ужасу поселившихся там мышей, были категорически выпотрошены, пыльные ковры полетели из окон во двор, и началась грандиозная уборка, став свидетельницей которой Молли и кинулась к своим кошкам поделиться с ними ошеломительной новостью.

— Нет, я все-таки не понимаю… — тихо проговорила девочка, следя за тем, как едят ее усатые друзья. — Не стану пока ничего говорить мисс Бат. Она ведь тоже не замечает, когда я что-то делаю. Вот и подожду, пока она не завершит то, что начала, а уж потом восхищусь чем смогу. Всегда приятно, когда после твоих стараний тебя хвалят.

Сама Молли похвалы пока получала нечасто. Ей предстояло многое изменить, но, несмотря на затраченные усилия, не все удавалось. В первую очередь ее ошибки сказывались на бедняге Бу. Когда он однажды, скатываясь по ступеням редкостно соблазнительной, на его взгляд, для такого занятия лестницы, порвал свои коричневые штанишки, сестра залатала образовавшуюся дырку тканью серого цвета. Поскольку при носке сам он заплатки не видел, то и значения ей не придал, однако ребята в школе подняли его на смех, и возвратился домой он крайне подавленным. Тогда Молли решила сшить ему из своего старого платья новые брючки, однако ошиблась и выкроила обе штанины на одну ногу. В тщетной надежде хоть как-нибудь скрыть оплошность, она нашила на штанины множество ярких пуговиц, но положения это, естественно, не спасло. Отправившись на уроки в брюках, которые пузырились сзади, а спереди пестрели пуговицами, Бу вернулся из школы до предела мрачный и весь в грязи. Виной тому стали два злобных мальчика, которые, объяснив ему, что носить подобные брюки — оскорбление для всего человечества, они как бы случайно толкнули его в глубокую лужу. Тут Молли собралась с духом и решительно заявила вечно занятому отцу, что ему совершенно необходимо серьезно заняться одеждой Бу, иначе его вконец замучают одноклассники. Только после этого мистер Бемис наконец заметил, какие на сынишке штаны, от души посмеялся и немедленно приобрел для него костюмчик, который никого не оставил равнодушным, а Бу расхаживал в нем гордый, как маленький павлин.

Первый успех в деле экипировки Бу вдохновил Молли на новые подвиги. Она обзавелась выкройками для рубашек, успешно сшила ему одну за другой несколько штук, но тут Молли поджидало очередное досадное открытие: собственная ее одежда оказалась в очень плохом состоянии. Настолько плохом, что она просто не знала, что станет носить нынешним летом.

«Эх, вот если бы папа позволил мне пойти в магазин вместе с Мэри и ее мамой! Мэри умеет красиво одеваться и сможет посоветовать одежду, которая бы мне шла. Сама-то я выбирать не умею. Надеюсь, папа согласится на это, а не пошлет, как раньше, за покупками для меня мисс Бат. Она вечно одевает меня, как какую-нибудь старушку», — думала Молли, сидя в корзине и с неприязнью поглядывая на свое поношенное платье цвета табака, в то время как Мисс Маффет играла темно-лиловым бантом на ее длинной косе.

Молли только недавно начала понимать, насколько важную роль в одежде играют правильно подобранные цвета и почему Мэри всегда старалась к серому платью надеть голубой поясок, а к коричневому — розовый и неизменно следила, чтобы ее перчатки по тону соответствовали ленточкам на капоре. Кроме того, она никогда не носила медальон поверх платья, чуралась ярких, кричащих цветов бантов и вычурных шляпок, и уж тем более на ней было немыслимо увидеть грязные кружевные манжеты или юбку с обтрепавшейся тесьмой. Одежда Мэри выглядела предельно просто, аккуратно и скромно и самым выгодным образом подчеркивала природную утонченность и привлекательность своей хозяйки. Словом, Мэри вполне овладела искусством, которое в идеале нужно постичь всем девочкам в тот момент, когда они начинают всерьез задумываться о своем внешнем виде, и отлично знала, что истинная красота кроется в простоте и опрятности и что хорошие привычки и притягательные манеры важнее, чем дорогая одежда, а доброта превыше любой элегантности.

В эти размышления Молли погрузилась после того, как отвела душу шумной возней со своими кошками, которые, пообедав, впали в неописуемое веселье, и даже серебристая Бабуся не возражала, когда котята использовали ее почтенную спину для игры в чехарду. Покинув сарай и своих питомцев, девочка твердо решила не пришивать желтых ленточек к летней шляпке, если ей удастся раздобыть розовый муслин на платье, как она планировала раньше, а вместо этого закончить начатую рубашку для Бу, прежде чем отправиться в магазин с Мэри и ее мамой.

Тем вечером лил сильный дождь. Мистер Бемис мучился от головной боли. После чая, прикрыв лицо шелковым носовым платком, он вытянулся на кушетке, чтобы слегка вздремнуть. Ему удалось немного поспать, а пробудившись, он какое-то время лежал и прислушивался к шуму дождя и еще к какому-то звуку, который успокаивал его еще больше. Отвернув уголок платка, чтобы узнать, в чем дело, он увидел сидевшую у огня Молли, которая держала на коленях малыша Бу. Раскачиваясь из стороны в сторону, девочка с материнской нежностью тихонько напевала братику колыбельную, согревая его маленькие голые ножки. После случая с крупом Молли теперь каждый раз тщательно высушивала носки и ботинки Бу, прежде чем уложить того спать. Мальчик полулежал у сестры на коленях, повернув к ней круглое личико, и гладил ее щеку, сонно моргая при этом голубыми глазками. Прелестное это зрелище сильно растрогало мистера Бемиса, и, улучив свободную минутку, он продолжал украдкой наблюдать из-под платка за сыном и дочерью, неожиданно для себя осознав, что рано или поздно случается со всеми родителями, как сильно повзрослели его дети.

«Молли становится девушкой. Как же она похожа на свою мать, — подумал мистер Бемис, вытирая глаз, которым подглядывал из-под платка: он был очень привязан к своей жене, которая умерла, произведя на свет малыша Бу. — Грустная потеря для них, бедняжек, но мисс Бат, похоже, неплохо с ними управляется. Молли стала меняться в лучшую сторону. И мальчик неплохо выглядит. Она все-таки добрая душа». И мистер Бемис засомневался, не поторопился ли он с решением нанять новую домоправительницу, которое почти уже принял, сочтя подгоревшие стейки, водянистый кофе и обтрепанные манжеты на своих рубашках верными признаками того, что мисс Бат перестала быть полезной на вверенном ей посту.

Молли пела колыбельную, под которую когда-то сама засыпала у мамы на руках. И отец молча слушал ее до тех пор, пока окончательно сомлевшего Бу не унесли в постель. Вернувшись, Молли села за работу, полагая, что отец продолжает спать. Манжеты ее старенького платьица, потрепанность которого скрывал белый крахмальный фартук, сияли чистотой; на горловине платья и в волосах девочки, заплетенных в косу, красовались алые банты. Сидя рядом с корзинкой, наполненной каким-то уже завершенным шитьем, катушками с нитками разных цветов и сиявшими под лампой новыми ножницами, Молли походила на маленькую рачительную хозяйку за работой. Было очаровательно наблюдать за тем, как сверкала у нее в руках сновавшая вверх и вниз иголка, как морщился от напряжения лоб девочки, когда она проверяла, ровно ли легли на ткани стежки, а затем — как на лице у нее начинала играть удовлетворенная улыбка, когда ей становилось очевидно: петля на рубашке вышла хорошо. Отец уже совершенно проснулся и, глядя на Молли, подумал: «Старая Бат и впрямь хорошо поработала. Как только ей удалось превратить этого сорванца в такую милую девочку?!» — а затем, убрав с лица платок и зевнув, осведомился у дочери:

— Чем ты занята, Молли?

— Дошиваю рубашку для Бу, сэр. Три уже готовы, — указала Молли на свертки в корзине. — Это четвертая, — с гордостью подняла она вверх почти доделанную работу.

— Шитьем, значит, увлеклась? — усмехнулся отец, разглядывая маленькую рубашечку, так напоминавшую ему самого Бу. — Мне казалось, что нас всех обшивает мисс Бат.

— Только вас, сэр, — внесла ясность девушка. — А для себя и для Бу шью я. По крайней мере, учусь это делать. Миссис Пэк говорит, что в последнее время у меня начало хорошо получаться. — И, продев нитку в иголку, Молли ловким движением завязала на ее конце маленький узелок.

— Ну, полагаю, самое время тебе поучиться, — одобрительно произнес отец. — Ты уже почти совсем взрослая, а женщинам нужно уметь шить и штопать одежду. Я бы не возражал, если бы ты иногда и мои вещи брала в починку, а то у мисс Бат глаза стали явно не те, — скорбно уставился мистер Бемис на свои обтрепанные манжеты.

— С удовольствием. Думаю, у меня получится. Перчатки штопать я уже и сейчас умею. Мэри меня научила. Так что давай начнем с них, если у тебя какие-нибудь порвались, — обрадовалась Молли возможности сделать что-нибудь для своего отца, а еще больше тому, что он обратился к ней с просьбой.

— Ну, тогда вот тебе для начала, — кинул он ей тут же пару печаток, все пальцы на которых были порваны.

Молли, взглянув на количество дырок, вздохнула, подобрала нитку нужного цвета и принялась за работу, надеясь, что сможет в достаточной мере продемонстрировать отцу свое мастерство.

— Чему ты улыбаешься? — с возрастающим интересом приглядываясь к дочери, спросил мистер Бемис.

— Подумала о моей летней одежде. Мне срочно нужна новая. И я хочу, если ты, конечно, не против, пойти вместе с Мэри и миссис Грант в магазин, чтобы самой научиться ее покупать.

— Но я полагал, этим занимается мисс Бат.

— Так и есть, но она покупает некрасивые, дешевые вещи, которые мне совершенно не нравятся, а я, как мне кажется, уже достаточно выросла, для того чтобы выбирать одежду самой. Мэри давно уже это делает, а она ведь всего на несколько месяцев старше меня.

— А, кстати, сколько же тебе сейчас лет, дитя? — озадаченно посмотрел на нее родитель.

— В августе будет пятнадцать, — ответила Молли, явно гордясь своим возрастом.

— Как же быстро бежит время! — ошарашенно пробормотал мистер Бемис. — Ну, если в моем доме теперь живет юная леди, я бы хотел, чтобы она одевалась красиво. Вот только это не обидит мисс Бат?

Глаза Молли сверкнули, однако, сдержавшись, она лишь легонько пожала плечами и ответила:

— Да ей все равно, последнее время она не особенно утруждала себя заботой обо мне.

— Что значит «не особенно утруждала»? Но если не она, то кто? — недоумевал отец семейства, судя по взметнувшимся вверх бровям ошеломленный новым открытием даже больше, чем возрастом дочери.

— Мисс Бат заботится о тебе. О Бу и обо мне забочусь я сама. А уж о доме — как получится, — внесла наконец полную определенность Молли.

— То-то я сегодня чуть шею себе не сломал, неожиданно наткнувшись в холле на диван из гостиной. Ты, случайно, не знаешь, каким образом он туда попал?

Молли засмеялась:

— Это мисс Бат затеяла уборку в доме. Но разве она ее затеяла не по твоему поручению? — озвучила Молли последнее возможное объяснение загадочной активности мисс Бат.

— Я? — протянул отец. — Я ей ничего не говорил. Терпеть не могу всего, что связано с уборкой, так что точно никому ничего не поручал. Она что же, весь дом собралась перевернуть вверх дном? — Он даже поежился от подобной перспективы.

— Вообще-то, давно пора, — снова хохотнула Молли. — Генеральной уборки у нас сто лет не делали. В доме жуткая грязь.

— Ах вот, значит, почему, когда я уронил вчера на пол пальто, оно оказалось все в пыли, — только сейчас сообразил мистер Бемис.

— Знаешь, мне даже стыдно, когда к нам кто-то заходит и видит всю эту пыль, грязные старые ковры на полу и немытые окна, — призналась Молли, которая, как и отец, тоже стала все это замечать совсем недавно.

— Ну а сама ты разве не можешь подмести пыль? Чересчур много времени отнимают игры и чтение? — хмуро взглянул на нее отец.

— Папа, я пробовала, но мисс Бат это не понравилось. Да мне одной и не справиться с уборкой во всем доме. Зато если бы кто-то навел здесь хоть раз настоящий порядок, я бы потом смогла его поддерживать. Мне ведь действительно хочется быть аккуратной. И я очень быстро учусь.

— Да, да, да, — покивал отец. — Кто-то должен срочно всем этим заняться, если все так, как ты говоришь. Эх, а я-то все думал, как нам повезло с мисс Бат. Мне казалось, это ее заслуга, что из завзятого сорванца ты превратилась в милую опрятную девочку. Хотел даже сделать ей подарок. А на деле, выходит, благодарить следует не ее, а тебя саму. Для меня это очень приятный сюрприз, но…

— Пожалуйста, папа, сделай ей все же подарок, — попросила Молли. — Знаешь, если бы она была другой, может, и я бы не научилась тому, что сейчас умею. Это пока не много, но я очень стараюсь, и кое-что у меня уже получается, — сказала, не отрываясь от шитья, девочка, чьи щеки раскраснелись от удовольствия, ведь впервые после стольких неудач и совсем немногих побед ее похвалили.

— Что ж, дорогая, наверное, ты права. Подожду, пока она завершит свой генеральный ужас, и, если после него мы останемся живы, подумаю, чем ее наградить. А ты отправляйся-ка с Мэри и миссис Грант в магазин. Покупай все, что нужно тебе самой и Бу. Счета пусть отправят на мое имя, — сказал мистер Бемис и, полагая, что вопрос решен, начал раскуривать сигару.

— Ой, спасибо, сэр! Это будет чудесно! У Мэри всегда такие красивые вещи. Уверена, что понравлюсь тебе, когда мы подберем для меня новую одежду, — убежденно проговорила она, с сосредоточенным видом расправляя складки фартука.

— Да по-моему, ты и сейчас очень мило выглядишь. Вполне симпатичное платьице, — с одобрением глянул мистер Бемис на дочь, еще больше похорошевшую из-за похвалы отца.

— Нет, папа, оно безобразно. А после того как я проносила его всю зиму, вообще годится только на тряпки. Я уже месяц назад просила у тебя новое. Ты обещал обо всем позаботиться, но забыл, и пришлось мне залатывать его. — С этими словами Молли продемонстрировала отцу заштопанные на локтях рукава.

— Да уж! Завтра же отправляйся в магазин и в порядке компенсации за мою рассеянность купи себе полдюжины новых хлопковых и муслиновых платьев. Будешь в них порхать и веселиться, как бабочка, — ответил с улыбкой на укор дочери мистер Бемис, до глубины души растроганный продемонстрированными заплатками.

— У меня появится сразу много новых красивых платьев! И теперь я буду одета не хуже других девочек! О, как это здорово! — захлопала Молли в ладоши, не выпуская из рук перчаток отца. — Мисс Бат постоянно твердит про экономию, а у самой вкус, как… — Она хотела сказать: «Как у кошки», но вовремя спохватилась и, не желая обидеть своих любимцев, вместо этого выпалила: — Как у гусеницы!

— Думаю, я могу позволить себе одевать свою девочку не хуже, чем Гранты одевают свою, — сказал мистер Бемис. — Купи себе, кроме платьев, пальто и шляпку, дитя, и любые другие мелочи, какие захочешь. Не по душе мне тип экономии, которого придерживается мисс Бат. — И он снова уныло посмотрел на свои манжеты, выглядевшие немногим лучше заплаток на рукавах платья его дочери.

«Похоже, у меня окажется слишком много одежды, так что я не буду знать, что с ней делать. И это после того, как я ходила такой замарашкой», — подумала Молли, смело берясь за починку самой разорванной из перчаток отца, в то время как последний, попыхивая сигарой, окончательно осознал, что последние несколько лет определенно кое-что упускал из виду, чего не должен был упускать.

С этой мыслью мистер Бемис направился к своему письменному столу. Дочери показалось, что он вот-вот погрузится в дела, но нет. Выдвинув ящик, мистер Бемис извлек из него не бумаги, а связку ключей, на которые кинул тот же исполненный нежности взгляд, каким смотрел на висевший у него в комнате портрет темноглазой женщины. Дела поглощали все его силы и почти все внимание, однако в сердце его неизменно оставался уголок нежности к детям и покойной жене. После сегодняшнего разговора с дочерью к нежности добавилась еще и гордость за нее. Изо всех сил Молли старалась заменить брату мать, а дому вернуть тепло и уют, которые покинули его после ее кончины. И мистер Бемис не сомневался, что у Молли это получится.

— Подойди-ка ко мне, дорогая, — сказал он ей. — У меня кое-что для тебя есть.

И когда девочка подошла, он вложил ей в ладонь ключи.

— Это ключи от комнаты с вещами твоей мамы, — продолжил он, по-прежнему держа дочь за руку. — Я уже давно принял решение передать их тебе, когда ты станешь постарше. И вот этот момент настал. Уверен, что лучшего применения для них и не придумаешь. Надеюсь, ты будешь рада им больше, чем любому другому подарку. Ты ведь так на нее похожа, славная моя доченька, — дрогнувшим голосом произнес он.

Молли крепко обхватила его за шею:

— Спасибо, папа. Для меня нет ничего дороже этого во всем свете.

Он крепко поцеловал ее в щеку, а затем, пытаясь скрыть собственное волнение, вновь полез в ящик стола и, на сей раз достав из него какие-то деловые бумаги, глухо проговорил:

— Уже поздно, дитя, иди спать. А мне тут надо заняться кое-какими письмами. Доброй ночи.

Молли, поняв его состояние, тихо выскользнула из комнаты. Дар отца казался ей бесценным. Как давно ей хотелось войти в комнату, где было тщательно собрано все, что хранило память о маме, но куда, по воле мистера Бемиса, нельзя было входить никому, даже царившей в доме мисс Бат. Так что, медленно раздеваясь перед сном, Молли думала не о новых нарядах, которые вскорости у нее появятся и в которых она будет «порхать и веселиться, как бабочка», а о старых маминых платьях, ждавших ее заботливых и нежных рук. По щеке засыпавшей девочки, положившей связку ключей себе под подушку и заключившей в объятия малыша Бу, скатилось несколько слезинок, но то были слезы счастья, ведь столь значимую для себя награду она получила именно благодаря попытке выполнять свои ежедневные обязанности по отношению к сопевшему сейчас рядом с ней братику.

Итак, наши маленькие миссионеры в своих вторых попытках преуспели гораздо больше, чем в первых, и, несмотря на то что все трое были еще очень далеки от того, чтобы стать «идеальными девочками», каждая из них выучила преподанный именно ей урок: сохраняя в минуты несчастья жизнерадостность, можно обрести любовь и верных друзей; бескорыстно помогая другим, помогаешь самой себе; учась видеть красоту в самых простых вещах, делаешь домашнюю жизнь более счастливой и приятной.

Весна в тот год наступила поздно, но Джилл она тем не менее казалась самой прекрасной из всех, которые она видела раньше, поскольку в ее маленьком сердечке поселилась и окрепла надежда на выздоровление, отчего весь мир снова преобразился в ее глазах, став поистине великолепным. Благодаря корсету девочка каждый день могла понемногу сидеть на постели, а когда воздух достаточно прогревался, Джилл хорошенько укутывали и помогали ей перебраться к открытому окну, которое выходило в сад, где из земли уже храбро вылезали золотые крокусы и приветственно кивали своими головками нежные подснежники, словно бы призывая: «Выходи играть с нами, сестричка! Погляди, какой чудесный весенний день!»

«Если б я только могла, — любуясь ими, думала Джилл, подставляя лицо теплому ветерку, от которого ее бледные щеки немедленно розовели. — И все-таки мне гораздо лучше, чем им, — продолжала размышлять девочка, имея в виду подснежники. — Они-то на долгие холодные месяцы были заперты совсем не в таком уютном месте, как я. Нет, не стану расстраиваться, что не могу пока выйти в сад. Лучше подумаю о том, как в июле отправлюсь на побережье. Помечтаю об этом немножко, а потом примусь за работу».

Работой она сейчас называла изготовление майских корзин. В Хармони-Виллидж существовал обычай, очень полюбившийся детям разных возрастов, — накануне первого мая вешать на двери друзей корзины с цветами. Джилл и ее подруги взялись изготовить подходившие для этого случая корзины, а мальчики — собрать цветы для их заполнения. Поскольку времени у Джилл было больше, чем у других девочек, к нужному сроку она успела сделать множество красивых корзинок самых разнообразных форм и размеров. Задача, стоявшая перед мальчиками, оказалась сложнее. Цветов к концу апреля выросло еще совсем мало: в основном из земли пробились выносливые одуванчики да редкие кустики камнеломки. Фиалки ожидали по-настоящему теплого солнца. Водосборы отказывались танцевать под суровым восточным ветром. Папоротники еще не сбросили свои коричневые фланелевые пиджачки. Маленькая печеночница и многие другие весенние красавицы и красавцы прятались в лесу и пока решительно не желали выходить из укрытия навстречу давно уже ожидавшим их людям. Птицы были сговорчивей и, несмотря на холод, явились в срок. Сойки кричали в садах. Малиновки, задирая хвосты и головы, деловито рыскали в поисках жилья. Лиловые зяблики в красных шапочках от души пировали еловыми почками. Овсянки весело чирикали на виноградных шпалерах. Они и зимой оставались верны здешним местам: не улетали в теплые страны, а стойко ждали весны, отогреваясь под застрехами крыш, а в лютые холода прижимая серые грудки к южной, защищенной от ветра стороне домов или прячась под вечнозелеными ветвями хвойных деревьев.

— Эта ель похожа на птичью гостиницу, — весьма метко отметила однажды Джилл, разглядывая большое дерево, росшее возле окна Птичьей комнаты, концы ветвей которого по весне стали нежно-салатового цвета. — Птицы сюда и есть прилетают, и спать, и любой из них здесь находится место. Ель остается зеленой круглый год. Ей нипочем даже лютые осенние и зимние ветра. А от снега она становится только красивее.

— Давай назовем эту гостиницу «У остролиста». Видишь, в качестве вывески перед ней растет мой куст остролиста? Можешь занять должность хозяйки гостиницы и подкармливать своих пернатых постояльцев, пока для них не закончатся тяжелые времена, — предложила миссис Мино девочке, глядя, с какой радостью та наблюдает из окна за всем, от чего была отрезана долгих четыре месяца.

Джилл понравилась предложенная ей игра, и она стала рассыпать по подоконнику корм для овсянок, которые вскоре начали клевать его чуть ли не из рук девочки, бросала зерно прекрасным сойкам, бойким малиновкам и голубям, слетавшимся к угощению на переливающихся под солнцем крыльях. Часто из окна вылетали морковь и листья салата, предназначенные не пернатым, а серому кролику породы мардер [86] — последнему, оставшемуся из полудюжины кроличьего семейства, которое завел себе некоторое время назад Джек. Милые эти животные устроили своему хозяину веселенькую жизнь. Практически с самого первого дня они показали, что отнюдь не намерены оставаться в специально построенном для них домике, а предпочитают привольную жизнь, и, после того как изрыли норами все пространство сада семейства Мино, переместились на территорию соседей, планомерно истребляя там растения и не давая себя изловить. Кончилось тем, что, к величайшему огорчению Джека, они вообще куда-то исчезли. Все, кроме вот этого одного. Наладив дружеские контакты с кошками и курами, которые стали щедро делиться с ним своей едой, серый кролик успешно перезимовал на улице. Энергия била из него через край. Порой он вдруг принимался носиться как оголтелый по саду, похоже празднуя таким образом успех очередной своей браконьерской вылазки. Но особенная жизнерадостность его охватывала с появлением луны, при свете которой он выделывал такие головокружительные кульбиты, что только пятки сверкали.

Симпатичные пансионеры доставляли Джилл огромное удовольствие, а те, в свою очередь, очень скоро полюбили гостиницу «У остролиста», похоже воспринимая ее хозяйку как родственное себе существо, в силу каких-то несчастных обстоятельств попавшее в клетку. Сырыми или слишком холодными днями, когда окно Птичьей комнаты оставалось закрытым, голуби стучались в стекло, овсянки гроздьями облепляли оконный откос, сойки пронзительными голосами возмущались, не слыша призывного звона обеденного колокольчика, а малиновки усаживались на ветвях росшего рядом с домом дерева в ожидании того момента, когда створки стеклянной темницы снова откроются и их дорогая подруга выдаст им что-нибудь вкусное.

Так как первое мая приходилось на воскресенье, праздник должен был состояться в субботу. Погода стояла ясная и солнечная, хотя еще недостаточно теплая для пикников и муслиновых платьев. Утро мальчики решили посвятить игре в мяч, а за цветами отправиться днем, пока девочки доплетают последние корзины. К вечеру всей компании предстояло собраться у Мино, наполнить корзины цветами и приступить к заключительной и самой веселой части ритуала — тайной доставке корзин к домам тех, кому они предназначены. Каждую нужно было тихонько повесить на ручку входной двери, затем позвонить в колокольчик и немедленно убежать.

— Мама, помоги мне, пожалуйста, — сказала Джилл, поглядев на западное окно Птичьей комнаты, где росли ее гиацинты. — Пора приниматься за украшение моих корзин. Солнце уже почти ушло, так что самое время срезать цветы, пока совсем не стемнело.

Она с трудом поднялась с дивана и, опираясь на крепкую материнскую руку, осторожно и медленно прошла с полдюжины шагов к цели своего краткого путешествия. У кого-то, наверное, сердце сжалось бы от жалости при виде этой еще недавно такой подвижной девочки, которая теперь словно заново училась ходить. Но сама Джилл была счастлива. Ведь она начала выздоравливать. И если сторонний наблюдатель, сочувственно покачивая головой, мог сказать: «Да она едва ходит», то сама Джилл и все, окружающие ее, с радостью констатировали: «Она уже ходит!»

Очутившись возле окна, девочка взмахом руки поприветствовала серого кролика. Тот при ее появлении несколько раз высоко подпрыгнул. Уходящее солнце оторочило золотой каемкой светлые облачка на небе. Отсвет его прощальных лучей ложился мягкими бликами на лицо и руки Джилл, срезавшей заботливо выращенные маргаритки, примулы и гиацинты, чтобы наполнить ими самую изящную из своих корзинок.

— Для кого это? — поинтересовалась мама; стоя позади дочери, она легонько поддерживала ее со спины, а та ловкими движениями рук срезала распустившиеся цветы.

— Конечно же для миссис Мино, — ответила девочка. — Ты же знаешь, как я люблю этот свой сад на окне. Ни для кого другого в мире, кроме нее, я не пожертвовала бы им.

— А мне казалось, что ты для мистера Джека стараешься, — сказала миссис Пэк, искренне полагая, что в этот нелегкий пока для себя поход Джилл отправилась именно с этой целью.

— Для него у меня будет другая корзинка, но самые лучшие цветы непременно должна получить миссис Мино. Корзину на дверь повесит за меня Джек. Он мне обещал. А она поймет, от кого посылка, едва увидит вот это. — Джилл продемонстрировала маме огромный бледно-розовый гиацинт, которым совсем недавно любовалась миссис Мино.

— И впрямь красавец, — кивнула миссис Пэк. — И ты, конечно, права, что даришь его именно ей. А теперь давай-ка, моя дорогая, пойдем назад. Ты и так уже чересчур много времени провела на ногах. — И мама решительно водворила дочь на диван, положив таким образом конец ее краткой праздничной экспедиции. — Отдыхай, сейчас принесу тебе миску с водой. Положишь в нее цветы, чтобы оставались свежими, пока не украсишь ими корзину.

— Как здорово, мама, что я уже сижу и даже чуть-чуть хожу, а скоро вообще поеду на море, а ведь еще совсем недавно я даже мечтать об этом не могла, — добавила она, отныне исполненная надежды и веры в то, что ее плену придет конец всего через несколько месяцев, а не через четырнадцать лет.

— Да, доченька, ты идешь на поправку. Хвала Небесам! Я так долго опасалась самого худшего.

Склонившись над дочерью, она крепко поцеловала ее, та, обхватив мать за шею, ответила тем же. И они на какое-то время застыли, обнявшись, щека к щеке. Переживая целую гамму радостных чувств и в то же время почти не веря своему счастью. Наконец миссис Пэк торопливо ушла организовывать чай для оголодавших мальчиков, а Джилл, глядя, как комнату постепенно окутывают мягкие весенние сумерки, принялась тихонечко напевать одну из песен, которым ее научила миссис Мино:

В скором времени в Птичьей комнате появились Мэри и Молли, и к корзинкам Джилл, стоявшим на столе, добавились те, что сплели ее подруги.

— Мы готовы, — торжественно объявила мальчикам Молли. — Слово за вами.

— Они мне пока ни единого цветочка не показали. Но, судя по их веселому виду, им, наверное, повезло, — сообщила Джилл, внимательно глядя на Гаса, Фрэнка и Джека, у каждого из которых было в руке по корзине.

— Ну, повезло нам, положим, серединка на половинку, — продемонстрировал Гас какую-то чахлую зелень, едва прикрывавшую дно его корзины.

— Мои успехи чуть лучше. Только, чур, не визжать над тем, что увидите. — И Фрэнк вытряхнул из своей корзинки несколько хвойных веток, полдюжины камнеломок и две худосочные фиалки почти без стеблей.

— Грех, конечно, хвалиться, но, похоже, у меня самый удачный улов, — хихикнул Джек, извлекая на свет перистый пучок морковной ботвы и несколько полуувядших одуванчиков, которые тщетно бодрились в попытке изобразить из себя полноценные цветы.

— Ой, мальчики, это все?

— Что же нам теперь делать?

— У нас есть только несколько домашних цветов, а корзин целая куча. Чем мы теперь их наполним?

Девочек охватило отчаяние. Цветов оказалось катастрофически мало. Вклад Мэри был крайне незначительным, а Молли вообще принесла горсть искусственных. «Просто в качестве дополнения к живым», — смущенно объяснила она.

— Мы-то чем виноваты? Это все поздняя весна. Мы же не можем сделать цветы, если они не выросли, — констатировал со смиренным видом Фрэнк.

— А купить вы их не могли? — спросила Молли, уныло разглядывая свой искусственный вьюнок.

— Ты когда-нибудь видела хоть одного парня, у которого к концу месяца оставались бы хоть какие-нибудь деньги? — возмущенно уставился на нее Гас.

— С девочками, между прочим, та же история, — вздохнула Джилл. — Я почти все свои сбережения потратила на цветную бумагу и ленточки для корзинок. Ну и какой теперь от них толк? Ужасно обидно, — посетовала она, в то время как Мэри принялась уменьшать содержимое своих уже готовых корзин, чтобы хоть чем-то заполнить все еще остававшиеся пустыми.

— Эй, не впадайте в панику! — оказался не в силах держать и дальше девочек в напряжении Фрэнк. — Ну-ка, Джек, успокой их скорее, пока они не начали от отчаяния рыдать и рвать на себе волосы.

— Коробка снаружи. Расскажите им пока, а я быстро сбегаю.

И он торопливо ретировался из комнаты, опасаясь, как бы юные леди не повели себя слишком несдержанно, после того как им откроется истинное положение вещей.

— Давай ты, — с явной охотой уступил эту честь Гасу Фрэнк.

— Ну, мы побродили по окрестностям, но собрать удалось только ту жалкую кучку цветов, которую вы уже видели, — начал Гас. — «Ясное дело, девчонки останутся недовольны», — поняли мы и начали искать выход из ситуации. Тут Джека вдруг осенило, и он заявил, что знает место, где можно раздобыть достаточное количество цветов. Мы кинулись следом за ним и после довольно продолжительной прогулки очутились наконец перед оранжереей Морса. С собой у нас было только четыре пенса, но Морс согласился продать нам цветы в кредит. Вот и все. Неплохо у нашего Джека голова варит, правда?

Тут он и сам возник на пороге с огромной коробкой в руках, которую, поставив на стол, тут же раскрыли. Она оказалась наполненной яркими красивыми цветами. Комнату огласили веселые возгласы девочек. Если проявить разумную экономию и разбавить цветы зеленью, то добытого мальчиками количества их должно было бы хватить для украшения всех корзин.

— Ты самый милый и умный мальчик на свете, Джек, — объявила Джилл, склоняясь над коробкой, в надежде учуять идущий из нее запах цветов, хотя у этих оранжерейных созданий яркость окраски явно превалировала над ароматом.

— Это не совсем так, — скромно отреагировал на ее похвалу Джек. — Сейчас сюда поднимается по лестнице тот, кому суждено затмить мой подвиг величием своего, и он несет с собой нечто, при виде чего ты, Джилл, непременно начнешь вопить от радости.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Эд, державший в руках коробку едва ли не с себя ростом. Могло сложиться впечатление, будто он целый год только и делал, что собирал цветы, готовясь к кануну майских праздников.

— Глазам своим не могу поверить! Это наверняка розыгрыш! — с ноткой ревности в голосе воскликнула Джилл, прижимая к груди собственные цветы.

— Даже смотреть не стану, — фыркнула Молли, по-прежнему пытавшаяся придать симпатичный вид своим искусственным розам.

— А я знаю, что это такое. Ой, как мило! — принюхалась Мэри.

— Ты увидишь первой. Да воздастся тебе по вере твоей! [88]

Эд поднял крышку, и всех семерых ребят прямо-таки сразил доносившийся из коробки дивный аромат. Внутри оказалось множество веток декоративного боярышника, сплошь усеянных мелкими розовыми цветами.

— Как же они прекрасны! — Молли смотрела на боярышник с таким видом, словно вдруг случайно повстречала на улице своих любимых кузенов.

Молли, чувствуя себя посрамленной перед лицом этих восхитительных созданий природы, отложила в сторону свои искусственные гирлянды, с которыми совершенно напрасно провозилась столько времени.

— Дайте же, дайте мне скорее понюхать хотя бы один цветок, — забыв о своем недавнем скепсисе, с мольбой потянулась к коробке Джилл. — Какие же они замечательные! И как они волшебно пахнут лесом!

— Пожалуйста. Здесь всем хватит, — протянул ей самую пышную ветку Эд. — Доставлено прямиком из Плимута, от отцов-пилигримов. [89] Один из наших ребят там живет. Вот я и попросил его привезти мне как можно больше боярышника. И он, молодчина, справился с этим. Так что все эти ветки — вам, делайте с ними все, что хотите.

— Нечего даже пытаться соперничать с Эдом по части добрых дел. Он всегда поспевает с ними в самый нужный момент и любого из нас опередит в этом на целую голову. Надеюсь, у нас хотя бы найдутся для него первоклассные корзинки? — спросил Гас, освежая свой джордж-вашингтонский нос ароматом розовых цветков.

— Ну разумеется, мы о нем не забудем, — заверила Молли, и все рассмеялись, зная, как сильно девушки Хармони-Виллидж обожают Эда. Уж его-то входная дверь нынешней ночью наверняка превратится в огромную цветочную клумбу.

— А теперь нам надо поторопиться и как можно скорее наполнить корзины, — скомандовала Джилл. — Мальчики, разбирайте зелень и передавайте нам те цветы, которые мы попросим. Потом будем решать, какие из корзин кому предназначены, и вы разнесете их по адресам. Право выбрать свои корзины первым предоставляется Эду. Вот эти — наши, — указала она на несколько, которые стояли чуть в стороне от остальных. — А эти, — перевела она взгляд на основной массив, — в полном твоем распоряжении.

Эд выбрал голубую, и Мэри, поняв, что посылка предназначается Мейбл, заполнила ее самым ярким боярышником. Чуть погодя все корзинки уже были разобраны и заполнены. Теперь их требовалось снабдить записками, после чего корзинки могли отправляться по адресатам.

— У нас нет полевых цветов, так давайте напишем стихи про них, — предложила Джилл, обожавшая писать стихотворные послания.

Остальные ребята тоже давно уже поднаторели в искусстве написания стихов на игровых вечеринках, и потому предложение Джилл было незамедлительно принято. Вскоре в Птичьей комнате повисла сосредоточенная тишина, которую нарушал лишь шорох карандашей по бумаге да реплики сочинителей.

— Вот мучение! Не могу подобрать рифму к слову «герань», — простонала Молли, дергая себя за косу, словно за рукоять водяного насоса, — видимо, таким образом она надеялась выкачать из головы нужное слово.

— Черепом стань, — подсказал Фрэнк, бившийся в это время над строками: «Аннет — фиалок цвет».

— Черепом стань? — задумчиво повторила Молли. — А что, очень даже здорово. Мне подходит. Спасибо. — И карандаш ее заскользил по бумаге, а на губах заиграла улыбка.

— Как правильно написать «анемоли»? — чуть погодя задала вопрос Джилл. — Ну, в смысле, такой дикий цветок, — пояснила она, сочиняя послание к своей лучшей корзине и с каждой новой строкой все сильнее убеждаясь: носить любовь и признательность в сердце гораздо легче, чем пытаться выразить их в стихотворной форме.

— Не «анемоли», а «анемоны», пиши правильно, иначе над тобой станут смеяться, — хмуро поправил ее Гас, бившийся над своим посланием, в котором стремился выразить всю пылкость собственных чувств к той, для кого готовил корзину, но сделать это так, чтобы не вышло слюняво.

— Смеяться? Ну нет, — убежденно проговорила Джилл. — Человек, которому я пишу, никогда не смеется над ошибками других людей.

Джек грыз в тоске карандаш, у него вовсе ничего не сочинялось. Эд, наоборот, писал быстро, ни на мгновение не останавливаясь: похоже, стихи уже сложились у него в голове — и теперь ему оставалось лишь зафиксировать их на бумаге. Сидевшая рядом с ним Мэри улыбалась, пока писала дружеские строки, адресованные Ральфу; она беспокоилась, что того обойдут вниманием, а ведь доброту Ральф ценил даже выше, чем красоту.

— Ну а теперь давайте почитаем, что у нас вышло, — предложила Молли, заметив, что все уже отложили карандаши и готовы от души посмеяться как над своими, так и над чужими посланиями.

Мальчики тут же вежливо отказались, быстренько распихав собственные шедевры стихосложения от греха подальше в выбранные ими корзины.

— Давайте тогда я начну. — И, развернув свой листок, Джилл прочла:

— Ужасно мило и трогательно, — похвалила Молли. — У меня вышло совсем по-другому. Вы же знаете: я люблю, чтобы получалось смешно.

— Ну, Молли, если ты и впрямь пошлешь свое стихотворение, Гриф запомнит его на всю жизнь, а не то что до следующего первого мая, — сказала Джилл, после того как хохот мальчиков, единодушно признавших стихи «потрясающими», наконец стих.

— Вот и хорошо, — со смешком ответила ее подруга. — Кроме стихов, я ему приготовила еще один милый сюрпризик. Как только он начнет нюхать боярышник, сразу уколется о булавку. Это ему в ответ за кнопку, которую он засунул мне в резиновый сапог. Не сомневаюсь, он сегодня тоже для меня что-нибудь симпатичное приготовит, вот и хочу упредить удар, — объяснила она, оборачивая венком из искусственных цветов свою корзинку в форме каноэ. [90]

— Теперь твоя очередь, — обратилась к Мэри Джилл, готовясь услышать что-нибудь очень сентиментальное.

— Вообще-то, в основном я писала только для тех, кто получит мои корзинки, — отозвалась она. — Но вот это маленькое стихотворение все же могу прочесть. Оно посвящено Ральфу. Он сказал, что одну из корзин собирается подарить своей бабушке, и это так мило с его стороны… Вот я и решила, что он обязательно должен тоже получить цветы. Ральф ведь всегда так добр к нам. — Все это Мэри проговорила с таким простодушно-невинным выражение лица, что никто из ребят даже и не подумал смеяться над ней.

— Он будет рад и наверняка сразу же поймет, от кого это послание, ведь ни у кого больше нет такой красивой розовой бумаги и такого изящного почерка, как у тебя. Да и корзинка прелестная. — Джилл указала на виртуозно оформленную корзину, выполненную Мэри в форме лилии с цветами внутри.

— Он любит красивые вещи даже больше, чем я, — очень серьезно проговорила она. — А корзинку в форме цветка я сделала потому, что недавно подарила ему одну из своих калл, которой он так восхищался. — При этом воспоминании Мэри не смогла сдержать улыбку.

— Неплохо бы нам повесить несколько корзин на двери домов, где их вовсе не ожидают, — подал идею Эд. — Если не возражаете и готовы пожертвовать на это несколько штук, то сам я их и доставлю. Лично мне нужна только одна корзинка. Дайте мне ее, а остальные пусть отправляются к старой миссис Такер, маленькой ирландской девочке, которая так долго и тяжело болела, хромому Недди и Дэдди Мансону. Воображаю, как они обрадуются и удивятся. Давайте, а?

Остальные немедленно согласились на его уговоры. И несколько бедолаг, проснувшись поутру, решили, что ночью к их нищим домам наведывались не иначе как майские эльфы, ведь им абсолютно не от кого было ожидать красивых корзин с цветами. Ну и конечно же, вся эта ночь была полна веселых возгласов, смеха и неожиданных встреч. Мальчишки застигали друг друга возле дверей нравившейся им девочки; девочки же удивленно взвизгивали, завидя какую-нибудь из своих подруг, тихой сапой кравшуюся к дому мальчика, которому мгновение назад та уже подкинула на крыльцо свой сюрприз. И когда праздник кончился, многие сожалели, что он бывает только раз в году.

Молли вернулась домой очень поздно и тут же выяснила, что хитрюга Гриф все же опередил ее. Возле двери она едва не споткнулась о корзину, с какой обычно ходят на рынок. Внутри ее оказался букет из красной и белокочанной капусты, любимых овощей девочки. Даже мисс Бат весело посмеялась, увидев доставленное Молли послание, а та, в свою очередь, решила в следующий раз «порадовать» Грифа букетом из моркови, свеклы и турнепса.

Мэри, после того как Фрэнк попрощался с ней у калитки, добежала до дома по садовой дорожке и стала нащупывать дверную ручку, когда поняла, что на ней что-то висит. Аккуратно открыв дверь, она увидела на ней множество букетов от ее друзей. Это было восхитительное зрелище. Среди прочих особенно выделялась корзина в форме колчана для стрел, сплетенная из бересты. Запустив руку внутрь, под плотный слой листьев, Мэри нащупала на дне корзины нечто шероховатое и довольно тяжелое.

— Ах! — прошелестел во тьме ее завороженный возглас, едва она разглядела продолговатый предмет.

Это был гипсовый барельеф, в котором изящнейше воплотился ее цветок.

— Какая же красота! Наконец-то у меня есть своя собственная, по-настоящему прекрасная вещь, — быстро взбегая по лестнице к себе в комнату, тихо шептала девочка, мечтая как можно скорее повесить творение Ральфа на обшитую деревянными панелями стену, чтобы еще сильнее подчеркнуть изящный изгиб острых листьев и пышность цветка, которыми она теперь сможет любоваться каждый день.

К барельефу, привязанная на изящной голубой ленточке, прилагалась записка с коротким текстом. При свете лампы Мэри прочла:

«Интересно, что именно он хотел этим сказать?» — размышляла она, вновь и вновь перечитывая не очень понятные строки. Щеки ее постепенно начали розоветь, губы тронула счастливая улыбка. И хотя смысл послания оставался не до конца для нее ясен, тем не менее эти две строки со всей очевидностью давали девочке понять, сколь ценна для Ральфа, ибо дарителем барельефа был именно он, их дружба. Может быть, даже больше, чем Мэри могла об этом мечтать.

«Как удачно, что я о нем вспомнила. Вот он, наверное, удивится, когда обнаружит утром мою корзинку в форме лилии с боярышником внутри», — пронеслось у нее в голове.

И он действительно удивился и начал работать куда смелее и вдохновеннее прежнего. Его грела мысль о том, что, глядя на подаренный им слепок, сделанный с ее любимого цветка, Мэри Грант хоть немножечко думает и о нем, Ральфе.

— Эй, там, на корме! Пора! Поднимайся, лентяй! — крикнул из своей комнаты Фрэнк ранним солнечным утром, когда часы пробили шесть. Скрип кровати и громкий топот босых ног по полу свидетельствовали: сам он уже бодрствует.

— Ладно. Иду, — послышался из соседней комнаты сонный голос Джека.

Он повернулся к краю кровати, словно намеревался спустить ноги на пол, но этим его усилия и завершились. В следующую секунду он уже опять крепко спал. Молодые растущие организмы требуют сна, особенно почему-то у мальчиков, которых так трудно бывает поднять по утрам. Множество матерей расскажут вам об этом.

Фрэнк уже было принялся умываться, когда тишина в комнате брата показалась ему подозрительной. Он заглянул к нему. Джек крепко спал.

— Ну и кто это, интересно, вчера говорил, что, если я разбужу его, он тут же проснется? — усмехнулся Фрэнк.

Подойдя к умывальнику, он смочил водой губку, вернулся с ней к Джеку и с улыбкой сурового, но справедливого палача застыл с ней над спящей жертвой.

Широкие плечи и сильные руки Джека скрывались под одеялом, лицо же во сне выглядело столь по-младенчески умильным, что, окажись сейчас на месте Фрэнка существо женского пола, жестокая экзекуция наверняка была бы заменена какими-нибудь гораздо более мягкими методами. Даже Фрэнк какое-то время стоял в нерешительности. «Я должен это сделать, иначе Джек опоздает на завтрак», — сказал себе юный спартанец [92] и основательно прошелся холодной мокрой губкой по нежно-румяным щекам младшего брата.

— Эй, это нечестно! Оставь меня в покое! — взвыл тот и принялся с такой энергией отбиваться, что губка отлетела в дальний угол комнаты.

— Нечестно? — ретировался на безопасное расстояние Фрэнк. — А по-моему, наоборот. Вчера я пообещал разбудить тебя. Вот я и стараюсь не нарушить своего слова. Ты же любишь, когда люди выполняют обещания, — засмеялся он.

— Я просил просто разбудить меня, а холодной воды на лицо не заказывал, — открыв один глаз и широко зевнув, проговорил обиженно Джек. — Убирайся вместе со своей губкой. Все. Я уже проснулся.

— Только учти: если снова заснешь, у меня на вооружении есть еще один славный способ для вытаскивания младших братьев из кровати, который понравится тебе даже меньше, чем губка. — И Фрэнк, очень довольный собой, отправился умываться.

«Еще секундочку полежу, а потом сделаю славную зарядочку. Это очень бодрит», — подумал Джек, после чего единственный его приоткрытый глаз вновь закрылся, спасаясь от слишком яркого солнечного света, блестящего на металлических прутьях кровати, и наш герой вместо бодрящей зарядки начал досматривать прерванный старшим братом сон. Далее последовало нечто странное. Что именно — Джек спросонья не понял. Одеяло, под которым ему было так тепло и уютно, куда-то девалось. Затем его грубо стащили с кровати, и мгновение спустя он обнаружил себя стоящим в жестяной ванне перед настежь распахнутым окном.

— Нет. Не надо больше холодной воды! — в панике крикнул он старшему брату, который со зверской ухмылкой стоял подле ванны с кувшином, полным ледяной воды наготове. — Я уже проснулся.

— Больше не ляжешь? — Фрэнк схватил подушку и одеяло брата, собираясь их унести.

— Не волнуйся, не лягу. Какое прекрасное утро! — проговорил Джек, решивший пройтись по комнате взад-вперед, чтобы избавиться от остатков сна.

— Поторопился бы лучше. А то не успеешь сделать до завтрака все, что должен. У тебя нет сегодня времени на состязание «за обладание поясом», — сказал Фрэнк, и оба брата дружно расхохотались. Это была их старая и очень веселая домашняя шутка.

Однажды вечером по пути к себе в спальню Фрэнк заглянул к Джеку. Полагая, что младший брат давно спит, он крался тихо, на цыпочках. Каково же было его удивление от представшей перед ним картины: обернутый в полотенце Джек с такой скоростью нарезал по комнате круги, что вскоре упал, тяжело дыша, словно поверженный гладиатор.

— Что ты делаешь? — помог ему встать на ноги Фрэнк.

— Сражаюсь за чемпионский пояс. [93] Ну, как боксеры. И я получил его, — рассмеялся Джек, указывая на золотую цепь от люстры, которая свисала со спинки его кровати.

— Ну-ка, вермишелина, давай запрыгивай в постель, пока окончательно голову не потерял. Ни разу еще не видел, чтобы кто-нибудь добровольно доводил себя до такого состояния.

— Думаешь, я смог бы без тренировок сделать вот так? — спросил Джек, с легкостью крутанув колесо и изящно вскочив после этого на ноги. — Атлетизм требует неустанной работы.

— Ну, пока ты скорее похож на прищепку для белья, чем на Геркулеса, [94] — хохотнул его критически настроенный брат, после чего младший, морщась от головной боли, улегся в кровать.

— Это в прошлом. Больше я этим не занимаюсь. Да и на прищепку я теперь совсем не похож. В плечах, между прочим, стал даже шире тебя. И благодаря моим упражнениям и занятиям спортом бегаю куда лучше, чем ты. Спорим на цент, что сейчас я оденусь быстрее тебя, хотя ты уже начал? — решил посостязаться со своим братом в скорости Джек, зная, как долго тот обычно возится с пуговицами на воротнике.

— Идет, — принял вызов Фрэнк.

И началось. Из комнаты Джека раздалось громкое шебуршание. Фрэнк в своей — громко затопал на месте, трудясь над непокорным крахмальным воротником, в который никак не желала входить проклятая пуговица. Когда он наконец одолел ее, у него все пальцы болели. Джек загремел ботинками, при этом громко насвистывая веселую мелодию. Фрэнк же у себя в это время низким голосом декламировал: «Аrmа virumque саnо, Trojae qui primus ab oris italiam, fato profugus Laviniaque venit litora». [95]

Затем пошли в ход щетки для волос. Этот этап состязания остался за Фрэнком, потому что у Джека на макушке образовался торчащий вихор, с которым тому удалось справиться лишь после обильного смачивания.

— Шевелись, номер два! — задорно выкрикивал Фрэнк, облачаясь в жилет.

— О себе позаботься, Номер Одиннадцать, — буркнул в ответ Джек, расчесывая густые кудри жесткой щеткой. — Ты, кажется, забыл про зубы, — ехидно произнес он, ибо сам успел уже их почистить.

Фрэнк, кинувшись к умывальнику, торопливо справился и с этой задачей, а затем надел на себя пиджак, в то время как Джеку пришлось подбирать с пола свои «сокровища», которые высыпались у него из карманов, когда он надевал свой.

— Попрошу цент, сынок, — требовательно простер к нему руку брат.

— Ты не повесил халат, не открыл окно и не проветрил постель. А мама всегда говорит, что это неотъемлемая часть утренних сборов. За меня ты все уже сделал, мне осталось только вот это. — И Джек с торжествующим видом перекинул свой халат через спинку стула.

Фрэнк вынужден был вернуться к себе, ибо миссис Мино с малых лет убедила обоих своих сыновей, что подобные мелочи — существенная часть хорошего воспитания, которое для мальчиков не менее важно, чем для девочек.

— Гони пенс, старина, — потребовал по его возвращении младший брат.

Вложив в протянутую ладонь Джека проигранную монету, Фрэнк отвесил ему хороший подзатыльник. Затем оба побежали к сараю, почистили там ботинки, набрали по охапке дров, которые Фрэнк, пока его брат колол щепу для растопки, сложил в столовой на подставке для дров. На сем их обязанности по дому были завершены, и каждый на полчаса засел за подготовку домашних заданий к учебному дню. Джек, хмурясь, сражался в углу дивана с алгеброй, а Фрэнк, опершись локтями на стол, а ногами обвив низенькую этажерку, полную книг, вел бой с Геродотом. [96]

Звонок к завтраку принес обоим облегчение. Оставив занятия, мальчики бросились со всех ног в столовую, где начали с волчьим аппетитом поглощать еду. Особенно отличился Джек, заглатывавший овсяную кашу и молоко так стремительно, что можно было подумать, будто у него, как у знаменитого тезки во время завтрака с великаном, под одеждой спрятан мешочек, куда и попадало все съеденное и выпитое им. [97]

— Мама, скажи ему, что есть надо медленнее. Он закидывает в себя еду, не жуя. Я даже не успеваю заметить, как она в нем исчезает, — с осуждением произнес Фрэнк, ибо сам, несмотря на изрядно разыгравшийся аппетит, держался в рамках приличий.

— Не лезь не в свои дела, старый зануда. Я так сейчас голоден, что могу слопать целую бочку всего. — И, осушив залпом полный стакан молока, которое оставило весьма заметный след на его верхней губе, Джек протянул тарелку за добавкой овсяной каши.

— Вообще-то, умеренность хороша во всем, — сказала, взглянув из-за кофейника на младшего сына, миссис Мино. — И в словах, и в еде, и в питье.

— Кстати, вдруг вспомнил, — всполошился ни с того ни с сего Фрэнк. — Мы обещали подготовить на этой неделе новый номер «Наблюдателя». Сегодня ведь уже вторник, а я еще даже не приступал к нему, а ты?

— Признаться, тоже еще не думал о нем. Теперь вместо игры в футбол сегодня днем придется подбирать вырезки. Может, у Джилл, что-то найдется? Она обычно оставляет для меня все, что считает подходящим.

— У меня есть парочка неплохих заметок. Могу переписать из них для вас основные тезисы. Но мне кажется, если уж вы взялись делать газету, нужно не пожалеть сил и времени, чтобы она действительно получилась хорошей, — сказала миссис Мино.

В отличие от сыновей, ходивших на каждое заседание Общества воздержания, она по причине занятости была там нечастой гостьей, зато еженедельно изготавливала для их собраний информационный листок.

— Наверное, ты права, — кивнул ей Джек. — Вот только в последнее время я несколько подостыл к этой затее. Чтобы нам снова стало интересно, хорошо бы в Обществе увеличилось число его участников. Пока же обстоятельства не в нашу пользу, — вздохнул он с тоской, в очередной раз подумав о том, что большинство горожан и вправду проявляли к Обществу воздержания полное равнодушие и что держалось оно лишь силами крохотной группы преданных делу единомышленников.

— Помню, было время, когда в Хармони-Виллидж существовала Армия холодной воды, — начала рассказывать миссис Мино. — Какие же мы устраивали тогда замечательные процессии, с красочными плакатами, оркестрами. Участники шествий проходили по всему городу, а завершалось все пикниками в роще или каком-нибудь зале, где мы пели и выступали с речами. Почти все жители города принимали в этом участие, и взрослые, и дети. Как это было прекрасно!

— Но толку-то — чуть. От алкоголя люди не отказались. У нас до сих пор нет ни одной приличной гостиницы, где не подавали бы выпивку, — проворчал Фрэнк.

Миссис Мино с мечтательным видом глядела куда-то вдаль, по всей вероятности предаваясь греющим ее душу воспоминаниям, в которых и стар и млад сливались в едином порыве в ожидании скорейшего наступления тех времен, когда в семьях настанет мир и спокойствие, а на улицах — порядок и безопасность.

— Ты ошибаешься, дорогой, — ответила она сыну. — Многие из тогдашних детей до сих пор верны данной в ту пору клятве. Про одну девочку могу сказать тебе это точно. И вот теперь два ее уже почти взрослых мальчика продолжают борьбу за преобразования, которые она поддерживала всю свою жизнь. И городок наш стал несравненно лучше, чем в те далекие дни. Если все честно и с полной отдачей возьмутся за исполнение своей роли, изменения эти продолжатся. Каждый присоединившийся к нам мальчик и каждая девочка — наша заслуга. Живой пример, в том числе и ваш с Джеком, убеждает в необходимости воздержания лучше, чем множество лекций. Стойко держитесь вместе, весело вам это в данный момент или нет. Достаточно и того, что это правильно.

Миссис Мино говорила с жаром, искренностью и верой, что ее мальчики никогда не нарушат данного обещания изо всех сил противостоять злу, особенно пагубному для юных сердец, легко подпадающих под влияние соблазна. Ее сыновья тоже еще очень юны, и все же у них достало ума прочувствовать важность того, за что они борются, и гордиться своей причастностью к этой борьбе, которая в их сознании постепенно перерастала в личный нравственный принцип.

— Так и будет, — заверил ее Фрэнк. — И уж если зашел такой разговор, думаю, что могу сообщить вам сейчас один секрет, который должен раскрыться только на сегодняшнем собрании. Вообще-то, он не только мой, и, по идее, мне тоже нужно молчать, но… Только, пожалуйста, больше пока никому. Мы с Эдом встречались в воскресенье с Бобом, и он сказал нам, что готов вступить в общество, если его возьмут. Поэтому вечером я собираюсь предложить его кандидатуру на рассмотрение.

— Великолепно! Теперь он наш! — вскричал Джек, а миссис Мино встретила новость аплодисментами. Сбывалось то, о чем она только что говорила.

— Считайте, что он уже с нами. Уверен: никто возражать не станет, — продолжил Фрэнк. — Ничего лучше и придумать нельзя для него. Он нам так и сказал: «Мне обязательно нужно где-нибудь состоять». Наши дела и собрания ему наверняка понравятся. А мы со своей стороны будем приглядывать за ним. Адмирал так обрадовался этой новости. А Эд… Видели бы вы его лицо, когда он услышал от Боба: «Если возьмете, то я, конечно, готов».

Фрэнк победно улыбался. Джек, забыв о еде, внимал каждому слову брата. А миссис Мино, отложив салфетку и взяв в руки газету, сказала:

— Новость и правда прекрасная. Вот и давайте отпразднуем ее достойным выпуском «Наблюдателя». Возвращайтесь домой к полудню, и я помогу вам с его подготовкой.

— Я-то к полудню вернусь, но, если тебе нужен и Фрэнк, предупреди его, чтобы он не болтал по полчаса, а то и больше с Аннет возле ее калитки, — не удержался Джек от колкости, брошенной в адрес солидного старшего брата, который именно так обычно и поступал, провожая нравившуюся ему девочку домой.

— По-моему, кое-кто нарывается, чтобы его дернули за нос, — угрожающе произнес Фрэнк, не выносивший, когда брат затрагивал деликатную тему его отношений с Аннет.

— Совершенно не нарываюсь. А даже если бы и нарывался, тебе все равно бы это не удалось.

И, вскочив на ноги, насмешник кинулся прочь. Фрэнк устремился следом, но все попытки поймать наглый нос брата, столь беспардонно подтрунивавшего над ним и его возлюбленной, пока ни к чему не приводили.

— Мальчики! Мальчики! Только не в гостиной! — взмолилась миссис Мино. Она предоставляла сыновьям самостоятельно решать возникавшие между ними конфликты, однако боялась за судьбу своего любимого рояля, вокруг которого те в данный момент и носились.

Четыре крепких ботинка прогрохотали по холлу, влетели в кухню, где их начала подбадривать на дальнейшие подвиги толстая кухарка, а служанка Мэри попыталась задержать Фрэнка, пока Джек уже на всех парах вылетал в сад. Маневр не удался. Фрэнк, с ловкостью поднырнув под руку Мэри, продолжил погоню. Великолепное состязание на открытом воздухе! Оба ведь были прекрасными бегунами, а оказавшись на пьянящем весеннем воздухе, они стали носиться по всей территории сада, словно два выпущенных из загона резвых жеребенка: перепрыгивать через заборы, с ловкостью огибать углы, лавировать между стволами деревьев и вихрем носиться по широким дорожкам.

Подвела Джека его еще не до конца восстановившаяся нога. Колено начало ныть. Дыхание сбилось. Почувствовав близкую угрозу для собственного носа, Джек уже собирался по возможности достойно сдаться на милость победителя, когда между ним и Фрэнком вдруг, откуда ни возьмись, на дорожку выскочил старый бродяга-кролик Банни и, крайне взволнованный развернувшимся состязанием, принялся высоко подпрыгивать и дрыгать задними лапами. Фрэнк, боясь наступить на него, отскочил с дорожки в сторону. Трюки кролика вызвали у него приступ хохота. Темп погони сбился, и Джек, естественно, своего шанса не упустил. Миг — и, ворвавшись в дом через черный ход, он смерчем взвился по лестнице на второй этаж, где надежную защиту от посягательств Фрэнка его носу предоставила Птичья комната, потому что любые потасовки в ней были категорически запрещены.

Несколькими минутами позже, сцепив мизинцы, братья восстановили дипломатические отношения, а затем плюхнулись на стулья перевести дух.

— Сегодня доктор разрешил мне целый час посидеть на террасе, — сообщила им Джилл, до этого с интересом наблюдавшая через окно за событиями в саду. — Сможете перед уходом в школу спустить меня вниз? С вами мне будет совсем не страшно, — добавила она тоном, каким обычно говорят о далеких и заманчивых, но полных опасностей путешествиях.

— Разумеется, сможем. Вперед, принцесса, — откликнулся Джек, радуясь, что девочке с каждым днем становилось все лучше.

На скрещенных стульчиком руках братьев она была тут же доставлена вниз и устроена на террасе, где отблагодарила Фрэнка, закрепив ему в петлицу цветочек, не сомневаясь при этом, что совсем скоро ее дар перейдет в руки некой юной особы, на встречу с которой тот спешно и удалился.

Джек рассказал Джилл про Боба, поручил ей работу над «Наблюдателем», поцеловал на прощание маму и, весело насвистывая, направился вдоль по улице с видом беззаботного холостяка, внимание которого не отвлекает прелестная спутница, а потому он волен идти размашистым шагом, думать о чем угодно и приветствовать радостными улыбками каждого, кто повстречается ему на пути.

В полдень Джилл и семейство Мино взялись за газету, которая вобрала в себя вырезки из статей, опубликованных в других газетах, о пользе воздержания плюс несколько анекдотов, высмеивающих пьянство, стихотворение на эту же тему, поучительный рассказ и небольшую статью, написанную коллективом редакторов. Трудились дружно и слаженно. И, как всегда в таких случаях, справились с работой быстро. Оставалось только переписать выпуск набело. С этим обещала к вечеру разобраться Джилл, так что у мальчиков в результате даже осталось время на игру в футбол, от которой они всегда получали огромное удовольствие.

После матча команда уселась передохнуть на заборе, и Гас объявил:

— Дядя Фрэнк пообещал нам дать сегодня повозку для сена, чтобы мы могли покататься на ней, когда свечереет. А потом соберемся у меня дома, поиграем в игры.

— Я не смогу, — с сожалением сказал Фрэнк.

— Общество воздержания, — еще более расстроенным голосом подхватил Джек.

Катания на этой повозке всегда проходили очень весело. Оба брата с радостью промчались бы с ветерком нынешним вечером вместе с друзьями по озаренным полной луной окрестностям Хармони-Виллидж. А уж вечеринка в доме Гаса тем более сулила множество потрясающих развлечений.

— Эх, жаль, я не сообразил вовремя, что сегодня вторник, — угрюмо произнес последний. — Теперь-то переносить уже поздно. Все остальные настроились на сегодня. Может, вам лучше пропустить заседание и тоже прийти? — Сам Гас в Общество воздержания пока не вступил и очень сожалел, что он не увидится вечером с двумя самыми близкими своими друзьями.

— Ну, один раз, наверное, можно было бы пропустить, — заколебался Джек.

— Мне лично нельзя, и я не сделаю этого. Если мы не предложим кандидатуру Боба, то кто, интересно, за нас это сделает? — повернулся Фрэнк к брату. — Нельзя его разочаровывать. Тем более в тот момент, когда он захотел к нам присоединиться. — И Фрэнк решительно спрыгнул с забора, словно гнал от себя таким образом остатки сомнений.

— Да, и Эд тоже просил нас обязательно поддержать Боба, — в свою очередь спохватился Джек. — Нет, Гас, увы, мы никак не сможем присоединиться к вам. Настоящие тамплиеры никогда не увиливают от исполнения своего долга. — И, стараясь не думать, как соблазнительно было бы пронестись теплым вечером вниз с холма, а затем по широкой долине, он следом за старшим братом спрыгнул на землю.

А потом, попрощавшись с Гасом, оба мальчика твердой походкой двинулись прочь.

— Может, все же придете, ребята? Будет весело, — крикнул им вслед оставшийся на заборе друг.

— Нет, — ответили хором братья, на собственном опыте познавая, как тяжело иногда бывает идти даже на самые незначительные жертвы во имя верности общему делу.

А дома их ожидала награда. Своим посещением миссис Мино удостоил приехавший в Соединенные Штаты из Англии замечательнейший и известнейший человек, мистер Чонси, который знавал когда-то их покойного дедушку и до сих пор оставался почетным другом семьи. Мальчики обожали слушать его рассказы, ведь он был не только знаменитым священником, но и активным реформатором, чьи истории о проводимой им по всему миру работе, об отважных мужчинах и женщинах, жаждущих перемен к лучшему и не жалеющих для этого собственных сил, звучали как вдохновляющая на подвиги прекрасная музыка.

Желая показать своему гостю, что они тоже хоть пока и в малой степени, но все же причастны к проводимой им работе, Фрэнк и Джек рассказали мистеру Чонси о деятельности их общества. Начали они робко, но мистер Чонси отнесся к их словам с таким интересом, что вскоре голоса мальчиков окрепли. Их гость явственно дал им почувствовать себя звеньями той великой цепи, которую он успел уже протянуть сквозь множество стран. Когда же ребята, извинившись, заторопились на заседание, мистер Чонси, посмотрев на Фрэнка с Джеком с любовью и гордостью за их достижения, крепко пожал мальчикам руки и обратился к ним с таким потрясающим предложением, о котором те даже мечтать не могли:

— Передайте дорогим моим братьям и сестрам по общему делу: если у них есть нужда в моей помощи, они могут всецело располагать мною, пока я нахожусь здесь. Буду рад выступить с лекцией перед членами вашего общества либо прочитать ее публично, перед всеми горожанами. Решайте сами, какой вариант вам нравится больше. Бог вам в помощь, друзья. В добрый путь.

Никогда еще по улицам Хармони-Виллидж не ходили юноши настолько охваченные гордостью, как Джек и Фрэнк в тот вечер. Ни разу в жизни еще они не спешили так на заседание. Второпях они едва не оставили дома готовый номер «Наблюдателя», настолько хотелось им поскорее сообщить всем соратникам новость о потрясающем предложении мистера Чонси. Ведь выступление такой яркой личности стало бы огромным событием. В жизни их общества ничего подобного до сих пор не случалось.

Поскольку, согласно уставу, раскрывать подробности заседаний Общества воздержания тем, кто не состоит в нем, запрещается, здесь мы ограничимся лишь краткой информацией о происходившем в тот день собрании. Боба приняли в общество единогласно. А затем также единогласно ребята выразили огромную благодарность мистеру Чонси, чье внимание к крохотному отряду огромной армии потрясло собравшихся до глубины души, ведь в Хармони-Виллидж их деятельность пока встречала не слишком много сочувствия. Участники заседания сошлись во мнении, что мистеру Чонси лучше прочесть публичную лекцию. Ведь жители Хармони-Виллидж наверняка захотят увидеть и услышать такую известную личность. А поскольку его дар оратора и красноречие во много раз превышали те же таланты любого из членов Общества воздержания, то, вероятно, выступление мистера Чонси могло бы привлечь к их работе новых людей.

Ах, как же они радовались этим вечером! Сколько возможностей они вдруг увидели перед собой. Самые радужные перспективы предстали перед их мысленными взорами. А как же иначе, ведь в их маленький отряд влился Боб, а после того как выступит мистер Чонси, наверняка потянутся все новые добровольцы, и они вместе, плечом к плечу, продолжат великую борьбу за мир и спокойствие в своем городке. Каждый из членов общества чувствовал себя так, будто на дело, которому он решил себя посвятить, снизошла благодать Господня. Свет закатного солнца, струившийся в окна, озарял их лица и согревал им души. Хотелось петь. Кто-то из ребят затянул псалом, остальные с чувством его подхватили. Стройный хор голосов вырвался из тесноты помещения сквозь открытые окна, и прохожие останавливались, привлеченные чистым искренним пением. Да, в городской таверне по-прежнему работал бар, а двери салуна были распахнуты для всех желающих, но горстка единомышленников, чьим голосам внимали сейчас прохожие, не сомневалась: скоро в Хармони-Виллидж благодаря силе их убеждения начнется другая жизнь. Жены не будут по вечерам в страхе ожидать возвращения своих пьяных мужей, дети перестанут трепетать перед одурманенными алкоголем отцами, и в семьях воцарится мир и гармония.

В мире множество таких с виду тихих и незаметных обществ. Но год за годом в них тем не менее вливается все больше не только зрелых, но и совсем юных людей, чье обостренное чувство долга зовет их сделать мир чище и лучше. И на собственном примере они проповедуют воздержание, которое полагают одним из главных постулатов разумного существования.

Мистер Чонси выступил с лекцией на следующий же вечер. Слушать этого выдающегося человека собрался весь город. Его полные драматизма истории об ужасающих преступлениях и многочисленных несчастьях, причиной которых стало так широко распространившееся в Америке и Англии пьянство, взбудоражили присутствовавших в зале и многих заставили задуматься о насущной необходимости крестового похода против этого порока. Пока же против него выступают лишь самые смелые. Эти люди не боятся ни насмешек, ни кропотливой работы. И очень важно, подчеркнул мистер Чонси, что их движение охватывает все больше молодых ребят. Он назвал их «юными тамплиерами наших дней», ибо они, подобно крестоносцам, высоко несут знамя своей борьбы и верят в победу разума и добра.

— Только, в отличие от крестоносцев Средних веков, мы ни на кого не нападаем и не ведем кровопролитных войн, — сказал Фрэнк, когда они после лекции возвращались домой. — Зато мы и впрямь высоко несем знамя своей борьбы. — У него заблестели глаза. — И если представится случай, станем без колебаний уничтожать бутылки с ромом и прочим спиртным.

Путь им освещала луна. Братья шагали, обняв друг друга за плечи. А чуть впереди, словно генерал, ведущий свою маленькую армию в бой, под руку с миссис Мино шел мистер Чонси.

— А давай попытаемся собрать команду из ребят, похожую на ту, о которой нам рассказывала мама. Тогда люди наверняка поймут, что свои слова мы подтверждаем делом. Готов стать знаменосцем. А ты будешь нашим предводителем. Получится самая настоящая Армия холодной воды. И уж мы приложим силы, чтобы наши знамена стал узнавать в городе каждый! — с драматическим пафосом проговорил Джек.

Конечно, речи мальчиков в изрядной степени были сдобрены юношеской бравадой, но в их основе лежала искренность того самого сорта, которая в давно минувшие времена побуждала рыцарей, вставших под знамена Добра, до последней капли крови бороться со Злом, обезглавливая встретившихся на их пути драконов.

С первыми же прекрасными июньскими днями всех охватило летнее настроение. Учебный год подходил к концу, и ребята пребывали в радостном предвкушении того, как проведут каникулы.

— Мы собираемся ехать в Бетлехем. [98] Обычно мы одно лето проводим на море, а другое — в горах. [99] Неплохо бы и вам вместе с нами поехать, — принялся убеждать Джека и Фрэнка Гас, когда приятели разлеглись на мягкой траве отдохнуть после бейсбольного матча.

Игра прошла для них очень удачно. Они победили «Линкольнов».

— Не получится, — ответил Фрэнк. — На второй неделе июля мы едем в Пеббл-Бич. [100] Нашим инвалидам необходим морской воздух. Видишь, какой мой братец хилый и слабенький, — легонько ткнул он в бок бейсбольной битой Джека.

— Молчал бы уж об инвалидах, — лениво откликнулся наш юный джентльмен, задрав ноги вверх, чтобы полюбоваться своими красно-коричневыми ботинками. — Про кого это, интересно, мама недавно сказала, что он скоро угробит себя своими занятиями? Смотри, как ты исхудал, и голова у тебя постоянно болит. А я как раз в полном порядке. — И Джек хлопнул себя по атлетической груди, обтянутой форменной майкой, на которой красовалась белая звезда — эмблема их бейсбольной команды с тем же названием.

— Погоди, вот окажешься в выпускном классе, посмотрим, как у тебя голова заболит. Заниматься там придется гораздо больше, чем ты привык, — покровительственно проговорил Гас. Сам он на следующий год отправлялся в Гарвард и ощущал себя без пяти минут студентом.

— Зачем? — пожал плечами Джек. — Я ведь не собираюсь в ваши колледжи. Хочу как можно скорее заняться бизнесом. Эд говорит, что возьмет меня к себе счетоводом, если к тому времени, как он откроет свое дело, я закончу школу. Это мне куда интереснее, чем четыре года корпеть над учебой, а потом корпеть еще дольше, осваивая какую-нибудь профессию, — добавил он, изучая синяки и ссадины, обильно покрывшие его руки после нескольких игр в бейсбол, хотя сезон еще только начался.

— Много ты понимаешь!.. Только то, что тебе придется серьезно поднапрячься для поступления, а тебе этого не хочется, но в бизнесе тебе тоже много придется осваивать, — сказал Фрэнк. — Впрочем, бизнес тебе действительно подойдет куда больше. Станешь когда-нибудь партнером Эда. «Девлин, Мино и компания» — неплохо звучит, а, Гас?

— Да, отлично, — кивнул тот. — Только вот оба они слишком уж добродушные, чтобы сильно разбогатеть.

Кстати, об Эде. Мы с ним сегодня встретились днем. Он возвращался с работы домой и выглядел просто ужасно. Мне кажется, он чем-то болен.

— Говорил же я ему, чтобы он не ходил в понедельник на работу! — воскликнул в тревоге Джек. — Он ведь уже в субботу плохо себя почувствовал. И в воскресенье вечером, помните, петь к нам не пришел, хотя собирался. Сейчас же сбегаю и узнаю, в чем дело.

— Оставь его в покое до завтра. Ему явно сейчас не хочется, чтобы его беспокоили. Поехали лучше с нами на лодке. Посадим тебя рулевым, — предложил Фрэнк.

Вечер выдался тихим и теплым. Прекрасный закат обещал огромное удовольствие от гребли и катания на их свежевыкрашенной лодке, носившей название «Рододендрон». [101]

— Идите к причалу, — кивнул Джек. — А я, пока вы готовите лодку, все-таки на минутку забегу к нему. Нужно узнать, как он там. Я быстро.

И он со всех ног умчался к Эду.

К нетерпеливо ожидавшим его в лодке Фрэнку и Гасу он вернулся, двигаясь гораздо медленнее, чем раньше, и лицо его при этом выглядело более встревоженным.

— Ну что там наш старина? — осведомился Фрэнк, в то время как Гас с видом заправского моряка молча опирался на весло.

— Вроде и впрямь сильно болен. В дом я не заходил, на мой звонок вышла его сестра. У Эда температура, и к нему вызывали доктора, но он все равно интересовался, кто сегодня победил, и передал всем привет, — сообщил Джек и забрался в лодку, с удовольствием подставляя под ветерок разгоряченное после быстрой ходьбы лицо.

— Отлежится денек-другой и оклемается, — проговорил Гас, сталкивая лодку подальше в воду, словно бы оставляя на берегу все заботы.

— Будем надеяться, у него не тиф — это вам не шутки, — сказал Фрэнк, знавший об этой болезни не понаслышке. Ему самому довелось перенести тиф, после которого мальчик лишь чудом остался жив.

— Думаю, Эд просто слишком устает на работе. Так ею увлечен, что постоянно старается сделать гораздо больше, чем от него требуют. Мама пригласила его приехать к нам на море, как только он получит отпуск. Вот здорово будет: порыбачим, на лодках покатаемся… — мечтательно проговорил Джек. — Ну, куда поплывем — вниз или вверх по течению? — вопросительно посмотрел он на брата с Гасом, когда те выгребли на середину реки.

Гас глянул сначала в одну сторону, а потом в другую и, заметив скрывшуюся за поворотом лодку, решительно произнес:

— Естественно, вверх.

— Но мы же обычно сначала плаваем вниз, к мосту, — удивился Фрэнк.

— Только не в том случае, когда вверх плывут девушки, — усмехнулся Джек, успевший разглядеть в скрывшейся за поворотом лодке красный прогулочный костюм Джулиет.

— Знай свое место и не болтай почем зря, — осадил его капитан Фрэнк, вместе с Гасом налегший на весла.

Лодка, вспенивая за собой воду, резво устремилась вперед.

— О! Там, кроме красного, есть еще и синий жакетик! Ну, тогда полный порядок. — И Джек с издевкой пропел:

— Хочешь, чтобы тебя макнули? — хмуро глянул на него Гас.

— Не возражаю. Почему бы и не искупаться в такую теплынь, — весело отозвался Джек, с удовольствием правящий лодкой, которая усилиями двух гребцов резво двигалась против течения. Ему было только немного жаль, что в их прогулке не могла принять участие Джилл.

Совсем скоро их «Рододендрон» уже поравнялся с «Водяной ведьмой», последовали радостные взаимные приветствия.

— Жаль, наша лодка не рассчитана на четверых. Иначе мы пересадили бы сейчас Джека в вашу лодку, а вас прокатили бы с ветерком до пристани Хемлоков, — сказал, обратившись к девочкам, Фрэнк, мечтавший о том, чтобы проплыть с Аннет в одной лодке, усадив ее рулевой вместо Джека.

— Тогда перебирайтесь в нашу. Она спокойно выдерживает четверых, а мы как раз уже устали грести, — поступило заманчивое предложение с «Водяной ведьмы», от которого Гас был не в силах отказаться.

— Я все же не слишком уверен, что четверым в ней безопасно. Надо бы тебе, Гас, поменяться местами с Аннет для лучшего равновесия, — внес коррективу Фрэнк в ответ на весьма выразительные сигналы, которые посылали ему глаза столь же яркого цвета, что и голубой костюмчик их обладательницы.

— А не станет ли равновесие еще лучше, если вы высадите меня возле дома Грифа? Я бы мог тогда взять его лодку. Или просто поваляться на берегу, пока вы вернетесь, — сказал Джек, почувствовавший себя в эту минут совершенно лишним.

Идея всем показалась великолепной, обе лодки устремились вверх по течению, и весьма скоро Джек уже сидел в лодке Грифа. Ему действительно было все равно, как провести сейчас время, и он с большим удовольствием принялся наблюдать за красно-розовым от заката небом, сияющей под лучами заходящего солнца рекой и зелеными лугами в низине, где с таким упоением заливались дрозды, словно каждый из них нашел себе пару и старался выразить звонкой песней всю меру своего счастья. Он часто потом вспоминал эти безмятежные полчаса, ибо они накрепко соединились для него с тем, что произошло позже.

Как ни настраивал его окружающий пейзаж на идиллический лад, Джек снова и снова задумывался об Эде. Сестра сказала, что у него лихорадка. И выглядела она очень встревоженной. Несколько лет назад у Фрэнка тоже была лихорадка. Всю страшную ночь, когда казалось, что ему не дожить до рассвета, Джек проплакал навзрыд, пока не забылся спасительным сном. Мысль о том, что любимый брат покинет его, повергала в отчаяние. Эд был дорог ему почти так же. На какой-то миг тревога о друге будто затмила тучами прекрасный ландшафт. Но, как это часто бывает с людьми его возраста, в скором времени приятное воспоминание о недавней победе «Белых звезд» над «Линкольнами» вытеснило беспокойство за Эда. Проиграв в воображении самые яркие моменты сегодняшней триумфальной игры, Джек окончательно взбодрился. Домой он шел, весело насвистывая себе что-то под нос. Торжественно вручил миссис Пэк букетик мяты, который ему удалось собрать для нее по пути. А затем весь вечер упоенно сражался с Джилл в настольные игры. Словом, вел себя так, будто в мире вообще нет забот.

На другой день Эду стало хуже. И всю следующую неделю сестра его отвечала Джеку одно и то же: «Без изменений». Многие жители Хармони-Виллидж теперь постоянно справлялись о нем. Друзья-то ведь у него были повсюду, и люди старшего поколения, по-видимому, волновались о нем даже больше сверстников. У него оказалась не лихорадка, а какая-то еще более скоротечная и разрушительная болезнь, и в субботнюю ночь милый юноша обрел вечное пристанище там, где субботы настолько длинны, что он даже представить себе такого не мог, пока жил в этом мире.

Джек зашел справиться о его здоровье во второй половине дня. «Он больше не страдает», — коротко сообщила сестра Эда и скрылась за дверью. «Значит, ему наконец-то лучше», — наивно решил Джек и, возвратившись домой, с удовольствием углубился в чтение увлекательного романа. А час спустя в гостиную, где он уютно устроился на диване, вошел Фрэнк. Взгляни на него младший брат, и ему, вероятно, все сразу стало бы ясно. Но он по-прежнему не отрывался от книжки, а Фрэнк вел себя совершенно так же, как и почти всегда, когда приходил домой. Постоял возле двери, медленно подошел к роялю, словно раздумывая, не сыграть ли сейчас что-нибудь. Только играть Фрэнку совсем не хотелось. При виде открытой клавиатуры и нот на пюпитре горло ему сжал спазм. Ведь это была та самая пьеса, которую они еще совсем недавно разучивали с Эдом в четыре руки. Никогда больше им не сидеть здесь плечо к плечу, разыгрывая бравурные марши или горланя любимые песни. Слезы застлали Фрэнку глаза. Он быстро снял ноты с пюпитра, опустил крышку на клавиатуру с уверенностью, что больше никогда не прикоснется к ней, и подошел к брату.

— Что ты читаешь? — спросил он, обняв Джека за шею и старательно борясь с дрожью в голосе. Фрэнк решил предварить страшную новость совершенно никчемным в данный момент вопросом.

Изумленный как ласковым обращением брата, так и нежностью его тона, Джек поднял голову — и все понял.

— Эд?!. — с трудом выдавил из себя он.

Фрэнк кивнул, часто-часто моргая, чтобы из глаз не брызнули слезы.

Руки Джека разжались. Книжка со стуком упала на пол, а сам он уткнулся лицом в подушку дивана и застыл в этой позе на какое-то время, пытаясь без слез принять для себя тот факт, что Эд навсегда покинул сей мир и что он, Джек, теперь будет вынужден жить без него. Попытка не удалась. Он растерянно повернулся к брату:

— Не знаю, что теперь делать, без него…

— Да. Мы все тоже не знаем, — глухо откликнулся Фрэнк.

— У тебя есть Гас, а у меня теперь никого. Эд ведь был так добр ко мне.

С этими словами на Джека нахлынула волна воспоминаний, так что никакая подушка, хоть он тут же снова в нее уткнулся, была не в силах сдержать поток его слез.

«А главный укор-то тут мне, — сокрушенно подумал Фрэнк. — Я ведь не утруждался уделять Джеку столько внимания, сколько уделял ему Эд. По сути, он и был для него настоящим любящим старшим братом. Потому Джек так и горюет о нем».

— Знаешь, — положил Фрэнк руку на плечо Джека, — я стану теперь добрее к тебе. И пожалуйста, не стесняйся. Плачь сколько хочешь. Это не стыдно. Я вполне тебя понимаю.

Тут у него самого дрогнул голос, и это сблизило их с Джеком. Теперь он плакал, уже не стесняясь, пока не дал первому острому приступу горя выплеснуться наружу. Потом Фрэнк заключил его в медвежьи объятия и помог сесть. И когда они заговорили о своей огромной утрате, оба мальчика отчетливо ощутили, что их горе могло стать еще сильнее, если бы вдруг один из них потерял другого, и что отныне и навсегда они станут любить и заботиться друг о друге больше прежнего.

Миссис Мино часто называла старшего сына «мальчиком-отцом». Фрэнк и впрямь прекрасно справлялся с ролью главы семейства, которая перешла к нему после ранней кончины их с Джеком родителя, и, ощущая всю тяжесть возложенной на него ответственности, стал не по годам серьезным, надежным, рано привык оставаться сдержанным в проявлении собственных чувств, за исключением своей любви к миссис Мино. «Я никогда не стану настолько взрослым, чтобы перестать целовать свою маму», — сказал он однажды. «Жаль, что у Фрэнка нет младшей сестры, — посетовала тогда мысленно миссис Мино. — Вероятно, она могла бы смягчить его характер». Над Джеком он неизменно властвовал, сурово высмеивая мягкий нрав брата. Так было всегда, но не в данный момент. Беда разбудила во Фрэнке нежность, и он обращался с горюющим братом ласково, словно девушка. Миссис Мино, едва до нее дошли скорбные вести об Эде, поспешила в гостиную поддержать Джека, однако, увидев, как замечательно утешает его «мальчик-отец», тихонечко покинула комнату. Ее помощь не требовалась. Братья самостоятельно постигали один из важнейших уроков, который преподает нам горе, сближая и объединяя нас, побуждая с особенной остротой ощутить ценность жизни тех близких нам людей, которые, слава Создателю, по-прежнему пребывают рядом с нами.

Бытует мнение, что в книгах для детей нельзя описывать ни трагических сцен, ни тем более смерти. Отвернуться? Сделать вид, будто сего великого таинства вовсе не существует? Но как же быть с теми из наших предполагаемых читателей, которые уже в самом нежном возрасте пережили потерю кого-то из близких? Не лучше ли все-таки показать, что у смерти, при всей трагичности, есть и светлая сторона, имя которой любовь. Любовь друг к другу смягчает наши потери. А если усопший прожил достойную жизнь, то свет ее остается с нами и продолжается в нас и мы можем нести его дальше, сохраняя тем самым в этом мире память об умершем. Вот почему я уверена, что читателям этой книги необходимо узнать о прощании с юношей, который кратким своим пребыванием на земле успел оставить по себе столь яркие воспоминания, что едва ли будет забыт хоть одним из тех, кто знал и любил его. Благое его влияние ощутили многие. И даже краткий рассказ о нем, несомненно, сделает для тех, кто прочтет его, не меньше, чем сделал он сам при жизни для всех тех, кто нес цветы к месту его последнего упокоения и надеялся стать «таким же хорошим, как Эд».

Мало кто мог подумать, что смерть семнадцатилетнего юноши способна вызвать общую скорбь у целого города, но именно так и случилось. Ведь истинная добродетель подобна солнцу. Солнце Эда навечно ушло за тучу. И когда каждый в Хармони-Виллидж понял, что ему уже не увидеть больше приветливого лица Эда, не услышать его мягкого голоса, не согреться в лучах его ненавязчивой доброты, не подумать при встрече с ним: «А ведь его ожидает прекрасное будущее!» — люди вдруг ощутили себя покинутыми, словно у них отняли что-то очень важное.

Похороны происходили в разгар буднего дня, но даже самые занятые мужчины оставили свои дела, а женщины — домашние обязанности; ради прощания с Эдом в школе отменили все уроки. Девочки принесли в церковь самые лучшие цветы, какие только смогли достать. Гроб утопал в венках из прекрасных лилий. А мальчики, словно стремясь сделать последнее ложе усопшего друга более мягким и красивым, щедро устилали его могилу хвойными ветвями. Впервые они собрались все вместе, и это было очень трогательное и печальное зрелище. Девочки плакали, не в силах сдержать слезы. Мальчики старались крепиться, плотно сжимая губы. Первая потеря сверстника. Первое острое осознание хрупкости жизни. После того как был исполнен любимый гимн Эда, уже никто из присутствовавших не смог удержаться от слез. А пастор выразил то, что чувствовал в это время каждый, взирающий на лицо, объятое вечным сном среди волн белых лилий.

Пастор поведал собравшимся, что его искренне восхищало то, как этот чудесный юноша, будучи прихожанином его церкви, которого он наблюдал с двенадцати лет, год от года становился все обаятельнее и благороднее. Терпеливый, сдержанный, всегда готовый оказать помощь страждущему. Не покладающий рук в любом деле, за которое брался, пока не доводил его до конца. Для него не было маленьких и больших задач. Он ко всему относился ответственно и серьезно. И, справившись с чем-то, не почивал на лаврах, а двигался к высшей цели. Он умел верить и ждать с тем благочестием, которое дано лишь малым детям и самым чистым душою взрослым. Все мы стремимся быть добрыми и счастливыми, но мало кто достигает этого. А Эд Девлин достиг.

Особенно впечатлила речь пастора молодых людей. Внимая ему, они словно присутствовали при удивительной метаморфозе: Эд, еще совсем недавно их сверстник, будто бы воспарил над ними, словно святой, на которого надо равняться, а если достанет сил, то стать таким же, как он. «Но что, собственно, он сделал, чтобы его так хвалили?» — задавались вопросом некоторые из них. Смерть — бухгалтер неумолимый. Итог, подведенный ею над завершившейся жизнью, всегда безошибочен.

— Важнее всего нам не то, что он сделал, а то, каким он был. Его благородство и самоотдача остались с нами. Ибо единственное, чего мы не уносим с собой из бренного мира, — это добро. Оно остается нам памятью об усопшем, утешением и надеждой на встречу с ним в будущем, — завершил свое слово пастор.

«Верим, надеемся, помним», — думал каждый, глядя, как с пением и молитвой гроб опускают в могилу, над которой скорбно склонился старый кряжистый дуб с недавно проклюнувшимися на нем листьями — впечатляющий символ для проводов юноши, едва вступившего в пору весны. Впрочем, стояло лето, которым Эду так и не суждено было насладиться. Солнце позолотило усыпанный цветами холмик его могилы, и в этом присутствовавшие на похоронах Эда тоже увидели некое для себя утешение. Будто Эд не ушел от своих друзей безвозвратно, а принят теперь в самый высший класс Великой школы, управляют которой Любовь и Мудрость. Острая скорбь уступила место печали. Лица мальчиков и девочек больше напоминали теперь цветы после ливня, который, впитавшись в землю, прибавлял им сил и стремления сделаться лучше, храбрее и нести в мир добро. Ибо смерть заставила их задуматься о том, как им следует жить.

Вернувшись домой, Джек с Фрэнком обнаружили, что миссис Мино их опередила и сидит подле Джилл на диване, рассказывая ей о похоронах.

— Красиво и трогательно, как он и жил, — дослушав, проговорила девушка. — Садитесь рядом со мной, отдохните. У вас обоих такие усталые лица, — простерла она к братьям руки, в одной из которых сжимала влажный от слез платочек, а в другой — букетик уже чуть увядших лилий.

Джек опустился на низкий стульчик подле нее, прислонив голову к подлокотнику дивана, потому что действительно очень устал. А Фрэнк принялся мерить шагами одну за другой просторные комнаты первого этажа. Лицо его было серьезно, но уже не искажено гримасой горя. Этот день его кое-чему научил, и сейчас его поглощали мысли о том, каким образом он мог бы стать лучше.

— Мама, — внезапно остановился он перед миссис Мино, — я хотел бы, чтобы после моей смерти обо мне говорили так же, как об Эде.

— Я тоже, если, конечно, смогу это заслужить, — подхватил Джек.

— Сможешь, если постараешься. И я буду горда услышать о тебе такие слова, если, конечно, сказанное будет правдой. Нет лучшего утешения для скорбящей матери, чем знать, что сын ее прожил достойную жизнь. Я рада, что вы познали сегодня обратную сторону горя. Полагаю, теперь вам понятно: потери нас не только обездоливают, но и вдохновляют, — убежденно проговорила миссис Мино, считавшая, что чем раньше научишься храбро встречать беду, тем скорее поймешь: за каждой тучей скрывается лучик света.

— Никогда раньше как-то не думал об этом. Но теперь смерть мне уже не кажется такой уж ужасной. В ней есть даже что-то возвышенное. Ведь она побуждает живых становиться внимательнее и добрее друг к другу. Не знаю, как это лучше сказать, но ты меня понимаешь, мама? — вновь стал расхаживать взад-вперед по комнатам Фрэнк, и глаза у него сияли, как всегда случалось в те минуты, когда он слушал прекрасную музыку или читал о великих подвигах.

— Мэри то же самое сказала, когда они заглянули ко мне с Молли по дороге домой, — заметила Джилл. — Но Молли чувствовала себя ужасно. И Мейбл тоже. Они принесли мне эти цветы. Мы хотим засушить их в память о нашем дорогом Эде. — С этими словами девочка осторожно расправила чашечки лилий и вложила их между страницами Псалтыри. [102] Никто не видел ее горьких слез, она пролила их в одиночестве, пока остальные присутствовали на похоронах.

— А я не хочу ничего на память. Зачем? Мне и так никогда его не забыть, даже если буду очень стараться. Не понимаю, как это Бог допустил, чтобы он умер. Знаю, не следует так говорить, но все же… — И Джек, растерянно разведя руками, умолк.

— Нам не дано понять многое из того, что нас огорчает, милый. Но мы должны верить, что случившееся правильно и произошло во благо. Без веры мы погружаемся в страх и растерянность. Помнишь, маленьким ты боялся темноты? Но как только я начинала с тобой говорить, ты брал меня за руку и успокаивался. А Бог ведь сильнее и мудрее даже самых лучших отца и матери. Держись же крепче за веру в Него, и страх оставит тебя даже в кромешной тьме.

— Именно так ты и делаешь, мама. — Джек опустился на ручку ее кресла и доверчиво прижался щекой к ее щеке, словно впитывал в себя заряд ее позитивной энергии.

— В самое тяжелое для меня время, когда я думала, что уже никогда не поправлюсь, и ужасно от этого мучилась, Эд говорил, что мне нужно забыть о сомнениях, — начала тихим голосом Джилл. — «Просто знай, — сказал он однажды, — Бог не покинет тебя. Даже если ты станешь хромой, Он даст тебе силы справиться с этим».

— Эд верил в это. Вот почему ему так нравился гимн, прозвучавший сегодня на его похоронах, — подхватил слова девочки Фрэнк, кладя свой тяжелый словарь на книгу, в которую Джилл вложила памятные цветы.

— Ой, спасибо тебе, — поблагодарила его Джилл. — А ты не сыграешь сейчас этот гимн? Я бы с удовольствием его послушала.

— Недавно мне показалось, что я вообще больше ничего не смогу сыграть. Но да. Я сыграю. Ты подпоешь мне, мама? Боюсь, одному мне не выдержать.

— Мы все подпоем, — ответила миссис Мино. — Мало что может утешить в горе так же, как музыка.

И четыре срывающихся голоса запели любимые слова Эда:

— Не просите и не уговаривайте, мистер Джек. Ну как же мне вам объяснить? Все эти вещи просто невозможно запихнуть в один чемодан, — в полном отчаянии всплеснула руками миссис Пэк при виде груды сокровищ, которые братья намеревались взять с собой на море.

— Тогда оставьте одежду. На море она нам не нужна. Достаточно иметь по одному костюму для прогулок на лодке. Пусть мама положит в свой чемодан несколько сменных воротничков для нас — и порядок. А наш чемодан тогда будет свободен для действительно важных вещей, — ответил ей Джек, добавляя к бейсбольным битам, рыбацкому снаряжению, нескольким коробкам с настольными играми и коллекции потрепанных мячей духовой пистолет и мишень.

— То есть одежда вам с мистером Фрэнком там не понадобится, а это, по твоему мнению, предметы первой необходимости?! — усмехнулась миссис Пэк. — Почему бы тебе в таком случае не прихватить с собой еще велосипед, тачку и печатный станок?

Джилл ехидно посмотрела на собранный братьями арсенал и хихикнула. А Джек на полном серьезе продолжил:

— Не очень удивлюсь, если они нам тоже там пригодились бы. Женщины, собираясь в такие поездки, совершенно не учитывают потребностей мужчин. Заполнят весь чемодан рубашками, чистыми носовыми платками, щетками для одежды и банками с кремом, а все самое нужное остается из-за этого дома. Мы с Фрэнком собираемся жить на море по-простому. — И, набив драгоценными мячами внутренность резиновых сапог, он принялся связывать их с зонтиком, битами и удочками, поскольку даже ему уже стало ясно, что в чемодан все это никак не поместится.

— И вот их, пожалуйста, упакуйте куда-нибудь, — вошел в Птичью комнату Фрэнк с двумя толстыми книгами.

— Не нужны тебе словари. Ты должен хорошенько отдохнуть от занятий! — воскликнула Джилл, поглощенная заполнением своей новой корзины для путешествий аккуратными свертками и коробочками с собственными сокровищами.

— Это не словари, а моя энциклопедия. Нам предстоит увидеть множество новых вещей и явлений. С энциклопедией и подзорной трубой я найду ответы на все вопросы. — И Фрэнк любовно погладил корешки обоих томов.

— Что за странные существа эти мальчики! Никакого терпения на них не хватает, — тихо пожаловалась миссис Пэк.

Все рассмеялись.

— Мистер Фрэнк, некуда мне положить ваши книги, — жалобно продолжала она. — Все коробки и чемоданы уже набиты под завязку. Места нет, ну совсем. Придется вам поехать на море без них.

— Исключено, — покачал головой Фрэнк. — Стало быть, повезу их в руках, — подхватил он под мышки по толстому тому.

— То есть, вместо того чтобы просто кататься на лодке, ты займешься моллюсковедением, во время игры в теннис будешь изучать головастиков, а остальное время посвятишь разглядыванию окрестностей в подзорную трубу? — насмешливо покосился на старшего брата Джек, крепко затягивая ремень на связке с удочками и прочим бесценным скарбом.

— Головастики не живут в соленой воде, сын мой. А если под моллюсковедением ты имеешь в виду конхиологию, [104] то так и скажи. Я буду играть и развлекаться, сколько захочу, а когда испытаю желание выяснить что-нибудь интересное, прибегну к энциклопедии, вместо того чтобы мучить вопросами окружающих или, как полный болван, оставаться в неведении, — бросил свысока Фрэнк и величественно удалился, предоставив Джилл возможность снова и снова то вынимать, то опять укладывать свои вещи обратно в корзинку, а Джеку — плясать на крышках чемоданов в надежде, что они закроются.

На другой день счастливая компания, состоявшая из четырех человек, двинулась в путь, оставив миссис Пэк махать фартуком вслед удаляющемуся экипажу со ступенек крыльца. Миссис Мино держала на коленях кастрюльки с обедом, Джек сжимал меж коленей свой драгоценный куль со спортивно-рыбацкими и прочими принадлежностями, которые при малейшей тряске так и норовили выскочить наружу. Фрэнк лелеял на руках, словно малое дитятко, два тома энциклопедии и подзорную трубу, заботливо закутанные в клетчатую шаль. А Джилл, чувствуя себя очень взрослой и элегантной, то и дело поглаживала ладонью свою красивую корзину. Время от времени кто-нибудь задавался вопросом о морских приливах и отливах, моряках, городах или кулинарных изделиях, которые готовят там, куда они направляются, и тогда Фрэнк с видом победителя, распеленав нужный том энциклопедии, зачитывал исчерпывающие сведения по поводу того или иного явления — если не к образованию, то к развлечению своих попутчиков.

Путешествие состояло из весьма краткой поездки по железной дороге, после чего они, к великому удовольствию Джилл, которой не нравилось замкнутое пространство вагона, сели на пароход. Вот здесь она насладилась сполна. С палубы ей открывался безбрежный простор. И пока Джек и Фрэнк носились по всему пароходу, изучая различные приспособления, она подставляла лицо бодрящему морскому ветру, радовалась возможности вновь соприкоснуться с внешним миром, и лицо ее на глазах расцветало, а во взгляде все явственнее проступал тот азартный блеск, имя которому — радость жизни.

Пансион «Ивы» оказался широким приземистым домом, стоявшим неподалеку от пляжа и наполненным большим количеством веселых людей, стремившихся как можно лучше провести здесь время. Детьми все просто кишело. В коридорах не умолкали шаги. Как ни устала Джилл от путешествия, но в первый вечер ей долго не удавалось заснуть, и, пока миссис Мино раскладывала привезенные пожитки и обустраивалась в снятых комнатах, девочка разглядывала со своей кровати все, что ей удавалось увидеть сквозь распахнутое окно.

Прямо напротив «Ив» находилась студия художника — прелестное здание в виде миниатюрного замка с башенками, галереями и множеством ступенек. Вел к нему мостик, который можно было поднять, если художнику не хотелось, чтобы его беспокоили посетители. Сейчас хозяин находился в отъезде, предоставив на это время возможность жителям пансиона пользоваться своим домом, и он был оккупирован ими для развлечений: дети носились верх и вниз по галереям замка; дамы располагались в башне, беседуя и озирая с высоты окрестности; некоторые мальчишки устраивали игры даже на крыше. Замок идеально подходил для ежедневно разыгрываемых в его стенах мальчишеских битв, одна из которых как раз разворачивалась на глазах у Джилл. «О, как же мне здесь будет весело!» — уже предвкушала она, размышляя о том, окажутся ли отдыхающие здесь девочки столь же приятными, как ее дорогие подруги Мэри и Молли.

Взгляд ее устремился туда, где тропа полого спускалась с зеленого пригорка к пляжу. Там, вспениваясь, ударялись о берег холодные волны, а на горизонте в сумерках виднелись очертания далекого паруса.

— Там так красиво! Хочется побыстрее пойти к морю. Просто нет сил больше ждать, — сказала она на другой день миссис Мино, чувствуя себя чайкой, которую заперли в клетке поблизости от родного безбрежного океана.

— Нужно, чтобы немного спала жара, — ответила ей женщина. — Я уже готовлюсь к нашему выходу, но не забывай: мы с тобой должны быть очень осторожными. Помни о нашем девизе: «Медленно, но верно».

И миссис Мино продолжила сбор вещей, которые могли бы понадобиться ей и ее подопечной на пляже: походные стульчики, шали, зонты от солнца и надувные подушки.

— Я буду очень послушной, только можно мне надеть матросскую шапочку и новый костюм? Я ни капельки не устала, и мне так хочется выглядеть как другие отдыхающие.

Состояние Джилл последнее время начало быстро улучшаться. Теперь она могла уже не только сидеть, но даже понемножечку ходить, не испытывая при этом сильной боли, отчего все внутри девочки ликовало. И естественно, Джилл не терпелось обновить сшитый перед поездкой на море новый костюмчик в матросском стиле из синей фланели с белой отделкой.

Вскоре костюм уже был надет, и миссис Мино застегивала пуговки на ботиночках Джилл. За дверью послышался громкий топот. В комнату влетел Джек, распираемый от разнообразных новостей.

— Выходите быстрее. На пляже бесподобно. Я нашел дивное местечко всего в шаге отсюда. Джилл там будет здорово. И ребята здесь что надо. У одного — новомодный велосипед. Он научит нас всех на нем ездить. И других развлечений в пансионе полно. Кстати, нам здесь все очень рады. Две леди расспрашивали меня про Джилл. А одна девочка уже приготовила для нее красивые ракушки. Ее зовут Герти, фамилию позабыл, но мама у нее такая веселая и красивая, мне понравилась. Они сидят за нашим столом. Уолли, брат Герти, немного младше меня, но хороший парень. Бейкон тоже отличный. Он был в Никербокерах, [105] и ноги у него, я скажу вам, накачаны первый класс! А больше всего мне понравился Кокс. Завтра мы отправимся с ним ловить рыбу. У него ужасно милые мама и сестра. По-моему, Джилл, ты с ней подружишься. Да идемте скорее! — подхватил он нетерпеливым жестом их пляжные принадлежности.

И все трое двинулись в путь. Джилл осторожно вышагивала, опираясь на руку миссис Мино, и короткая эта прогулка казалась ей восхитительной. Ведь ноги снова ей подчинялись. Джек, указывая им дорогу, гарцевал впереди с таким гордым видом, будто все это атлантическое побережье принадлежало ему одному и сейчас он демонстрировал вновь прибывшим великолепие своих владений. Пляж оказался запружен людьми, которые наслаждались послеобеденным променадом. Нашу маленькую компанию то и дело кто-то приветствовал. Джилл восторженно озиралась по сторонам. Оказавшись совсем рядом с морем, она выдохнула: «Охх!» — и, опустившись на стульчик, разложенный миссис Мино, надолго умолкла, не в силах какое-то время ни говорить, ни обращать внимание на что-либо вокруг, кроме восхитительно-голубого океана, сливавшегося на линии горизонта с небом. Вдалеке скользило несколько лодок с ослепительно-белыми парусами. Готовые в любой момент спикировать вниз за добычей, над океаном на своих белых крепких крыльях кружились чайки. Справа от пляжа темнела каменистая гряда, а слева — волны с шумом разбивались о длинный пирс.

Пока девочка любовалась океаном, Джек показал своей маме место, которое облюбовал для них с Джилл. Оно и впрямь оказалось очень уютным. Недалеко от ступеней, ведущих на пляж, стояла, надежно подпертая со всех сторон большими камнями, вместительная старая лодка. Над ней, образуя густую тень, склонялись ветви плакучей ивы. Из этого укрытия хорошо было наблюдать, как волны бьются о берег и, шурша галькой, откатываются назад.

— Правда славное гнездышко? — спросил Джек. — Мы с Беном и Коксом подготовили здесь все для Джилл. Осталось только разложить подушки на песке, удачно, что дети натаскали его сюда в таком количестве. Мягко и удобно. Сиденья в лодке Джилл может использовать как столы. А на корме я установлю вот этот ржавый котелок. Наполним его водой из моря, и можно собирать в него крабов, водоросли и другую местную живность, — стремился он как можно комфортнее обустроить маму и Джилл, прежде чем покинет их.

— Место прекрасное, — оценила его усилия миссис Мино. — Расстели-ка, пожалуйста, шали и помоги Джилл усесться. Больше можешь не тревожиться о нас. Вижу, тебя уже Фрэнк дожидается с подзорной трубой и вашей новой компанией, — улыбнулась она.

Красные подушки были разложены, клетчатые шерстяные шали расстелены, корзиночка Джилл с приспособлениями для рукоделий поставлена на лодочную скамью, и наша выздоравливающая самым удобным образом устроилась в своем новом обиталище, тут же дав ему название «Мое гнездышко» и поставив себе целью каждый день добавлять в нем все больше уюта.

В «гнездышке» ей понравилось абсолютно все. Даже старый ржавый котелок стал для нее предметом весьма увлекательным, потому что Джек, ненадолго забегая к ним с миссис Мино, всякий раз обязательно опускал в него какую-нибудь новую морскую диковинку, так что очень скоро он превратился в настоящий аквариум с крабами и рыбками. Рядом с Джилл на раскладных стульях устроились миссис Мино с ее подругой из Хармони-Виллидж, а чуть поодаль на песке резвились симпатичные малыши. Казалось, на свете не может быть ничего лучше, чем, лежа на пляже, прислушиваться к их звонким детским голосам и убаюкивающему шуму моря. Однако, когда они всей компанией отправились на пятичасовое чаепитие, Джилл вдруг осознала, что в силу новизны впечатлений оно понравилось ей даже больше, чем время, проведенное на море. В первый момент, очутившись в зале с шестью столами и увидев скользивших между ними официанток, Джилл несколько оробела. Раньше ей никогда не случалось оказываться в подобной обстановке. Но сидевшие за соседними столами отдыхающие тут же начали приветствовать ее кивками, демонстрируя таким образом девочке свое дружеское расположение. А когда Джилл заняла свое место за столом, с ней тут же заговорили Герти и Уолли, мама которых выглядела такой приятной и веселой, что все смущение девочки будто рукой сняло. Теперь она смело оглядывалась по сторонам в совершенной уверенности, что, куда бы она ни посмотрела, ее всюду окружают добрые лица и дружелюбные взгляды. Фрэнк с Джеком, и дома-то не страдавшие отсутствием аппетита, после разнообразных развлечений на пляже и на воде поглощали такое количество пищи, что Джилл оставалось только диву даваться, как они не лопнут. Со своей новой компанией мальчики сдружились очень быстро, и, когда принимались говорить что-нибудь за столом, к примеру о Бейконе или Коксе, казалось, что они знакомы с ними уже много-много лет. Не менее приятно проводила время за столом и миссис Мино, сидевшая рядом со своей подругой из Хармони-Виллидж. Жизнерадостная розовощекая миссис Хаммонд, врач по профессии, внимательно осмотрев Джилл, с уверенностью объявила, что та и впрямь идет на поправку и что не за горами то время, когда девочка снова станет бегать и танцевать.

Самым же замечательным Джилл показалось окончание этого дня. Вечером старшее поколение собралось в гостиной поиграть в «Двадцать вопросов», [106] а юное, пока ребят не отправили спать, с удовольствием наблюдало, как взрослые и солидные люди будто вновь возвращались в детство, столько лукавства и хитроумных уловок проявляли они, придумывая для своих соперников заковыристые вопросы, а порой и вступая в весьма эмоциональные перепалки. Джилл следила за игрой, лежа на софе, получая при этом не меньше удовольствия, чем если бы присутствовала на веселой комедии в театре. Никогда прежде ей не доводилось видеть такое количество взрослых в столь забавной ситуации. Располагающая наружность и живой ум Джилл привлекли к девочке многих людей. Так что в паузах между играми она не испытывала недостатка внимания к своей персоне со стороны тех, кто искренне сочувствовал ей из-за случившегося несчастья, в результате которого она лишь чудом не осталась навсегда прикованной к постели. За вечер к Джилл подошли несколько девочек, объявивших, что они хотели бы стать ее подругами; из уст нескольких мамочек ей довелось услышать не одну страшную историю о постигших их деток несчастьях, из которых те, к вящей радости родительниц, сумели выйти живыми и здоровыми; несколько джентльменов любезно предложили Джилл воспользоваться их лодками, а мальчики с самыми лучшими намерениями звали Джилл прогуляться в их компании мили две-три до местных достопримечательностей — Райфес-Часма или Норманс-Воу, сыграть сет-другой в теннис или пострелять из лука. Девочка поблагодарила всех с улыбкой и отправилась к себе отдыхать. Поднимаясь по ступенькам наверх, Джилл заявила мисс Мино, что ее новые друзья — самые чудесные люди из тех, кого она встречала в своей жизни, а «Ивы» — самое прекрасное место на всем белом свете.

Следующий день ознаменовал собой начало новой жизни для Джилл и всего семейства Мино — более здоровой и счастливой, — жизни, в которую они окунулись с такой радостью. А когда летние месяцы проходят удачно, природа и воздух самым чудесным образом оздоравливают не только наши тела, но и души.

Фрэнк завел дружбу с юным велосипедистом и, как только тот научил его кататься на своем новомодном скоростном двухколесном друге, взял напрокат такой же. С тех пор эту парочку можно было часто видеть широко шагающими на длинных ногах по ровным участкам местных дорог или тренирующими мышцы плеч и рук, пересекая залив на лодке. В результате оба сильно загорели, а речь их расцветилась забористыми словечками, отчего юноши стали очень похожи на рыбаков, ютившихся в хибарах вдоль побережья.

Компанию Джеку составили атлетический Бейкон и весельчак Кокс, к которому наш герой особенно привязался. Их дуэт прозвали «Бокс и Кокс», [107] что совершенно не обижало мальчиков. Ведь, подобно этим двум известным персонажам, ребята тоже почти ежедневно разыгрывали самые разнообразные фарсы, карабкаясь по камням, сражаясь в теннис или в волейбол, а в дождливые дни обороняя студию художника от других ребят, которые, сбившись в команду, устраивали «осаду замка» с зонтиками, используемыми вместо щитов, бейсбольными битами — вместо таранов и пучками репейника, которые с успехом заменяли им пушечные ядра. За «подвигами» обеих сторон с террасы и из окон наблюдали девочки, награждая аплодисментами особенно удачные маневры и трюки той или иной команды.

Но лучше всех в Пеббл-Бич проводила время Джилл. Каждый новый день увеличивал ее силы. На море состояние ее улучшалось куда быстрее, чем в Хармони-Виллидж. Теперь в Джилл лишь с большим трудом можно было узнать исхудавшую бледную девочку, прикованную к дивану Птичьей комнаты. Она была полна жизни, о чем миссис Пэк могла судить по подробным письмам дочери, в которых та рассказывала ей о своих новых друзьях, коротких прогулках пешком, катаниях на лодке и в экипажах, веселых вечерних часах и всем том, что окружающие люди делали для нее. И разумеется, о «своем гнездышке» у моря, в котором она так любила проводить дневное время.

Благодаря кропотливым усилиям девочки очень скоро ее «гнездышко» превратилось в маленький симпатичный грот, где она чувствовала себя русалкой, ненадолго покинувшей море, чтобы немного повеселиться с людьми. Когда же, заметив как-то, что в разгар дня в лодку попадает чересчур много солнца, мальчики соорудили над ней арочный каркас из согнутых ветвей ивы и покрыли его сверху зелеными лапами тсуги, укромный уголок Джилл стал и вовсе великолепным. Теперь яркий свет не мешал Джилл читать, рисовать, перебирать ракушки, сушить морские водоросли или попросту наблюдать за поведением крабов, медуз и морских анемон, [108] обитающих теперь в ее «аквариуме», который мальчики врыли в песок, обложив его по краям древесным мхом.

Никто не тревожил ее сокровищ. Наоборот, приходя утром в свое «гнездышко», она обнаруживала то новую книгу, то конфеты, то цветы, то фрукты. Все сочувствовали и восхищались маленькой, яркой, как звездочка, девочкой, которая не могла участвовать в шумных играх сверстников и веселых пеших прогулках по побережью, но с таким искренним удовольствием реагировала на малейшие признаки хорошего к ней отношения и сама по мере возможности старалась доставить окружающим удовольствие или чем-то помочь им. Тяжелые месяцы заточения не прошли для Джилл бесследно. Она обнаружила в себе огромный заряд позитива и благостности. И даже голос ее стал звучать сильнее и мелодичнее. Песни девочки привлекали к себе малышей, которые, отложив свои игры, заглядывали в «гнездышко» Джилл, чтобы послушать, как она поет за работой. Даже проходившие мимо по пляжу люди останавливались, чтобы насладиться волшебным голосом чудесной певуньи, прятавшейся в своей зеленой клетке.

Девочки, с которыми Джилл подружилась в пансионе, весьма отличались от ее подруг, оставшихся в Хармони-Виллидж. И если дома, обласканная заботами и вниманием, Джилл позволяла себе некоторую высокомерность в отношении своих приятельниц, то здесь, в Пеббл-Бич, находясь рядом с новыми знакомыми, имевшими более высокое положение в обществе и получившими более хорошее воспитание и образование, она чувствовала себя даже слегка приниженно, пока наконец не поняла всю ценность собственных достоинств и человеческих качеств, которыми она в действительности обладала. А осознать это ей помогло поведение самих девочек. Так, к ее удивлению, Мейми Кокс ничуть не гордилась ни роскошнейшим экипажем матери, в котором они часто катались вместе с Джилл, ни тем, что к ней была приставлена горничная. А Герти, носившая потрясающе красивые платья и очень подходящие к ним розовые и голубые ленточки в волосах, чему так завидовала Джилл, оказывается, считала все это сущей ерундой по сравнению с роскошными кудрями последней. Мама же Герти, «леди из Филадельфии», относилась к Джилл столь внимательно и к тому же сама по себе была такой веселой и доброй, что девочка не могла не восхищаться ею и всегда чувствовала, будто солнечный свет заливает комнату, когда та входила в нее. Обе младшие сестренки Герти, наперебой рассказывавшие об их замечательном доме там, где большая фабрика шелка и куда ей потом обязательно надо приехать к ним в гости, чтобы посмотреть на большие шелковые коконы, просто обожали Джилл. Они же научили ее обвязывать подушки серой шелковой бахромой, и это простое, но увлекательное занятие очень понравилось девочке. Она даже начала жалеть, что у нее самой нет младших сестер. А ведь поначалу она опасалась, что эти богатые девочки не примут ее, что им не будет до нее дела, и вот она уже стала королевой их компании — это открытие до глубины души тронуло и порадовало Джилл, жизнь которой с этого момента сделалась еще более приятной и насыщенной.

Утром подруги располагались на камнях вокруг лодки с книгами и рукоделием. Читали, болтали, разглядывали новые сувениры, выловленные мальчиками из моря. Затем наступал час купания. Пляж словно оживал. Девочек очень забавляло наблюдение за купальщиками. Трудно было поверить, что леди в кургузых юбочках и старых шляпках и мужчины в мешковатых купальных костюмах, босые и с непокрытой головой, — это те самые элегантно одетые женщины и респектабельно выглядевшие мужчины, которых они несколько минут назад видели входившими в небольшие светлые домики на колесах. [109] Тут же, рядом со взрослыми, кругами носились мальчишки, более походившие на циркачей, а совсем маленькие малыши, так напоминавшие купидончиков, играли в догонялки с волнами, пытавшимися поцеловать их голые ножки.

Некоторые девочки и девушки постарше по-настоящему хорошо плавали и выглядели очень элегантно в своих ярко-красных или синих купальных костюмах. Пританцовывая, они заходили в воду и бесстрашно, словно настоящие русалки, уплывали чуть ли не к самому горизонту. Джилл с тоской провожала их взглядами. Ей пока разрешалось лишь окунуться, да и то в самые погожие дни, после чего миссис Мино немедленно растирала ее полотенцем, укутывала в шаль, и она должна была полежать на теплом песке.

Попав в окружение здоровых и очень подвижных людей, Джилл стала гораздо менее терпеливой, чем прежде. Тем более что состояние ее здоровья улучшилось: боль практически не напоминала о себе. Как тут удержаться, сидя на месте, когда душа ее рвалась бегать и прыгать вместе с подругами? Если бы не бдительная забота миссис Мино, постоянно напоминавшей Джилл о необходимости осторожного отношения к ее еще не до конца выздоровевшей спине, она наверняка предприняла бы уже не одну и не две попытки сбежать от недреманного ока своей покровительницы, чтобы снова «стать такой же, как другие девочки».

Беспокойные ноги ее так и норовили взвиться с красных подушек, и однажды, не выдержав, Джилл поддалась искушению, которое могло стать для нее последним. Хороши оказались тут как она сама, так и те, кто подвиг ее на этот опасный и совершенно бессмысленный подвиг.

В тот день миссис Мино, устроив Джилл в ее «гнездышке», где они с Герти и Мейми занялись плетением кружев, уехала в Глостер.

— Не пытайся много ходить, а тем более бегать, моя дорогая. Если тебе здесь наскучит, переберись на террасу и жди меня там. Про пряжу и холст я помню и обязательно тебе их привезу, — напутствовала ее напоследок миледи и направилась к ступенькам, ведущим с пляжа на набережную.

— Ой, не забудьте про Гибралтара! — выглянула из-под зеленой крыши Джилл.

— И про бананы, пожалуйста! — показалась с другой стороны той же крыши Герти.

— И про зеленые и голубые ленточки, чтобы обвязать ими наши корзинки из ракушек! — Выкрикивая эту просьбу, Мейми так резко подалась вперед, что едва не упала в аквариум.

Тут как раз подошел омнибус, и миссис Мино, обещав исполнить все просьбы, уехала.

С полчаса после ее отъезда три подруги сосредоточенно трудились над кружевами. Затем за Герти и Мейми прибежали мальчики, чтобы взять девочек вместе с их уезжавшими завтра из «Ив» друзьями в Райфес-Часм — красивое местечко со скалистым берегом, глубокие расщелины которого во время прилива наполняла морская вода. Девочки убежали. Джилл осталась одна. Голоса веселой компании смолкли вдали. На пляже никого не осталось, кроме малыша Гарри Хаммонда, его гувернантки да нескольких куликов, [110] прыгающих по прибрежной гальке. Позавидовав их проворным лапкам, девушка встала и немного прошлась. Пробежаться по пляжу? Вновь ощутить радость стремительного движения? С трудом поборов порыв тут же осуществить свое желание, Джилл медленным шагом возвратилась к своему «гнездышку» и постояла там, держась одной рукой за шест зонтика, а в другой — сжимая книжку.

— Джилл, не хочешь прокатиться? — окликнули ее с моря.

В лодке сидели Джек, Фрэнк и его друг-велосипедист. Вид одиноко стоявшей на берегу девушки растрогал их, и им искренне захотелось ее развлечь.

— С удовольствием! — оживилась она. — Только я ведь не смогу грести. Лишний груз не испортит вам удовольствия?

— Нисколечко. Выбирайся к большим камням. Мы тебя там подхватим, — скомандовал Фрэнк, выгребая туда, где ей было легче всего сесть в лодку.

— Все остальные ребята отправились в Часм, — устраиваясь на скамье, сообщила мальчикам Джилл. — Мне тоже туда так хочется! Говорят, там очень красиво. Но ведь я пока не могу так далеко ходить.

— В чем же дело? Сейчас мы тебя туда отвезем. На землю сойти ты, конечно, не сможешь, но из лодки тебе все будет видно. И подружек своих повстречаешь, если они будут еще там, — сказал Фрэнк, когда лодка, отчалив от берега, огибала пирс.

— Ой, как прекрасно! — воскликнула Джилл, с улыбкой глядя на Джека, который сидел на руле, подставляя лицо свежему морскому бризу. От тоски ее не осталось и следа. Рядом сидели трое чудесных юношей, готовых исполнить любое ее желание.

Чудесно проводя время за разговорами, они доплыли до места под названием Гудвинс-Рокс, где толпилось необычно много людей. Уже начался отлив, и вода отхлынула из береговых расщелин, так что на ее поверхности больше не кипела белая, взлетающая хлопьями в воздух пена, — а именно это зрелище притягивало сюда туристов. И все же народ почему-то по-прежнему не расходился.

— Странно, обычно к этому времени здесь всегда пусто, — произнес друг Фрэнка. — Может, произошел несчастный случай? Давайте-ка я сбегаю посмотреть. Высадите меня скорее.

— Я с тобой, — заразился его любопытством Фрэнк. — Полминуты туда, полминуты обратно — и все дела. А выяснить надо. Вдруг это каким-нибудь образом и нас касается?

Мальчики завели лодку туда, где скалистый берег был менее крут, двое старших вскарабкались по камням на берег и исчезли из вида. Прошло пять минут, десять, пятнадцать, а они так и не возвращались. Джилл недоумевала. Джек ерзал от нетерпения.

— Может, сбегаешь и узнаешь, куда они запропастились? — сама предложила она ему.

Уговаривать Джека не пришлось. В один миг он забрался на берег и тоже исчез. Какое-то время Джилл разглядывала собравшуюся толпу, но так и не смогла различить в ней ни одного знакомого лица. В конце концов ей это надоело. Она улеглась на пиджаки мальчиков и стала читать. Но книжка оказалась скучной, волны, покачивающие лодку, убаюкивали девочку, и скоро Джилл уже погрузилась в сон.

Догадайся мальчики перед уходом привязать лодку — и постепенно подкатывающий к берегу прилив не потянул бы ее в открытое море, но, так как они забыли об этой предосторожности, девочка пробудилась от их громких криков, когда уже оказалась достаточно далеко от своих друзей. Безалаберные юноши попросту потеряли счет времени, до того увлекла их причина, по которой на вершине утеса образовалась толпа, а дело, собственно, было в том, что некий предприимчивый фотограф установил там на штативе камеру и за деньги снимал всех желающих, группу за группой.

В панике Джилл резко вскочила на ноги, отчего солнечный зонтик ее свалился за борт и канул в морской пучине. Весел в лодке не оказалось: мальчики оставили их на берегу; а с парусом она управляться не умела. На несколько минут Джилл объял такой страх, что она лишь растерянно озиралась по сторонам, размышляя, очень ли страшно тонуть. Затем она снова посмотрела на мальчиков, продолжавших кричать ей что-то с берега. Джек хотел было пуститься за ней вплавь, но друг Фрэнка сгреб его в охапку, не давая двинуться с места. И тут до нее донесся призыв Фрэнка:

— Держись! Плыви обратно!

Несмотря на весь свой страх, Джилл рассмеялась, настолько комично прозвучали его слова. Видно было, что он напуган происходящим даже сильнее, чем она.

— Мне нечем грести! И держаться мне не за что! Вы не привязали лодку, и теперь я не знаю, куда плыву! — прокричала девочка в ответ, глядя в сторону открытого моря, куда ее медленно уносило от берега.

— Без паники! Сейчас мы раздобудем лодку и приплывем за тобой! — проорал ей Фрэнк, устремляясь вслед за Джеком, который уже освободился от жесткой хватки приятеля Фрэнка и карабкался вверх по каменистому склону, словно охотник на горных серн. [111]

В отличие от двух братьев их друг-велосипедист спокойно уселся на землю и бодрым голосом начал выкрикивать в сторону удаляющейся от него Джилл шутливые фразы:

— Взять курс на Ливерпуль! [112] Пламенный привет от меня королеве Виктории! [113] Бери правее Галифакса! [114] Если кончится провиант, пошарь у меня в пиджаке! Там есть яблоко и немного наживки для рыбы! Распоряжайся ими по своему усмотрению! Желаю хорошо провести время в Англии!

Пока его голос был слышен, Джилл это даже развлекало. Когда же влекомая течением лодка повернула за скалу и бухта, в которой остались ее друзья, скрылась из виду, девочка в полной мере ощутила свое одиночество и, тихонько опустившись на скамью, погрузилась в размышления о том, что с нею станется. Она повернулась спиной к морю и не отрываясь смотрела на зеленый берег, где высоко на склоне холма шумел лес. Где-то там направлялась к Часму веселая компания ее друзей. Какой желанной и безопасной казалась Джилл в этот миг суша, и как страшно ей было здесь, среди разгулявшихся волн, несущих невесть куда ее лодку! Джилл все еще могла различить толпу на вершине скалы и людей, мирно занятых какими-то своими делами возле воды, совершенно безразличных к ее несчастью. Тут и там у самого берега писали этюды художники. Пожилой джентльмен сидел с удочкой. Окликнув его, Джилл помахала платочком в надежде, что он обратит на нее внимание, но тщетно. Мужчина даже глаз не поднял от воды, зато на нее залаяла его собака, и довольно свирепо, надо сказать.

— Никто меня не видит, не слышит, а этим ужасным мальчишкам уже меня не догнать, — заплакала она в отчаянии.

С каждой минутой лодку раскачивало все сильней. Шум волн, разбивающихся о скалы Райфес-Часма, становился все громче и громче. Схватившись теперь уже обеими руками за борта лодки, Джилл повернулась лицом в сторону утесов. Может быть, хоть оттуда ее заметят? Но там, как назло, сейчас не было ни души. Джилл нервно прикусила губу, стараясь не расплакаться снова. Кровь отлила от ее лица. «Интересно, сильно ли расстроятся Герти с Мейми, когда узнают, что я погибла?» — пронеслось у нее в голове, и ей тут же припомнилась история о несчастной молодой девушке, которая прошлым летом утонула неподалеку. Воображение Джилл разыгралось, и она весьма живо представила себе, как оплакивают ее мама, миссис Мино, Джек, Фрэнк. Долго ли ей еще мучиться? Возможно, лодку разобьет в щепы о камни, а может быть, захлестнет вода… Наверное, кто-то потом напишет об этом стихи. Джилл любила читать подобные, исполненные глубокой трагедии произведения, но погибать ей все-таки совсем не хотелось, пусть даже историю ее несчастий увековечил бы самый великий поэт.

«Ох, и зачем я только согласилась плыть сюда. — Ее охватило запоздалое раскаяние. — Сидела бы сейчас лучше в своем „гнездышке“». При мысли о покинутом пристанище к горлу девочки подкатил ком и на глаза навернулись слезы. А лодку тем временем неумолимо тащило к острым скалам Норманс-Воу.

Помощи ждать было неоткуда. Добраться до спасительного берега вплавь не представлялось девочке возможным. Смирившись со своей участью, она опустила голову, надеясь, что хоть конец ее будет быстрым и не слишком мучительным, когда вдруг колени ее, словно сами по себе, подогнулись и, опустившись на дно лодки, она зашептала молитву Тому, на Кого все мы уповаем в минуту скорби. Так ребенок, обиженный сверстниками, спешит прижаться к отцу, совершенно уверенный, что будет понят и защищен. Позже Джилл сама не могла объяснить, почему смертельный ужас в одно мгновение отпустил ее. Девочка подняла голову, сердце ее часто-часто забилось, и, смахнув слезы, которые застилали ей глаза, она принялась внимательно озираться по сторонам.

Парус! Откуда он появился, Джилл не знала, но он двигался по направлению к ней, и скоро девочка уже во всех подробностях разглядела приближавшийся к ней парусник и крепкого загорелого рыбака на его борту. Мог ли подумать этот видавший виды ловец лобстеров, [115] занимавшийся своим делом и не сразу заметивший неподалеку от себя неуправляемую лодку, что явился маленькой беспомощной девочке, оказавшейся так далеко от берега, самим ангелом небесным?!

— Эй! Пожалуйста! Остановитесь! Возьмите меня с собой! — размахивая шляпой, закричала она что было мочи. — О, пожалуйста! Помогите!

Услышав чей-то голос, рыбак, возившийся со своими ловушками, поднял голову и уставился на девочку с таким ошалелым видом, словно взору его предстала русалка с рыбьим хвостом.

— Сиди смирно! — громко скомандовал он в ответ. — Сейчас развернусь и приплыву за тобой.

И Джилл замерла в смиреннейшем ожидании, боясь даже шелохнуться, пока ее спаситель, поднимая брызги, пену и хлопая парусом, разворачивался, а затем, подойдя поближе, притянул лодку девочки к своей так, чтобы спасенная им леди могла перебраться на его судно; ее же лодку он взял на буксир.

Какое же это было блаженство сидеть в рыбацком паруснике уютно укутанной в какую-то грубую дерюгу, рассказывать своему спасителю о том, что с ней приключилось, и видеть, как они подходят все ближе к такому желанному берегу, на котором уже можно было рассмотреть ее «гнездышко». У ног Джилл копошилось множество страшноватых лобстеров, но и они в тот момент представлялись ей едва ли не самыми милыми существами на свете.

Чуть позже их нагнали две лодки, отряженные для спасения девочки, в которых Джилл увидела несколько мужчин со взволнованными лицами и троих мальчиков. Джек был на себя не похож от снедавших его тревоги и угрызений совести. Фрэнк выглядел не многим лучше младшего брата. А вот их приятель-велосипедист по-прежнему веселился от души.

— Ну как, удалось пообщаться в Англии со своими друзьями? — жизнерадостно прокричал он Джилл, за что немедленно удостоился столь увесистого тумака от Фрэнка, что едва не ухнул за борт.

Девочку пересадили в одну из лодок, и уже та доставила ее на пляж, ставший начальной точкой столь долгого и опасного приключения Джилл.

Люди на берегу ликовали. Весть о происшествии распространилась среди отдыхающих мгновенно, так что у воды спасенную девочку встречала целая толпа народу. И как часто водится в подобных случаях, несколько добровольцев не преминули сообщить в пансионате «Ивы», где остановилось семейство Мино, о «трагически утонувшей девушке», а потому все обитатели пансиона стояли тут же, на берегу, в полном составе.

Сама Джилл к моменту, когда ступила на сушу, была уже до того измотана, что почти ничего не замечала и не чувствовала. Фрэнк и Джек, подхватив ее на руки, отнесли прямиком в кровать, где миссис Хаммонд вскоре привела ее в чувство сладкими пилюлями и ласковыми словами.

История эта, столь взбудоражившая умы отдыхающих, на следующий же день оказалась всеми позабыта — всеми, за исключением самой Джилл, которая до конца своей жизни помнила час, проведенный ею в море в полном одиночестве. Он всплывал в ее памяти и наяву, и в тревожных снах. Помнила она и момент, когда, совершенно отчаявшись, воззвала к помощи Всевышнего и эта помощь подоспела так быстро, что ей оставалось лишь диву даваться, как ее мольба могла быть услышана Господом нашим среди рева волн. Но чудо есть чудо. И именно с этого дня Джилл научилась верить и принимать Создателя в сердце своем без тени сомнений.

— О боже! Осталась всего неделя до нашего отъезда. Ненавижу мысль об этом, а ты? — спросил Джек, когда провожал Джилл на пляж одним августовским утром.

— Да. Будет очень грустно расставаться с Герти, Мейми и всеми остальными милыми людьми. Но мне настолько лучше, что взаперти я уже дома сидеть не буду, даже если и не сразу пойду в школу. О, как мне хочется снова увидеть Мэри и Молли! Милые мои подруги! Если бы не они, мне еще меньше, чем тебе, нравилась бы мысль о возвращении домой, — ответила Джилл, довольно бодро шагая рядом с Джеком и лишь с большим трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег или не подпрыгнуть несколько раз, настолько легко ей было идти и так весело было у нее на душе.

— Полагаю, они бы тоже хотели увидеть сегодняшний праздник, — сказал Джек, ибо как раз в этот день наступила очередная годовщина основания курорта Пеббл-Бич и все отдыхающие намеревались бурно ее отпраздновать.

— Здорово было бы пригласить сюда Молли, но твоя мама и так столько для меня сделала, что с моей стороны просто бессовестно просить ее еще о чем-то. Да и моя мама мне не велела. Вот я и не стану этого делать. И так себя чувствую, будто я на самом деле твоя родная сестра, Джек.

— Ну и правильно, так и надо, — проговорил мальчик с весьма загадочной миной, которая появилась у него на лице, едва его спутница упомянула о Молли. — Теперь отправляйся в свое «гнездышко» и сиди там тихонько, пока не прибудет катер. Тогда-то и начнется самое веселье, а к этому времени ты должна отдохнуть хорошенько, чтобы насладиться им сполна. И умоляю, никуда не уплывай больше. Я хочу знать, где тебя найти, когда это понадобится.

— Так и быть. Что-то мне и самой больше не хочется никуда плыть. Останусь здесь, пока ты за мной не придешь. А тем временем закончу шкатулку для Молли. У нее на этой неделе был день рождения. Доделаю и отправлю ей. Вот она обрадуется.

Лицо Джека вновь стало каким-то странным. Устраивая Джилл в ее гроте, мальчик вел себя так, будто из последних сил сдерживался, чтобы не проговориться о чем-то, а убедившись, что ей больше ничего не нужно, столь стремительно кинулся с пляжа прочь, словно решил устроить себе тренировку перед соревнованием по бегу.

За работой время прошло для Джилл незаметно, и к прибытию раннего катера она доклеивала на шкатулку последнюю ракушку. Выставив ее подсохнуть на солнце, девочка выглянула из своего зеленого грота и стала наблюдать, как на берег с катера сошла какая-то веселая компания и устремилась по пирсу к ступеням, ведущим от пляжа к набережной.

«Вон тот толстенький мальчик очень похож на Бу», — подумала Джилл, разглядывая толпу и надеясь, что сама останется никем не замеченной.

Пухленький малыш блаженно озирался вокруг, держа в одной руке лопатку, а другой крепко цепляясь за руку девочки лет двенадцати-тринадцати. Она стояла спиной к Джилл, но что-то в ее позе, осанке, в ее темной косе с большим розовым бантом показалось Джилл очень знакомым. Костюм и японский зонтик — тоже. «Точно такие же этим летом появились у Молли. Ой, да она и сама на нее похожа!» — отметила про себя Джилл, когда девочка повернулась к ней лицом. Но этого не может быть!

— Не может, но это так и есть! — вскричала Джилл, вскакивая на ноги и едва осмеливаясь поверить собственным глазам.

Когда она выбралась из своего «гнездышка» и показалась снаружи, последние сомнения отпали, потому что девочка, вскрикнув, простерла к ней руки и понеслась навстречу Джилл по пляжу, не обращая внимания ни на слетевшую у нее с головы шляпку, ни на вырванный у нее из рук порывом ветра яркий зонтик, который начал скакать по песку, к вящей радости всех присутствовавших при этой сцене детей, за исключением Бу, ибо, опрокинутый наземь порывистым движением сестры, он лежал на спине и выл.

Увидев подругу, Джилл, позабыв обо всех запретах, стремглав кинулась вперед и спустя несколько секунд с ответным радостным воплем заключила Молли в свои объятия.

Прекрасное зрелище. Слезы радости, поцелуи. Сбивчивая, торопливая болтовня. Охваченные восторгом встречи, девочки совершенно не обращали внимания на то, как выглядят в глазах окружающих. В тот момент им было не до таких мелочей.

— Ах, моя милая! Откуда ты появилась? — встряхнула Джилл подругу за плечи, стремясь таким образом окончательно убедиться, что это не сон.

— Миссис Мино пригласила нас провести здесь неделю. Ты так хорошо выглядишь. И уже бегаешь.

— Ой, как здорово! Неделю! Мне столько надо тебе рассказать и показать. Пошли в мое «гнездышко». Увидишь, как там чудесно, — тараторила Джилл, позабыв обо всем, кроме того, что Молли сейчас вместе с ней.

— Сначала мне нужно сходить за беднягой Бу и подобрать свои шляпку и зонтик, пока ветер не унес их в воду, — сказала Молли, со смехом оглядываясь на своего братика.

Но миссис Мино вместе с Джеком уже утешили малыша и собрали разлетевшиеся по пляжу вещи Молли, поэтому девочки, взявшись за руки, поспешили в убежище Джилл. Молли была очарована гротом, а Джилл мысленно похвалила себя за то, что поторопилась закончить шкатулку для своей подружки. Обеим девочкам нужно было столько рассказать, услышать и спланировать, что они, наверное, просидели бы там и дольше, если бы не наступило время купания и пляж не превратился снова в некое подобие клумбы с выросшими на ней желтыми и красными тюльпанами, ибо именно эти цвета доминировали среди купальных костюмов отдыхающих.

Молли плавала как рыба. И даже снискала себе славу среди ребят, нырнув с пирса. Джек взялся обучить плаванью Бу. Малыш оказался очень многообещающим учеником, ибо в силу своей комплекции не мог утонуть даже при всем желании. Джилл быстро окунулась и лежала на песке, наслаждаясь проделками других купальщиков до тех пор, пока голова у нее не закружилась от смеха, так что она даже обрадовалась, услышав звук рожка, призывающего к обеду. Комната Молли располагалась рядом с ее, и после еды девочки проболтали там все время, оставшееся до праздника.

Во второй половине дня начались водные состязания. Девочки наблюдали за ними, с полным комфортом разместившись в «гнездышке», вокруг которого устроились леди с детьми. Гонки под парусами представляли собой очень красивое зрелище, но Молли и Джилл с нетерпением ожидали соревнований по гребле. В них в паре со своим другом-велосипедистом принимал участие Фрэнк, и, по мнению обеих девочек, именно эти двое являлись главными претендентами на победу. Так на самом деле и случилось, хотя гонки оказались не слишком впечатляющими, да и приз чемпионам вручили какой-то совсем пустяковый.

А вот вечерние соревнования по бегу вышли захватывающими. Горя желанием проявить себя, Джек настоял на своем участии в готовящемся забеге, хотя миссис Мино и предупреждала сына, что это может пагубно сказаться на его травмированной ноге. У Джека и самого были по этому поводу определенные опасения, и еще он немного тревожился, что давно по-настоящему не тренировался, но тем не менее надел красную майку и гольфы, обвязал вокруг головы красный носовой платок, закатал до локтя длинные рукава и решительно занял место на старте.

Джилл и Молли, сгорая от нетерпения, стояли на берегу в ожидании, когда для напряженно замерших на стартовой линии полудюжины бегунов дадут команду «марш». Вот наконец участники соревнования рванули вперед по гладкому пляжу. В толпе послышались смех и шутки. Большинство бегунов и впрямь представляли собой весьма забавное зрелище. По всей вероятности, далеко не все из них понимали, что такое спортивный бег. Один здоровенный малый из рыбаков, громко топая сапогами, в которые у него были заправлены брюки, с ходу взял такой бешеный темп, что вскоре совершенно выдохся, и его спокойненько обогнал мелкий тщедушный субъект с тонюсенькими ножками, очень походивший на болотного кулика. Только трое из всех участников бежали действительно хорошо. Между ними-то и разгорелось поистине драматичное состязание.

Прежние тренировки послужили Джеку на пользу, и он взял старт как настоящий профессионал, продвигаясь вперед хоть и резво, но сохраняя ровный и не слишком утомительный для себя темп, в то время как опередившие его поначалу соперники к финальной части дистанции скисли и уныло плелись далеко позади него. Возле флажка Джек рванул. Бейкон и Кокс, однако, тоже не оплошали и не дали ему оторваться от группы. К несчастью, Джек споткнулся о гальку, отчего травмированная нога начала болеть, но тем не менее он мужественно продолжал борьбу.

— Давай, Бейкон! — ревели одни из зрителей.

— Сделай его, Мино! — вопили что было сил другие.

— Не уступай им, Кокс! — старались перекричать их третьи.

— Джек впереди!

— А вот и нет!

— Вот они! Вот они! Бейкон обставил его!

И это было действительно так. Мускулистые ноги юноши в Никербокерах пересекли линию финиша на пол-ярда раньше ног в красных гольфах. Фрэнк раскрыл едва дышавшему брату объятия, в которые тот и рухнул, с трудом ловя ртом воздух, пытаясь отдышаться:

— Порядок. Я рад, что он победил.

Победитель тоже едва стоял на ногах. Почти сразу же после короткого поздравления друзья увели его отдыхать, в то время как зрители отправились дальше: кто смотреть теннис, а кто — соревнования по стрельбе из лука, которые проходили на площадке возле местного отеля. Джек, быстро восстановившийся после тяжелого забега и горечи поражения, настоял на том, чтобы отвезти туда Молли и Джилл.

До отеля они добрались на видавшем виды омнибусе, который доставил их маленькую компанию к самому месту действия. Им предстало на редкость красивое зрелище — начиная со стройных девушек в ослепительнобелых хлопковых платьях, подпоясанных широкими зелеными лентами, их ярких колчанов со стрелами и огромной цветной мишени и заканчивая большими луками, из которых спортсменки со свистом пускали стрелы. Стреляли участницы соревнований одна лучше другой. Победа в итоге досталась самой красивой лучнице, и она, счастливая, удалилась с поля под дружные аплодисменты публики, держа в руках приз — двенадцать отличных стрел в новеньком кожаном колчане.

Вернувшись в «Ивы», Джек поспешил на теннис, а девочки, так как этот вид спорта их не интересовал, решили передохнуть и переодеться перед началом лучшей, с их точки зрения, части сегодняшних развлечений — танцев и фейерверка. Едва до «Ив» донеслись первые звуки вальса, как резвые ноги Джилл, которой очень шло ее новое белое платье, чуть было сами не пустились в пляс. Однако девочка сдержала себя. Эта радость пока еще находилась для нее под запретом.

— Сама я танцевать не могу, но Молли должна повеселиться от души. Надеюсь, вы проследите за этим, — обратилась она к Фрэнку и Джеку, хорошо понимая, что сама она сможет насладиться этим прекрасным времяпрепровождением, лишь наблюдая за танцующими, удобно устроившись на кушетке.

Братья заверили девочку, что так они и поступят, и обещание свое с честью сдержали, поскольку, находясь в большом танцевальном зале отеля, было попросту невозможно устоять на месте под чарующие звуки мелодий, сменяющих одна другую, которые так вдохновенно играл оркестр. Молли натанцевалась всласть, она кружилась и порхала по всему залу, как голубая бабочка. От приглашений кавалеров не было отбою, но она все-таки улучала минуту-другую, чтобы подбежать к Джилл и рассказать своей подружке, какие смешные вещи ей говорил очередной юный джентльмен или как забавно он себя вел.

Когда долину объяла ночная тьма, на скалах и вдоль берега засверкали огни. Куда ни глянь, светились разноцветные фонарики. А на нескольких яхтах, бросивших якорь в бухте, сияла иллюминация. Прекрасное это зрелище, за которым Джилл наблюдала вместе с Молли, Мейми, Герти и самой миссис Кокс из окон ее роскошного экипажа, напомнило девочке страну фей, какой она представлялась ей по сказкам. Но вот в воздух стали взлетать ракеты. Рассыпаясь со свистом и грохотом высоко в черном небе на тысячи вспышек, они расцвечивали его то каскадом цветных звезд, то огненными драконами, то сверкающими колесами. При появлении каждой новой фигуры девочки, словно малые дети, разражались восторженными визгами, умоляя миссис Кокс остаться еще ненадолго всякий раз, когда та деликатно спрашивала, не пора ли уже ехать домой.

После возвращения в пансионат Молли с Джилл еще долго болтали, так как с улицы по-прежнему доносились треск фейерверков, громкая музыка и гомон старшего поколения, продолжавшего веселиться далеко за полночь. Наконец усталость взяла свое, и девочки крепко уснули, но очень скоро Молли с воплем взвилась над подушкой из-за того, что Джилл со всей силы тянула ее за косу. Выяснилось, что девочке приснился кошмар: от нее в открытое море уплывала лодка, вот она и тащила ее за канат к берегу. Подружки были чересчур сонные в тот момент, зато они от души повеселились над ночным происшествием на следующее утро и вышли к завтраку с такими сияющими лицами, что все, кому довелось их видеть, сошлись во мнении: во всем пансионе не сыщешь девушек очаровательнее этих двух.

Как же великолепно провела Молли время в «Ивах»! Эта неделя была последней почти для всех обитателей пансиона, поэтому и дети, и взрослые старались развлекаться как только можно. Катания в экипажах и на лодках следовали одно за другим, в мастерской художника разыгрывались забавнейшие шарады, в «гнездышке» Джилл девочки собирались на швейные состязания, вечерами смешанная компания из взрослых и юного поколения разводила костры у воды и жарила свежевыловленных моллюсков. Постояльцы обменивались визитами, вручали друг другу памятные подарки, строили планы на следующее лето. И разумеется, все клялись в вечной дружбе, хотя было ясно, что большинство из них уже в самом скором будущем позабудет своих курортных приятелей. Все обстояло донельзя мило и трогательно, пока бедняга Бу, совершенно того не желая, не отравил нескольких соседей протухшими лобстерами.

Упрямое дитя давно жаждало поймать хоть одно из этих таинственных, но прекрасных существ. Преследуя свою цель, он дни напролет проводил на пляже, исследуя всевозможные отверстия и закоулки и ни на шаг не отходя от старика, снабжавшего «Ивы» лобстерами и рыбой. И вот однажды после сильного ветра ему повезло обнаружить нескольких «лобстелов», выкинутых приливом на берег. И хотя Бу сильно разочаровал их цвет, так как они, естественно, не были красными, как на тарелке в столовой «Ив», он все-таки счел саму находку большой удачей и, забрав самого крупного, отправился продемонстрировать свой трофей Молли.

Дойди он до сестры, дело, наверное, тем бы и завершилось. Однако на полпути к дому Бу повстречал того самого старика, который нес в «Ивы» свежий улов, и мальчик, устав тащить свою ношу, подложил ее в корзину рыбака, решив попозже объяснить, какой именно «лобстел» найден лично им. Занятый в этот момент своей трубкой, старик ничего не заметил, а Бу преспокойно отправился на поиски новых экземпляров вожделенных существ. Вот так и вышло, что ценное его приобретение вместе с лобстерами старика попало в кастрюлю и было подано к ужину.

К счастью, никто из детей лобстеров в тот вечер не ел. Но несколько взрослых пали жертвами дохлого экземпляра, и ночь в пансионе выдалась бурная. Пострадавшие один за другим посылали за доктором, жившим, на их удачу, поблизости. Хозяйка сновала из номера в номер с грелками и лекарствами. А растерянные постояльцы из числа пострадавших обменивались друг с другом посланиями, в которых описывали симптомы постигшего их недуга. К утру, правда, наступило некоторое облегчение, но рыбак, предоставивший лобстеров к ужину, получил от постояльцев суровую отповедь. Тщетно бедняга доказывал, что его продукты всегда безупречны. Хозяйка, миссис Грейс, уже собиралась отказаться от дальнейших его услуг, когда Бу, заглянув в корзину, осведомился, где его «лобстел»? Ему тут же задали несколько наводящих вопросов, и истина наконец была установлена.

— Я плосто хотел немного помочь миссис Глейс. И еще мне хотелось посмотлеть, как зейоный лобстел станет класным, когда она его свалит в кипятке, — объяснил в заключение под гомерический хохот толпы начинающий отравитель. — Но потом я забыл пло него. Эх, небось никогда бойше такого класивого лобстела не найду, — расстроился он.

— Очень надеюсь, что не найдешь, дорогой, — с надеждой проговорила миссис Хаммонд, полночи выхаживавшая одного из пострадавших.

— Хорошо, что мы завтра уезжаем. Иначе этот ребенок успел бы угробить и себя, и остальных. Он прямо с ума сходит по всяческим морским гадам. Сколько раз уже мне приходилось его вытаскивать из старой ловушки на пляже, — простонала Молли, весьма смущенная выходкой милого братика.

На другой день все распрощались друг с другом, и старый омнибус увез уезжающих постояльцев на станцию. Бейкон висел на его запятках, приятель Фрэнка устроился со своим педальным конем на крыше экипажа, а остальные высовывались из окон, чтобы еще раз поблагодарить хозяйку пансиона за ее гостеприимство.

Наша компания и Хаммонды, в отличие от остальных, убывали на катере. Он уже подошел к пирсу, когда обнаружилось, что Бу и маленького Гарри нигде нет. Молли, служанка Хаммондов, Фрэнк и Джек кинулись в разные стороны на их поиски, но малыши словно растворились в воздухе. Когда все самые страшные предположения уже были высказаны, со стороны пляжа послышались вдруг взрывы смеха, и пропавшие малыши явились, везя в тачке Гарри дохлую рыбу-дьявола — страшенное существо, напоминающее гигантского головастика.

— Мы его помали! — звонким хором провозгласили два этих ангела, таща свой трофей со столь неподдельной гордостью, что сердиться на них было попросту невозможно.

— Всегда хотел помать кита. Это, по-моему, кит-сыночек. Один майчик лассказывал, что, когда им надо умилать, они плыгают из воды на песок. Наш, навелное, только что умел. Плавда, холоший? — любовно продемонстрировал ошалевшей публике рот чудовища Бу, в то время как Гарри с большим воодушевлением мотал из стороны в сторону его хвост.

— Что ты собрался с ним делать? — осведомилась миссис Хаммонд у сына тем самым тоном, каким, по всей видимости, часто задавала себе тот же вопрос касательно самого Гарри.

— Завелну в бумажку и дома в него еще поиглаю, — ответил малыш, глядя на маму своими сияющими от счастья голубыми глазами.

Крушение этого плана сопровождалось отчаянными воплями обоих мальчиков, но Фрэнк непреклонно вывалил из тележки «кита-сыночка», а возмущенных рыбаков тем временем затащили на катер, с которого поторапливали замешкавшихся пассажиров нетерпеливыми свистками. Первым взял себя в руки Бу. Дернувшись от конвульсий завершающего всхлипа и едва при этом не потеряв шляпу, он выложил из кармана нескольких крабиков, бренные остатки медузы и такое количество гальки, что Фрэнку сделалось ясно, отчего малыш показался ему таким тяжелым, когда он заносил его на руках вверх по трапу. Зато эти нехитрые сувениры залечили душевные раны как Бу, так и Гарри, и вскоре они, уже совершенно позабыв про «кита-сыночка», со счастливым видом «прогуливали» крабов по каменной стене, которую соорудили из гальки. Остальным наконец удалось немного перевести дух, и вместе они принялись строить планы на следующее лето. Решено было вновь провести его в «Ивах». Ведь им было там так хорошо. А уж более гостеприимной хозяйки, чем миссис Грейс, вероятно, и вовсе нигде не найти.

Общение с новой компанией в Пеббл-Бич побудило кое о чем задуматься не только наших юных героев, но и миссис Мино. На отдыхе ее окружали в основном женщины более просвещенные, чем она сама, и во время совместных прогулок или за рукоделием, когда так естественно возникают долгие разговоры, ей удавалось найти для себя ответы на волновавшие ее вопросы, в особенности касавшиеся воспитания детей. И, так как приятельницы щедро делились с ней собственным опытом в этой области, миссис Мино узнала для себя много нового. Миссис Ченнинг, писавшая статьи и книги об образовании и часто путешествовавшая, рассказывала о педагогических методах в разных странах. Миссис Хаммонд, врач с обширной практикой, дополняла ее советы относительно развития юных умов и душ советами, как укрепить растущие организмы, дабы избежать опасных заболеваний. Другие приятельницы миссис Мино, служившие учительницами, охотно рассказывали о трудностях, с которыми им довелось столкнуться в деле просвещения своих подопечных. И все до одной эти женщины неустанно искали пути, которые помогли бы им вырастить из своих воспитанников в будущем достойных женщин и мужчин.

Не стану подробно описывать их беседы. Молодые люди этого не любят. И сразу же перейду к главному, а точнее, к весьма значительным изменениям в жизни наших героев, которые миссис Мино, впечатленная тем, что ей удалось узнать от других матерей, произвела по их возвращении в Хармони-Виллидж.

— Ох! — тяжело вздохнул Джек, глядя на стопку своих учебников на столе в Птичьей комнате. — Завтра снова начинается школа.

— Вот ты не хочешь идти туда, а я мечтаю снова там оказаться. Но боюсь, это пока невозможно. Наши мамы вчера говорили обо мне с доктором. Не знаю точно, что он им насоветовал, но, похоже, меня туда не отпустят, — сказала Джилл, ласково проведя рукой по корешкам собственных книг.

— После такого отличного отдыха тем более неохота оказаться на целые дни запертым в школе, — с еще большей тоской простонал Джек, хотя с их возвращения прошла уже целая неделя. — И тебе, Фрэнк? — повернулся он к брату.

— Ну-у, должен признать, мне не так хочется снова идти туда, как я думал раньше, — словно бы удивляясь собственным ощущениям, отозвался тот. — Я предпочел бы проводить время на велосипеде. Дороги у нас хорошие. Хочется взять в большом городе напрокат велик, прикатить сюда и удивить всех местных. Вот во что превращает человека длительное безделье! Так что берем себя в руки, мой мальчик. Каникулы закончились, впереди большая работа, — кинул он крайне ответственный взгляд на собственную, самую большую стопку книг и учебников, которые начинали безраздельно властвовать над ним, едва он в них погружался.

— Нет, ваши каникулы еще не кончились, — объявила миссис Мино, которая уже некоторое время, стоя тихонько в дверях Птичьей комнаты, прислушивалась к их разговору. Лицо женщины озаряла улыбка, хотя решение, о котором она сейчас собиралась им объявить, являлось плодом продолжительных и очень серьезных раздумий.

— Как это? — вмиг оживился Джек. — Насколько же ты решила продлить их для нас, мама? — спросил он, лелея мечты хотя бы еще об одной недельке праздности.

— Для некоторых из вас, вероятно, года на три, — многообещающе глянула на него она.

— Сколько? — уставились на нее в совершеннейшем потрясении три пары глаз.

— В ближайшие два-три года я собираюсь заняться укреплением здоровья своих мальчиков, а умам их дать основательный отдых — как минимум, от напряженной учебы, — продолжила миссис Мино. — Учиться можно не только в классе. Вот я и решила не заточать вас в школе на целые дни. В этом возрасте вашим телам требуются активные движения и свежий воздух. Крепкое здоровье, хорошее воспитание и правильное образование — вот три основы, на которые должна прочно опираться вся ваша последующая жизнь. И в тщательном построении первой из этих основ я вижу залог того, что две другие тоже будут прочны и надежны.

— Но как же мой колледж, мама? — спросил Фрэнк, совершенно ошарашенный внезапным крушением собственных планов.

— Отложи поступление на год, и вскоре ты сам убедишься, насколько лучше, чем сейчас, сможешь подготовиться к нему, — спокойно ответила она.

— Но я и так уже совершенно готов. Весь прошлый год я занимался не покладая рук. Уверен, что непременно поступлю в него, — с жаром заговорил он.

— Да, все верно, но ты не до конца понимаешь, что тебе предстоит после удачно выдержанных экзаменов. — Его слова ничуть не смутили миссис Мино. — Штурмуя знания, ты измотал себя, ссутулился, у тебя стала часто болеть голова. А ведь занятия в колледже потребуют от тебя в ближайшие четыре года гораздо больших усилий, чем подготовка к поступлению. Год, проведенный в прогулках на свежем воздухе и физических упражнениях, восстановит твой организм и позволит тебе учиться дальше в колледже, не подорвав здоровья и не сломавшись морально, как это, увы, происходит со многими юношами. Не могу допустить, чтобы моего сына постигла такая судьба. К тому же шестнадцать лет — чересчур ранний возраст для самостоятельной жизни. Тебе еще необходима забота матери. А к восемнадцати ты окрепнешь и нравственно, и физически. За это время тело твое определенно успеет окрепнуть настолько, чтобы идти в ногу с жаждущим знаний умом, — убеждала миссис Мино сына, поглаживая его по плечу.

— Но ведь многие едут учиться именно в моем возрасте, — попытался было он снова возразить.

— Да, едут, но какие они потом возвращаются? — покачала головой мама. — Одни надрывают физическое здоровье, другие же, что еще пагубнее, моральные силы, ибо слишком юны и невежественны, а потому не в состоянии противостоять различным соблазнам. Ведь лучшая сторона образования содержится не в учебниках и успешно сданных экзаменах. Твердые принципы — вот что ценю я выше всего остального. Именно принципы надо старательно укреплять и пестовать в первую очередь, пока они твердо не устоятся. А уж потом ступай спокойно в мир, и окажешься неуязвим для зла. Поверь, дорогой, я пекусь исключительно о твоем благе. Сейчас ты, быть может, несколько разочарован. Но найди в себе силы смириться и справиться со своим разочарованием. Позже ты сам поймешь, насколько правильным было мое решение.

— Постараюсь, — кивнул Фрэнк. — Только все же не понимаю, чем мы будем заниматься в то время, в которое раньше учились? Ты же сама устанешь от нас, мама.

— Ну, обо мне-то можете не тревожиться, — засмеялась она. — Я не из тех матерей, которые с нетерпением ждут, когда их дети отправятся в школу, чтобы отдохнуть от них. Мне всегда не хватает вас рядом. Особенно с тех пор, как вы стали достаточно взрослыми, чтобы с вами можно было общаться на равных. Теперь вы особенно нужны мне дома. Только не думайте, что с учебой для вас на это время вовсе покончено. Она у вас будет, но в разумных пределах. Ум питать необходимо. Просто количество пищи мы сократим, чтобы ваши мозги не лопались от нее. Никаких вечерних занятий. Никакого корпения над учебниками в лучшие часы дня для прогулок. И никакого поверхностного изучения множества предметов. Лучше, как говорится, медленнее, да лучше: медленно вникать в тему урока, но изучать все как следует.

— Годится! — впал в полный восторг Джек, не особенно склонный даже к чтению увлекательных книг, не то что учебников. — Меня прямо дрожь пробирает, когда нужно переходить к следующей теме, а я еще и предыдущей-то до конца не понял. С друзьями в школе, конечно, весело. Но зачем мне, скажите на милость, заучивать ответы на восемьдесят вопросов по географии, если на другой день они начисто вылетят из моей головы.

— А что насчет меня, скажите, пожалуйста? — с кротким видом позволила себе наконец поинтересоваться Джилл.

— Вы с Молли станете учиться здесь. Как ты знаешь, в молодости я была учительницей. Поэтому отныне можете считать меня своей классной наставницей, а управление домом я передам в куда более умелые руки, чем мои собственные. Мне давно уже кажется, что девочек в вашем возрасте лучше всего обучать матерям. Кто, как не они, лучше всех понимают, что именно нужно и полезно для их дочерей в первую очередь, а что для них менее важно.

— Это будет замечательно! — воскликнула Джилл, но тут же с некоторой тревогой осведомилась: — А отец Молли согласится?

— Уже согласился, — поторопилась успокоить ее миссис Мино. — И вполне одобрил мой план. Молли выросла, и ей требуется забота несколько иного рода, чем та, на которую можно рассчитывать от мисс Доуз. Наставница я строгая, но не суровая. Надеюсь, вам в моей школе понравится.

— Понравится. Уверена. Теперь мне уже совсем не грустно из-за того, что я не смогу ходить в свою прежнюю школу. Я ведь слышала, как доктор сказал, что мне еще долго следует соблюдать осторожность. Ничего. Потерплю. Пусть несколько месяцев. Пусть целый год. Я научилась чувствовать себя счастливой, даже когда была прикована к постели и думала, что, может быть, вообще больше никогда не смогу ходить, — вспомнила она время своих недавних испытаний.

— Чудесная моя девочка, — ласково провела миссис Мино ладонью по густым кудрявым волосам Джилл. — Ты так замечательно восстанавливаешься, и я хочу, чтобы ты непременно продолжила укреплять здоровье. Это оградит тебя от серьезных проблем в будущем. Три недели на море очень пошли и тебе, и Джеку с Фрэнком на пользу, дав прекрасный старт для начала эксперимента. Если за год он не принесет желаемых результатов, то следующей осенью вы с Джеком снова отправитесь в школу, а Фрэнк поедет поступать в колледж.

— Ура нашей маме и длинным каникулам! — возопил Джек и, схватив в руки по учебнику, принялся вращать ими, как бейсбольными битами.

— Вижу, ты уже начал работу над укреплением тела, — засмеялся Фрэнк. — Что же, у меня теперь тоже найдется время ходить в спортзал. Мне действительно не помешало бы накачать мышцы и перестать сутулиться. — И, вдохнув в легкие побольше воздуха, он расправил и впрямь слишком тощие для его высокого роста плечи и грудь.

— А еще вы с Джеком станете ездить верхом, — сказала миссис Мино. — Я возьму в аренду чудесную лошадку Джейн и маленький фаэтон. Это позволит вам по очереди совершать верховые прогулки, в паузах между катанием на лодке, а нам с Джилл и Молли — в погожие дни выезжать куда-нибудь в фаэтоне. Разные виды подвижности — вот одна из задач, которую нам с вами предстоит решить, — объяснила миссис Мино, изо всех сил стремившаяся подсластить пилюли двум из своих подопечных, которые явно переживали из-за того, что она отрывает их от учебников, ибо по молодости они не понимали: даже с такой замечательной вещью, как просвещение, нельзя перегибать палку.

Зато Джек ликовал:

— Вот замечательно! Сегодня же добуду седло. Надеюсь, старушке Джейн верховая езда понравится так же, как и мне. Буду кататься с Лэмом. Он почти каждый день занимается верховой ездой. — Джек уже успел обрести нового друга в юноше, который совсем недавно поселился в Хармони-Виллидж.

— Ну, ты, милый, сам должен позаботиться о том, чтобы Джейн понравилось возить тебя, — ответила миссис Мино. — Именно на вас с Фрэнком и ляжет уход за ней. Приведете в порядок амбар, оборудуете там для нее уютное стойло. А дальше уж вам решать, кто из вас будет конюхом, а кто садовником. Я решила больше не нанимать прислугу для этих двух дел. Угодья у нас не слишком большие. Думаю, вам вполне по плечу с ними справиться самостоятельно, дорогие мои мужчины.

— Тогда я займусь Джейн. Люблю лошадей, — вызвался очень довольный подобной перспективой Джек.

— Ну, моя лошадь, то есть велосипед, особого ухода не требует. Так что стану сажать кабачки, собирать яблоки и накрывать грядки с клубникой, когда нагрянут холода, — выбрал себе работу Фрэнк. При всей любви к наукам ему тоже нравилась вольная жизнь в Пеббл-Бич, и раз уж обстоятельства так сложились, он был, в общем, не прочь продолжить ее дома.

— А меня хоть в курятник посадите на целый год. Возражать не стану. Вы ведь гораздо лучше меня самой знаете, что мне нужно, — преданно поглядела Джилл на миссис Мино.

— Не знаю, как насчет курятника, но посадить тебя в красивую клетку и отправить на выставку и впрямь хочется, — вновь ласково провела ладонью по ее голове мадам.

— А мне лично вообще непонятно, почему на всяких там выставках достижений не показывают хороших и умных детей? — полусерьезно-полушутя начал Джек. — А то всякие там гигантские кабачки и другие овощи с фруктами — пожалуйста. Цветы — тоже. Коров, лошадей и свиней — тоже выставляют. Но люди-то еще больше этого достойны. — И Джек поглядел в окно, за которым вдали виднелась башня здания, где вскорости должна была состояться очередная сельскохозяйственная ярмарка, на которой фермеры и садоводы демонстрировали свои достижения.

— Много лет назад, когда власти обращали на школы гораздо больше внимания, чем сейчас, в городских ратушах устраивался ежегодный смотр лучших учеников и учителей. За их достижения им вручали призы. И родители могли видеть, на кого стоит равняться их детям. Но увы, все это в прошлом.

Договорив, миссис Мино погрузилась в столь обычные для многих размышления о том, почему живущие в округе фермеры больше интересуются поголовьем своего скота и получением урожая, чем собственными детьми, отчего они охотно готовы вкладывать значительные суммы в строительство амбаров или дорогостоящие, но порой такие бесполезные эксперименты и равнодушно взирают на упадок школ, от которых во многом зависит, какими вырастут их дети.

— Ой, кстати, Ральф собирается выставить на ярмарке мой бюст, который он слепил, — вдруг сообщила Джилл. — Он спрашивал разрешения у моей мамы, и она согласилась.

Все повернулись к полочке на стене, где стояла изящная гипсовая головка, в точности, вплоть до улыбки, повторявшая все характерные черты реальной ее обладательницы.

— А сама я могла бы, наверное, отправить туда свое лучшее покрывало со звездами. Они ведь принимают такие вещи на выставку. — И Джилл, приблизившись к шкафу, вытащила оттуда практически завершенную работу.

— У меня тоже почти закончена одна вещь, — не без гордости подхватил Фрэнк. — Это моя последняя модель паровоза. Ральф сказал, что работа отличная, а уж он в таких делах понимает.

— Ну а мне нечего предложить, — вздохнул Джек. — Покрывала я не шью, моделей паровозиков не делаю, и даже животных у меня нет… Хотя они-то как раз, пожалуй, и есть. — Его лицо вдруг просветлело. — Вернее, одно. Старый кролик! Банни! Редкостный по-своему экземпляр. Во-первых, я ни разу не видел другого такого огромного кролика. Во-вторых, он настоящий долгожитель. А в-третьих, после того как он однажды угодил в известь и каким-то чудом уцелел, шерсть у него стала совершенно необыкновенного цвета. Сойдет за представителя новой породы. Поймаю его, пожалуй, и посажу в клетку, пока он снова не одичал. — И наш герой поспешил на улицу, чтобы поскорее осуществить задуманное, ибо за время их отсутствия Банни стараниями миссис Пэк и впрямь каким-то образом стал более ручным, хотя сидеть в клетке по-прежнему ненавидел.

При виде подобного энтузиазма Джилл с Фрэнком прыснули от смеха, однако идея продемонстрировать свои достижения очень воодушевила их, и, поскольку миссис Мино не имела ничего против, Фрэнк тут же принялся доводить до полного совершенства свою модель паровозика, а Джилл склонилась с иголкой и ниткой над покрывалом со звездами. Сама же миссис Мино отправилась к мистеру Актону договариваться, в какие часы он готов приходить к ним на дом для обучения мальчиков.

Неделю спустя Фрэнк, Джек и Джилл уже полностью погрузились в новую жизнь, на собственном опыте постигая, что учеба может быть плодотворной и неутомительной, если ее дозировать в разумных пределах, а прогулки на свежем воздухе и продолжительный отдых отнюдь не тождественны лени, когда принимают разнообразную и полезную форму. Верховая езда доставляла Джеку огромное удовольствие, но в то же время ежедневно ему приходилось тратить весьма много сил на уход за доставшейся ему лошадкой. Фрэнк, гоня от себя сожаления об отложенном колледже, изо всех сил наращивал мышцы на своем тощем теле. Спортзал. Поездки по окрестностям на велосипеде. Битва за урожай бобов. Он и в этом, в силу своего характера, пытался добиться лучших результатов. Очень скоро головные боли у него совсем прошли. И теперь он не проводил полночи без сна, ворочаясь с боку на бок, как это бывало раньше, после восьми часов непрерывных занятий, а засыпал, едва голова его касалась подушки.

«Бесполезная трата времени», — ворчали многие жители городка, видя погожими днями, как Джилл и Молли, вместо того чтобы, подобно их собственным детям, спешить в школу, едут вместе с миссис Мино на прогулку. Однако цветущий вид девочек опровергал их слова. А сколько прекраснейших впечатлений подружки выносили, любуясь меняющим по осени окраску лесом, как радостно набирали охапки астр и золотарника и с какой легкостью и охотой принимались по возвращении за занятия. Новая школа очень пришлась обеим по душе. В числе прочего миссис Мино все больше увлекала их чтением вслух, крайне приветствуя, когда кто-то из них останавливался, чтобы задать по ходу вопросы. Так в ненавязчивой форме девочки получали дополнительные сведения и одновременно учились задумываться над текстами, а не просто автоматически пробегать их глазами, не давая себе труда разобраться в том, чего не понимают.

Иногда к девочкам приходила миссис Хаммонд, чтобы прочесть им очередную лекцию по физиологии. Ее рассказы о том, как оставаться здоровыми и заботиться о гигиене собственного тела, были столь занимательны, что Джилл с Молли не на шутку увлеклись ее предметом, в их возрасте, быть может, даже более полезным, чем греческий и латынь. Ведь в будущем двум этим прелестным созданиям предстояло стать женами, матерями и хранительницами домашнего очага, для которых здоровье, собственное и их близких, первостепенно.

В скором времени изменения, произошедшие в жизни двух ее близких подруг, привлекли внимание Мэри. Она сумела добиться согласия мамы и миссис Мино и присоединилась к совместному обучению с Джилл и Молли, что при ее хрупкости, несомненно, пошло ей только на пользу.

Шутливая поначалу идея продемонстрировать свои достижения на ярмарке неожиданно всерьез захватила достаточно большое количество желающих воплотить ее в жизнь. Мальчики принялись обшаривать свои сады и огороды, мечтая обнаружить там какой-нибудь гигантский овощ, голубую или синюю розу или любую другую диковинку, которая позволила бы им заявить о себе. На фермах разыскивали пятиногих телят и были бы крайне счастливы обнаружить утиное или куриное яйцо, из которого перед открытием ярмарки вылупился бы дракон. Вначале казалось, что Фрэнк — единственный, у кого и впрямь есть достойный выставки предмет. Однако его идеально выполненная с виду модель паровоза упорно отказывалась двигаться, а во время очередной попытки запуска и вовсе взорвалась, после чего работа над ней была заброшена, а ее расстроенный создатель переключил свою энергию на совместное с Джеком пестование уникального кролика. Неукротимое это животное умудрялось удирать отовсюду, куда бы братья его ни поместили, и в течение последней недели перед открытием ярмарки устроило братьям веселую жизнь.

— Опять! — то и дело оглашался дом Мино истошными возгласами Джека, вновь и вновь вынужденного пускаться на поиски беглеца.

Счастье еще, что этот любитель вольной жизни за последнее время сильно разъелся и уже не мог улепетывать от своих преследователей с прежней скоростью. Однако и в нынешнем состоянии изловить его после очередного побега было делом совсем непростым.

В ночь перед ярмаркой Фрэнк проснулся от сквозняка и, встав проверить, откуда так дует, обнаружил, что дверь в комнату Джека распахнута, а постель его пуста. Одного взгляда в окно оказалось достаточно, чтобы понять, в чем дело. В длинной белой рубашке Джек метался по ночному саду, словно неугомонное привидение, в поисках своего питомца. Фрэнк наблюдал за братом, корчась от хохота; когда же тому наконец удалось сграбастать отчаянно отбивавшегося кролика, посоветовал замогильным голосом:

— Запихни его в старый ледник.

И Джек, мысленно благословляя старшего брата за дельное предложение, потащил пленника в новое место заключения. Стены ледника были сплошь обшиты цинковыми листами. Отсюда хитрецу не удалось бы сбежать ни при каких обстоятельствах. Словом, остаток ночи братья проспали спокойно.

Покрывало Джилл, ярко-синее, с множеством маленьких белых звезд, отличалось искусной и тонкой работой. Доделав его и придирчиво осмотрев, девочка пришла к выводу, что даже самая умелая и педантичная пожилая леди не могла бы ее превзойти.

Мэри решила отправить на выставку масло. Все последнее лето она помогала маме на маслобойне, работа эта пришлась ей по душе, да и ее практичной родительнице наверняка гораздо больше понравилось бы, подумала девочка, если она выставит на общее обозрение результат их совместной деятельности, а не, к примеру, красиво составленный букет полевых цветов. Впрочем, Мэри и тут осталась верна себе и придала бело-желтым кускам масла красивую форму, чтобы они были не только вкусны, но и радовали глаз.

Молли объявила, что собирается выставить в небольшом загончике Бу — как образчик самого пухлого мальчика. Шутка сестры до того испугала наивного малыша, что он пустился в бега и был обнаружен в трех милях от дома, спящим возле стены какого-то сада с крепко зажатым в руках узелком, внутри которого оказались пара носков и два толстых куска кекса с тмином. Возвратиться домой мальчик согласился лишь после того, как его с большим трудом убедили, что Молли пошутила и никто не намерен использовать его в качестве выставочного экспоната. Тем не менее Бу еще какое-то время держался крайне настороженно и успокоился, лишь когда понял, что на самом деле сестра собирается выставить на ярмарке свое кошачье семейство.

В качестве домика для своих усатых подопечных она воспользовалась старой клеткой Банни. Тот из нее все равно сбегал, а для кошек она была достаточно просторна. Они ведь не овцы. Их не загонишь в тесное пространство. Тут же поднимут шум, пытаясь вырваться из него.

Клетка кролика была тщательно вымыта, выкрашена в красный цвет, пол Мэри выстлала мягкой тканью, после чего расставила внутри кошачьего домика мисочки с едой и питьем. Новая резиденция, на крыше которой развевались два флага Соединенных Штатов, похоже, кошкам даже понравилась, зрители же могли наблюдать за ними сквозь прутья со всех четырех сторон. Милейшее семейство к тому моменту достигло уже двенадцати особей благодаря трем веселым белым котяткам, произведенным на свет Патокой.

Девочки нисколько не сомневались, что кошки Молли станут настоящим гвоздем программы. Гриф же в свойственной ему манере предложил усилить очарование, приделав усатым питомцам Молли перед выставкой дополнительные хвосты, а бедному Обиде, за неимением собственного, даже два, что, вполне вероятно, повысило бы бедняге самооценку, но Молли наотрез отказалась от этой идеи.

— Как хочешь, — разочарованно развел руками Гриф и отправился на поиски какого-нибудь другого животного, которое смог бы улучшить при помощи своей буйной фантазии, а затем, выставив его, возможно, даже удостоиться приза.

Кто ищет, тот всегда найдет. Одна леди в Хармони-Виллидж владела милейшей серой ослицей по кличке Грациана. Животное это, как и многие представители ее вида, имело обыкновение, везя на себе седока, вдруг встать как вкопанное, если ему вдруг приспичило пожевать какую-нибудь вкусную веточку. Седок, как правило, от столь резкой остановки либо ударялся о стену сада, либо вовсе слетал на землю, но на Грациану это не производило ровным счетом никакого впечатления. Ни ругань, ни даже удары хлыста не могли заставить ее прервать свой перекус, лишь завершив который она продолжала путь. И вот, восхищенный как внешностью, так и характером Грацианы, Гриф испросил разрешения у ее хозяйки выставить замечательную ослицу на ярмарке. Знай эта леди, каков именно его замысел, она, возможно, не была бы с мальчиком так любезна, а ее животное не пошло бы за ним так доверчиво «готовиться к выставке» и не принимало бы от него с благодарностью многочисленные расчесывания и прихорашивания.

Утром двадцать восьмого декабря весь Хармони-Виллидж пришел в движение. К пространству, на котором раскинулась ярмарка, со всех сторон стекались толпы народа. Воздух оглашался гомоном множества людских голосов, смешанным с топотом и ржанием лошадей, мычанием коров и возмущенным визгом свиней. Огромная масса людей и животных, миновав широкие ворота, уже начала располагаться на отведенном каждому месте, когда на повозке для сена прибыла наша компания. Домик для кролика сейчас напоминал клетку с тиграми, настолько бурно вело себя в ней кошачье семейство, растревоженное долгой поездкой. Старого кролика привезли на ярмарку в маленькой коробке, где тот мрачно осмысливал ночное унижение ледником и явно вынашивал столь страшные планы мести, на какие только способны кролики. Куры Гаса редкой породы непрестанно кудахтали. Абсолютно спокойно вели себя только два экспоната: гипсовая головка, которую держал в руках Ральф, стоявший в передней части повозки, и звездное покрывало, ехавшее на коленях у Джилл и Мэри.

Разместив привезенные экспонаты там, где им полагалось быть, девочки поднялись на второй этаж полюбоваться лютиками из масла, которые Мэри расположила на ярко-зеленых листьях, хитроумно спрятав под них кусочки льда, чтобы ее произведения не начали таять. Мальчики остались внизу, откуда доносились кряканье, кудахтанье, хрюканье и прочие громкие звуки, неожиданно перекрытые столь оглушительным ревом, что не только публика в павильоне, но и толпа снаружи вдруг замерла, повернув головы к источнику шума, вслед за чем ярмарку сотряс громовой взрыв хохота. Фрэнк с Джеком со всех ног кинулись на улицу выяснять, в чем дело. А Молли, Джилл и Мэри выбежали на балкон, чтобы взглянуть, что происходит внизу.

— Да это же Гриф, шельмец, с очередной своей шуточкой! — выкрикнул кто-то из толпы и не ошибся. Сквозь ворота на территорию ярмарки прошествовала двухголовая ослица, на спине которой восседал Гриф, чья физиономия сияла ярче тысячи солнц. Эффект был ошеломительный. Даже привратника зрелище ошарашило до такой степени, что он позабыл потребовать с всадника деньги за вход, и тот гордо прошествовал на своем скакуне мимо него, а за ним, будто свита монарха, следовала толпа юношей, громко выражавших эмоции как по поводу самого животного, так и касательно изобретательности наездника. Свита состояла из членов Драматического клуба, в котором Гриф и позаимствовал ослиную голову из папье-маше, в свое время использовавшуюся при постановке «Сна в летнюю ночь». [116]

Гриф подремонтировал этот видавший виды реквизит, умудрившись с помощью воротника и веревки весьма прочно прикрепить его к шее Грацианы, а красная попона, накинутая поверх, надежно скрыла от посторонних глаз все соединения. Таким вот образом и явилась миру ослица о двух головах. И пусть у искусственной головы отсутствовал один глаз, второй мог даже моргать, словно у живой ослицы, то открываясь, то закрываясь; более того, у приставной головы двигались уши благодаря тому, что веревочки, которые приводили их в движение, хитроумный Гриф привязал к уздечке. Самым комичным в этом зрелище было поведение Грацианы, ибо она удивленно взирала на искусственную голову и пыталась ее понюхать, выражая свою растерянность от увиденного оглушительным ревом, в это время искусственный глаз головы из папье-маше заговорщицки подмигивал двум настоящим, а одно из бутафорских ушей поворачивалось, будто в стремлении получше расслышать и без того громкий рев ослицы.

Девочки от хохота едва не упали с балкона, через перила которого перевесились, чтобы получше рассмотреть триумфальное шествие Грифа. Мальчики внизу и вовсе хватались за животы от смеха, глядя на то, как окрыленный столь явной поддержкой Гриф пустился скакать на двуглавой ослице по беговому кругу для лошадей. Ободренная аплодисментами Грациана перешла на галоп. Крепления от такой тряски лопнули. Бутафорская голова свалилась ослице под ноги. Она резко затормозила. Гриф упал, стукнувшись о землю затылком. Лишь чудом он остался жив. Однако падение совсем ненамного убавило его пыл: торопливо отведя ослицу в сарай отдыхать, он незамедлительно присоединился к друзьям, осыпавшим его поздравлениями за самую лучшую проделку из всех тех, которые им когда-либо доводилось видеть в его исполнении.

Почти сразу после этого происшествия на ярмарке появились члены жюри. На время работы жюри зрители были удалены из помещения; когда же двери для них вновь открылись, соискатели торопливо кинулись к своим экспонатам — проверить, не удостоились ли они какого-либо приза. Удача поджидала Мэри. Возле ее цветов из масла красовалась призовая карточка, при виде которой гордостью воспылала не только девочка, но и ее мама. Масло ведь научила дочь делать она, а значит, так ей во всяком случае казалось, Мэри удостоилась награды за то что идет по стопам матери. Еще одна карточка лежала на звездно-голубом покрывале Джилл. Несмотря на то что в непосредственной близости были выставлены работы того же рода и схожего качества, члены жюри, узнав, что автором звездного покрывала является «та самая девочка, которой недавно пришлось столько перенести», отдали пальму первенства именно Джилл. Джек пребывал в полной уверенности, что уж его-то кролик не останется без награды, и, предвкушая неминуемый успех, поспешил на свое место, но не обнаружил там ни призовой карточки, ни самого экспоната. Старый бродяга Банни вновь умудрился сбежать. С тех пор его больше никто не видел. Впрочем, Джек не особо расстроился по этому поводу. Очень уж устал он ловить своего непоседливого питомца.

Гипсовая головка Джилл принесла автору не только приз и восхищение зрителей, но даже новый заказ. Одну довольно состоятельную леди привели в столь сильный восторг как изящество этой работы, так и схожесть ее с оригиналом, что она изъявила желание заказать Ральфу такой же скульптурный портрет своего малолетнего сына, который был очень слаб здоровьем и которому, возможно, недолго осталось жить в этом мире. Мэри тут же бросилась разыскивать виновника успеха, в то время как Джилл занимала леди, на все лады расписывая его благородство, доброту и влюбленность в искусство. К моменту появления Ральфа леди уже настолько прониклась к нему интересом, что объявила: если гипсовый вариант удастся, она впоследствии закажет его и в мраморе. Молодой человек, естественно, с радостью согласился на это предложение. Заказ сулил ему неплохой гонорар, а ведь каждый лишний пенни становился для него очередной ступенькой к желанной поездке в Италию.

Девочки до того были обрадованы его удачей, что даже не остались смотреть бега, а, предоставив кошек на попечение мальчиков, поспешили поведать чудесную новость родным.

— Как удачно, что, к тому времени как Ральф стал делать этот мой портрет в гипсе, я научилась лежать на доске и радоваться жизни. Иначе мое лицо не получилось бы у него таким приятным, и тогда, возможно, леди не заметила бы его, — сказала Джилл уже дома, устраиваясь отдохнуть на диване.

— Ну, мне-то всегда нравилось это милое личико, а теперь я люблю его еще больше, — ласково глянула на нее Мэри и, резко нагнувшись, запечатлела звонкий поцелуй на ее румяной щеке в знак благодарности за удачу, которую она принесла Ральфу.

Две недели спустя, ясным октябрьским днем, когда казалось, будто все вокруг покрыто охрой и золотом, мальчики собирали яблоки, а девочки торопились закончить шитье, чтобы потом отправиться им на помощь. Домашняя школа уже вовсю работала шесть недель и все больше нравилась ученицам. О праздном времяпрепровождении в ней не могло быть и речи. За исключением прогулок, девочки постоянно что-нибудь делали, но учеба дозированно перемежалась с работой по дому или чем-то еще, и, все время переключаясь с одного вида деятельности на другой, они гораздо меньше уставали и чувствовали себя куда бодрее, чем от просиживания день за днем в классе, а кроме того, они отдавали себе отчет: полученные теперь навыки очень пригодятся им в дальнейшей жизни. В часы, отведенные рукоделию, каждая из трех девочек уже успела сшить себе по комплекту нижнего белья — прекрасного и добротного, а главное, целиком и полностью изготовленного своими руками и отороченного прелестными кружевами, которые с удовольствием и в огромных количествах плела Джилл, когда, соблюдая режим, предписанный доктором, отдыхала днем на диване.

Сейчас три подруги завершали новое задание и были очень увлечены им. Ведь оно представляло собой шитье новых платьев, фасон и ткань для которых каждая выбрала по своему вкусу. Джилл захотелось белое с рисунком из крохотных алых листьев, отделанное красной бейкой и пуговицами, так похожими на спелые вишенки, что просто хотелось их съесть. Молли выбрала ткань с яркими разноцветными букетами, по подолу платья нашила фестонов, а в качестве завершающего штриха, который, по ее мнению, придавал наряду особую элегантность, пришила пуговицы разного цвета. Мэри, в отличие от подруг, остановила свой выбор на простом фасоне из бледно-голубой ткани и благодаря прекрасному крою в сочетании с изяществом отделки добилась самых впечатляющих результатов. Платье у нее вышло неброским, но очень изысканным.

Пока все трое работали, миссис Мино читала им вслух книгу мисс Стрикленд [117] «Королевы Англии». На столе рядом лежали раскрытый том хроник Шекспира [118] и фотографии исторических мест, чтобы девочки не только слушали, но и могли посмотреть, где разворачивались описанные в книге события, или дополнить свое представление о них соответствующим фрагментом из пьес гениальнейшего английского автора. Темой сегодняшнего урока был Генрих Восьмой. [119]

— Я, кажется, наконец запомнила имена всех его шести жен, — сказала Мэри, когда миссис Мино, завершив чтение, удалилась. — Две Анны, три Катерины и одна Джейн. [120] Теперь, когда я узнала их историю и увидела, где они жили, у меня возникло ощущение, словно я сама водила с ними знакомство, — продолжала она, тщательно подрезая нитки на швах дошитого платья, прежде чем сложить его и унести домой. — Раньше-то все мои сведения о них ограничивались стишком:

— Ну да. И я, кроме этого, о них ничего не знала. А какая же, оказывается, у них, бедняжек, была ужасная жизнь. — И Джилл пригладила красную тесьму, которая кое-где немного сборила.

— Катерине Парр повезло больше других. Ей удалось пережить старого тирана, — подхватила Молли, крепко обматывая нитку вокруг последней пуговицы, словно из опасения, как бы новое платье не лишилось ее, как четверо бедных жен Генриха — своих голов.

— Я раньше мечтала быть королевой или придворной дамой. Носить бархат и драгоценности. Жить во дворце. Но теперь меня вся эта роскошь не привлекает. Просто хочу свой дом. И чтобы все там было красиво. Заботиться о своих родных. Знать, что они меня любят, — тихо проговорила Мэри, разглядывая фотографию коттеджа Энн Хатауэй [121] и размышляя, так ли приятно быть замужем за знаменитым человеком.

— Похоже, миссионерство пошло тебе на пользу, — улыбнулась ей Молли. — Мне так уж точно. Дома все стало складываться именно так, как я и хотела. И мисс Бат последнее время такая любезная. Просто с трудом иногда узнаю ее. А папа теперь, когда она его спрашивает о чем-нибудь, отвечает: «Обратитесь с этим вопросом к мисс Молли». Правда здорово? — весело глянула она на подруг. — Но я не собираюсь всю жизнь просидеть привязанной к дому. Мне хочется путешествовать. Будем странствовать с Бу по миру. Увидим кучу всего интересного. Конечно же, не сейчас, а когда подрастем, — добавила она, размахивая своим ярким платьем, будто флагом, который намеревалась повесить на мачту корабля.

— Очень хотелось бы чем-то прославиться, чтобы мной восхищались, — мечтательно произнесла Джилл. — Играть на сцене, или петь, или танцевать, или делать что-то такое еще. В общем, стать кем-то из тех, кого, как я слышала от людей в Пеббл-Бич, называют звездными личностями. Но едва ли мне это удастся. Так что мне остается просто радоваться тому, что я не осталась такой, как несчастная Люсинда, — с кротким видом договорила она, ибо сквозь флер смирения, обретенного за месяцы болезни, в ней все-таки пробивалась амбициозность, как солнечный свет сквозь вуаль легких облачков.

Загляни эти девочки на десять лет вперед, им пришлось бы пережить сильное удивление. Реальные судьбы их сложились совсем не так, как они себе представляли. Мэри, которой так нравилось заниматься украшением отцовского дома, уехала с мужем-скульптором в Италию и жила среди красоты, которой прежде даже вообразить не могла. Молли так и не отправилась в путешествие по миру, а вела хозяйство в доме отца и по-прежнему пестовала Бу, которым теперь по праву могла гордиться. Не сделала себе звездной карьеры и Джилл, ее ожидала судьба простой трудолюбивой и очень счастливой женщины, помогающей по мере сил окружающим ее людям. Постаревшие миссис Пэк и миссис Мино нашли в ней надежную опору и утешение, а Фрэнк и Джек под ее благотворным влиянием проявляли свои лучшие качества. Многочисленные друзья любили и уважали ее. Дом Мино под ее мудрым руководством неизменно процветал, словно бы воплощая собой жизнерадостность, бодрость духа и неизменную преданность своей хозяйки тем, кто помог ей стать такой, какова она есть.

Иные читатели, не удовлетворившись моим кратким экскурсом, возможно, спросят: «А вышли ли замуж Молли и Джилл?»

Отвечу для их спокойствия. Молли осталась энергичной и жизнерадостной старой девой. Одной из тех независимых, храбрых и вечно занятых уймой различных забот деятельных натур, что взваливают на свои плечи обязанности и начинания, которые не под силу людям семейным. В отличие от нее Джилл в день своего двадцатипятилетия надела подвенечное платье, чтобы назвать своим мужем Джека. Этот совместный прыжок оказался для них гораздо успешнее предыдущего и не привел к катастрофе.

Но это будет потом. В тот же октябрьский день, о котором шла речь раньше, девочки больше не предавались мечтам о будущем, а закончив работу над платьями, тщательно убрали Птичью комнату и присоединились в саду к Фрэнку и Джеку, что скорее было развлечением, чем трудом, ибо мальчики уже практически собрали все яблоки. Им помогал Бу, которому было поручено сосредоточиться на падалице для сидра, но, прежде чем наполнить ею бочку, он напихал изрядное количество яблок в норы, вырытые сбежавшим кроликом. Джек же в это время, рискуя сломать себе шею, забирался на самые вершины яблонь, откуда стряхивал плоды вниз. А Фрэнк, вооруженный специальным приспособлением с длинной рукояткой, снимал с веток самые лучшие экземпляры, то и дело с удовольствием поглядывая, как на земле все растут аппетитные горки круглых, как ядра, красно-белых яблок.

День с утра стоял почти что летний. Свежий ветерок бодрил, и вся компания ощущала себя как нельзя лучше. Джек, засев на верхних ветках, словно певчий дрозд, звонко насвистывал какую-то мелодию. Фрэнк, орудуя длинной палкой с крюком, разглагольствовал и сыпал шуточками. Мэри и Молли затеяли состязание, кто скорее наполнит очередную корзину яблоками. А Джилл развлекала песнями Бу, который, устав от трудов, залез отдыхать в пустую бочку.

— Боюсь, что таких чудесных деньков немного уже осталось. Давайте воспользуемся ими как можно лучше и устроим пикник, пока не наступили заморозки, — предложила Мэри.

Стоя возле ворот, она смотрела на широкую улицу, по обе стороны которой сияли ряды красно-лилово-золотых кленов, а мостовую, насколько хватало глаз, покрывал густой яркий ковер из опавшей листвы.

— О, пожалуйста! Давайте поплывем вниз по реке и поужинаем на острове. Летом ведь я еще не могла выезжать с вами на пикники, а мне так хотелось! Но теперь все изменилось. Пожалуйста, пока зима снова не запрет меня в четырех стенах, — взмолилась Джилл, жаждавшая получить по возможности больше радостей от пребывания на природе в эти осенние дни, ибо на холодное время года ей по-прежнему был предписан весьма строгий режим.

— Согласен, если остальные тоже не против, — кивнул Фрэнк. — Завтра у нас все равно выходной, поскольку закладывать яблоки в бочки еще рано. Почему бы нам действительно не развеяться. Деньков-то таких и впрямь осталось всего ничего.

— Эй, да хватит тебе там возиться! — крикнула Молли Джеку. — Просто тряхни как следует эту ветку и спускайся к нам. — И она до того метко бросила вверх яблоко, что с дерева градом посыпались плоды, а вместе с ними быстро спустился и наш герой.

— Самое время закончить, — с облегчением выдохнул он. — А то у меня уже все костяшки пальцев в ссадинах, и брюки я на коленях порвал. Но урожай в этом году славный, не правда ли? — с удовольствием обозрел он уже не кучки, а целые холмы яблок.

— Был бы еще лучше, если бы вот этот начинающий сборщик не надкусывал каждое яблоко, которое попадалось ему в руки. Эй, кому сказано, прекрати это, Бу! — прикрикнул на мальчика Фрэнк, потому что тот снова впился зубами в один из лучших плодов и влез с ним в лежавшую на боку бочку.

— Больше у него ничего не выйдет, — решительно поставила на попа бочку с братцем внутри Молли, после чего тому оставалось лишь наблюдать за происходящим снаружи сквозь щели рассохшихся досок, догрызая пятый по счету трофей.

— Гас будет сегодня дома. В субботу он всегда возвращается рано. Надо предупредить его. А то какой же пикник без Гаса? — сказал Фрэнк, общение которого с ближайшим другом сильно сократилось, с тех пор как тот поступил в колледж, где пока ему нравилось куда меньше, чем он рассчитывал.

— Без Ральфа тоже нельзя. Конечно, он сильно занят. Каждую свободную минуту работает над своим заказом. Но думаю, к ужину он уже сможет вернуться. — Мэри всегда очень хотела, чтобы Ральф принимал участие в их развлечениях.

— А я по дороге домой скажу о пикнике другим девочкам, — вызвалась Молли. — Значит, встречаемся в два часа у реки. Одно удовольствие грести по такой теплыни. Надо что-то взять с собой? — спросила девочка, размышляя про себя, хватит ли у мисс Бат благосклонности и хорошего настроения, чтобы прерваться посреди обычного для субботы процесса выпечки и сделать что-нибудь вкусное для пикника.

— Возьми кофе, большой кофейник и масляные крекеры. Остальные пускай захватят что захотят. А я принесу пирог и торт, — ответила Мэри, гордясь, что сможет обеспечить всю компанию плодами собственных кулинарных трудов.

— Я возьму с собой цитру. [122] Гриф принесет скрипку. А Ральф так здорово умеет изображать звуки банджо, [123] будто и впрямь играет на нем. В общем, музыка нам обеспечена, — добавила Джилл. — Ох, только бы погода не испортилась! Так здорово будет насладиться ею в хорошей компании! — И она даже подпрыгнула на месте в предвкушении веселого путешествия по реке и пикника в придачу.

— Ну, тогда надо скорее договориться с девчонками, — повторила Мэри.

Сшитое платье она предпочла не складывать, а просто надела его на себя поверх того, что было на ней. Бу вытащили из бочки. И вся компания отправилась зазывать друзей на готовящийся пикник, а Джилл, как рачительная хозяйка, осталась подбирать с земли яблоки, развлекая себя при этом тихим пением.

На следующий день одиннадцать молодых людей с наполненными корзинками встретились в назначенный час в условленном месте. Ральф хоть и не поспевал к сроку закончить бюст мальчика, но был намерен все же присоединиться к компании после работы, и отряд, не дожидаясь его, пустился в плавание. Погода вполне благоприятствовала их замыслу и выдалась даже теплее, чем накануне. Река прихотливо вилась под сенью тсуг, мимо сказочно ярких лесов, возвышавшихся по обоим ее берегам. Компания погрузилась в две большие и две лодки поменьше и двинулась в путь. Миновав три моста, ребята повернули вслед за рекой, потом еще раз, и течение вынесло их к густо поросшему деревьями острову, где шелестела уже порядком пожухлыми листьями дубовая роща, а белки деятельно запасались на зиму желудями.

Здесь наша компания собиралась часто, их действия сейчас были привычны и отработаны многими предыдущими пикниками. Снедь из корзинок быстро переместилась на плоский камень. Он всегда служил им столом и даже не требовал скатерти, ибо порос изумительно мягким и ровным ковром мха. Девочки украсили каждую тарелку зелеными листьями, и это выглядело столь нарядно и сказочно, словно на пикник собирались не люди, а эльфы. Мальчики тем временем разводили огонь на месте кострища, оставшегося после предыдущей их вылазки. Жестяной кофейник выглядел, может, и не особенно романтично, однако, по общему мнению, использовать его было куда удобнее, чем подвешенный над огнем при помощи веток чайник. Во-первых, нет риска, что он упадет, а во-вторых, вода в нем вскипала почти моментально.

Вскоре повсюду распространился приятнейший аромат кофе, который у многих ребят ассоциировался исключительно с пикниками, так как дома пить этот чудесный напиток им не приходилось. Фрэнк выступал в качестве повара. Гас нарезал хлеб и торт. Джек с Грифом таскали дрова. А Боб Уокер, заняв место Джо, отношения с которым у нашей компании в силу многих причин совершенно разладились и потому на общие сборища его перестали приглашать, помогал понемногу всем, кому это требовалось, от чего Джо обычно отлынивал.

Все уже было готово. Друзья как раз собирались приступить к трапезе, когда до них донесся чей-то крик, а мгновением позже они увидели ялик Ральфа, приближавшийся к острову с такой скоростью, что можно было подумать, будто гребец, в нем сидящий, участвует в гонке.

— Что-то случилось, и он спешит сообщить нам это, — с тревогой проговорила Джилл.

— Если и так, то случилось что-то хорошее. Иначе он не выглядел бы таким довольным, — сказала Мэри, разглядев радостное лицо Ральфа.

«А и впрямь, вероятно, произошло что-то очень чудесное», — разом отметили про себя остальные, глядя, как Ральф, сияя улыбкой, стремительно приближается к ним.

Едва лодка коснулась берега, он выпрыгнул из нее на сушу и, размахивая шляпой, немедленно кинулся вверх по склону.

— Важные новости! Важные новости! Да здравствует Рим! — выкрикивал он на ходу. — Еду! Уже через месяц!

Забыв о еде, все вскочили на ноги. На Ральфа со всех сторон посыпались поздравления. И естественно, все хотели узнать подробности, а Ральфу не терпелось их рассказать. Ребята затихли, внимая его восторженной речи, которой словно аккомпанировал шелест дубовой рощи, где даже белки, похоже чувствуя важность момента, на время прекратили свою возню.

— Да, в ноябре я действительно уезжаю. Джерман сегодня подтвердил приглашение. И сказал, что если возникнут какие-нибудь заминки с моими сборами, то он готов мне помочь, а я… готов чистить ему ботинки, размачивать глину, бегать по любым поручениям хоть до конца жизни, так я ему благодарен! — воскликнул Ральф, до глубины души пораженный благородством своего успешного друга.

— Какой же молодчина Джерман! — прочувствованно произнес Фрэнк, всегда искренне восхищавшийся истинной человеческой добротой. — Я слышал, как мама моя однажды сказала: «Нет лучшего произведения искусства, чем добрый поступок, который принес кому-нибудь счастье». Поэтому Дэвид Джерман может гордиться собой, даже если его статуи не будут иметь успеха.

— Очень рад за тебя, старина, — от души пожал Ральфу руку Гас. — Вот закончу через четыре года колледж, поеду путешествовать по Европе и непременно к тебе наведаюсь.

Младшая часть компании тоже взирала на Ральфа с радостными улыбками, хотя многие и недоумевали, такое ли большое счастье целыми днями возиться с гипсом и глиной да стучать молотком по мрамору.

— Ты останешься там на целых четыре года? — спросила Мэри, и во взгляде, который она устремила на Ральфа, читалась глубокая тоска.

— Да если получится, и на десять, — решительно тряхнул головой юноша, ибо втайне вынашивал столь грандиозные замыслы, что на их воплощение могло не хватить даже целой жизни. — Мне надо столькому научиться. Сначала я, конечно, буду работать под руководством Дэвида. Пока что он лучше меня самого понимает, каких навыков мне не хватает. Ну а когда поднаторею в техническом плане, запрусь в мастерской, пока у меня не выйдет что-нибудь стоящее.

— Пиши нам почаще, рассказывай, как у тебя дела. Интересно ведь знать, что люди видят и чувствуют в таких путешествиях, — сказала Молли, не замечая за разговором очередной выходки Грифа, который, тихонько подкравшись сзади, налепил ей на косы репейника.

— Разумеется, я постараюсь как можно чаще писать, — заверил всех Ральф. — Только не ожидайте в ближайшее время каких-то важных событий. Даже если меня действительно ждет успех, то придет он не сразу. Пока бы мне хоть на хлеб с маслом себе заработать. Между прочим, совсем не простая задача. Сами поймете, когда столкнетесь с необходимостью прокормить себя, — враз посерьезнел Ральф, вспомнив о титанических усилиях, которые он предпринимал на пути даже к своему нынешнему, весьма скромному положению.

— Кстати, о хлебе с маслом. По-моему, нам следует поторопиться с едой, пока кофе еще не остыл окончательно, — несколько снизила пафос беседы Аннет, выразительно глядя при этом на Мэри, которая при появлении Ральфа забыла о своей роли гостеприимной хозяйки сегодняшнего пикника.

Призыв был дружно поддержан. Компания успела сильно проголодаться, ужин на время поглотил умы, сердца и желудки ребят, и вкусности стали с неимоверной скоростью исчезать в их жадных ртах. Не обходилось, конечно, и без небольших аварий вроде пролитого на платье кофе, кусочка торта, на который кто-то по невнимательности умудрился сесть, и прочих казусов, что так веселят всю компанию и придают особую пикантность трапезам на лоне природы.

Утолив первый голод, друзья начали поднимать чашки с кофе за здоровье Ральфа, обрушив на него столько пожеланий, что, сбудься хотя бы часть из них, успех его далеко превзошел бы самого Микеланджело. [124] Гас к тому же вознамерился заказать Ральфу собственный скульптурный портрет в полный рост. Демонстрируя горделивую позу, в которой он хотел быть увековечен, Гас поскользнулся, одной рукой угодив в торт, а другой ухватившись за горячий кофейник, обжегший ему пальцы.

— Кажется, мне твоя идея ясна, — расхохотался Ральф. — Во всяком случае, могу обещать тебе, что, если возьмусь когда-нибудь ваять тебя, твои волосы будут развеваться от ветра в ту же сторону, что и полы сюртука, а не в противоположную, как это изобразил один известный вам умник. — Он имел в виду одну из городских статуй, которая стала всеобщим посмешищем.

Гриф под громкий хохот поднялся на ноги.

— Ральф, а ты успеешь перед отъездом доделать голову мальчика? — спросила Джилл, по праву считавшая себя виновницей этого заказа.

— Да, — кивнул тот. — Я работаю над ней каждую свободную минуту и в ближайшие две недели постараюсь закончить. Миссис Леннокс такие сроки устраивают, и она хорошо мне заплатит. Благодаря этой работе у меня появятся кое-какие средства на первое время жизни за границей. Из других-то заработков мне негусто удалось отложить. Очень благодарен тебе, Джилл, за этот заказ. Обещаю прислать тебе первую же красивую вещь, которая мне попадется в Италии.

— Ой, я так горда, что меня вылепил настоящий художник! — восторженно заблестели глаза Джилл. — Настоящий художник и к тому же мой друг, — взволнованно продолжала она. — Как бы мне хотелось тоже заплатить тебе за твою замечательную работу. Но к сожалению, я не миссис Леннокс и денег у меня нет. А тому, что я могла бы для тебя сделать своими руками, ты вряд ли обрадуешься, — покачала она головой, мысленно перебирая предметы вроде вязаных тапочек, кружев и настенных кармашков для мелочей.

— Просто пиши мне почаще обо всех вас, — откликнулся Ральф. — Мне ведь будет все это очень интересно, когда я окажусь так далеко отсюда. — И он задумчиво глянул на Мэри, которая вплетала в темные кудри Джилл гирлянду из ярко-желтых листьев.

— Жаль, мне не двадцать, иначе я сейчас тоже поехал бы, как и ты, на поиски удачи, — вздохнул Джек. Другие юноши, глядя на Ральфа, испытывали схожие с Джеком чувства. Его планы и цели будили в них дух исканий, и каждый сейчас поневоле задумался о том, что очень скоро беззаботное время для них закончится и им придется встать перед выбором дела жизни, а следом за этим самостоятельно строить свою судьбу.

— Легко сказать — на поиски удачи, а на деле ведь все мы станем заниматься тем, что подвернется, вот вам и все мечты, — сказал Гас, чьи взгляды на будущее пока были весьма туманны.

— Ерунда! — рубанул рукой воздух Фрэнк. — Каждый может добиться того, что хочет, если, конечно, сильно постарается и преодолеет на пути все преграды. Я лично от намеченных планов не собираюсь отказываться. И добьюсь своего, если, конечно, буду жив. Вот увидите. — И в подтверждение слов он так сильно стукнул кулаком по камню, что лежавшие на нем желуди брызнули во все стороны. Один из них попал в Джека, и тот, сжав его в кулаке, вдруг произнес с грустным видом:

— Эд то же самое говорил обычно. И планы у него были огромные. Только осуществить их ему оказалось не суждено.

— Кто знает, а вдруг они все же осуществились? — задумчиво начал Ральф. — Смысл ведь в том, что, пока живешь, нужно изо всех сил стремиться к цели. А дальше уж… — Он чуть помолчал. — Нет, никогда не поверю, что все хорошее исчезает, сколь бы мало ни прожил тот, от кого исходило добро. Если ты хорошо что-то делал, это непременно останется в памяти людей.

— Вот большая часть желудей пропадает вроде бы совершенно зря, — медленно проговорила Мэри, подыскивая слова, чтобы выразить очень сложное ощущение, которое охватило ее после слов Ральфа. — Но некоторые желуди все-таки прорастают, давая жизнь красавцам-дубам.

— А ты посадил свой желудь? — многозначительно посмотрел на Фрэнка Гас.

— Да. На лужайке. И уж постараюсь, чтобы он вырос, — очень серьезно откликнулся тот.

— И я свой посадил на лужайке. Если дерево вырастет, мне всегда его будет видно из окна Птичьей комнаты, — сказал Джек, продолжая задумчиво катать на ладони тот маленький коричневый желудь, который в него угодил по милости Фрэнка.

— О чем это они? — шепотом спросила Мэри у Джилл, рядом с которой присела на пригорке.

— В прошлое воскресенье они ходили на могилу Эда, — тоже шепотом ответила ей та. — Они к нему часто ходят. Но в этот раз вокруг надгробного камня с дуба, который растет над ним, нападало множество желудей. Все взяли себе по штуке. Джек первый сказал, что в знак любви к Эду вырастит из своего желудя дерево. Остальные решили поступить так же. Надеюсь, их желуди прорастут, хотя мы и без того будем любить Эда и помнить о нем. — И ей вспомнились цветы, которые она засушила в день его похорон среди страниц Псалтыри.

Мальчики слышали их разговор, но не вступали в него. Взгляды их были направлены на противоположный берег, где за лесом пряталось кладбище, над которым вечнозеленые сосны шептали свои колыбельные усопшим и, простирая вершины к небу, будто указывали живым, где отныне обитают души тех, кто ушел от них в вечность.

Говорить еще долго никому не хотелось. Чувства, которые их сейчас будоражили, были гораздо шире понятий, коими оперируют молодые люди в столь нежном возрасте, а потому они даже при всем желании, вероятно, и не смогли бы их точно выразить. Суть же того, о чем они сейчас думали, всецело сводилась к тому, что Эд, их дорогой Эд по-прежнему незримо присутствует с ними рядом, и сохранить эту связь с ним в будущем возможно, только если постоянно стремиться стать хоть немного равным ему в благородстве, отзывчивости и любви к ближнему.

— Кажется, в этом году случилось так много важного, — первой нарушила тишину Мэри.

— У меня уж точно, — кивнула Молли. — Сначала в нашем доме была провозглашена Декларация независимости, [125] а за ней последовала и революция. Главнокомандующей отныне назначена я. Теперь я даже не понимаю, рада ли этому.

— А я за всю жизнь не научилась всему тому, чему научилась за эту зиму. Но как много мне предстоит еще узнать! — воскликнула Джилл, сама удивляясь, отчего ей теперь совсем не кажутся такими уж ужасными воспоминания о месяцах боли и неподвижности.

— Меня тоже приземление на голову хорошенько встряхнуло. Очень надеюсь в ближайший год добиться чего-нибудь более важного, чем костоломный полет с крутого склона, — с почти взрослой солидностью произнес Джек.

— А я, с той поры как ты, Гас, уехал, ощущаю себя как сиамский близнец, которого разъединили с братом, — прорвало вдруг Фрэнка. — Но я дал обещание повременить с колледжем и обязан его выполнить. Надеюсь, это не станет потерянным временем. — И он кивнул своему дорогому другу, а тот с выражением некоторого превосходства, так свойственного всем первокурсникам, ответил:

— Тоже на это надеюсь. Мои-то задачи уже определены. Теперь мне предстоит двигаться только вперед, до полной победы. Хотя, если честно, колледж та еще мясорубка.

— Как и путь к любому успеху, — поддержал его Ральф. — И я благодарен судьбе, что могу на него ступить. Знаю, меня ожидает нелегкое плавание, но иначе и быть не может. И если я выживу, то непременно сделаю нечто такое, чем смогу гордиться, — добавил он, расправляя плечи, словно перед броском на препятствие, и глаза его просияли такой решимостью, что, казалось, даже закатное солнце померкло в сравнении с ней.

Тут мы и покинем ребят. Пусть себе наслаждаются одним из последних теплых деньков года, который навсегда останется в их памяти. Не потому, что ознаменован какими-то эпохальными событиями, а потому, что стал для нашей компании рубежом, за которым заканчивалось их детство и окружающий мир начинал открываться им с новых сторон. Они познали горечь утраты. Научились видеть пользу и красоту в скучных на первый взгляд и рутинных домашних обязанностях. И постепенно начали постигать радость жизни не только в часы развлечений, но и в ее каждодневном и мерном течении.

Год за годом множество юношей и девушек перешагивают этот порог, полные вдохновенных мечтаний. Глаза их широко распахнуты. Они рвутся вперед, навстречу открывающимся перед ними возможностям. Планы их искрометны и дерзки. Но пусть помнят те, кто выпускает их в открытое море: взвесьте тщательно все «за» и «против». И прежде чем ваши дети взмахнут веслами, чтобы пуститься в свободное плавание, подумайте, достаточно ли они нарастили душевных мускулов, чтобы с честью выдержать этот путь.