Русская Православная Церковь существует в Англии с тех пор, как туда приехало русское посольство. При посольстве всегда была небольшая церковь, в 1919 году её закрыли. В 20-е годы, когда в Англию приехали эмигранты из России, они стали искать возможность устроить церковь. Всюду, куда бы ни приезжали русские, первое, что они начинали строить – это церковь. Владыка Антоний по этому поводу сказал, что «русское рассеянье превратилось в сеянье. И что ничего случайного в этом мире не бывает. Может быть, эта эмиграция и отток православных из России нужен был для того, чтобы по всему миру, везде, куда приезжали русские, возрастали православные церкви». Так было и в Англии. Сначала церкви ютились в каких-то помещениях, потом постепенно стали строить храмы. Первый храм был построен в Оксфорде.

Владыка Антоний Сурожский – сын дипломата, работавшего в Персии, – родился в 1914 году. До семи лет жил в Персии. Затем революция в России, и семья, претерпев множество лишений и невзгод, поселилась во Франции. Там будущий митрополит окончил университет. Сразу после университета он был призван на военную службу военным врачом. После капитуляции Франции работал врачом в парижской больнице. Позже принимал участие в движении Сопротивления.

Владыка вспоминает: «Еще в 1931 году я был поставлен перед выбором – к какой Церкви принадлежать: или стать членом Зарубежной Православной Церкви, или остаться в Русской Православной. Подумав, я остался в РПЦ. На это были две причины. Меня всегда учили, что от Церкви можно отойти только тогда, если она проповедует ересь. РПЦ ереси не проповедовала никогда. Второе. Когда Церковь, которой ты принадлежишь, находится в плену, в положении мученичества, в гонении, тогда-то и надо ей принадлежать, быть ее свободным голосом, быть верным ей. И, хотя бы в малом, соучаствовать в ее видимом позоре. И не я один сделал такой выбор. Николай Александрович Бердяев, Владимир Николаевич Лосский, Семен Людвигович Франк и множество других людей. Это люди с разными политическими направлениями. Но мы с Русской Церковью были одно целое, мы не судили ее, а молились и плакали о ней. Мы перед ней благоговели.

Начиналась война, и мне нужно было как-то определиться. И я решил принять монашество, но при этом не хотел выделяться среди своих коллег. Я оставался таким же. Мало кто знал, что я принял монашеские обеты».

После завершения войны в 1948 году в сане иерея приехал в Англию по приглашению англикано-православного Содружества им. свв. Албания и Сергия капелланом; был назначен «временно» в приход Успения Божией Матери после внезапной смерти его настоятеля. «Когда я приехал сюда, то меня поразило то, что в церковь приходили только бабушки и их внуки, моложе 14 лет. В этом возрасте мальчик или девочка может сказать: «Я не пойду в церковь!» Среднего поколения не было. И я решил сделать все возможное, чтобы и среднее, пропащее поколение, вернулось в церковь. Я понимал, что быть православным – это важнее, чем иметь в себе «русскость». Потому что «русскость» может передаваться только в самом православии. Чтобы вернуть среднее поколение, надо было начать служить и вести проповеди, беседы на английском языке. Эта проблема была более чем сложная.

Я прибыл в Англию без знания английского языка вообще. И мой приезд был очень дерзким поступком. Мне предложили стать настоятелем храма, и я согласился на том основании, что если 50 миллионов англичан могут говорить на своем языке, то почему еще один человек не сможет ему научиться? Я рассчитывал, что хорошее знание французского и немецкого языков поможет мне. И я засел за учение. Читал со словарем, слушал, как говорят люди, пробовал всячески произносить те звуки, которые они произносили. Иногда выходило комично, иногда впопад. У меня в приходе оказалось пять-шесть человек, которые не говорили ни по-английски, ни по-русски. Они приехали из Германии. Пришлось служить и по-немецки. Одновременно мы все вместе учили английский. Как только я начал достаточно знать английский, чтобы произносить богослужебные слова, хотя говорить еще не мог, то я стал служить по-английски. Сначала в церковь зашел один человек, потом стали прибиваться другие. Затем мы открыли школу для детей с русским языком. И эти дети вернули нам своих родителей. Вот с чего началось. К сожалению, после третьего поколения русский язык делается пассивным и потом совсем исчезает. Сейчас мы в значительной мере употребляем английский. Случается, что наши прихожане женятся или выходят замуж за человека иного языка, и поэтому требы приходится совершать на очень многих языках. Мы служим по-славянски, по-английски, по-немецки, по-французски, по-гречески, по-испански, по-итальянски. Слава Богу, у нас четверо священников, которые вскладчину могут служить на этих языках. Постепенно наш приход стал многоязычным и многонациональным. Сейчас в нашем приходе около тысячи человек».

На свадьбе о. Сергия Гаккеля. Англия, 50-е гг.

То, что вы сейчас прочитали, является лишь малой частью той действительности РПЦ за рубежом. Вот еще некоторые страницы того времени о русских нищих эмигрантах, живших страшной жизнью в Париже, куда Владыка попал мальчиком со своими родителями. «В одном из подвалов мы оборудовали церковь: Трехсвятительское подворье. Люди жили в такой нищете, что священники питались кусками хлеба, которые прихожане складывали в картонные коробы у входа в церковь. Владыка Вениамин Федченков часто ночевал в церкви на полу, завернувшись в подрясник. И когда однажды я спросил его, почему он спит так, то он ответил: «На моей кровати спит один нищий, а на коврике у кровати спит другой. Я же пристроился здесь». Как сказал один румынский монах, то были времена, когда сосуды были деревянные, а попы золотые».

Начало архиерейского служения. Лондон, конец 1957 – начало 1958 гг.

Сейчас РПЦ в Англии имеет около тридцати приходов (На начало 90-х годов). Англиканская Церковь очень терпимо и даже с приязнью относится к Православной Церкви. Чем это вызвано? Их храмы пустеют и разрушаются. Конечно, эти храмы другой архитектуры, но они предназначены для служения Богу, и в провинции чаще всего Англиканская Церковь отдает такие здания православным общинам. Не продает, а отдает. Чтобы туда приходили люди, чтобы там не было мерзости запустения и чтобы здания не разрушались… Кроме всего прочего, как сказал когда-то Арсений Тарковский: «Живите в доме и не рухнет дом», здания рушатся, когда в них не живут люди. В Англии только проблема с колоколами. Власти не ограничивают в богослужении, но не разрешают строить колокольни, заботясь о покое своих граждан. В Эксетере стоит замечательный храм XVI века. И там маленькая колоколенка сделана прямо внутри храма. Оксфорд – это единственный город в Англии, где в то время русские построили храм своими руками. Но власти не разрешили, чтобы храм был выше окружающих домов, и он стоит с плоской крышей.

30 ноября 1957 г., день епископской хиротонии Владыки Антония

Освящение воды в Темзе. Начало 60-х гг.

Что касается членов РПЦ, британцев по происхождению, то мне кажется, что их даже больше, чем русских. Англичане часто переходят из англиканства в православие. Почти всякий англичанин, побывавший осознанно или случайно на службе в церкви Успения Божией Матери, где служит Владыка Антоний Сурожский, как правило, из нее больше не уходит. Я сама была свидетелем подобного случая. Однажды муж моей подруги привез меня с камерой в храм и спросил: «Можно я останусь на литургии?» – «Да». Когда я вечером вернулась домой, подруга спросила меня строгим голосом: «Что ты сделала с моим мужем? По-моему, он спятил». – Что такое? – Он ходит и говорит, что он впервые в жизни ощутил Бога, что там летают ангелы, и что-то еще бормочет. Я говорю: «Но он же был на литургии. Он все это почувствовал». Потом обратилась к нему: «Дэвид, может быть, ты крестишься?» Он сказал: «Может быть». То, что происходит во время богослужения, особенно когда служит Владыка Антоний, трудно описать. Там начинаешь действительно явственно ощущать присутствие Бога. Хор, вся красота православного богослужения, облачение священства, их молитва – все это и потрясло Дэвида. Через два года он крестился. Теперь он прихожанин этого храма. Много читает книг по русскому богословию, святых отцов, размышляет.

Религия агликан светская, их церкви больше похожи на клубы по интересам. У Владыки храм – это место, где происходит реальная встреча с Богом. Но происходит это не со всяким. Владыка Антоний часто повторяет, что «вера – это дар Божий. Одним она дается, а другим – нет». Каким образом это происходит – знает один Господь.

Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 30 мая 1968 г.

Владыка часто в своих беседах рассказывает о подобных случаях обретения веры. Приходит человек, приносит посылку и говорит: «Можно мне тут посидеть?» – «Посидите». Кончилась служба, а человек говорит: «Я ощутил чье-то присутствие во время службы». Владыка отвечает: «Это Бог». – Да бросьте, Его же нет! – Воля ваша. Через некоторое время слышится другая просьба: «А можно я посижу после службы, когда никого нет?» – «Пожалуйста, сидите». Человек остается и сидит в пустом храме. Потом говорит: «Я опять явственно ощущал чье-то присутствие». Ему снова отвечают: «Это Бог. Он здесь!» После таких случаев люди начинают задумываться… Одна англичанка, будучи в Англиканской Церкви, потеряла веру. Случайно в библиотеке нашла книгу Владыки Антония, прочитала, захотела с ним встретиться. Она с волнением и со слезами рассказывала, что когда Владыка встал на колени, чтобы помазать ее стопы, она вдруг ощутила, что как бы один из первоапостолов помазует ее. В эту минуту в нее вошли вера, радость, благодарность, ощущение реальности Господа.

Владыка Антоний пользуется в Англии громадным авторитетом. Я уже рассказывала, что в эту церковь захаживает принц Чарльз. И как – то раз, постояв там одну службу, он сказал: «Мы все потеряли, а вы все сохранили».

Владыке сейчас 87[1] лет, но внутренняя его сила и убеждения в слове таковы, что когда он ведет свои беседы для русских, их приходят слушать и англичане. При этом они практически не знают русского языка. Я спрашиваю: «Почему вы приходите?» – «Голос. Хотя бы услышать его голос". Такая сила убеждения у Владыки. Его беседы, проповеди только на Евангельские темы. Но Владыка рассказывает об этом так, как будто он был современником Христа. Когда он говорит о том, что случилось после того, как Христа распяли, как разбежались все ученики, о той грозе, которая вскоре разразилась, об оставшихся с Господом женщинах, любимом ученике… то ты абсолютно ясно ощущаешь, что он там присутствует. Все это видится в таких деталях, что стирается грань веков, и ты становишься участником этих событий. Владыка очень часто с болью говорит, что за это время мы потеряли огонь веры, который горел в сердцах первых христиан. Они отдавали свои жизни во имя Господа, неся людям живительное слово Бога.

Его беседы, его проповеди возвращают нам Евангелие не как литературный памятник, а как живое, реальное слово Божие, которое звучит среди нас.

Сейчас Владыка Антоний Сурожский живет позади алтаря в маленькой пристроечке. Можно сказать, что впервые за 80 лет у него появилась своя квартирка. До этого ни у него, ни у его мамы и бабушки не было своего жилья. Живет он очень скромно, у него нет келейника, нет повара. Женщины иногда приносят ему еду и ставят под дверь. Владыка не хочет жить лучше, он монах и живет по заветам Христа. И считает при этом, что он живет у «Христа за пазухой». У него есть небольшая пенсия по старости. Он не голодает, но этого как раз хватает на суровое монашеское существование. Если же ему приносят деньги, а таких людей бывает много, он сразу же отдает их нуждающимся. К Владыке часто обращаются обездоленные люди из России с просьбой прислать им деньги. Но у него самого нет денег, и Владыка Анатолий Керченский, викарный епископ, подробно отвечает всем, что они живут очень скромно. Владыка Анатолий, например, пока не получил пенсионную книжку, по которой бесплатно ездят в метро, ходил до храма 45 минут пешком. В храме всегда висит корзина или кружка, на которой написано «Для бездомных». И Владыка Антоний регулярно обращается к прихожанам: «Мы, все русские эмигранты, очень хорошо знаем, что такое жить без своего дома, мы все через это прошли. Поэтому жертвуйте, жертвуйте щедро тем, кто сейчас оказался на улице». И люди кладут туда деньги, кто сколько может. В эту церковь приходят и англичане, и греки, и сербы, и русские – всем там находится место. Такой и должна быть Апостольская Церковь Христа.

Владыка Антоний умер летом 2003 года. Похоронен на мемориальном кладбище Олд Бромптон.

Много раз я собиралась начать эти записки – и не решалась. Надо было попросить благословения у Владыки Антония, а я все откладывала.

Стоя у его могилы, я молча просила благословения и помощи.

Я кинорежиссер, и память у меня фотографическая. Мне проще описать картинку, чем воспроизвести глубинную сущность события, встречи. Быть может, из отдельных картинок сложится что-то целое.

О Владыке Антонии я узнала много лет назад.

Со мной случилась беда – я тяжело болела. Врачи определили срок жизни – год. Мои друзья решили меня крестить.

– Зачем? – спросила я, – я скоро умру.

– Тем более надо крестить, – отвечали они.

Евангелия не было, невозможно было в те годы его достать, а меня надо было подготовить.

И вот кто-то принес тоненькие листочки, сколотые скрепкой, пятый – слепой экземпляр, напечатанный под копирку на плохонькой машинке. «Митрополит Антоний Сурожский. Проповеди и беседы». Эти листочки тайно ходили тогда по рукам, и, видно, их было много, если дошли и до меня! Тогда я еще не знала, что Татьяна и Елена Майданович, рискуя свободой, сеяли их по всей стране. Ведь в те годы (конец 70-х) еще действовал закон, по которому за распространение религиозной литературы давали срок. Переданные для прочтения листочки чаще всего давали на одну ночь: «Прочти и верни. Или перепечатай и верни, передай другому».

Я начала читать. И тут в мою сжатую, скомканную, наболевшую от невылившихся рыданий душу, вошло тепло. Словно стал разгораться огонь – ровный, не обжигающий, но согревающий, и я физически ощутила, как боль и мрак уходят.

Некоторые слова я приняла как обращенные прямо ко мне.

«…Христос ставит каждому из нас вопрос: А хочешь ли ты исцелиться, слепой, глухой, иссохший – хочешь ли ты жизнь?.. И если мы можем ответить: Да, хочу! – Христос говорит нам: Жди же теперь, чтобы закипели воды, чтобы сошла сила… Он нам говорит: В таком случае, встань и иди! Встань и иди туда, куда тебя влечет благодать; встань сам, встань верой, встань убеждением, порывом, не жди, чтобы тебя подняли!»

Никто, кроме Владыки Антония не передал лучше мое состояние после прочитанного:

«…от этих слов сердце горит, от этих слов делается светло на душе, поднимается заря в мысли, от этих слов я делаюсь чище и светлей, эти слова вызывают во мне новую силу, новую надежду, новую радость…»

Меня крестили тайно, в Осташкове. Целый год после этого мне казалось, будто две большие ладони несут меня, минуя опасные места, страхи и страдания. Ощущение было таким внятным, что я боялась не только говорить о нем, но и думать. Боялась, что оно исчезнет.

А потом все кончилось. Словно кто-то опустил меня на землю и сказал: «А теперь – сама».

Я выжила. Я чувствовала себя, как тот расслабленный, которого Христос исцелил и сказал ему: «Иди и не греши…» Признаться себе, что произошло чудо исцеления, я не смела, от этих мыслей становилось страшно. Значит, эта новая жизнь дана мне неспроста, а как бы в долг, под залог? Но что было залогом? Я не понимала. И до сих пор живу с чувством неотданного долга.

Главное произошло. Встреча с Владыкой Антонием была встречей с Богом.

Как-то в переполненной загородной электричке, среди измученных жарой и дальней дорогой людей, я увидела лицо женщины, которое меня поразило. Оно сияло какой-то тихой радостью, светом. Она легко улыбалась, не отрывая глаз от книги. Я прочла на обложке: Антоний Сурожский «О встрече». Отблеск иного мира дрожал на ее лице, как лучи солнца, падающие сквозь молодую листву. Вот и еще одна встреча произошла…

Личная встреча и первая беседа с Митрополитом Антонием произошла через десять лет.

Я приехала в Лондон впервые в 1989 году. Друзья, провожая, говорили: «Счастливая, Владыку Антония увидишь».

Шла страстная неделя, я ходила на службу каждый день и видела его. Он был строг, сосредоточен, служил, внимая глубинам своего сердца, недоступен. Невозможно было представить, что я задаю ему свои вопросы, говорю с ним.

Наступила Пасхальная ночь. И в этом всеобщем ликовании объединяющей любви, когда знакомые и незнакомые обнимали друг друга, путая английскую речь с русской, я решилась подойти к Владыке Антонию. Он давал целовать крест и благословлял верующих. Приложившись к кресту, я представилась и попросила о встрече. Он махнул рукой в сторону свечного ящика: «Подойдите к старосте Анне Гаррет, она вам даст мой телефон».

Анна Гаррет недоверчиво посмотрела на меня, телефон дала неохотно. Я поняла – покой Владыки берегут.

С трудом выдержала два дня и позвонила ему. Мы договорились о встрече. Стала думать, что бы ему принести в подарок. А мне говорят: «Пирог испеки и принеси». Но то ли в Англии дрожжи не те, то ли плита другая, только пирог никак не поспевал к сроку. Я вынула его из духовки недопеченным.

Ровно в назначенный час я нажимала кнопку звонка на двери храма, под которой было написано «Bishop» (Епископ). Дверь тут же открылась, за ней стоял Владыка Антоний. Он провел меня в маленькое помещение – ризницу и приемную одновременно.

Это была небольшая комната за Алтарем, в которой всего-то и было: стол, накрытый клеенкой, на нем электрическая плитка, а на плитке – алюминиевый чайник. Еще были деревянная скамья и стул с высокой спинкой. Опрятная бедность.

Я нервничала. Листок с записанными вопросами куда-то подевался, пирог сковывал руки, и я, набравшись смелости, призналась:

– Владыка, я принесла Вам пирог, но он, по-моему, не допекся.

Он взял у меня из рук несчастный пирог и с улыбкой сказал:

– Не пропадет.

Напряжение было снято, мы начали беседовать. Я спрашивала – он отвечал. Я все пыталась «встать на цыпочки» и задавать «умные вопросы», но вскоре перестала. Это получилось само собой. Беседа шла – словно между давно и близко знакомыми людьми.

Он так умел слушать, что ты невольно раскрывался до донышка. Донышко, впрочем, было не таким и глубоким. Потом, придя домой, и вспоминая эту встречу, я хваталась со стоном за голову: «Как я с ним разговаривала! Потеряла дистанцию. Забыла, кто он и кто я!»

Но в следующую встречу все повторилось. Расстояние исчезало после первых слов…

В том же 1989 году мне посчастливилось побывать на ежегодной конференции Сурожской Епархии. Она проходила за городом, в Эффингаме, где для этого было арендовано здание школы-интерната.

Со всех православных приходов Англии сюда съехались люди: слушали доклады, вместе молились и отдыхали.

Кончался май, наступал июнь, все цвело. Снятую для конференции школу окружал ухоженный двор, все было ярким: синяя вода в бассейне, ярко-зеленый газон, рыжие лошади за оградой и постоянное ощущение счастья, раскованности душевной: вокруг были знакомые и незнакомые люди, открытые, щедрые, дружелюбные, словно Пасха продолжалась!

И рядом ходил Владыка Антоний. В сандалиях на босу ногу, в стареньком выгоревшем подряснике – быстрый, прямой. Только что с ним кто-то фотографировался, а теперь он разговаривает в тени дерева, а вот он сидит прямо на газоне в окружении нескольких человек…

Кто-то отдал мне свой купальник, кто-то сказал, что из любого автомата можно позвонить в любую страну, а мы были в это время в конюшне, смотрели лошадей, и там стоял телефон-автомат. Собрали мелочь, вложили мне в ладонь, и я прямо из конюшни позвонила в Ленинград. Эффингам – рай… Страна своих, где все любят всех – таким он остался у меня в памяти.

Утром не явился один из докладчиков. Владыка Антоний, перегнувшись через ряд кресел, положил мне руки на плечи:

– Валя, вы сделаете доклад?

– Да! – ликующим голосом отвечала я, – о чем?..

– О чем хотите!

Ирина фон Шлиппе, переводившая «доклад», предупредила меня: «англичане могут слушать только полчаса».

О чем я рассказывала? О своей работе. Я только что сняла фильм «В поисках Санкт-Петербурга», в нем билась радость начала перестройки, в нем люди перед камерой вели себя так раскованно, вдохновенно, будто всю жизнь давали интервью, в нем народ несколько суток стоял в оцепленении вокруг «Англетера», а «Англетер» все-таки взорвали, и так получилось, что только мой оператор Саша Рачков снял этот взрыв, а потом КГБ гонялось за этим материалом.

С прихожанами

В фильме была снята канонизация Ксении Блаженной. В нем было начало, ожидание, надежда, свежий ветер, счастливые голодные лица молодых, в нем академик Александр Панченко рассказывал о мистике, душе и духе этого странного, зачарованного, умышленного, построенного на Петровских ересях, города, заплатившего за это революцией и блокадой, и всей своей трагической и прекрасной судьбой.

В нем была та Россия, о которой в Англии ничего не знали.

Я поглядывала на часы, Ирина синхронно переводила. Я закончила ровно через тридцать минут. Зал зашелестел, заговорил, кто-то что-то сказал. Ирина шепнула: они хотят, чтобы ты продолжала. Я взглянула на Владыку Антония – он кивнул, и я продолжила…

В тот майский день 1989 года у меня и в мыслях не было, что через четыре года я сниму свой первый фильм о Владыке Антонии и назову его «Встреча». Но начало фильму было положено здесь, в Эффингаме, где я познакомилась со многими будущими его героями. Здесь завязались дружеские отношения, без которых невозможно было бы снять его. Люди, сидевшие в зале, будут возить съемочную группу по Англии, предоставлять кров, кормить и помогать во всем, чтобы запланированная Госкино пятидневная командировка продлилась пять недель, за которые мы сняли двадцать один час материала.

Не могу не рассказать еще об одном эпизоде в Эффингаме.

Мы обедали в гимназической столовой. Еда была простой, но изобильной: кукурузные хлопья, молоко, йогурт, ветчина, мюсли, зелень – каждый выбирал, что хотел.

Я доедала бутерброд с ветчиной, когда кто-то спросил у меня:

– Разве ты не будешь завтра причащаться?

Рука с бутербродом застыла, я онемела.

– Завтра будет литургия?

– Да. А сегодня вечером – исповедь.

Я со стоном опустила бутерброд на тарелку. Через три дня я уезжала в Россию и сама себя лишала последнего причастия из рук Владыки Антония.

Что делать? В отчаянии я бродила среди цветущих деревьев Эффингама. Он уже не казался мне раем. И вдруг увидела Владыку Антония. Кинулась к нему, сбивчиво рассказала обо всем: что уезжаю, что завтра причастие, а я не знала и съела мясо…

Он как-то весь потянулся вверх, распрямил плечи, приподнял голову, улыбка сошла с его лица, оно стало строгим. Передо мной стоял совсем другой человек и человек этот произнес:

– А я не в желудок буду Вам смотреть, а в душу!

Это было – царственное решение. До сих пор живу с чувством, что он мой грех взял на себя. Прости меня, Владыко! И вспомнились его слова из беседы, записанный мною в 1993 году:

«…бывает страшная порода людей, которые все знают, которые держатся устава во всех отношениях и в которых все есть, кроме самой малой искорки или капли крови и сострадания, которые готовы во имя устава церковного и собственной праведности человека разрушить, довести его до отчаяния, Это более страшная порода, чем преступники… И они забывают слова Самого Христа (потому что мое мнение можно ни во что не ставить). Спаситель Христос в двадцать пятой главе Евангелия от Матфея, в той главе, где читается о Страшном суде, спрашивает: вы голодного накормили? бедняка одели? больного посетили? человека в тюрьме тоже посетили?

Он не говорит ни слова о том: а вы во что верили? Он даже не говорит: верили ли в Бога? Он спрашивает только о том, как человечность в этом человеке проявлялась…

…А человек, в котором нет ни сердца, ни сострадания, ни любви, ни понимания, а только самоправедность, такому человеку и до Бога не дойти!»

* * *

Осенью 1989 года Митрополит Антоний приехал в Москву. Я разыскала его телефон и впервые решилась попросить о съемке. Он согласился сразу, говорил быстро, четко по-военному, словно экономил мое время:

– В четверг, в восемь вечера, в гостинице «Украина» вас устроит?

– Да, – отвечала я.

Четверг послезавтра. Надо было отпроситься с работы и найти в Москве камеру и оператора. Мои друзья по Высшим режиссерским курсам, жившие в Москве, помогли мне.

В четверг в восемь вечера в холле «Украины» меня ждал человек с камерой – молчаливый, замкнутый, мне показалось – высокомерный. Он работал на Центральном Телевидении – корреспондентом в зарубежных странах.

Мы поднялись наверх и увидели такую картину: в холле, перед номером Владыки сидели и стояли священники разных возрастов и, если так можно выразиться, званий. Очередь! Сердце у меня упало. Ровно в восемь в холл вышел Митрополит Антоний. С улыбкой оглядев всех нас, попросил священников подождать, а меня и оператора пригласил войти.

Он отвечал на мои вопросы два часа. Оператор снимал. Где-то в середине беседы, когда один вопрос кончился, а другой я еще не задала, вдруг заговорил мой оператор. Охрипшим от волнения голосом, он спросил:

– А можно ли поверить в Бога, получив атеистическое воспитание, и только вот где-то к пятидесяти годам начинаешь задумываться… Как вы считаете, можно креститься в пятьдесят лет?

Владыка ответил:

– Я думаю, что в противовес воспитанию какое-то переживание должно прийти. Знаете, можно ведь, например, после того, как целую жизнь никого не любил и никогда не думал о том, чтобы кого-нибудь полюбить, встретить человека и вдруг оказаться помолодевшим и узнать, что значит быть влюбленным и иметь в себе радость, ликование зрелой любви. Можно полюбить и в восемьдесят лет, – смеялся Владыка.

Владыка Антоний, 1970 г.

Владыка Антоний и о. Сергий Гаккель во время радиопередачи на ВВС.

Через два часа Владыка Антоний попросил закончить съемку. В холле его ждали люди. У каждого были свои вопросы к нему.

Мы с оператором покидали гостиницу в приподнятом настроении – я с чувством ликования: первая съемка! Два часа материала! А какие темы были подняты! Сдержанность оператора тоже куда-то делась, он говорил с восторгом:

– Какой человек! Я снял рембрандтовские планы – серебро волос на белой стене!

– Вы успели снять перебивки?

– Ну, конечно! Вы видели, какая икона стояла перед ним на столе? Я снял ее крупно! Потрясающая икона!

Прощаясь, мы договорились, что завтра он перегонит материал и отдаст мне кассету. Утром он позвонил и мертвым голосом сказал, что весь материал – брак, брак по звуку, ничего исправить нельзя. Поверх голоса Владыки наложился какой-то зуд и гул.

– Я не знаю, что это такое, откуда взялось, – в отчаянии кричал он мне.

Какими словами описать мое отчаяние? Их нет, таких слов.

…Как-то врач «Скорой помощи» изучая мою кардиограмму, спросил:

– Где вы так надорвали свое сердце?

– На работе… – ответила я.

– Вы что, летчиком-испытателем работаете?

Я не ответила…

В апреле 2004 года, уже после смерти Митрополита Антония, я рассказала об этой съемке редактору религиозной службы ВВС отцу Сергию Гаккелю. Как он смеялся надо мной, как веселился!

– Вы что, не знали, что в те годы весь второй этаж «Украины» был набит «заглушками» и «подслушками»? Ведь туда селили приехавших из-за границы… Я не знала…

Кое-что все-таки осталось от той съемки. Мы расшифровали текст и напечатали его – на бумаге. Голос восстановить не удалось и, значит, рембрандтовские портреты тоже…

Сегодня, много лет спустя, я перечитываю этот текст и поражаюсь его свежести, актуальности:

«…нестяжательство – это готовность не иметь ничего, но вместе с этим, быть в связи взаимного уважения и любви с другими людьми, так что не умрешь просто. Как Павел говорит: «У нас нет ничего, и мы всем обладаем, именно потому, что нет ничего, потому что у него через руки все течет, ничего не задерживается и поэтому руки свободны, сердце свободно, душа свободна, жизнь свободна… И как только ты свободен, тогда можно жить, тогда можно думать, чувствовать. И не бояться тоже, потому что как только у вас есть что-то, чем вы действительно дорожите, вас держит страх: как бы не пропало. А тут – нет, весь мир мой, потому что он не моя собственность. Это очень красиво, и это чувствовалось в наших священниках того времени и в наших профессорах, которые жили впроголодь часто…

Так вот, мне кажется, что из-за того, что мы не отказываемся или не отказывались в значительной мере от нестяжательства, от того, чтобы быть свободными от рабства… это то, что мы сделали с землей за последние полстолетия, потому что мы думали только о том, что нам нужно для того, чтобы жить хорошо. Мне нужны дрова – рублю; мне нужна руда – копаю… И мы превращаем мир, который весь прекрасен, в жертву нашей жадности… Живой мир – в мертвый».

Я пишу это, когда весь мир смотрит по телевизору кадры погибающего от урагана Нью-Орлеана. Мародеры стреляют в спасателей. Вор тонет, обнимая мешок награбленного. Раб умирает рабом. Он стяжал мешок, мешок сделал его рабом. Он стал рабом награбленного – даже до смерти.

«…И вот это мне кажется нашим человеческим призванием, нашей ролью в жизни – освящать вещи, а мы их убиваем… Мы забыли, что мир потенциально священен, что мы можем сделать из него святыню, а мы его употребляем вот так. И основная духовная проблема современного мира – это переломить наше отношение ко всему тварному, вспомнить, что вся тварь нам вручена для того, чтобы мы ее вознесли к Богу… Я думаю, что это основная проблема, другие проистекают оттуда. Голод тут и там, конечно, от нашей жадности, потому что если бы мы не были так жадны, то хватило бы на всех. Знаете, русская пословица говорит: «Неурожай от Бога, а голод – от людей…»

Пора закончить цитату, но не могу остановиться:

«…Одна из форм стяжательства, мне кажется – это неспособность дружить и вместе с тем желание использовать людей, которые вокруг тебя находятся, потому что пользоваться человеком вне глубокого отношения с ним – это кощунство в своем роде, это уродование человеческих отношений».

* * *

В 1990 году я снова приехала в Лондон. В тот год я снимала фильм «Над вечным покоем». Это был трагический рассказ об уничтоженных Петербургских кладбищах. В 20–30 годы прошлого столетия двадцать два кладбища были стерты, если можно так сказать, с лица земли, закатаны под асфальт, превращены в футбольные поля, в строительные площадки. Под ними лежали останки людей, и очень часто людей, составляющих гордость нашей страны.

Фильм у меня не получался. Вереница фактов, количество их не переходило в качество… Это был просто реестр случаев вандализма – плоский, горизонтальный. Я мучилась, мысль моя с трудом прорастала сквозь груду материала, никак не могла оформиться.

Не было надмирного взгляда, духовной высоты, вертикали. И все время перед глазами стоял крест, у которого была только горизонтальная перекладина и не было той, что уходит в небо.

Что такое смерть для христианина? Что такое покойник? Что такое могила? Почему над ней нельзя надругаться? Ответов не было.

Я задала эти вопросы Владыке Антонию. Он заговорил, делая паузы, подчеркивая каждое слово, его глубину.

Его глубокий, низкий голос я слышу и сейчас:

«Кладбище – клад: хоронить – это значит хранить, словно некий клад, до срока… «Покойник» – это же покой, покой от земных трудов… Не смерть, а успение, сон…

Для верующего человека кладбище – не место, где закапывают трупы, а место, где ждут воскресения. Вот почему мы заботимся о красоте кладбищ, убираем могилы: здесь мама лежит, она ждет, когда мы встретимся вновь».

Слова падали, словно горячий воск со свечи, и тут же застывали, обретая форму. Они врезались в мою память, я помню их и сейчас, тридцать лет спустя, слышу скрытую силу и любовь в его голосе. Мне никогда еще не приходилось слышать подобное. И уже тогда, впервые глядя на его отрешенное лицо, на взгляд, обращенный внутрь себя, я поняла, что он вслушивается во что-то запредельное, вглядывается в такие глубины, которые нам неведомы.

«Я думаю, что неуважение к кладбищу и то отношение, которое мы встречаем и на Западе, и в России к кладбищам, которые «занимают место», которое, как кажется, могло быть лучше употреблено, происходит от разных причин. Во-первых, когда люди думают о кладбище, они думают о могилах чужих людей, о людях, до которых им никакого дела нет: «Не все ли мне равно?..» И поэтому, если эту могилу раскопают, то это значения особенного для него не имеет. И люди очень бедны воображением и не думают о том, что, может быть, есть другой человек, вот – который стоит рядом с ними – для которого эта могила – святыня; я говорю даже не в религиозном каком-то отношении, – а место очень дорогое. Знаете, когда мой отец умер, у нас не было денег, чтобы купить постоянную могилу; мы купи могилу на короткий срок. И потом, когда надо было переносить его останки, я должен был присутствовать на том, как эту могилу раскопали и как оставшиеся кости собирали в маленький гробик. И тогда меня поразила одна вещь: ничего не оставалось, кроме костей, но, когда я посмотрел на череп моего отца, – это был он. Я мог бы его узнать по черепу.

Если бы люди себе представляли что вот, их мать лежит, их отец лежит, брат, сестра, друг, знакомый, а если не собственный любимый человек, ими любимый человек, дорогой им человек, то этот человек дорог кому-то другому, и что нельзя ранить другого человека в самом глубоком его чувстве; также как нельзя – но это требует большого воображения и чуткости, которых сейчас очень мало бывает у людей, – так же как нельзя унизить, осквернить невесту, дочь, жену, мать любого человека, потому что тело человеческое является святыней: это весь человек, в каком-то смысле, потому что все, чем живет человек, приходит к нему через зрение, через слух, через обоняние, через живой контакт, через объятия любви, через удары жестокости! Наше тело не является просто случайной оболочкой нашей души или, для неверующего, содержащим нашу психику; наше тело – это в самом сильном смысле этого слова – мы сами… Я это очень сильно пережил, когда впервые в больнице начал работать и когда я вдруг увидел, что человек врачу разрешает на него смотреть, прикасаться к его телу.

«Сколько же, – мне подумалось, – нужно доверия, веры в целомудрие и чистоту этого врача, чтобы позволить ему взором обегать это тело, которое является тайной моей жизни; трогать это тело, которое НИКТО никогда не трогал, кроме матери, когда был ребенком, или мужа или жены в объятиях любви.

И вот, если бы люди думали немножко более внимательно, более остро в этом порядке, они, вероятно, понимали бы, что могила – не просто склад умерших; что могила – это место, где лежат останки, которые настолько являются тем человеком, который когда-то жил и который был дорог кому-то, что нельзя относиться к этим останкам, будто это вещество, которое можно выбросить».

* * *

Отснятый материал (фильм «Встреча») мы посмотрели вместе с моей подругой Таней в Лондоне.

С Таней Чамберс нас связывала давняя дружба. В 1962 году мы вместе поступили в аспирантуру Ленинградского Института Театра, Музыки и Кинематографии. Я – на отделение кино, она – театра. С первой встречи мы сблизились и семь лет были неразлучны – общие взгляды, общие пристрастия. Начиналась «оттепель», и мы, хмельные от свободы, бегали по выставкам, театральным премьерам, доставали контрамарки в БДТ и потом до утра в компании таких же, как мы, спорили ночи напролет об увиденном.

Уже ходили по рукам книги Солженицына, уже были встречи с поэтами, диспуты – голова шла кругом от пьянящей свободы…

Мы обе не успевали написать диссертации и обе пошли работать. Таня – секретарем к Товстоногову, я – редактором на «Леннаучфильм».

В 1969 году произошли два события в нашей жизни. Она вышла замуж за англичанина и уехала в Англию. Я – поступила на Высшие Режиссерские курсы.

Если бы не Таня Чамберс, я никогда не оказалась бы в Лондоне и не встретила бы Владыку Антония.

…Я показала снятый материал Тане. Не знаю, что ее больше поразило: сам Владыка Антоний или его беседа, только она была потрясена увиденным:

– Ты должна снять фильм о нем! – сказала она твердо.

– Я?! – Эта мысль не приходила мне в голову ни разу.

– Да, ты!

– Он же монах, его никто еще не снимал, понимаешь ли ты, что он Митрополит, правящий иерарх Русской Православной Церкви в Англии! Ты соображаешь, что ты говоришь?

– Ты должна снять о нем фильм!

Таня вбивала эту мысль в мою голову, пока она не поселилась там.

Я знала, как старцы, монахи относятся к съемкам. У меня уже был печальный опыт таких съемок.

Году в 1988 году мы снимали эпизод в Псково-Печерском монастыре для фильма «Крепость неодолимая». Оператор, человек тогда еще не воцерковленный, не испросив благословения, ринулся снимать отца Иоанна Крестьянкина. Шел водосвятный молебен у источника. В центре стоял отец Иоанн. Вся площадь была заполнена молящимися. И тогда оператор поднялся по лестнице, чтобы сверху снять старца. Он пристроил камеру, и тут я увидела, как о. Иоанн поднял довольно большой крест перед своим лицом, словно прикрываясь им. В следующее мгновение оператор скатился по лестнице и пробрался ко мне с выражением отчаяния на лице.

– У меня камера сломалась! Ничего не снял!

– А ты благословения спросил? Вот ничего и не вышло. Ничего и не могло выйти!

Другой случай произошел в 1989 году, в мой первый приезд в Лондон.

С превеликим трудом и приключениями я добралась до монастыря старца Софрония Сахарова. (История этой поездки заслуживает отдельного рассказа, но не сейчас. Скажу только, что благодаря звонку Владыки Антония нас ждали и принимали с особым вниманием.)

После монастырской трапезы о. Софроний пригласил меня для беседы в свою келью, точнее в домик, где он жил.

Был май, цвели яблони, мне казалось, что я в раю. По дорожке медленно шел старец Софроний, опираясь на две палочки. Его сопровождал келейник. Я опередила его, достала фотоаппарат и начала снимать, После первого щелчка затвора он улыбнулся, после второго сказал: «Хватит». Я не останавливалась. Тогда он резким движением выкинул вперед руку с палкой и почти выкрикнул: «Хватит, я сказал!» Я нажала на затвор фотоаппарата, но ничего не произошло. Фотоаппарат не работал!

В это время о. Софроний проходил мимо меня, и боковым зрением я увидела на его лице лукавую улыбку.

Отец Софроний с келейником удалились и фотоаппарат заработал вновь, так и работает до сих пор.

И после этого Таня предлагает мне снять фильм о Владыке Антонии! Нет, и мысли такой нельзя допускать! Но мысль эта уже поселилась во мне…

И однажды, собравшись с духом, я начала разговор с Владыкой Антонием. Я осторожно предложила снять фильм – нет, нет, не о нем, – о его детище – Сурожской Епархии. Он откликнулся сразу: «Очень хорошо, о Епархии, о людях Епархии! Я вам дам адреса наших приходов, они разбросаны по всей Англии, вы познакомитесь с замечательными священниками, англичанами, принявшими православие». Он вдохновился и я, осмелев, продолжала: «Но нельзя снимать фильм о Епархии, не сняв главу ее, то есть, Вас. Может быть, Вы тоже дадите интервью?»

Он отмахнулся от меня: «Там посмотрим…»

– Благословляете?

И Владыка Антоний благословил…

* * *

Уже давно шла перестройка. Уже давно никто не кричал «Я вам покажу последнего попа!» Уже прошло время, когда мне не хотели выдавать диплом на Высших Режиссерских курсах за то, что я сняла в фильме храмы, купола, колокольни и кресты, не зная о распоряжении Брежнева вырезать все это даже из старых фильмов. Но пробить в Главке заявку на фильм о церковном иерархе, да еще живущем в Англии, было непросто.

Мне было поставлено всего лишь одно условие для утверждения заявки и, значит, финансирования фильма, Патриарх Алексий II должен был обратиться письменно с просьбой разрешить съемки к Армену Николаевичу Медведеву, тогда – главе Кинокомитета СССР.

Не буду рассказывать, каким образом я получила такое письмо. За это взялась Алена Майданович, с которой я к тому времени познакомилась. Я до сих пор не знаю, как это ей удалось. Но письмо это (ксерокопия, конечно) до сих пор хранится у меня.

Во оно:

«Председателю Кинокомитета России

Медведеву Армену Николаевичу.

Уважаемый Армен Николаевич!

Прошу Вас оказать содействие Петербургской киностудии «Леннаучфильм» в создании документального фильма о жизни Сурожской епархии Русской Православной Церкви и ее епископе – митрополите Антонии (Блуме), известном во всем мире православном проповеднике и архипастыре.

Сурожская епархия расположена в Британии; сама епархия и Британское Благотворительное Общество Святого Григория (отделения в Петербурге) готовы организовать и обеспечить съемочной группе необходимые для работы условия на срок до четырех недель. Указанное время обусловлено, главным образом, возрастом и здоровьем митрополита Антония, а также тем, что съемки надо будет вести в различных городах.

Учитывая это, прошу вас пойти навстречу пожеланию как английской стороны, так и съемочной группы, и оказать содействие в проведении съемочного периода, в случае необходимости до четырех недель.

С уважением, Патриарх Московский и всея Руси»И красивая подпись Алексия II.

Письмо Патриарха Алексия II председателю кинокомитета России А. И. Медведеву

Нам разрешили поездку – на пять дней.

Но тут пришло письмо из Лондона, от Митрополита Антония.

Русская православная Церковь 67 ENNISMORE GARDENES

Лондон SW 71NH

Приглашение

Дорогая миссис Матвеева, мне доставляет удовольствие послать Вам приглашение приехать вместе с Вашей (телевизионной) съемочной группой в Англию (с заданием) для того, чтобы снять фильм о жизни Русской православной епархии (Московского Патриархата).

Мы не в состоянии оплатить Ваш проезд в Англию и обратно, но мы можем предоставить Вам и членам съемочной группы проживание вместе с прихожанами нашей церкви (у прихожан нашей церкви).

С моими наилучшими пожеланиями и с надеждой снова увидеть Вас,

Преданный Вам,АнтонийМитрополит Сурожский,Глава Русской православной церкви Великобритании.Лондон, май 22, 1993 г.

Это было сказочное предложение. Вместо пяти дней мы пробыли в Англии пять недель.

Мы собрались ехать в Англию со старой кинокамерой и без единого метра пленки; отечественная пленка того времени была стопроцентно бракованной. Мы решили сложить все свои командировочные деньги и купить там, в Англии, немножко качественной пленки. Мы понимали, что хорошо бы еще купить видеокамеру, но это для нас было невозможно. Но кто-то где-то сказал, что нам нужна видеокамера, и за день до отлета мне позвонил совершенно незнакомый человек. Он спросил: «Вы едете снимать Владыку Антония и вам нужна видеокамера?» Я ответила: «Нужна». Он сказал: «Мы вам дадим видеокамеру». – «На каких условиях?» – «Ни на каких. Ради Владыки…»

С того дня началась цепь невероятных событий, удивительных встреч, поразительных везений, непредвиденных совпадений, которые все вместе привели к тому, что мы сняли фильм «Встреча» несмотря на все возникавшие трудности. Было трудно, ведь нас было только двое: я и оператор Виктор Петров. Не на что было нанять транспорт, и мы на себе ли тяжелую аппаратуру. Иногда, оставляя ее прямо на тротуаре, уходили в сторону, чтобы выбрать точку съемок.

Возвращаясь, мы видели полицейского, стоявшего у наших кофров. «Это ваше?» – спрашивал он. – «Да», – кивали мы. «Sorry», – произносил полицейский и уходил. Вот так. Ни «предъявите документы», ни «чем вы тут занимаетесь?» – ни-че-го!

Как-то, уже вернувшись в Петербург, мы смотрели отснятый материал и Виктор спросил у меня: «Что ты вспоминаешь, глядя на эти кадры?» А на экране стая голубей садилась на Трафальгарскую площадь, солнце дробилось в брызгах фонтана, молодежь сидела прямо на ступенях. Я вспомнила этот день: «Очень болели ноги и хотелось есть».

«Да брось ты, это все забудется. А материал – вот он!» – закричал Виктор, – мы сняли Лондон, мы сняли Владыку Антония, мы сделали это!»

Мы действительно привезли двадцать один час отснятого материала, и было совсем не важно, какой ценой он нам достался.

Сурожский приход не сразу принял нас. К нам присматривались – что это за птицы прилетели из России? Из России, в которой происходило непонятно что. Мне нужны были интервью с прихожанами. У меня был уже достаточный опыт работы в кино, и я знала, что без долгого сближения, без чаепитий, разговоров, совместной работы, общей молитвы хорошего интервью не снять. Никто не откроется до донышка и не выплеснет то прикровенное, что не выразить авторским комментарием. Интервью в документальном фильме важнее дикторского текста. У каждого человека бывают минуты гениальности, и тогда он в слове может выразить полет души, стать голосом Бога. Но надо стать очень близким этому человеку, чтобы услышать его, не упустить мгновение.

Староста прихода Анна Гаррет пригласила нас в гости. Нас поили чаем и показывали альбом с фотографиями. Она была ровесницей Владыки Антония и мы увидели фотографии, где они, подростками, были в лагерях скаутов. Лет двенадцати-четырнадцати мальчики и девочки, снятые группами, темный низ, светлый верх, все в галстуках, на черно-белой фотографии не видно, что они синие. Очень похожи на пионеров. Только скауты, только во Франции – дети русских эмигрантов. Будущий Владыка Антоний – Андрей Блум – всегда был старшим пионервожатым, простите командиром отряда «Витязей»!

Так у нас появились первые фотографии Владыки Антония. Я уговорила Анну Гаррет отдать их мне на время, чтобы переснять на студии. В следующий приезд я их вернула.

По понедельникам некоторые прихожане – мужчины и женщины – приходили в храм для уборки. Все обязанности были давно распределены: одни чистили подсвечники, другие мыли и натирали пол, третьи работали в саду. Я тоже стала приходить по понедельникам. Мне доверяли самую простую работу – мыть каменный пол в коридоре. И почти всякий раз в разгар работы выходил Владыка Антоний – в стареньком подряснике, перетянутом солдатским ремнем, в легких сандалиях, он перекидывался то с одним, то с другим двумя-тремя словами. Потом все вместе пили чай с тем, что принесли из дома. Иногда Владыка присоединялся к нам.

Как я уже сказала, он жил при храме, за алтарем. Квартира, собственное жилье, появилась поздно, и он любил повторять: «Живу, как у Христа за пазухой». Ближе ко входу в его жилье стоял стул, на который складывали почту для Владыки. Всякий мог положить туда письмо, записку или книгу – подарок из России. Часто стеклянные банки с едой. У Владыки не было ни келейника, ни секретаря, ни повара. Ел он один раз в день и был неприхотлив в еде. Осмелев, я тоже как-то принесла тушеные овощи и поставила под дверь.

Дважды в месяц, по четвергам, в семь часов вечера Владыка Антоний вел свои знаменитые беседы с прихожанами. Один-два маленьких магнитофона ставили перед ним на стол. Позднее, когда появились любительские видеокамеры, прибавились штативы в проходе между стульями. Перед столом стояло старое резное деревянное кресло, принесенное из алтаря. Он ставил на него маленький портфель и поворачивался лицом к алтарю.

Семья Блумов: мама, Андрей и бабушка. Париж, конец 20-х гг.

В отряде «Витязей». Крайний справа Андрей Блум. Франция, 1937 г.

В отряде «Витязей». Франция, 1939 г.

Командир отряда в детском летнем лагере. Франция, 1939 г.

Англия, 1948 г. Стоят – о. Г. Флоровский, В. Н. Лосский, сидит – А. Блум.

* * *

Он молится – медленно, с остановками, словно прислушиваясь к тому, что сказал. Он произносил слово и замолкал. А слово оставалось, не исчезало, оно словно обретало плоть, становилось ощутимо.

Молитву он произносил словно впервые, прислушиваясь, внимая тайному смыслу слова, и смысл этот в молчании становился явным. Эти глубокие паузы между словами, между строками, исторгали нас, пришедших с улицы, из шума, из суеты и переносили в Мир иной, где время течет по-иному, слова редки и цена им иная. Тайный смысл слова обнажался, становился явным.

Его низкий голос звучал под огромными сводами храма, отражаясь от купола над алтарем, к которому он стоял лицом. И казалось, что оттуда, из-за алтарной преграды, слово произносил сам Господь.

Затем он поворачивается к нам, достает из портфеля свой магнитофон и часы, заводит их, ставит перед собой. Все это происходит в глубокой тишине, в молчании, когда люди ждут Чуда.

Тут наступает страшный для меня момент. Я должна нарушить тишину. Я встаю и делаю несколько шагов – мне нужно прикрепить на его одежду микрофон-«петличку». Я шепчу: «Простите, Владыка, это нужно для России. Там все ждут Вашего слова». И потом, всякий раз, как я закрепляла микрофон на его груди, он, обращаясь к прихожанам, говорил: «Простите, пожалуйста, это для России». И непонятно было, шутит он или нет.

Он садится, закрывает лицо руками и минуту молчит. Камера включена, микрофон работает. Он пишет тишину. Затем Владыка начинает:

«Я сегодня приступаю к беседе о Божией Матери не только с трепетом, но и страхом. Как страшно приблизиться к такой святыне с таким чувством, что даже думать о Божией Матери, говорить о Ней так дерзновенно, что я собой как бы не могу показать глубокое мое непонимание Ее чистоты, Ее святости. И, однако, я считаю, что надо сказать о Ней, чтобы поглубже, яснее всем нам понять все, что мы способны понять о Божией Матери. Я с вами стараюсь поделиться тем, что за многие-многие годы сложилось у меня в сердце, в уме, в надежде, что то, что я скажу, разбудит в вас ваш собственный опыт, который, может быть, превосходит мой бесконечно и чистотой, и святостью, и глубиной понимания. И поэтому помолитесь о том, чтобы не осудил меня Господь за то, что я смею говорить о Пречистой Его Матери».

Я не могу передать словами, как действовал на нас его голос. К счастью, в одной из бесед я нашла его собственное рассуждение о голосе:

«…Вы наверное, знаете, как изменчив голос человеческий, как он может быть сух и мертв, какой он может быть ласковый, какой он может быть глубокий, и т. д. И вот, когда святые говорили, в их голосе люди слышали такие глубины, которые они не могли выразить своими словами… Звук, как таковой, может донести до нас какое-то сложное сознание, которого у нас, может быть, и не было. Знаете, есть стихотворение одно, я не помню, чье, но оно сейчас пришло мне на ум:

«Поздний колокол, звучащийНад равниною большою,Прогреми над сердцем спящим,Над коснеющей душою.Звуком долгим, похоронным,Всепрощающе прощальным,Пронесет над сердцем соннымБезнадежно беспечальным!Может быть, оно проснетсяИ стряхнет с себя забвеньеИ быть может, содрогнетсяНа мгновенье, на мгновенье!..»

Молитва перед беседой

Благословение после беседы

На русские беседы приходили и англичане. При этом она практически не знают русского языка. Я спрашиваю: «Почему вы приходите?» – «Голос, – отвечают, – хотя бы услышать его голос», – такая сила убеждения у Владыки. Его беседы, проповеди – только на Евангельские темы. Но рассказывает он так, словно был современником Христа. Его взгляд обращен внутрь. Он не смотрит на слушателей, а словно прислушивается к тому, что в нем происходит. Он видит что-то, что старается передать нам:

«.. Три креста, на среднем – распятый Христос; Сын Божий, распятый как сын человеческий. По правую, по левую руку – разбойники, один, который каким-то чутьем уловил, что рядом с ними распят Некто, Который не подобен ему, Который чист, Который свят, и к Которому он обратился с мольбой о том, чтобы Он его спас. И другой разбойник, который еще был слеп, страдания которого, ужас которого перед смертью не дали ему, как это страшно сказать, заметить Кто с ним распят…

А вокруг у подножия – воины, которые распинали преступников, и толпа, страшная толпа, которая пришла посмотреть, как умирают люди…

Божия Матерь стоит в этой страшной толпе, шумной, взволнованной. А у самого подножия Креста – совершенная тишина, безмолвного, внутреннего молчания Божией Матери и ученика, который по любви соумирает со своим Спасителем и Учителем и Матери, Которая Своего Сына в единстве воли, исполняя то, для чего Она Его родила благодатью Святого Духа, Его отдает на смерть…

И мы все, слушающие, словно стоим там, в этой толпе, а Он умирает на наших глазах, Он, отдавший жизнь за нас…

…и Его снимают со креста и Божия Матерь снова берет Его в объятия, Он снова лежит у Нее на коленях, как лежал младенцем, предназначенным смерти».

* * *

Как-то в запасниках Третьяковской Галереи я увидела редкую икону Божией Матери. Склонив голову, Богородица держит на руках Сына Своего. Видна только голова Христа и Его плечи. Она словно укачивает Его, как укачивают на руках засыпающего младенца. Сон – смерть соединяются в этой иконе. Мучения закончились, Он умер, заснул, Его можно баюкать, как когда-то маленького. Вот в этой иконе была та «совершенная тишина… внутреннего молчания Божией Матери».

Его беседы, его проповеди возвращают Евангелие не как литературный памятник, а как живое, реальное слово Божие, которое звучит среди нас.

* * *

Я помню, как в Лондон приехала большая группа православных паломников из Германии, из Дортмунда.

Они заполнили самую большую комнату в приходском доме, где обычно устраивались чаепития после литургии, и ждали Владыку Антония. Стульев не хватало. Кто стоял, кто-то сидел на полу, двери в коридор были распахнуты, и там тоже стояли люди.

В церковной библиотеке

Владыка Антоний с группой прихожанок. Справа от него – В. И. Матвеева

С паломниками из Дортмунда

Проповедь в лондонском храме

Начав серьезный разговор о молитве, он вдруг перешел на юмористический рассказ из своей жизни: «Когда мы молимся и читаем молитву того или другого святого, мы должны перед собой ставить вопрос: могу ли я это сказать честно от себя самого? Если не могу, я Богу должен это объяснить. И тут я вам дам один пример, позорный для меня. В нем есть комичность, но и сущность тоже печальная. Когда мы с бабушкой и мамой жили в церковном доме, не здесь, завелись у нас отряды мышей. Как от них отделаться? Мышеловок мы ставить не хотели, потому что мы мышей жалели, а разбросать яд не хотели, потому что бабушка увидит (ей тогда было 93 года) кусочек хлеба и съест. А что с ней будет, я не знаю. И вдруг я вспомнил, что в Большом Требнике есть такая не молитва, а заклинание, что ли, одного из древних святых, обращенное ко всем зверям, которые мешают жить, в общем, начиная со львов и кончая клопами. Это целых две страницы отдельных имен: львы, тигры и т. д. Я подумал: «А что, если, например, я эту молитву прочту?» Но я ничуть не верил, что это будет иметь хоть какой-нибудь результат. Что же мне делать? Я тогда взял книгу, обратился ко святому и говорю: «Вот что. Когда ты это заклинание или молитву писал, ты верил, что она будет тебе действенна, я не верю, но мышь, может быть, верит. Я поэтому эту молитву прочту ей вслух, без всякой веры, а ты мою молитву без веры принеси к Богу. Таким образом, вера мыши и твоя вера в молитве, может быть, что-нибудь и сделают».

Я сел на кровать, положил книгу на колени, надел епитрахиль и жду. Из камина вышла мышь. Я ей говорю: «Сядь и слушай!» Она села, сидит, усами движет, глядит на меня. Я ее перекрестил и говорю: «Теперь слушай, что я тебе прочту». Я прочел это заклинание (кажется, святого Евстафия, но я боюсь соврать). Она сидела и слушала. Когда я кончил, я ее перекрестил и сказал: «Теперь иди и скажи всем другим». Она опустилась на четвереньки, исчезла, и с ней исчезли все мыши. Вот вам пример того, что даже, когда у тебя никакой веры нет, ты можешь обратиться к святому, который эту молитву составил с верой иногда из глубин такого опыта крестоношения и ужаса и попросить: «Ты помолись своей верой, я верю тебе, хотя не верю нутром своим в то, что здесь сказано».

Стоя за камерой, я снимала эту встречу. Паломники смеялись, лица были радостные, люди готовы были слушать Владыку Антония без конца.

А он начинает говорить серьезно, и радостное возбуждение сменяется напряженным вниманием:

«Знаете, когда вы становитесь на молитву, мне всегда хочется сказать людям: «Не начинайте с того, чтобы открыть молитвенник и вычитывать, что святые до вас опытно знали. Встаньте скажите: «Господи, как изумительно и дивно: я – ничто, Ты – все, и я могу встать перед Тобой и знать, что Ты тут, что Ты меня видишь, что Ты меня слышишь, что я для Тебя реален, что Ты из меня из небытия привел, что Ты стал Человеком меня ради, что Ты умер за меня, что вот такова Твоя любовь ко мне. Я могу спокойно перед Тобой стоять и радоваться, радоваться этому и знать, что более изумительно еще, что Ты рад тому, что я к тебе пришел».

В зале напряженная тишина. Все, что он сказал теперь, надо вместить в свое сердце, запомнить, понять, сможешь ли ты так обратиться к Богу, чтобы Он услышал тебя…

* * *

Темы личных бесед я всегда выбирала сама. Заранее обзванивала своих друзей, спрашивала у священников, что они хотели бы услышать от Владыки Антония. Так рождался список тем – вопросов, которые я отдавала ему заранее – он просил об этом.

У меня сохранились черновики моих записок с просьбой о встрече. Обычно я клала их на «почтовый стул» у входа в его жилище. Вот одна из них:

«…мне хочется встретиться с Вами еще раз, если у Вас будут силы, желание, время. Уже после моего отъезда будет епархиальная конференция. У меня в руках программа конференции с Вашим докладом «Где мы ошиблись?» Мне плакать хочется от того, что я не услышу этого. Можно ли поговорить об этом на съемке до конференции? Тогда вопрос о миссионерстве можно перечеркнуть и забыть, а вопрос «что такое обновление Церкви» отодвинуть на второе место и говорить об этом только, если будут силы.

Для встречи остаются: вторая половина вторника и среда. Четверг – Ваша общая беседа с приходом, в пятницу надо собирать чемодан – в субботу – самолет, но в крайнем случае, можно и в пятницу. Простите, что я пишу о нашей встрече, как о деле решенном. Если Вы не сможете – никаких обид. Благословите, Владыко!»

Владыка Антоний и В. Матвеева

В книжной лавке лондонского собора

В 90-е годы на «Леннаучфильме» не было никакой работы, и я практически каждую зиму уезжала в Лондон – на два-три месяца. Первое, что спрашивал Владыка при встрече – надолго ли приехала. «Надолго, надолго», – отвечала я. «Тогда немножко подождите, тут человек приехал на три дня, ему очень надо поговорить». И я ждала. Зимой он часто болел и тогда, при встрече, просил потерпеть, потому что «нет дыхания», не хватает, болел воспалением легких. Очень слаб. И я ждала.

Однажды Ирина фон Шлиппе подошла ко мне в церкви и сказала, что Владыка «киснет», сомневается в себе, думает, что в России его трудов не знают, что никому он там не нужен.

– Поговори с ним. Нам, здешним, он не поверит, а ты из России, тебе поверит, – сказала она.

У всех бывают такие минуты слабости. С одной стороны, эта его минутная слабость, такая же, как бывает у всех нас, сделала его еще понятнее, ближе, не только не уменьшила уважения к нему, но наоборот, коснулась таких струн в душе, которые отозвались жалостью, то есть, любовью.

С другой стороны, думала я, кто я такая и смогу ли как-то изменить его настроение? Я решила написать ему. Со всей горячностью и убежденностью я написала, что Россия знает его, что православные радио Москвы и Петербурга передают его беседы, и люди узнают его голос, ждут его выступлений, что в церковных лавках продаются его книги, что наш фильм «Встреча» и первые записанные беседы уже пошли по стране. Это была правда, я ничего не придумала. Но мне казалось, что этого мало, что я не убедила его.

Я писала: «Как IV век у всех ассоциируется с Иоанном Златоустом, так XX век будет ассоциироваться с Антонием Сурожским. У нас в России мы считаем Вас человеком века, тринадцатым апостолом…»

Вот пишу и не знаю, правильно ли я делаю, что написала об этом.

Как всегда, письмо это я положила на стул возле его дверей.

В понедельник, во время уборки храма, он вышел к нам. Было видно, что он еще не оправился от болезни, шел медленно, через силу. Он направлялся ко мне и не дойдя нескольких шагов заговорил:

– Валя, как Вы меня огорчили! – в словах была боль, что я испугалась.

– Чем, Владыка?

Он повернулся и пошел в дальний конец храма, словно приглашая идти за ним. А на ходу все повторял: «Как Вы меня огорчили…»

У меня ноги стали ватными, и я плелась за ним, чувствуя, что произошло что-то ужасное.

Наконец, он остановился, повернулся ко мне и отчетливо произнес:

– Тринадцатый апостол был Иуда!

– Нет, нет, – запротестовала я, – их всего было двенадцать. Иуда повесился, а позже появился Павел! – пыталась я протестовать. Но он убежденно повторил:

– Тринадцатый апостол был Иуда!

Это был мой позор, а главное – провал всей затеи поддержать его в трудную минуту сомнений в себе, в своей деятельности, в своем служении. И у великих людей бывают минуты слабости. Я все испортила. Простит ли он меня?

Несколько раз в храме ко мне подходила хрупкая на вид женщина и спрашивала, не нужна ли мне помощь, если вдруг с камерой что-то случится. Я отмахивалась от нее. Она подходила снова и говорила, что ее муж хорошо разбирается в технике и готов помочь… «Да не нужна мне никакая помощь!»

Бог гордых наказывает, но понимаем мы это слишком поздно.

Однажды Лена, так звали хрупкую женщину, спросила, правда ли, что я из Ленинграда.

– Правда.

– А Вы на «Леннаучфильме» работаете?

– Да.

– Так может, Вы Мишу Игнатова знаете, режиссера?

– Миша Игнатов – мой друг.

– А может, Вы и фильм его смотрели – «День в семье Никитиных»?

Я не просто смотрела этот фильм, я была на нем вторым редактором, редактором-дублером, замещая уехавшего куда-то Валю Дёмина.

Тут Лена обернулась и крикнула кому-то:

– Леша, иди сюда скорее!

Подошел высокий черноволосый парень и встал передо мной: «Познакомьтесь, это Леша, мой муж, старший сын в семье Никитиных!»

Фильм «День в семье Никитиных» вышел в 1969 году и наделал много шума.

Детей в семье было семеро. Все они в одних трусах бегали по снегу, качались на кольцах, висели вниз головой на веревках – весь дом был превращен в спортивный зал. Смысл фильма заключался в том, что родители воспитывали своих детей в спартанских условиях, и это развивало не только их тело, но и ум. Запомнились кадры, где кто-то лет четырех, лежа на полу, решал задачку по алгебре, а другой, раскачиваясь на веревке, изучал таблицу Менделеева. И все время дети что-то мастерили.

Все это пронеслось в моей голове, пока я протягивала руку для рукопожатия и произносила, растягивая слова:

– Та-ак это-о Вы-ы??!

– Я, – отвечал старший Никитин. В фильме ему было лет десять.

И мы, перебивая друг друга, принялись вспоминать и фильм, и Мишу Игнатова, и все обстоятельства съемок.

Мне запомнился кадр, где два совсем маленьких мальчишки бежали босиком по снегу навстречу бабушке и кричали:

– Бабушка, Алеша сделал радио!

А через несколько дней у меня стал фонить микрофон. На чистый голос Владыки Антония накладывался какой-то зум, и я ничего не могла с этим поделать. Вот тогда-то я и вспомнила про Алексея Никитина.

Узнав, в чем дело, он спросил:

– А Вы вообще-то знаете, где я работаю?

– Нет.

– Я работаю в английской фирме, которая делает новые микрофоны, и я там главный. Вам нужно приехать к нам домой вместе с камерой, и мы все починим.

Совершенно теряя разум, я спросила:

– А отвертка у вас найдется?

Я прожила в их гостеприимном доме три дня, после чего камера писала звук идеально.

Но как выяснилось, это было только начало. Однажды, прямо во время общей беседы, камера сломалась. Она просто перестала снимать. Я вертела ее и так и эдак, нажимала на разные кнопки – ничего не получалось. Это была катастрофа!

Тут нужно сказать несколько слов о том, как эта камера у меня появилась. Моя подруга Таня Л. жила в Финляндии. Я вытащила ее из секты «Свидетели Иеговы», она крестилась, и после того мы особенно близко сошлись. Она часто приезжала в Ленинград, ходила к священнику Василию Ермакову и все говорила, что жить можно только в России. Но в Финляндии была семья: муж и двое детей.

Как-то она спросила меня, что нужно для счастья режиссера, и я мечтательно ответила: «Для счастья режиссера нужна видеокамера!» – «Так давай купим!» – «Ты с ума сошла! Знаешь, сколько она стоит?» – «Ну, сколько?» – «Много, очень много!» – «Так узнай и скажи мне». – «Откуда у тебя деньги?» – «Успокойся, я работаю на двух работах и кое-что скопила».

После некоторых колебаний я согласилась на уговоры, и мы купили хорошую цифровую камеру.

Сережа Каледин и Дима Коваленко – два моих друга-оператора, научили меня снимать, а точнее нажимать на кнопки и пользоваться трансфокатором.

Вот с этой камерой я и ездила в Лондон много лет.

А теперь она сломалась. Через несколько дней я улетала в Ленинград.

Но до этого должна была состояться съемка Владыки Антония, время было оговорено, вопросы давно лежали у него, а у меня камера сломалась. Я кинулась к Леше Никитину, он просидел с камерой всю ночь, но ничего не мог исправить. Связался через интернет с Америкой. Там предложили выслать деньги и камеру и, возможно, исправят ее месяца через полтора. Но уверенности нет.

На вечерней службе, подруга, знавшая о моей беде, спросила будничным голосом: «К Святителю Николаю ходила?» Я молча покачала головой». – «Так чего же ты? Иди!», – сказала она.

К иконе Святителя Николая не только трудно подойти, но и трудно поставить свечку. Она была самой почитаемой иконой в храме, где молились русские, приехавшие в чужую страну. Так что я просто зажгла свечу и молча разговаривала с Ним. Это не была молитва. Если бы я говорила вслух – это были бы просто рыдания.

«Святитель Николай, чудотворче мой любимый, ты много раз помогал мне, быстро приходил на помощь, совершал чудо, помоги и в этот раз. Я не знаю, как ты можешь это сделать, но сделай так, чтобы съемка состоялась».

На другой день я написала Владыке Антонию записку о том, что съемки не будет, потому что камера сломалась. Я шла положить ее на стул, когда появился он сам с маленьким портфельчиком в руке.

– Валя, я слышал, у вас камера сломалась? – спросил он.

– Да, Владыка, и я как раз несу письмо о том, что съемки не будет.

– Будет, – произнес он твердо.

Затем раскрыл портфель, вынул из него растрепанную пачку денег и положил их мне прямо на письмо, которое я держала двумя руками.

Я затрясла головой:

– Нет, нет, я не возьму!

Как можно было взять их у Владыки, который, я знала, живет на скромную пенсию в триста фунтов по старости!

– Возьмите, возьмите, Валя. Это деньги не мои. Завтра кто-нибудь придет и попросит деньги на операцию. И я отдам их. А сегодня они понадобились Вам.

Я опять затрясла головой, и тогда он произнес замечательную фразу:

– Считайте, что на Вас пролился дождь!

Я сдалась, взяла деньги, благодарила, а потом, не выдержав, спросила:

– А сколько тут?

– Тысяча фунтов.

Тысячу фунтов я в руках никогда не держала. Но на хорошую камеру этого было мало. Хорошая любительская камера стоила три тысячи фунтов. Я шла домой и размышляла об этом. Допустим, если взять в долг у Тани фунтов двести, можно будет купить «мыльницу», которой детей на пляже снимают. В любом случае съемки Владыки не должны сорваться. Ведь уеду и больше никогда его не увижу. Или меня не выпустят или еще что-нибудь случится, о чем я и подумать боялась.

Таня и Дэвид были дома, и я им с порога все рассказала. Дэвид был потрясен. Таня спросила:

– Ты пересчитала деньги?

– Нет. Зачем, он же сказал – тысяча…

– Пересчитай.

– Ну, зачем…

– Пересчитай!

И я отправилась пересчитывать. Я их пересчитывала, перекладывала, снова пересчитывала и снова перекладывала. Каждый раз результат был один и тот же. Там было ровно три тысячи.

Я никогда не смогу объяснить, что со мною происходило в те дни. До съемок я Владыку не увижу. Сказать ему, что он ошибся и дал мне две лишних тысячи – не смогу. Хорошая камера стоила три тысячи, а я хотела снимать Владыку Антония хорошей камерой. Не скрою, я испытывала невероятные муки совести. Даже сейчас страшно вспоминать об этом.

Но что же было делать?

На семейном совете Таня решила: покупать хорошую камеру. Мы обзвонили всех общих знакомых, спрашивая совета, и все, как сговорившись, отвечали одинаково: он тебе дал три тысячи – покупай хорошую камеру.

Алексей Никитин вызвался мне помочь.

– Только не покупай в центре, там очень дорого. Завтра я отпрошусь с работы, и мы поедем на окраину Лондона в магазин, хозяин которого – индиец. Там будет хорошая скидка.

На другой день в магазине индийца мы купили замечательную камеру, запасные батареи, микрофон-«петличку», несколько кассет для съемок, и великолепную сумку для камеры. Расплатились и получили пятьсот фунтов сдачи.

На съемку я позвала прихожанина храма Ника Хейла. Он был профессиональным оператором, работал когда-то на лондонском телевидении и уж, конечно, хорошо разбирался в видеотехнике. У него был только один недостаток: он ни слова не знал по-русски. Но это нам не мешало. Мы молча установили камеру, я прикрепила «петличку» Владыке Антонию, вместе мы проверили трансфокатор и съемка началась.

Какое же это счастье – задавать вопросы тому, кого снимаешь, сидя напротив него и глядя в его лицо, а не в объектив камеры! Мы разговаривали, и это было настоящее общение двух людей, а не человека и мертвой камеры. Владыка Антоний был в ударе, я спрашивала, не устал ли он и можно ли еще задать вопрос. Вместо часа съемка продолжалась часа два, только однажды Ник Хейл прервал меня, жестом показав, что нужно поставить новую кассету.

Когда съемка кончилась, я рассказала Владыке все: как он ошибся и дал не тысячу, а три тысячи фунтов, как я мучилась, потому что хотела купить хорошую камеру, как я чувствую себя бесконечно виноватой, и как нам повезло в магазине у индийца, где мы сэкономили пятьсот фунтов.

Я протянула ему конверт:

– Здесь оставшиеся пятьсот фунтов.

Я ожидала какой угодно реакции, была готова ко всему, а он воскликнул:

– Так купите себе платьице!

Господи! «Платьице!» – это слово из моего далекого детства.

«Сегодня наденем новое платьице и поедем за город», – сказала мама 22 июня 1941 года, в воскресенье. Но тут вошел отец произнес: «Кажется, мы никуда не поедем. Война!»

– Возьмите, Владыка, не нужно мне никакого платьица. Спасибо Вам за камеру и простите, простите меня!

Он забрал конверт и сунул его куда-то за подрясник.

– Упадет, – испуганно сказала я.

– Не упадет, – твердо ответил он.

Похороны Владыки Антония 13 августе 2003 года на Лондовском кладбище Олд Бромптом

Лондонский Успенский собор

* * *

Много лет спустя я позвонила Ирине фон Шлиппе и напомнила ей эту историю, она все еще мучила меня.

– Да успокойся ты! Он знал прекрасно, что там было три тысячи, но он знал также, что три тысячи ты ни за что не возьмешь. Ты и одну-то не хотела брать!

Этой камерой я снимала Владыку Антония все последние годы его жизни.

С этой камерой трое суток, с перерывами для сна, я простояла у гроба Владыки Антония, снимая прощание с ним.

Эта камера запечатлела крест из двух вытянувшихся белых облаков, вставших над могилой Владыки Антония в тот самый момент, когда гроб медленно опускали в могилу. Тысячи людей, собравшихся на кладбище Old Brompton, наблюдали, как крест медленно таял, пока могильщики бросали землю на гроб.

Удивительно, но ни в храме, ни на кладбище других операторов я не увидела.

Вот так получилось, что камера, из-за которой было столько переживаний, оказалась единственной, что сняла конец земной жизни Митрополита Сурожского Антония.

Поистине, пути Господни неисповедимы!

Как-то я простудилась и все кашляла во время съемки. Беседа была личная, Владыка отвечал на мои вопросы. Кашель мешал записи. Владыка всякий раз деликатно замолкал, а потом продолжал говорить, не меняя интонации – сказывался огромный опыт выступлений на радио и телевидении.

Во время очередного приступа кашля он сказал: «Хотите чаю?» – Хочу, – ответила я, – но у меня нет ключей от кухни». – У меня есть, – ответил он и достал из кармана огромную связку ключей. Это были ключи от храма и всех пристроек, включая маленькую кухню, в которой готовили чай после службы. Тогда я поняла, почему его называют «сторожем» – с юмором и тепло.

Мы прошли на кухню, где я знала каждый уголок – не раз приходилось помогать убирать и мыть посуду. Несмотря на мои протесты, Владыка взялся готовить чай сам.

– Мама хотела, чтобы родилась девочка, а родился я, – объяснил он, – вот и пришлось научиться вести хозяйство.

Он разливает чай, достает печенье из огромной коробки, рассказывает:

– Одна женщина в приходе отвечает за это печенье – коробка всегда должна быть полной. Она приходит в воскресенье, открывает коробку и говорит возмущенно: «Ну кто опять съел печенье?» А я молчу – молчу-у, потому что я его съел.

Мы смеемся.

В замкнутом пространстве маленькой кухни идет непринужденная беседа. Можно быть откровенной и задать любые вопросы – о себе, например. Правильно ли я живу и как жить дальше? Но тон беседы шутливый и не хочется его нарушать. А он словно прочел мои мысли:

– Валя, я ничего о Вас не знаю. Какая у Вас семья, с кем вы живете?

– Одна как перст, – отвечаю я, – и очень богата…

Он вскинул брови, и на лице его появилось выражение, которое я до сих пор не могу определить одним словом – удивление, жалость? Так смотрят на ребенка, который заигрался и разбил чашку – с сочувствием и сожалением.

Я поспешила добавить:

– У меня замечательные друзья – это мои бриллинаты!

Он смеется:

– Не трудно в это поверить…

Однажды Владыка Антоний вышел из своих дверей, держа в руке конверт. Он подошел и молча протянул его мне. Я стала читать. На бланке храма черным фломастером было написано:

От фломастера буквы расплылись, я медленно разбирала неровный почерк Владыки. Когда я подняла голову, его уже не было…

Я опустилась на стул. Потом достала лист бумаги и написала ответ:

Эта история с «бриллиантами» имела неожиданное продолжение.

Новгородское телевидение решило снять фильм: мои воспоминания о Владыке Антонии. Они сняли длинное интервью со мной, где я, в том числе, рассказала и о чаепитии на кухне приходского дома.

Через некоторое время мне позвонила редактор и сказала, что худсовет утвердил название фильма.

– Какое же? – спросила я.

– «Совершенно одна и очень богата».

Я была ошеломлена.

– Вы серьезно? Может, и адрес сразу дадите?!

– Но это слова из Вашего интервью!

– Слова вырваны из контекста!

Письма владыки Антония В. И. Матвеевой

Споры о названии ни к чему не привели. Но, к счастью, фильм так и не получился.

Я ничего не знала о старце Софроний, когда собиралась в первый раз в Англию. Подруги говорили:

– Счастливая, увидишь Владыку Антония! А если повезёт, и отца Софрония.

– А кто это такой? – спрашивала я.

– Там узнаешь, – смеялись друзья.

Не состоялся бы этот разговор, может и не удалось бы встретиться с отцом Софронием.

В лондонском храме Пресвятой Богородицы и всех Святых я узнала от кого-то из прихожан, что живёт отец Софроний Сахаров в Эссексе, что ехать на электричке – час, а потом ещё как-то добираться. И дали телефон монастыря. Я звонила в монастырь, мне отвечали по-английски, языка я не знала и не могла объяснить, кто я и чего хочу. После нескольких неудачных попыток я набралась смелости и обратилась за помощью к Владыке Антонию.

На другой день в доме, где я жила, раздался телефонный звонок. Было восемь часов утра. Моя подруга Таня страшным шепотом произнесла:

– Владыка Антоний звонит!

Я скатилась со второго этажа. Ровным голосом, как-то по-военному чётко, Владыка Антоний произнёс:

– Звоните в монастырь. Отец Софроний ждёт Вашего звонка у телефона.

Я перевела дух и позвонила.

У отца Софрония был старческий голос, доносившийся словно издалека. Звучал он ласково, располагающе. Старец приглашал приехать, но не в воскресенье – будет много народа, не удастся поговорить. Договорились на понедельник. Таня согласилась отвезти меня.

В понедельник встали пораньше, сели завтракать, Таня включила радио, а через минуту ахнула:

– Нет, только не это!

– Что? – в тревоге спросила я.

– Объявлена всеобщая забастовка транспортников!

– Ну и что? Мы же на машине! – легкомысленно сказала я.

– Ты не понимаешь! Да мы даже за угол не завернем! По радио всё время говорят, чтобы люди по возможности оставались дома. Лондонское метро закрыто, автобусы не ходят. Это значит, все сели в машины. Мы не сможем ехать, звони, отказывайся.

Я позвонила, и отец Софроний довольно быстро согласился перенести встречу на неделю.

В следующий понедельник мы опять встали пораньше, сели завтракать, включили радио. Услышав диктора, Таня застонала.

– Что? – опять встревожилась я.

– Так как забастовка транспортников не принесла результатов, сегодня объявлена еще большая забастовка. По всей Англии общественный транспорт встал, людям, приехавшим на работу из загорода, советуют оставаться ночевать в гостиницах.

Видя, что я расстроена, Таня сказала:

– Ладно, доедем до Наташи, а там решим, что делать.

Подруга Наташа уже бывала у отца Софрония и взялась нас проводить. С трудом, то трогаясь, то останавливаясь, мы проехали полтора квартала до её дома.

– Так и мотор запороть недолго, – ворчала Таня.

Наташа считала, что ехать бессмысленно:

– Мы просто не выедем из города, – сказала она и поставила точку.

Мы молча посидели, и я пошла к телефону.

Отец Софроний отозвался сразу, словно ждал звонка. Я волновалась и сбивчиво объяснила про забастовку транспортников. Он просил приехать, говорил, что ждет. «Мы уже и обед приготовили для Вас», – произнёс он опять как-то ласково. Я чуть не заревела. Преодолев себя, я сказала «нет» и положила трубку. Плакать действительно хотелось – рушились все надежды на встречу. Мы опять сидели молча, потом Таня решительно проговорила:

– Ему 92 года. Если он умрёт, а ты его не увидишь, я себе никогда этого не прощу. Поехали!

То, что произошло потом, я до сих пор не могу объяснить. Мы кое-как встроились в плотное стадо автомобилей и рванули с места. Мелькали телефонные будки. Я хотела позвонить, предупредить, что мы всё-таки едем. Таня кричала: «Я не могу остановиться!» Не снижая скорости, мы выехали из города и так и долетели до монастыря. Мне помнится, он был огорожен забором с незатейливой калиткой. По дорожке шли двое: один, седой, опирался на две палочки, другой, молодой, поддерживал его. Они удалялись от нас, уходили – крикнуть? Побежать за ними? И тут молодой монах обернулся, увидел нас и отчётливо произнёс: «Батюшка, русские здесь!»

Мы кинулись к ним, сбивчиво объясняя, что не могли позвонить, предупредить. Мы доехали, доехали, несмотря на всеобщую транспортную забастовку, а они ждали нас, словно зная, что мы приедем.

В цветущем саду стояли домики – братские корпуса, но не видно было храма. Вместо него – странное здание. Невысокое, с плоской крышей, довольно большое. Это и был храм – ни куполов, ни крестов, ни колокольни. (То же, что и в Оксфорде.) Англичане присматривали, чтобы новые постройки не были выше их собственных.

Нас пригласили в трапезную. Помолившись, сели за стол. Еда была странная – острые приправы, незнакомые травы. Большинство монахов были греки, наверное, и травы из Греции. Отец Софроний ел отварную вермишель без масла и приправ. Трапеза проходила в молчании. Потом мы вышли в сад и медленно двинулись к домику отца Софрония. Келейник опять поддерживал его. Время от времени старец останавливался. Так, стоя под цветущей яблоней, он вдруг начал читать стихи Тютчева, словно вспоминая молодость. Проходивший мимо монах с окладистой чёрной бородой глянул в нашу сторону, лукаво улыбнулся. И тут, не спросив благословения, я начала его фотографировать. Я уже рассказывала, что из этого вышло. Дважды он негромко произнёс «хватит», а потом вскинул руку с палкой и грозно крикнул: «Хватит, я сказал!» Я нажала кнопку фотоаппарата, но он не сработал. Я вертела фотоаппарат, пытаясь понять, что произошло, а старец с келейником прошли мимо меня. Глаза отца Софрония смеялись!

Потом фотоаппарат заработал снова, и Таня сняла нас вдвоем. Теперь эта фотография висит у меня на стене, и, глядя на неё, я думаю: неужели всё это было со мной?!

Старец пригласил меня в свою келью. Я очень хотела поговорить с ним наедине, и подруги мои остались в саду.

Келейник поставил на стол бутылку вина и один фужер – передо мной.

– А Вам? – спросила я растерянно.

– У меня цирроз печени, – отвечал он.

Келейник ушел, и мы остались одни, сидя напротив друг друга. Глаза его по-прежнему смеялись.

– Вы хоть поняли, что с Вами случилось чудо? – спросил он.

– Чудо? – удивилась я.

– Вы первый человек из России, который доехал до монастыря.

– Почему?

– Русские приезжали из Парижа, эмигранты, но из России – никто. Пробовали, но обязательно что-нибудь случалось – автобусы ломались, машины переворачивались.

Я смотрела на него, не понимая, всерьез он говорит или шутит. Но две всеобщих забастовки транспортников подряд, стадо неподвижных автомобилей в Лондоне… Если бы не твёрдость Тани, которая боялась, что я его не увижу, а она себе этого не простит, мы не вырвались бы из города. Мне очень хотелось записать разговор с ним, у меня был с собой маленький магнитофон – он не разрешил. Но на бумаге можно записать что-то самое главное? На бумаге можно…

Мы говорили три часа.

Оказалось, он был художником, юность прошла в Париже. Монмартр, выставки, богема… Показал несколько своих рисунков той поры. Но главный его рассказ – о своём монашестве, об Афоне, где он долгие годы провел рядом со старцем Силуаном, был его келейником, потом написал и издал о нём книгу.

Потом заговорили о России, я записывала, что успевала.

– Знаете ли Вы, что на грани двух веков профессору Петербургского университета признаться в том, что он верующий, было равносильно самоубийству?

Я этого не знала.

– Революция началась не в 17-ом году, а раньше, гораздо раньше, – продолжал отец Софроний.

Я полувопросительно сказала:

– Середина девятнадцатого века, тургеневский Базаров с его утверждением «природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник»?

– Еще раньше, – возразил старец.

Мы поспорили о декабристах, вспомнили «Бесов» Достоевского…

Главное, что мне запомнилось, это его поразительные слова о России:

– Россия – становой хребет мира. Если погибнет Россия, погибнет весь мир!

Напомню, эта встреча состоялась в 1989 году.

Архимандрит Софроний Сахаров

О. Софроний и В. Матвеева. Свято-Иоанно-Предтеченский монастырь. Эссекс, Англия. Май 1989 г.

* * *

В том же году я начала снимать новый фильм. Тему мне подсказала, а вернее подарила Валентина Гуркаленко, моя давняя подруга. Она же назвала имя будущего героя фильма – Валерий Рыбин. Он был сотрудником музея Кирилло-Белозерского монастыря. Встреча с ним была настоящей удачей. Теперь я понимаю, что без его участия не было бы и фильма.

Темой фильма была история монастыря, но она расширялась и углублялась и, в конце концов, фильм получился о России и о народе русском. Этому способствовали и бесконечные просторы, снятые оператором Александром Рачковым, и вода, омывающая стены монастыря-крепости, и наполовину затопленный, но не разрушившийся храм, стоящий посреди рукотворного водохранилища. Помню, мы сняли круговую панораму вокруг этого потрясающего памятника.

Памятника чему?

И опять вспомнился Базаров с его утверждением: «природа не храм, а мастерская и человек в ней работник».

А водохранилище затопило не только храм. В воде стоял мёртвый лес. За кадром в это время звучал голос Рыбина: «Мир, отчуждённый от Бога, саморазрушается. Гибнет духовный храм в человеке, омертвляется и вода – первооснова природы». Мы долго, медленно снимали лица людей, стоявших с зажженными свечами в ожидании выноса чудотворной иконы. А Рыбин продолжал: «Как бы ни менялся, ни разрушался мир вокруг нас, но всегда было, есть и будет духовное ядро из глубоко верных православных людей, то ядро, благодаря которому стоит до сего дня наш мир».

Кто бывал на русском севере, тот знает красоту его природы. Мы снимали её днём, снимали закаты, снимали восходы. Ночью мы пустили по воде зажжённые свечи. Их было много, но ни одна не погасла. Вода медленно уносила их к стенам монастыря. Он вставал из воды, как неприступная крепость.

А голос Рыбина продолжал звучать за кадром: «Как Христос один пострадал за весь мир человеческий, принёс себя в искупительную жертву за грехи всех человеков от начала и до конца мира, живших и живущих, так и Россия и русский народ – это особая страна, которая несёт сугубое бремя, сугубые скорби, искупительные скорби за грехи всего мира и всех народов».

Мы назвали фильм «Крепость неодолимая».

– Владыко, я хочу задать Вам вопрос, который волнует сегодня многих. Это вопрос о том, что Английский Парламент разрешил узаконить клонирование, пока что только животных, но за этим следует и клонирование человека. Недавно кто-то упомянул, что в Америке хотят клонировать Иисуса Христа, взяв частичку Туринской Плащаницы. Моя подруга из Финляндии, русская, прислала мне письмо о клонировании: «В результате развития генной инженерии человек будет продавать и покупать своих собственных двойников, копии любимых людей, гибриды, созданные на основе подаренных свойств, выбранных с вполне определенными целями. Человек начнет создавать себя сам так, как он создает товары. Он будет искать необходимые материалы на складах живых органов, потреблять других людей, как и прочие предметы и странствовать в чужих организмах и мозгах. Человек грядущего тысячелетия позволит потреблять себя кусок за куском в рыночном смысле этого слова». Такую страшную картину она нарисовала. И я думаю, что не даром, ведь представители всех религиозных конфессий ходили в Парламент и просили не утверждать этот документ.

Закон принят, а все ученые биологи говорят, что третье тысячелетие будет тысячелетием генной инженерии. «Вы даже не представляете, что мы можем, – говорят они, – творение отодвигает Творца и хочет само творить». Я хотела бы, чтобы Вы как-то прокомментировали это.

Владыка Антоний отвечал спокойно. Ответ его был очень трезвым. Не надо забывать, что он врач и священник.

«По-моему, мысль о том, что мы можем воспроизвести человека ужасна, если бы это было реально, но что меня, если можно так сказать, утешает, если человечество настолько одичает, обезумеет, чтобы эту попытку сделать – это то, что мы можем клонировать, то есть воспроизводить телесность, в какой-то мере ум, в какой-то – чувства. Я говорю "в какой-то мере" потому что это никаким образом не измерить, но тело мы можем, может быть, и клонировать, потому что мы это делаем с животными, почему не с другим "животным", которое называется "человек". Но чего не можем сделать – это вселить в это существо душу, которая была бы тоже клонированием душ предыдущих людей, потому что каждую душу отдельно вселяет в человека Сам Господь. Ум, нервы, все такое как бы вещественное и что можно получить по наследству да, может, и можно воспроизвести, но Бог в каждого человека вкладывает никогда не бывалое, и этого мы не можем, слава Богу, ни предотвратить, ни сделать. Я, конечно, по внутреннему своему чувству, против всякого клонирования, потому что мне кажется, что каждый человек должен остаться неповторимым и в своей телесности, и в своей душевности, во всем так или сяк он является наследником всех предыдущих поколений, но не воспроизведением их. Каждое поколение вносит нечто, и человек, который рождается, делается иным, чем все другие поколения от того, что они сочетаются в нем и от того, как он свою жизнь будет строить, но душу он получает от Бога.

И вот, есть нечто, чего я не могу ни описать, ни объяснить, что является чистым Божьим даром, и никакая наука не может в это вмешаться. Поэтому, несмотря на то, что я очень отрицательно отношусь к клонированию, потому что оно – глубокое непочитание к цельности, единственности человека, меня оно пугает меньше, чем, может быть, некоторых пугает, потому что самую сердцевину человека мы клонировать не можем. Он – единственный и неповторимый, какую бы одежду мы на него ни надевали, то есть, какую плоть, какие умственные или душевные качества. Я это говорю не от особенного знания, а просто как естественную мою реакцию».

Как-то мне позвонила незнакомая женщина и сказала, что ей дали мой телефон, чтобы посоветоваться.

– О чем? – спросила я.

– Я умею лечить гангрену, а мне никто не верит, – сказала она и заплакала.

– Почему Вы плачете?

– Потому что я вылечила свою маму, а после этого мы страшно поссорились с ней и стали врагами. И она заплакала еще сильнее.

– Подождите, подождите, Вы к врачам обращались, рассказывали об этом?

– Они и слушать меня не хотят. Или просто смеются, – и она зарыдала. Рыдания были такими горькими, что я поняла, случилось что-то ужасное.

Я осторожно стала ее расспрашивать. Оказалось, после того, как она вылечила маму, поссорилась с нею, у нее тяжело заболел сын.

– Ему всего двадцать один год, а вылечить его нельзя…

Тут во мне зашевелилась мысль, которую я не решилась высказать вслух.

– А в церковь вы ходите?

– Хожу… иногда, свечку поставлю.

Ах, как много у нас таких «захожан», которые приходят, когда народу поменьше, чтобы свечку поставить и уйти.

– Ну, а со священником Вы о своем даре разговаривали?

– Разговаривала, только он и слушать меня не хотел. Никто мне не верит, – и снова разрыдалась.

А я уже, кажется, начинала понимать, в чем дело. Она обладала неким даром целительства, но от кого получила она этот дар? Почему ее дар не идет во благо, почему приносит столько горя?

Дары человеку посылает не только Господь Бог. Много раз об этом рассуждал в своих беседах Владыка Антоний, приводил пример из своей жизни.

– А Вы что-нибудь слышали о Митрополите Сурожском Антонии? – спросила я.

– А кто это такой?

Как могла, я рассказал немного о нем, и очень осторожно о том, как он относился к таким дарам. Она слушала молча, думаю – не поняла меня.

Тема эта настолько сложная, что здесь я лучше приведу его собственный рассказ, а не мой пересказ.

«Парапсихология и различные дарования такого рода – природные дарования, они по себе и не запятнаны злом, и не освящены святостью. Они так же естественны, хотя более редки, как дар слова, ум, музыкальность или способность писать иконы. По существу, они ничего не представляют ни положительного, ни отрицательного; но пользоваться ими надо не только с рассудительностью, но с внутренним зрением, с даром различения духов, потому что у одних это от добра… а у других это от злой силы…

…Когда я был студентом-медиком, на первом курсе, у меня начали проявляться способности читать мысли людей на расстоянии, передавать им на расстоянии свои мысли; и я задумался над этим. Я тогда был в летнем детском лагере; помню, ходил по лужайке и вдруг остановился и сказал: «Господи, если этот дар от Тебя, пусть он со мной останется, если он от злой силы… – сними!» И он был снят мгновенно. И я никогда больше в такой форме этого не переживал…

…Наша борьба не против плоти и крови, а против сил злобы поднебесной, и никакие естественные дарования не защищены от проникновения и воздействия подобной силы». До сих пор корю себя, что ничего не смогла объяснить плакавшей женщине. Слишком велика и страшна была цена за ее дар целительства! Но как, как объяснить это человеку невоцерковленному, не знавшему молитвы и исповеди? Опытный священник мог бы ей многое объяснить. Беседа по телефону оставила чувство неудовлетворенности…

Говорить и писать об этом фильме очень трудно. Я уже потерпела одну неудачу в прямом эфире на канале НТВ. В 2004 году меня пригласили на передачу «Принцип домино», где разговор шел о чудесах. Компания была странная: из православных были Владимир Легойда (бывший тогда главным редактором журнала «Фома»), диакон Андрей Кураев и я. Остальные трое были: экстрасенс-гипнотизёр, патологоанатом с большим стажем и писатель-подводник, который рассказывал о полтергейсте на подводных лодках. Мы изначально были в неравном положении. Мне, например, запретили произносить слова, связанные с религией: благодать, преображение… Я спросила у ведущей Елены Ханги: «А слово «Бог» можно употреблять, как без него?» На слово «Бог» ведущая неохотно согласилась.

Сложность была в том, что экстрасенс и подводник говорили о понятных всем «чудесах», а я говорила о чуде преображения человека, который умер, но… спасся. Этому чуду и был посвящен фильм «Надежда». Надежда – героиня фильма – перестрадала в этой жизни и тем спаслась для будущей. В этом главное чудо. Но ничего этого в передаче НТВ я, конечно, сказать не могла. Потому что зрители, особенно молодежь, ничего бы не поняли, и, может быть, даже отшатнулись. Попыталась я другими словами объяснить, не знаю, что получилось. Сложность была еще и в том, что я оказалась не подготовлена к спорам в прямом эфире. Нельзя говорить долго, тебя могут прервать в любую минуту – собеседник или реклама. И до конца высказать свою мысль не удается. Когда я начала рассказывать о том, как у Надежды мироточили иконы, меня прервал патологоанатом, который стал доказывать, что всё это чушь, ни во что такое он не верит, и что иконы не мироточат, а их ночью окунают в постное масло, а днём с них течет… И вообще, какое преображение души, если души нет?

Я проиграла, потому что не вспомнила тогда всем известный рассказ о споре патологоанатома и епископа Луки, замечательного хирурга. Патологоанатом утверждал, что много раз вскрывал трупы и души там не нашел. На что епископ Лука отвечал, что много раз вскрывал черепа и ума там не нашёл.

Я проиграла, и тогда положение спас Владимир Легойда, рассказавший такой анекдот: «Терапевт всё знает, но ничего не может, хирург всё может, но ничего не знает. Патологоанатом всё знает, всё может, но уже поздно…»

Но пора сказать несколько слов о фильме. Это история двух русских женщин, познакомившихся вдали от Родины. Обе вышли замуж за финнов, жили в маленьком городе на севере Финляндии. Одна из них – моя давняя подруга Татьяна. Муж у нее работал, круг общения был небольшой, и она пришла к Свидетелям Иеговы. Изучала Библию, присутствовала на религиозных собраниях. Потом встретила Надежду и предложила ей изучать Библию вместе. Та согласилась. Она была замужем за очень состоятельным человеком и вела роскошную жизнь. Ни в чём себе не отказывала. Домашний бассейн – так с зеркалами. Машина – так самая дорогая. В юности она мечтала стать звездой балета. Не получилось. Но вот вырвалась на Запад, при больших деньгах…

Однажды они с мужем отправились в круиз по Карибскому морю. Флорида, Мексика, Ямайка… Во время этого путешествия с Надей приключилась странная история, о которой она впоследствии расскажет в фильме. А через какое-то время обнаружилось, что она очень больна, и жить ей осталось недолго. И тогда жизнь стала меняться…

Изменения происходили и в жизни Татьяны. Как-то она приехала в Петербург и зашла ко мне в гости. А это был мой день рождения, и в доме было много гостей. Таня с порога начала проповедовать. За столом сидели мои подруги, все давно воцерковлённые, православные. Они смотрели на меня и ждали команду: что делать? Вежливо выпроводить эту иеговистку или начать спор? Я объяснила, что это моя давняя подруга, спорить не будем, а будем праздновать мой день рождения.

В те годы ректором Духовной Академии был протоиерей Владимир Сорокин. Студия «Леннаучфильм», на которой мы все работали, находилась напротив Духовной Академии, на другом берегу Обводного канала. И так получалось, что все мы воцерковлялись под его началом. Помню, однажды мы пригласили его на студию посмотреть фильм. Он вошел, закутав черным шарфом бороду, и шепотом спросил, где купить билет. Он берёг нас, осмелившихся пригласить священника на просмотр. Мы, смеясь, заверили его, что за просмотр здесь денег не берут.

Вот к нему-то я и пошла за советом после встречи с Таней.

– Только не спорьте с иеговистами! Они знают Библию лучше Вас.

– Что же делать?

– Давайте хорошие книги по православию, кассеты с вашими фильмами.

Совет оказался верным.

Теперь Таня часто приезжала в Петербург и просила дать еще чего-нибудь из книг.

Видимо и Надя их читала. Когда Таня собралась съездить в Грецию, Надя попросила её привезти икону. С этого всё и началось. Таня привезла икону, а через несколько дней она замироточила. Ночью Надя позвонила подруге: «Что за икону ты мне подсунула? Она вся мокрая, испортила мне подзеркальник. Осталось пятно маслянистое, совсем не смывается!»

Потом мироточить стали бумажные иконки на книжной полке.

И Таня стала звонить мне: «Приезжай, тут такие чудеса происходят. Ты должна это снять». А потом она приехала в Петербург и сказала, что хочет креститься.

Позже, в фильме, она расскажет:

«Свидетели Иеговы не верят ни в иконы, ни в чудо, ни в Божию благодать… Тут же что-то непонятное. Мы явились свидетелями чуда. Это было абсолютно явно. Я давно уже шла к православию. Я читала святых отцов, меня восхищала и трогала глубина мысли, заложенная в «Цветнике духовном». Это было созвучно с моими глубинными чувствами, я медленно, но верно подходила к православию, а это еще и ускорило мой приход. Я ушла от Свидетелей Иеговы. Я поняла, что у них нет самого главного – у них нет благодати, нет благоговения, нет покаяния, нет любви. Они строят Вавилонскую башню. Я пришла в православный храм в день Фомы Неверующего, и священник, который меня крестил, сказал: «Наверное, Фома Неверующий и будет твоим небесным покровителем». Я приняла православие, крестилась в Духовной Академии Санкт-Петербурга».

Крестил ее отец Владимир Сорокин.

Менялась и Надя. Из рассказа Тани:

«Когда Надя узнала, что у нее саркома, и что смерть неизбежна, с ней была истерика. Она буквально уцепилась за меня: «Сделай что-нибудь! Теперь у меня есть всё, я хочу жить! По чему жизнь уходит, когда я всего достигла?» И вместе с тем у неё появилось страстное желание познать Истину. Она уже поняла – через Евангелие, что жизнь не кончается. Есть жизнь души… Человек не исчезает бесследно. Значит, смерти нет? Врачи сказали, что жизни осталось от месяца до одного года. Надя тут же раздала свои вещи, подарила дачу, продала машину, гараж, и на все эти деньги пустилась в паломничество по монастырям».

Теня уговаривала меня снять фильм о Надежде. Я всё медлила.

Надежда в молодости

До болезни и обращения

Надежда рассказывает о своей болезни

Последний кадр

Я еще помнила те годы, когда кинокритики вовсю спорили, хороню ли поступил югославский режиссёр, снимавший рассказ старого партизана, который во время съемок заплакал, а оператор камеру не выключил, и эти кадры вошли в фильм. Это были годы, когда режиссёр стоял перед нравственным выбором, а добро и зло еще и менялись лукаво местами. В те времена слово «папарацци» ещё никто не знал, и документальное кино не было лишь охотой за сенсацией. А тут снимать тяжелобольного обреченного человека…

Лето 1997 года. Таня жила в Петербурге. Переживала очень, что оставила Надю в палате смертников, а от неё никаких вестей. Жива ли? И вдруг звонок: «Надя завтра приезжает, очень хочет познакомиться с тобой».

Увидела я Надежду – и глазам своим не поверила: радостная, сияющая внутренним светом, смеясь, рассказывает, как бежала из палаты смертников, как врачи поставили на ней крест, а историю болезни сдали в архив. «Для врачей умерла, а для Бога живу!» Мы проговорили день, и я поняла, что её надо снимать. «Эту историю должны знать все, понимаешь?» – говорила Надя. И я начала её снимать. Она не знала церковного обихода. Она говорила «клирокс» вместо «клирос», путала омофор с фелонью. Но вера её была поразительна, вера вошла в неё, как удар молнии. Казалось, Господь мгновенно и очень щедро одарил её благодатью.

Это же в ней увидел схиигумен Илий, старец Оптиной пустыни, знавший Надю:

«Господь открыл ей свою волю, и разум вложил ей благодатный. Она всё время искала её, её душа искала, жаждала этой благодати, этой радости внутренней. Господь ведь знает, Господь ведь знает всё! Только человек принял бы это. По-настоящему! Он посылает чудеса».

Главным эпизодом фильма стал рассказ Нади о том, как она заболела. История эта – мистическая. Я не рискую ни передавать прямую речь, ни своё изложение её. Посмотрите фильм.

Так что же произошло с героиней фильма? Фильм ставит вопросы, но не даёт прямых ответов. Я хотела, чтобы ответ родился у зрителей. Вы не поверите, но самые точные ответы были у детей. Моя знакомая учительница решилась показать фильм в школе. А потом принесла пачку коротких сочинений. Вот выдержки из них:

Екатерина Боровик, 7 «Б» класс:

«…главное в жизни не деньги, а душевная красота и душевное здоровье. Чистота души поможет выжить даже при самой серьезной болезни. Господь простит нам грехи, если мы сможем их понять и найдем в себе силы их исправить. Жизнь – это испытательный срок: либо мы отдаемся земным соблазнам, либо каемся в своих грехах, от этого зависит, куда мы попадём после смерти».

Евгения Салютина, 7 «Б» класс:

«…счастье, когда платишь за свои грехи на земле, а не после смерти. Счастье, когда ты, а не твои дети расплачиваются за грехи».

Михаил Михайлов, 7 «Б» класс:

«Человек благодарит Бога за посланную болезнь, потому что из-за нее он не может совершить грехов».

Старец Илий смотрит фильм и вспоминает Надежду

Четыре года я снимала фильм «Надежда». Три года – уже после Надиной смерти. Я ездила по монастырям, где бывала она, чтобы расспросить людей, знавших ее. «Новый Валаам» в Финляндии, наш Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, Оптина Пустынь.

Фильм еще не был готов, но люди уже знали о нем, и некоторые задавали вопрос: «Как же так, она столько молилась, ездила к старцам, жила подолгу в монастырях, почему же она не исцелилась, умерла?»

В один из приездов в Англию я рассказала историю Надежды Владыке Антонию. История эта его взволновала:

– И люди будут знать про эту женщину?

– Да, Владыко, я готовлю фильм о ней, вот вернусь и буду монтировать.

– Так в чем же Ваш вопрос?

– Вопрос в том, всегда ли исцеление означает физическое выздоровление?

– Я думаю, что Ваш вопрос содержит уже ответ, что исцеление необязательно значит возвращение к физическому здоровью, а к тому, чтобы человеку была возвращена цельность, которую он потерял. Эта цельность может включать в себя и физическое изменение, но не обязательно. Мне вспоминается сейчас разговор, который был между одним священником и Софьей Михайловной Зерновой, которая долго умирала, и мучительно, и этот молодой священник ее спросил, как она объясняет это: почему Бог ей дает такую долгую, мучительную смерть, когда она всю жизнь занималась другими людьми и старалась делать для них все, что только она могла сделать сама и через других людей. И она уже при смерти, за несколько месяцев ответила: «Я думаю, что это для того, чтобы я научилась молиться. Это месяцами длится, чтоб я выросла в другую меру». И я думаю, что это замечательный ответ. Самое простое, что мы ожидаем – это физическое чудо. И если Вы думаете о физических чудесах, то нередко бывает, что с Божией помощью, даже при участии людей, врачей или окружающих, человеку делается значительно лучше физически и даже душевно, но он другим человеком не становится, а вместе с этим, вся цель жизни – это стать другим человеком. Ты рождаешься, с одной стороны, невинным сам по себе, а с другой стороны – носителем всей наследственности тысячелетий.

В этом замечательное значение родословной Христа: Божия Матерь является наследницей человеческого рода, людей, которые после падения святыми не становились сразу, но боролись за цельность души, за обновление свое. И хотя порой они и падали, и были недостойны своего идеала, но вместе с этим они себя очищали и очищали не только себя, а через это очищение освобождали и своих предков от того, что те ей или ему передали…

…И вот мне кажется, что порой болезнь играет колоссальную роль, потому что она нас останавливает. Пока мы здоровы, пока мы молоды, пока мы сильны, пока нам все кажется возможным, мы не задумываемся часто над некоторыми вещами, а болезнь нас останавливает: «Стой, смотри – перед тобой крест, перед тобой гроб, перед тобой смерть. Ты с этим хочешь войти в вечность или не хочешь?» И вот мне кажется, что болезнь, и трагическая болезнь как та, о которой Вы сейчас рассказывали, и трагическая жизнь, о которой Вы упоминали, именно в этом смысле богата, драгоценна и значительна. Эта женщина прожила много лет совершенно вне контекста с вечностью и вдруг болезнь разразилась, которая сказала: «Время прошло, времени больше нет, перед тобой есть только вечность: что ты с этой вечностью сделаешь?»

В данном случае, она, конечно, переменившись таким неописуемым образом, наверное, стала перед Богом и сказала: «Вот, я сначала взяла все недостойное вечности, и вдруг Господь поразил меня такой болезнью, что я опомнилась и преобразила свою жизнь».

Я слушала его, а перед глазами вставало лицо Надежды, сначала молодое, в годы бесшабашной жизни, потом слезы во время болезни, а потом – последний кадр фильма, где она, через окно медленно двинувшегося поезда, крестила нас. Ее изуродованное лицо сияло светом, красотой, любовью, радостью. Она исцелилась, возвратилась к себе – цельной. В ней произошло главное, к чему должен стремиться человек – преображение.

Много лет я прихожанка Храма во имя Смоленской иконы Божией Матери в Петербурге, а о том, что наши священники окормляют Зону в Обухово, узнала случайно.

Как-то после Литургии услышала голос отца Игоря Есипова:

– Завтра идем в тюрьму!

Я обернулась – он стоял рядом, разговаривал с двумя прихожанками.

– А я?! – вырвалось у меня.

Отец Игорь обернулся ко мне:

– Приходи! – и он назвал адрес.

– А камеру можно взять?

– Вот это не знаю. Надо заранее просить разрешение. И, видя мою растерянность, произнес: «Помолимся!».

Это «помолимся» обнадеживало, потому что помогало уже не раз.

И все же было большой смелостью с моей стороны явиться на другой день в Зону с видеокамерой. В список для пропуска отец Игорь вписал меня как певчую из хора, а про камеру сказал: «Если рыжая Верка будет в плохом настроении – размажет камеру по стене». Мы стояли во дворе перед входом в Зону и можно было еще остаться по эту сторону дверей.

Но отступать было поздно.

Открылись двери, мы вошли в маленький тамбур. Дальше была решетчатая дверь, за ней металлоискатель. До сих пор не понимаю, почему я не ушла.

Нас пропускали по трое. Первыми вошли отец Игорь, дьякон Алексей, третьим шагнул наш прихожанин Сергей Чечуга. Одетый в черный костюм с белой полоской воротника над черным свитером, он походил на протестантского пастора. В последний момент он взял у меня сумку, шепнув: «Я попробую». Сумка была большой, тяжелой, кроме камеры там лежал металлический штатив.

Когда Сергей проходил через металлоискатель, тот зазвенел. Ноги у меня подкосились, я схватилась за решетку. К Сергею рванулся охранник:

– Что у Вас там?!

– Священные сосуды, – спокойно ответил Сергей.

– А-а, проходите… Следующие!

В следующей тройке была я. На ватных ногах я прошла сквозь металлоискатель, предъявила свой паспорт «рыжей Верке». Она оказалась симпатичной молодой женщиной и, судя по всему, была в хорошем настроении.

А камера в руках Сергея уже плыла по двору Зоны, и нам навстречу бежали заключенные – православная братия. Бритоголовые, худые, в черных ватниках, они преданно смотрели на отца Игоря, норовя поскорее взять у него благословение. Все происходило молча, но было видно, что они рады нам. Отец Игорь на ходу благословлял их, о чем-то спрашивал, они отвечали.

Мы вошли в двухэтажное здание. На первом этаже был спортивный зал, оттуда доносились звуки тяжелого рока и стук спортивных снарядов. Прямо над спортивным залом, на втором этаже, находился Храм. Он был полной неожиданностью для меня: хороших размеров помещение, с алтарем, иконостасом, Царскими Вратами.

На входной двери – аккуратная табличка, изготовленная каким-то умельцем из дерева: «Храм во имя Святителя Тихона Задонского».

Нас ждали. В храме уже стояло человек шестьдесят. Попросив благословения у батюшки, я обратилась к ним. Назвала себя, рассказала, где работаю, что хочу снять.

– Обещаю Вам не снимать тех, кто не хочет попасть в кадр. Если такие есть, поднимите руку. Руки никто не поднял. Я вздохнула с облегчением. И начала снимать.

Снимать Богослужение сложно, все время чувствуешь некую вину. Ведь ты с камерой невольно вторгаешься в святая святых, ты можешь человеку помешать молиться или исповедоваться.

А уж в тюремном храме, где нельзя укрыться за колонной, или стоять в дальнем углу и работать с камерой, было особенно неловко. Я старалась не привлекать к себе внимания, не отрывала глаз от видоискателя. Но время от времени мне удавалось снять крупный план.

Эти кадры были бесценны. Вот старый человек застыл с напряженным трагическим лицом. В глазах – слезы. Вот другой стоит, закрыв глаза, губы слегка шевелятся – молится. А вот высокий красивый парень, стоит, низко наклонив голову.

Я снимаю длинные планы. На них можно за кадром рассказать о человеке. Но это – если человек разрешит.

Историю этого высокого красивого парня я потом узнала, но он попросил не упоминать о ней в фильме.

Отец Игорь исповедовал заключенных. К нему стояла очередь, каждый держал в руках листок бумаги – на нем записаны грехи.

Снимать исповедь – особая ответственность.

Как-то давно, на первом фестивале православных фильмов, мы увидели в фильме исповедь. Человек был снят со спины, но мы слышали каждое сказанное им слово. Звук был записан. То есть тайна исповеди – нарушена.

Фестиваль шел в Издательском Отделе Патриархии, и во время обсуждения за круглым столом я напомнила об этом эпизоде и предложила ввести церковную цензуру. Шла перестройка, слово «цензура» звучало неприлично. Предложение мое не было принято.

Я снимала исповедь. Заключенные по очереди подходили к отцу Игорю, протягивали листочек и вставали на колени. Отец Игорь внимательно прочитывал написанное, потом рвал листок и возвращал обрывки стоявшему на коленях. Словно уничтожал грехи! Потом что-то говорил, низко наклонившись к потупившемуся грешнику. Лица исповедовавшегося я не видела, зато лицо священника было видно хорошо. В нем было сострадание, сочувствие. Так мог смотреть отец на любимого сына, который заблудился, испытал падение, потом вернулся к отцу и покаялся. Во взгляде священника была высшая точка любви – жалость.

Эти кадры стали пиком, кульминацией фильма. Но об этом я расскажу позже.

После Литургии мы пили чай. Я приглядывалась к заключенным, они – ко мне.

По опыту я знаю, что человека разговорить перед камерой очень сложно. Нужно каким-то образом расположить его к себе, завоевать доверие. На это нужно время. И я всегда откладываю интервью на конец съемок.

Когда мы снова собрались идти в тюрьму, отец Игорь предложил мне заранее получить разрешение на съемку. То есть надо было придти на Захарьевскую,14 – в Главное Управление Федеральной службы исполнения наказаний – ГУФСИН, с официальным письмом от студии и получить на него официальный ответ – разрешение на съемку.

Официально я числилась работающей на «Леннаучфильме». Это был конец 90-х годов, и студия наша влачила жалкое существование. Не было заказов, не было работы, электричество и отопление были отключены. Коллектив не получал зарплаты и режиссеры еле выживали без работы. Кто-то мыл полы в магазине, моя однокурсница работала поваром, а одна молодая и талантливая женщина-режиссер, брала на содержание кошек у людей, уезжающих в отпуск.

Мое положение было лучше. У меня была своя видеокамера. Вот с ней-то я и явилась в тюрьму.

И все-таки я пошла к директору студии. Им был тогда Александр Александрович Соколовский.

Рассказала ему все, попросила помощи. И он, умница, нашел выход из положения.

– Понимаешь, мы не можем написать на официальном бланке: «Киностудия «Леннаучфильм» снимает фильм о тюрьме», это неправда. Но мы можем написать: «Режиссер киностудии «Леннаучфильм» такой-то, снимает фильм о тюрьме». Это – правда.

Знала бы я, чем это обернется.

На Захарьевской меня принял немолодой офицер, прочел письмо и сказал:

– Ну что же, съемки разрешим, только за съемку надо платить.

Я была в растерянности. Вот, что значит солгать: я не могла ему сказать, что студия не имеет к фильму никакого отношения, что материально меня никто не поддерживает, что мною движет только неодолимое желание снимать кино. Понял бы он меня? Вряд ли.

И пришлось солгать еще раз. Я говорила, что смета у нас очень маленькая, что такие расходы не предусмотрены, что мы снимаем положительный опыт работы священника в Зоне (что было правдой). Наконец, я предложила прочесть заключенным несколько лекций с показом фильмов.

Теперь он сказал:

– Нам нечем Вам платить.

Я замотала головой, какие деньги, бесплатно, конечно.

Он сидел ко мне боком, а тут вдруг повернулся и спросил:

– Зачем Вам это нужно?

Я не знала, что ему ответить. Я ведь действительно хотела показать в Зоне лучшие фильмы, например «Благодатный огонь» Саши Слободского, который он только что привез из Иерусалима. Или свою «Надежду», которая никого не оставляла равнодушным и многих привела в Храм. Я ведь действительно хотела достучаться до заблудших душ. Но зачем мне это нужно, я не смогла объяснить.

Литургия в тюремном храме

Установка купола тюремной церкви

Колокол для храма

Съемки разрешили.

Не могу не вспомнить об одной из них.

В тот день, на крыше здания, в котором была устроена церковь, прямо над нею, устанавливали купол с крестом. Это была тяжелая и ответственная работа, чтобы поднять его на возвышение, были проложены рельсы, по которым его и должны были втащить наверх. И, конечно, я должна была снимать это событие. Было летнее утро, день обещал быть жарким. Но когда мы поднялись с трудом на крышу (лестница на крышу была короткой и меня втягивали на руках, а потом передали штатив и сумку с камерой). Когда я оказалась на крыше, то с ужасом поняла, что съемки может не получиться. Все небо было затянуто черным, нет, это были не облака, это был ровный без просвета, низко висящий черный полог. В отчаянии, я сказала отцу Игорю, что из-за темноты ничего не получится.

«Помолимся», – сказал он. Наших певчих в этот день не было, но несколько молодых парней держа в руках текст, запели Тропарь Кресту: «Спаси, Господи люди твоя и благослови достояние твое…»

Пели они не очень дружно, голоса были грубоваты, однако, все слова были слышны отчетливо.

Я возилась с камерой, выбирая место съемки, перетаскивала несколько раз штатив, проверяла фокус и трансфокатор.

Ребята пели, потом все рассыпались по крыше, окружили плотным кольцом купол и стали медленно толкать его наверх. Купол был сделан из белого металла и, глядя на него в объектив, я поняла, что он как-то уж очень сверкает. Не отрывая глаз от камеры, я поставила первый фильтр, уменьшающий блеск купола, его оказалось мало, и я поставила второй. И только тогда оторвала глаза от объектива, чтобы глянуть на все происходящее. Купол невыносимо сверкал, отражая лучи солнца. Черный полог из туч куда-то делся, небо было абсолютно чистым, ярко голубым. Съемка получилась! Я снимала долгие планы, в кадре перемешались заключенные с нашими парнями из храма. Это было замечательное зрелище. Купол встал на место и все закричали «Ура!».

Надо было видеть это общее ликование!

Отец Игорь освящал купол. Все по очереди фотографировались на его фоне.

Проходя мимо меня, отец Игорь с улыбкой спросил:

– Солнце заказывали?

Я смотрела на ярко-голубое небо, на солнце, на купол, на батюшку и до меня постепенно доходило – молитва была услышана!

А через год в храме появился колокол. Его подарила мама одного освободившегося парня уже после того, как он вышел из тюрьмы.

На установку колокола явились несколько священников нашего храма и сам настоятель – отец Виктор Московский.

В Храме отслужили Литургию, потом отец Виктор освятил колокол и его подняли на крышу. На крыше собралось в тот день очень много народа. Колокол с любовью и тщанием укрепили на деревянной балке, и первым в него звонил отец Виктор.

Потом все фотографировались на фоне колокола, люди перемешались и я поняла, что два прихода – нашего Храма во имя Смоленской иконы Божией Матери и того, на крыше которого все происходило – Святителя Тихона Задонского – смешались в один.

Потом все спустились пить чай в комнату при храме – она служила и библиотекой, и просмотровым залом и трапезной. Отец Виктор всегда внимательно следил, чтобы мы не являлись в Зону с пустыми руками, поэтому стол был уставлен пряниками, пирожными, конфетами. За чаепитием отец Виктор произнес:

– Теперь Вам нужен хороший звонарь!

Неожиданно эта фраза вызвала смущенные улыбки. Словом «звонарь» в Зоне называли человека, «который постукивает», так деликатно кто-то назвал стукача.

Все смеялись, и настроение нам это не испортило.

Я снимала фильм два года.

О. Игорь Есипов. Исповедь

О. Игорь Есипов

О. Виктор Московский

За это время я успела съездить в Англию, снова увидеть Владыку Антония. Я рассказала ему о съемках в тюрьме, советовалась, задавала вопросы и, наконец, попросила сказать какое-то напутственное слово заключенным. Он согласился.

Вернувшись домой, я принесла кассету с беседой Владыки Антония в тюрьму и показала ее героям моего фильма. Мне важно было увидеть их лица во время просмотра, когда Владыка словно обращался прямо к ним. Я заранее поставила камеру перед зрителями – немного сбоку, чтобы она им не мешала смотреть. Помещение было тесным, зрители сидели и стояли близко друг к другу, так, что все были видны в кадре. Сама я села в стороне и к камере больше не подходила.

Реакция превзошла все ожидания. Мои зрители долго не могли поверить, что Владыка Антоний обращался к ним, разговаривал с ними, делился опытом тюремного священника. Он в молодости ходил в английскую тюрьму и хорошо знал, как трудно идут на контакт, на исповедь люди, преступившие черту, и как ему удавалось уговорить человека на последнюю исповедь перед казнью.

Они слушали его так, будто он говорил с каждым из них и про него.

«…Когда ты попадаешь в тюрьму, когда ты арестован, ты окружен недружелюбием, враждой, порой и ненавистью, полным недоверием, и с этим надо как-то справляться.

Я был в течение ряда лет в Англии тюремным священником и посещал террористов, главным образом греческих, потому что к ним не пускали греческих священников.

Большей частью тюремные заключенные не все террористы были, были и «нормальные» жулики и преступники, и они исповедовались обычным образом, мы с ними молились, и я им давал разрешительную молитву, давал им причастие, и отношения создавались удивительные, потому что после их освобождения один за другим приходили ко мне и говорили: – Я не знаю куда деться, потому что люди, с которыми я жил раньше, меня не хотят, они бояться, что я стал убийцей, вором, разбойником. Куда мне деться?»

Я их всех брал жить к себе. И они жили у меня. И я как-то одного спросил: «А скажи, я вот тебе доверяю, и доверяю твоим товарищам, которые приходят тебя навестить, а вы меня в какой-нибудь день до тла обкрадете или нет?» И он мне ответил замечательную вещь: «У нас в воровской среде такое правило, что если какого-нибудь вора человек приютил, то ни он его не обокрадет, ни его шайка». Это было замечательно, это было возрождение в человечество.

И вот мне кажется, что очень важен еще один момент, который забывается во всех тюрьмах, и я думаю в России из-за множества людей, вероятно, больше, чем где-либо, что тюрьма не место наказания в первую очередь, это место перевоспитания и возрождения.

И если бы тюремное начальство и люди, связанные с тюрьмой, больше об этом думали, было бы всем лучше. И им было бы лучше несомненно, и тюремным заключенным. Потому что, когда человек попадает в тюрьму на короткий или долгий срок, и когда он знает, что он здесь только для того, чтобы ему сделали жизнь как можно более трудной, чтобы он исстрадался за то, что он сделал, у него только нарастает злоба, ненависть, неспособность простить и готовность вернуться в свою среду и отомстить, отомстить или укрыться. Тогда как если тюрьма была бы предусмотрена так, что, конечно, это место наказания, это место строгой дисциплины, это место, где человека ставят лицом к лицу перед его преступлением, но с тем, чтоб он исцелился душой, и этому человеку надо помочь освободиться от всего зла, которое накопилось – необязательно по его вине, но общества, в котором он живет, по вине бедности, по вине загнанности, по вине среды, по вине того, как с ним обращаются. Что все это у него постепенно кончилось, что он мог бы посмотреть на тюремщика и видеть в нем человека. Но для этого нужно, чтоб тюремщик посмотрел на него и увидел в нем человека. И когда посещает его священник, надо, чтобы священник смотрел на него как на брата. Чтобы он был в состоянии обнять его.

Еще до революции была издана книга таким отцом Спиридоном, который был тюремным священником на каторге в Сибири, и где он говорит о всех своих встречах, и о том, как возрождались люди от того, что он в них видел собратий, их мог обнять, их мог утешить, их мог поддержать, никогда в них не видел преступников, а, как говорили тогда в России о преступниках – «несчастных». Вот, что я хотел сказать всем: и тем, кто заключены и, может быть, еще тем, кто их заключает».

Этот отрывок из беседы Владыки Антония в фильме не кажется длинным, его лицо сменяли лица слушающих, и пока его голос звучал за кадром, за зрителями интересно было наблюдать.

После этого просмотра, что-то изменилось в наших отношениях. Заключенные стали больше мне доверять. И я начала снимать интервью. Попросту говоря, я выслушивала и записывала долгие рассказы об их жизни. Иногда я видела, что они лгут. Не все из того, что они рассказывали, я могла взять в фильм, но даже то, что вошло, было бесценным.

Вглядываясь в них, я стала понимать, что их в жизни недолюбили. Кто-то был нежеланным, недолюбленным еще во чреве матери, или потом, маленькими они не знали ласки, или в юности кто-то обидел, или позже любимая женщина разлюбила.

Недолюбленные, они шли на крайность – преступление.

Я монтировала фильм, писала дикторский текст и никак не могла словами выразить эту мысль: в тюрьме сидят не преступники, а недлюбленные.

Я рвала написанное и была в отчаянии. И тогда произошло то, что я не смею называть чудом, но другого слова я меня нет.

Я сидела за письменным столом, когда раздался телефонный звонок. Звонил игумен Николай (Парамонов) – наместник Свято-Троицкой Сергиевой Приморской мужской пустыни. Он очень редко звонил мне, обычно, поздно вечером.

Книголюб, книгочей, он зачитывал отрывок из творений святых отцов, какое-нибудь редкое высказывание Василия Великого или Иоанна Златоуста. Такое, что если не знать автора, то кажется, что слова написаны о сегодняшнем дне.

Но он никогда не звонил днем. Оказалось, он только что получил второй том творений Тихона Задонского и хочет мне прочесть одно место из него. При словах «Тихон Задонский» сердце мое дрогнуло, ведь престол в тюремной церкви – Тихона Задонского.

Он начал читать. Глава называлась «О любви».

«Ежели бы в людях была любовь, не боялись бы мы разбою, убийства, насилия, грабления, ибо любовь искреннему зла не творит.

Ежели бы любовь была, не было бы хищения, воровства и прочего зла.

Ежели бы любовь была, не обманывали нас люди, не прельщали и не лгали бы нам.

Ежели бы любовь была, не нужны были нам судебные места, ибо не было бы чего судить и осуждать.

Ежели бы любовь была, не сидели бы в темницах люди, любовь бы их до того не допускала».

Я лихорадочно записывала. Когда отец Николай кончил читать, я спросила, знает ли он, над чем я сейчас работаю. Он не знал. Я рассказала ему все: о тюрьме, о престоле Тихона Задонского в тюремном храме, о недолюбленных и о том, что мучительно ищу слова о любви и не нахожу их, а Тихон Задонский 200 лет назад уже все знал об этом.

Отец Николай долго молчал, потрясенный, а потом сказал:

– Слушай, это тебе Бог послал!

Слова Тихона Задонского, явившиеся так кстати, определили главный смысл фильма.

Я произносила их за кадром в тот момент, когда отец Игорь, по-отечески положив руку на плечо склонившегося в исповеди человека, слушал его, внимательно вглядываясь в лицо.

Лица исповедовавшегося я не видела, но была уверена, что он ощущал на себе взгляд священника, в котором были и сочувствие, и понимание, и любовь.

«Ежели бы любовь была, не сидели бы в темницах люди,

Любовь бы их до того не допускала…»

И я вдруг подумала, что многие из тех, кто переступил черту потому, что его недолюбили там, на воле, впервые узнали, что любовь есть – здесь, в тюремном храме.

На вопросы портала «Религия и СМИ» отвечает Валентина Ивановна Матвеева – кинорежиссер, автор цикла фильмов о Митрополите Антонии Сурожском.

Вопросы задает Андрей Зайцев.

– Валентина Ивановна, насколько адекватно образ Владыки передают печатные тексты, аудиозаписи и фильмы?

– Вы знаете, что из всех изданных текстов митрополит Антоний не написал ни строчки – это все за ним записывали. Другое дело, что остается непередаваемым его манера говорить, его тембр голоса. Все это было также насыщено благодатью. Особое счастье – слышать его голос и видеть в это время его лицо. Меня всегда поражал тот огонь, который горел в нем всегда ровным негаснущим пламенем. Откуда брался этот огонь в уже немолодом, больном человеке? Только от Бога. Владыка был наделен особым даром пророчества, проповедничества. Он говорил на языке, абсолютно понятном современникам, но в тоже время, он никогда не говорил таким «сахарным сиропом», которым сейчас написаны некоторые православные книги. Вот этого «сиропа» абсолютно не было ни в речах, ни в словах владыки Антония. Он говорил иногда очень жестко, например, со студентами в Духовной Академии.

– Митрополит Антоний умел предельно честно говорить о смерти. Он никогда не скрывал горькой правды, и в тоже время как-то пронзительно чувствовал, что и как сказать человеку об этом. Это понимание смерти было как-то связано с его медицинским образованием?

– Я думаю, что такое понимание и проживание смерти сопровождало его с тех пор, как он в 25 лет, приняв тайно монашество, был врачом: сперва в бедных кварталах Парижа, а потом и хирургом на поле боя. И там он каждый день сталкивался со смертью и наблюдал ее. Он стал просиживать ночи у постели умирающих и приобрел громадный опыт. Он всегда говорил людям правду. Этот опыт приучил его не врать, даже своей матери, у которой был рак. Эта правда сделала их настолько близкими, насколько было возможным в этом мире.

– А какие еще темы были также важны для Владыки?

– Тем было очень много, он два раза в месяц проводил беседы со своими прихожанами.

Я записывала не все, поскольку была там 2–3 месяца в году. Мне очень запомнились несколько бесед о Богородице. Когда он начинал говорить о Богородице и крестной смерти ее Сына, у меня просто бежали мурашки по спине – я видела перед собой человека, который словно бы там присутствует и описывает своими словами то, что видит. Это было так страшно и так прекрасно. Он был очень увлечен этой темой.

Еще владыка очень много говорил о молитве самых разных людей – маловерующих и глубоко верующих. Возможно, его не любили еще и за то, что он понимал, что бывают случаи, когда человек устал и не может вычитать все правило – тогда он предлагал ограничиться только одной молитвой. Может это и вызвало неудовольствие каких-то «крутых православных». Обычно они совсем недавно в Церкви, а до этого были, например, комсомольцами, и пришли к православию довольно поздно. Вот эти люди и становятся очень фанатичными, а владыка фанатизм не любил.

– Ту общину, епархию, которую создал митрополит Антоний, удалось ли ее сохранить после его смерти? И, кстати, можно ли считать владыку «типичным епископом»?

– После его смерти я не была в Лондоне, поэтому на первую часть вашего вопроса я не могу ответить. Я думаю, что с точки зрения России, он не был типичным епископом потому, что тип жизни на Западе у него был совсем другой. Он жил на маленькую пенсию, отказывался от келейника, у него не было секретаря. У него епархия была небольшая, и почти всю жизнь он ею сам управлял. Раз в год все священники съезжались на Литургию, и раз в год и священники и миряне встречались на конференции, где обсуждались какие-то насущные проблемы. Так что они были хорошо соединены друг с другом, жили общими интересами и вели такой же образ жизни, как и владыка. Паствы было немного, материально было тяжеловато.

– Когда смотришь фильм, читаешь книгу, часто кажется, что митрополит Антоний говорит лично с тобой. Этот дар пронзительного общения с каждым он сохранил до конца своих дней?

– Такое качество он сохранил до последних дней. Я это называла «терять дистанцию».

На первой встрече с ним я очень переживала: старалась быть серьезнее, умнее, чем есть на самом деле, задавала «умные» вопросы, но уже через минуту мы разговаривали, как двое давно знакомых людей. Когда я возвращалась домой, то всегда хваталась за голову со словами: «Я опять потеряла дистанцию. Кто он и кто я». А ему эта дистанция была не нужна: во-первых, он тебя видел насквозь и понимал, чего ты стоишь, а во-вторых, он просил всех своих близких прихожан называть его на «ты». Кто-то смел, а кто-то не смел, но многие говорили ему «ты», и когда он умер, я вдруг обнаружила, что я ему стала говорить «ты» перед его портретом. Портрет висит недалеко от иконы, а к Богу мы всегда обращаемся на Ты. Я обращаюсь к Владыке, а потом произношу его любимую молитву: «Господи, возьми мою жизнь в свою руку, и сделай с ней то, что я хочу сделать, но не могу».

– Владыка всегда говорил, что нельзя детям плохо говорить о Христе, лучше никак не говорить, чем небрежно. Как в этой связи Вы относитесь к идее преподавания ОПК. Далеко не все учителя талантливые и верующие люди…

– Это очень сложный вопрос. Вся моя душа протестует против письма 10 академиков. Но в конечном итоге, все задают себе этот вопрос: «А кто будет преподавать?». Меня укрепляет одна мысль: написан замечательный учебник, он уже есть по всем классам, и если даже среднему учителю дать его в руки, то можно начать по нему преподавать ОПК.

Ведь это не богословие или история религии, а рассказ о том, чем жила Россия тысячу лет, и на чем зиждется вся наша культура: слово, живопись и музыка. Это надо знать обязательно каждому человеку, который говорит на русском языке, если даже он другой национальности. Если он хочет жить в России, то он должен знать, на каких духовных основах зиждется вся наша культура.

– Последний вопрос. Что чувствует Валентина Матвеева, которую многие воспринимают как свидетеля жизни митрополита Антония, как очевидца его трудов?

– Я каждый свой фильм начинала и заканчивала со страхом: не так сделала эпизод, не так смонтировала, может быть, митрополит Антоний недостаточно ярко здесь изображен. Этот страх ответственности перед ним, перед Богом. Но было бы слишком смело считать себя именно проводником. Я просто делаю, что могу, и считаю, что у меня есть какой-то долг перед Владыкой, который спас меня от смерти, есть долг перед Богом, который продлил мою жизнь. Я искренне не считаю себя достойной той роли, которая мне определена – быть свидетелем жизни, жизни митрополита Антония.

Ночью просыпаюсь от тревожного сна: я не поставила в фильме важный эпизод – какой? – ускользает из памяти. И слова, слова текста надо передвинуть на две секунды, там неприятная пауза. Но какие, какие слова? Я их потеряла, забыла. Я сижу в постели, озираясь, не понимая, где я. И лишь через мгновение, не сразу, я просыпаюсь окончательно, вынырнув из сна, как из омута, словно, перехожу из одной реальности в другую.

Всё в порядке: фильм смонтирован, текст разложен правильно, ничего не потеряно. Но тревога в моих снах не оставляет меня. Всё дело в начале фильма. Там стоит неточная фраза – не то, не то… Я измучилась, переписывая ее. Не то…

Господи! Зачем Ты выбрал меня для этой работы?

Я слабая, безвольная, неуверенная в себе, я часто падаю духом и у меня болит сердце. Почему я, Господи!

«Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи!» – гремит во мне голос Владыки Антония. Это – конец фильма, заключительный эпизод. Это слова, сказанные Господом Апостолу Павлу. Значит, и он мучился?!

Постепенно я успокаиваюсь. Я знаю, знаю – отчаяние – великий грех, это от того что надеешься только на себя и веры в тебе маловато.

Надо стать ничем, тише воды, ниже травы, отдаться Его воле, стать полым тростником. Тростник – легкий, невесомый колышется от дуновения ветерка, шуршит. И вдруг становится дудочкой, издает чистый и верный звук.

Ты – ничто. Полый тростник.

Утром в голове родились слова, которые я искала месяц. Фильм готов. Не было только этих слов.

Они – начало фильма.

Я иду к А. А. Юрлову[2] договариваться о съемках фильма. Этот фильм – моя дипломная работа на Высших режиссерских курсах.

Мне страшно. Я много слышала об этом человеке. У меня есть пластинки с записями хора. И вот в первый раз я буду разговаривать с самим Юрловым. Меня мучит вопрос: сказать или не сказать, что это моя первая работа в кино?

Решаю промолчать.

Юрлов пьет чай, рассматривает меня. Он молчит, а я сбивчиво говорю. Горло перехватывает, и вместо продуманного, серьезного вступления получается жалкий лепет.

Стакан пуст, перерыв окончен – он идет репетировать. На ходу бросает: «Согласуйте съемки с расписанием концертов – у директора капеллы. Кстати, и все финансовые вопросы с ним решите».

– А как же… – говорю я.

– А пока походите на репетиции, послушайте. Поймете, что к чему.

Я брожу по опустевшим приделам старого собора на Бакунинской улице. Рассматриваю шероховатые побеленные известью стены, тяжелые деревянные двери, навешенные на кованые петли. Из-за дверей доносится пение. Его прерывает окрик Юрлова:

– Стоп, стоп! Лиса попала в курятник – такой образ у меня возникает во время вашего пения.

Ох, нелегко мне будет с этим человеком.

Но я ошиблась. Он был суров и требователен в работе, ненавидел расхлябанность, опоздания, проволочки. Иногда горячился и кричал, не щадя своего сердца. Но в критических ситуациях, без которых не обходится ни одна съемка, он мгновенно находил оптимальное решение.

Все долгие месяцы работы над фильмом убедили меня в том, что кроме таланта дирижера у него был еще талант организатора. Его находчивость, быстрота реакции не раз спасали съемочную группу.

…Первый съемочный день в моей жизни. Объясняю хору, что съемка будет идти под фонограмму. Сейчас будет включен магнитофон и исполнителям останется только синхронно открывать рот.

– Внимание! Мотор! Начали!

Кто-то открыл рот, идут напряженные секунды, звука нет. Оборачиваюсь к звукотехникам, они копаются в магнитофоне. Еще раз повторяю команды. Мертвая тишина, звука нет.

Звукотехники жестом подзывают к себе. Запинаясь объясняют, что случайно стерли начало фонограммы.

Я в оцепенении. Каждая секунда исполнения рассчитана в моем сценарии. И начало этого эпизода должно было совпадать с началом фонограммы. Мне хочется убить звукотехников или самой провалиться сквозь землю.

Хор молчит, смотрит на меня. Звукотехники смотрят на меня. Оператор смотрит на меня. Все ждут решения. Подходит Юрлов. Все понял с полуслова. Поднес к глазам часы, спел вполголоса начало.

– Семь секунд. Снимите общий план, а с восьмой секунды можете снимать укрупнения. Все будет синхронно.

…Мне нужно снять репетицию. На съемках такого рода каждый оператор мечтает об одном – остаться незамеченным. Но нет шапки-невидимки для оператора. На треск камеры обязательно обернется какой-нибудь любопытный. А если не обернется, то будет напряженно стараться не обернуться.

Я знаю один профессиональный секрет и хочу проверить его на съемках. Надо заставить Александра Александровича и хор репетировать какую-нибудь трудную вещь, совсем трудную, неполучающуюся. Тогда и он, и исполнители забудут про нас, про камеру, станут сами собой.

Спрашиваю у Юрлова, есть ли что-нибудь трудное для репетиции. Он не дослушав, понял, хлопнул рукой по столу: «Есть! «Прометей» Танеева. Будем репетировать!»

Эту репетицию я считаю лучшим эпизодом фильма. Эпизод получился большой, его надо было сокращать, но ни я, ни Юрлов никак не могли решить, что именно.

…Снова и снова хор повторяет одну и ту же музыкальную фразу. Александр Александрович напряжен, по лицу катится пот.

Давно мокрый платок зажат в кулаке. Все устали. Снова и снова Юрлов заставляет петь. Он делает язвительные замечания, иногда вышучивает кого-то. Но в хоре никто не улыбается.

Не смеется и Юрлов в темном просмотровом зале. Он напряженно смотрит и только шепчет: «Хорошо, хорошо, пусть они знают, каким потом и кровью нам это достается…»

Я учусь у Юрлова деловитости и решительности, но куда мне до него!

Мы должны снять выступление хора в соборе Андроникова монастыря. Неожиданно возникает препятствие. На съемку надо получить разрешение. Директор картины ходит из одного ведомства в другое, дело затягивается, разрешения нет.

Завтра концерт в Андрониковом. Если мы не снимем завтра, то не снимем никогда. Поздно звоню Александру Александровичу, говорю, что съемка срывается.

– Валентина Ивановна, так Вы никогда не снимете картину. Надо действовать иначе.

– Как?!

– По-партизански. Завтра завозите осветительную аппаратуру в собор.

– Но разрешение…

– Я Вам разрешаю! Часа Вам хватит на установку?

– Да! – кричу я.

– За час до концерта встретимся.

Материал отснят. Мы уезжаем в Ленинград. Днем я сижу в монтажной, вечером разговариваю с Александром Александровичем по телефону.

Звонки заполночь. Если в первом часу звонит междугородная – это Александр Александрович.

– У меня идея… – и он ее развивает. Потом неожиданно: – Это Вы мне звоните или я Вам?

– Вы, вы!

Он успокаивается и развивает идею дальше.

Официально он – консультант фильма. Но фильм стал нашим общим детищем.

Он приехал в Ленинград смотреть материал. Мы сидим вдвоем в просмотровом зале. Меня колотит мелкая дрожь. Дрожь передается деревянной поверхности пульта.

– Да не тряситесь вы так, черт возьми! Прекратите!

– Сейчас Вы увидите такое, что вам наверняка не понравится, а мне, хоть убейте, нечем заменить, – говорю я.

Он молча смотрит на экран. Вот сейчас, еще немного, и он увидит мой ужас, мой позор. Кадр совсем короткий, но он стал моим ночным кошмаром.

Хор исполняет концерт М. Березовского «Не отвержи мене во время старости». Неторопливый, тягучий распев. А камера, плавно панорамируя, огибает внешнюю стену репетиционного зала, «заглядывая» в распахнутые двери.

У меня не хватило изображения, коротка оказалась панорама. И в момент, когда нежно вступают женские голоса, протяжно, плавно вплетаясь в мужские, – на экране дирижер резко взмахивает рукой – пришлось «надставить» изображение другим планом.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этой «заплаты». И вдруг слышу – Юрлов смеется, смеется легко, от души.

– Вот этого Вы боялись? А Вы говорите, что дирижер сумасшедший!

Теперь пульт сотрясается от его смеха, и моя дрожь сразу проходит. Я тоже смеюсь, и неожиданно говорю ему, что этот фильм – моя дипломная работа, что я боялась признаться ему в этом.

– А я знал об этом, – просто говорит он.

Я листаю старую тетрадь с записями по фильму. На одной из страниц рукою А. А. Юрлова написано: «Русское певческое искусство… Как родной язык, оно понятно и близко каждому русскому человеку. В нем – древнем и нестареющем – живая связь времен.

В нем – обостренное и взволнованное чувство России. Родины».

В 1987 году студия «Леннаучфильм» получила заказ на фильм о колоколах. Заказчиком было Гостелерадио СССР, а точнее – Отдел внешних сношений Центрального телевидения. Это означало, что фильм будут продавать за рубеж. Тема досталась мне.

ЮНЕСКО[3] уже объявила следующий, 1988 год, годом крещения Руси. Россия медлила, и уверенности в том, что эта дата будет торжественно отмечена, не было ни у кого.

Эта неуверенность очень осложняла работу над фильмом. Раз в неделю мне звонили из Москвы и просили не снимать купола церквей, кресты и всякую другую церковную атрибутику. То есть не снимать колокольни.

– Но как же снимать колокола? – спрашивала я.

– На фоне облака, – отвечали мне.

Хотелось спросить: «Вы когда-нибудь бывали на колокольне? Ка-ко-е облако?!»

Колокола Ростова Великого

Тысячелетняя история колоколов – это тысячелетняя история христианства на Руси. Как же снимать колокола вне храма?

Одним из авторов сценария был Юрий Пухначёв, автор многих работ о колоколах, человек неравнодушный, увлекающийся. Он-то и нашел выход из положения. Пухначёв предложил взять консультантом фильма академика Раушенбаха. Борис Викторович Раушенбах не имел никакого отношения к колоколам. Он был одним из основателей космонавтики. Занимаясь принципами космической навигации, он пришел к иконе, написал замечательную работу об обратной перспективе в иконе. В своих работах он соединил две системы познания – научную и религиозную. Быть может, этот интерес к древнерусскому искусству помог утвердить его консультантом фильма.

В общем, прикрываясь именем Раушенбаха, мы начали снимать фильм, объездили много городов, побывали на самых знаменитых звонницах.

И начали – ни много ни мало – с колокольни Троице-Сергиевой Лавры. Нам разрешили снимать, но только во время, положенное для звонов. Утром до службы и потом днём, после службы.

Мы поднялись на колокольню по крутой лестнице, преодолев более восьмидесяти ступеней, вместе с аппаратурой и осветительными приборами. Наверху нас встречал главный звонарь Лавры, отец Михей – добрейший, смиреннейший монах. Поднялись звонари – молодые монахи – и один постарше – отец Андроник. Почему-то я запомнила его имя.

Начали звонить. С высоты колокольни открывался бесконечный, уходящий вдаль простор, и все это пространство до самого горизонта заполнялось мощным духоподъемным звучанием колоколов. В душе поднималась, выплёскивалась волна восторга. Значит то, что писали на старых колоколах, правда? «Благовествую земле радость великую». И еще: «Зову живых».

На колокольне Троице-Сергиееой Лавры

Утренний благовест закончился, монахи ушли, а отец Михей пригласил нас в маленькую келейку на колокольне выпить чаю и подождать следующих звонов.

К полудню вернулись звонари – два молодых монаха, а третий не пришёл. Я спросила сопровождавшего нас студента семинарии: «Где отец Андроник?» Он как-то замялся, и я попросила сходить за ним. Через некоторое время они пришли. Первым поднимался отец Андроник. Он прижимал локтем пачку исписанных листов, и лицо его выражало недовольство.

Я попыталась оправдаться:

– Понимаете, Вы стояли в кадре, а теперь Вас нет… И потом, звонить в колокол – это такое удовольствие!

Он ответил вполголоса:

– Для кого удовольствие, а для кого работа…

После съемок все разошлись, а мы остались собирать аппаратуру. Отец Михей подошел ко мне:

– Не обижайтесь на отца Андроника. У него сейчас лекция у студентов, а пришлось подниматься на колокольню…

Я смутилась.

– Но он же звонил утром!

– Утром у него послушание было. – Потом добавил: – Ведь он известный богослов, внук Павла Флоренского, преподаватель Духовной Академии!

Так, может быть, впервые, я поняла, что такое монашеское послушание.

Шло время. Параллельно со съемками мы работали в киноархиве, нашли кадры расправы с колоколами – их сбрасывали с колоколен, и они, упав на землю, раскалывались, как яичная скорлупа. Теперь эти кадры знают все, тогда мы, кажется, первые осмелились взять их в картину. Нашли мы и удивительные кадры спасения колоколов Новгородской Софии. Перед приходом немцев колокола спрятали на дно Ильмень-озера, а после войны достали их. Эти кадры как нельзя лучше иллюстрировали рассказ о том, что колокола были очевидцами, участниками событий, разделяя судьбу страдальцев, мучеников. Колокола брали в плен, колокола наказывали, били кнутами, вырывали языки, ссылали, и иные умолкали навсегда. Так воды Ильмень-озера укрыли колокола Софии, словно древний град Китеж.

В те годы не было никаких компьютерных «заморочек», и комбинированные кадры делались, что называется, вручную в цехе комбинированных съемок и на монтажном столе. Мы мучились, стараясь придумать, как в изображении передать легенду о граде Китеже. А легенда была замечательной:

Есть целый град,

Стоящий многие веки невидимый при озере.

И было сие вот так: егда татары кинулись на приступ,

Внезапно град содеялся невидим,

И по сей день стоит незрим.

И токмо на озере, когда вода спокойна,

Как в зеркале, он кажет тень свою.

И видны стены с башнями градскими,

И терема узорчаты, часовни,

И церкви с позлащенными главами,

И слышен оттуда гул колоколов…

Решение пришло неожиданно. Оператор увидел в луже отражение – высокую колокольню, золотые купола храма, кресты на них – и снял всё это. Лужу ласкал ветерок, отражение дрожало, исчезало, появлялось в зеркале воды. Наверное, о таких находках не стоит рассказывать зрителям, ведь отражение получилось сказочным, а самой лужи никто не увидел…

Очень хотелось снять знаменитые колокола Успенского собора в Ростове Великом. Они молчали уже много десятилетий. Но нам удалось разыскать удивительные кадры в киноархиве. Оказалось, в 1967 году колокола зазвучали вновь. Это был 1100-летний юбилей города. Тогда звонарь-самоучка Александр Сергеевич Бутылин собрал всех, кто не забыл приёмы звона на старых колоколах. Никогда не забуду лица стариков-звонарей со счастливыми улыбками и слезами на глазах. Они словно чувствовали, что звонят в последний раз. Ростовские звонари ушли, не успев никому передать своё мастерство. Но к счастью, осталась запись на плёнке. Мы надеялись, что с приближением юбилея крещения Руси услышим ростовские звоны, наиболее самобытные из всех русских звонов.

Вообще, в те годы, по словам звонаря Валерия Лоханского, страну охватила колокольная лихорадка: «Все занялись поисками колоколов – на чердаках, в пожарных частях, в конюшнях, в металлоломе искали колокола». Эта колокольная лихорадка не имела ничего общего с привычной уху «золотой лихорадкой». Что-то пробуждалось в людях, жажда созидания, сделать сообща (обязательно сообща!) что-то значимое и бескорыстно доброе – не для себя, а для тех, кто будет после тебя. Начали лить колокола – и где, в древнем Оренбурге, а занялся этим не литейный мастер, а преподаватель музыкального училища Юрий Авдеев. Помню, с какой любовью он прикасался к поверхности колокола – словно к живому существу. Мне запомнились его слова: «Колокол – это тонкий и капризный музыкальный инструмент. Изготовить его так же трудно, как и скрипку Страдивари».

В Архангельском музее деревянного зодчества историк Иван Данилов, музыкант Валерий Лоханский, этнограф Александр Давыдов восстанавливали русские звоны. Разыскивали редкие нотные записи, расспрашивали очевидцев, слушали церковных звонарей.

А потом архангелогородцы приехали в Ленинград – устанавливать и настраивать колокола в соборе Петропавловской крепости. 1988 год еще не наступил, а подготовка к необъявленному юбилею шла полным ходом – не по приказу, а по велению души. Мы увидели на колокольне студентов Ленинградской консерватории. Они писали нотные знаки на колоколах, учились звонить на них, а внизу собирались толпы слушателей. Застыв с поднятой головой, они слушали звон колоколов, и лица их менялись. Видно, что-то сохранила их генетическая память: ударил набатный колокол – пожар, беда; вечевой – собирайся народ решать важные дела; ну а пасхальный благовест нёс радость великую.

Совершенно неожиданно мы узнали еще об одном свойстве колоколов. В Суздале мы должны были снимать знаменитого Юрия Юрьева – звонаря Спасо-Евфимиевского монастыря (бывшего тогда ещё музеем).

Утром в день съёмок ко мне в номер постучал оператор Саша Рачков. Зажав рукой щёку, он с трудом выговорил, что у него страшно болит зуб и снимать он не может. Мобильных телефонов ещё не было, предупредить звонаря об отмене съёмок мы не могли. Решили ехать. Увидев нашего оператора с перекошенным лицом, Юра Юрьев попросил нас отойти подальше, усадил его на корточки под самым большим колоколом, велел раскрыть рот и начал звонить. Мы стояли поодаль, тоже раскрыв рты – от удивления и от того, что звуки колокола давили на барабанные перепонки. Мощный низкий звук колокола обволакивал сидящего на корточках человека и накрывал нас, словно морская волна.

К вечеру зуб перестал болеть. (Недавно мы показывали наш фильм в Доме кино, и оператор Саша Рачков уверял нас и зрителей, что зуб не болит до сих пор).

Нам оставалось снять самый главный эпизод – колокола Ростовской звонницы. Молодые преподаватели музыкального училища, разыскав магнитофонные записи, разучивали старые колокольные звоны. Одновременно менялись прогнившие деревянные балки, на которых висели многопудовые колокола. Предполагалось устроить звонарский концерт при большом стечении народа.

Мы вовсю снимали подготовку к этому замечательному событию. Оператор каждый день говорил:

– Пленки много идёт, надо начать экономить.

– Да-да, – отвечала я рассеяно и просила снимать всё новые и новые эпизоды.

Колокола Ростова Великого

Однажды он решительно сказал:

– Всё, завтра начинаю экономить!

– Да-да, – отвечала я, думая о чём-то другом.

Назавтра был решающий день. Колокола будут звонить во всю мощь. Пришло столько народа, что даже с высоты колокольни не было видно конца людскому морю. Я решила снимать этот общий план последним, когда людей станет еще больше.

Колокола были такими огромными, что раскачать язык колокола могли только двое. Держась вдвоём за длинную веревку, звонари раскачивали тяжёлый язык, он всё увеличивал амплитуду и не сразу ударял в колокол. Ничего подобного мы ещё не видели.

Среди тех, кто приехал послушать много лет молчавшие колокола, были почти все герои нашего фильма. Приехали звонари из Архангельска, приехали студенты Ленинградской консерватории, приехал Юра Юрьев из Суздаля.

Мы сняли крупные и средние планы наших звонарей, сняли колокольню снизу. Оставалось вновь взобраться на колокольню и снять то самое людское море, которому не видно было конца.

И тут оператор Саша сказал:

– Всё, плёнка кончилась.

– Что?! – закричала я.

– Я же предупреждал, что буду экономить, взял одну кассету. Плёнка кончилась.

В тот день, кажется, впервые я потеряла сознание, сползла по стене на землю…

Очнулась от того, что кто-то бил меня по щекам. Надо мной стояла незнакомая женщина:

– Что с Вами? – тревожно спросила она.

– Плёнка кончилась, – прошептала я.

– Вы с ума сошли! Из-за плёнки хлопнуться в обморок!

Я окончательно пришла в себя, и она помогла мне встать.

Оказалось, женщина эта была фотографом из Москвы. Она продолжала отчитывать меня, но уже шутя, жалела, что не может поделиться со мной пленкой из фотоаппарата.

В конце концов, мы справились с этим эпизодом. Он стал заключительным, и, кажется, фильм получился.

Я повезла сдавать его заказчику. Фильм посмотрели и сказали, что примут, если его одобрит Издательский отдел Патриархии. Это было полной неожиданностью.

– Но я же делала его не по заказу Патриархии!

Меня словно не слышали:

– Вас будет сопровождать человек из Совета по делам религии. Он уже договорился с Владыкой Питиримом[4].

Мне хотелось напомнить заказчикам, как они не разрешали снимать ни церквей, ни колоколен, а колокола только на фоне облака… Но я промолчала.

В пустом просмотровом зале Издательского отдела сидели трое: Владыка Питирим, «сопровождающий» из Совета по делам религии и я. Хотелось попросить благословения у Владыки, но не в присутствии «сопровождающего». Просмотр шёл в полном молчании. Экран погас, молчание продолжилось. Я осторожно повернула голову, чтобы понять, почему молчит Владыка.

Он плакал.

– Вот Вы показали, как сбрасывали колокола, как разрушали церкви. А я всё это видел! Я всё это пережил!

Потом встал, поблагодарил за фильм и пошел к выходу, я – за ним. В коридоре на какую-то минуту мы остались вдвоём. Я шёпотом попросила благословения, и он негромко меня благословил. Потом повёл в свой кабинет. Теперь уже и не вспомнить, о чём мы говорили. Помню только, что он достал из шкафа шкатулку из янтаря и подарил её мне.

Я поняла, что Издательский отдел Патриархии одобрил фильм «Зову живых».

В 1988 году мы снимали фильм о Петербурге. Сценарий был написан заранее, переписывался, перекраивался, отставал от происходящего в городе. Приходилось переделывать эпизоды на ходу. Но замысел оставался неизменным: фильм о мистической сущности Санкт-Петербурга, о величайшем творении Петра Первого и о его грехе.

…«Санкт-Петербург был замыслен как «парадиз», как воплощение рая на земле. Это был дерзкий вызов небу. И в рискованной затее основать имперскую твердыню под морем, наперекор стихиям и «назло надменному соседу» можно ощутить мятежный дух города, рождавший все новые утопические попытки создания земного рая», – так говорит в фильме академик Александр Михайлович Панченко.

«И потому противоборство добра и зла в Петербурге достигает невероятного, крайнего напряжения», – продолжает он.

Существует народная легенда о том, что на топких и гиблых местах, на человеческих костях и крови Петр основал «град антихриста».

Но существует и другое, противоположное, мнение народа о Петербурге как о «граде-храме» под покровительством святого Александра Невского.

Вот Ангел на Александрийском столпе, он попирает змею.

Вот топчет змею медный конь Петра. А змея, изогнувшись, приготовилась ужалить коня, да так и застыла в незаконченном броске.

Этот памятник был воплощением резкого волевого отрыва новой России от старой, допетровской Руси.

Почти три столетия судьба хранила Петербург от реконструкций. Его спасло то, что после революции столицу перенесли в Москву. Петербург стал городом областного значения, и о нем забыли.

На время.

«Как взрывали «Англетер»

Владимирский проспект, 11. Дом, где жил Ф. М. Достоевский

В конце восьмидесятых годов старый Петербург стали уничтожать.

Все помнят историю «Англетера», гостиницы, где погиб Сергей Есенин. Здание стояло на Исаакиевской площади, рядом с гостиницей «Астория».

Его решили реконструировать, а попросту – снести и построить новое – повыше, повместительней.

К тому времени, когда начались съемки, в городе уже действовали несколько групп молодежи, которые пытались противостоять разрушению старого города. Я помню название двух: «Группа спасения» и «Мир».

Без интернета и мобильников, в течение часа или двух по тревоге, они собирались вокруг здания, которому угрожал снос, и не пускали рабочих и технику, пока не приезжало высокое начальство и не начинались переговоры.

Так стояли они живым кольцом вокруг «Англетера», иногда ложились, если милиция пыталась их разогнать.

Журнал «Огонек» писал тогда, что люди вышли на площадь не ради колбасы, а чтобы спасти старое здание.

Зачем они защищали ветхие камни, почему их не могло успокоить обещание, что здесь будут построены новые стены, как две капли воды похожие на прежние? Похожие, но все-таки иные, утратившие трагический след последних дней русского поэта.

Разве камни хранители духа?

Академик А. М. Панченко ответил на этот вопрос.

«…Эти камни вобрали в себя голоса, сетования, прозрения, вздохи, но разрушается дом – и стирается память, оскудевает энергия духа».

У меня к тому времени был прямой контакт с «Группой спасения» и они предупредили, что завтра будет митинг у «Англетера» и народа соберется много.

На другой день утром, когда мы грузили аппаратуру в «Уазик», ко мне подошел парторг студии и посоветовал сразу представиться милиции, что вы, мол, не кто-нибудь, а солидная студия «Леннаучфильм» и снимаете серьезное кино.

На свою беду я это и сделала. Площадь перед «Англетером» и «Асторией» была забита народом, шеренгой стояла милиция. Я подошла, спросила, кто тут главный. Меня послали в «Асторию». Вестибюль гостиницы был совершенно пуст; ни постояльцев, ни швейцара.

У окон, чуть отступив, стояли группы милиционеров. Я снова представилась, показала студийное удостоверение, и меня отвели на второй этаж. Вышел человек в штатском, черный костюм застегнут на все пуговицы, бледное, неулыбчивое лицо. Я еще раз представилась и попросила разрешить съемку. Он разжал узкий рот и сказал: «Хулиганов-наркоманов хотите снимать?» Я пыталась что-то объяснить, он слушал с каменным застывшим лицом, потом сказал: «Вот я во вторник в Высшей школе профсоюзов смотрел фильм «Живите в доме, и не рухнет дом» – вот это фильм!» Я рассмеялась: «Так это мой фильм!». Он на мгновение растянул узкий рот в улыбке, а потом снова вернул лицу каменное выражение и сказал: «Не разрешаю. Впрочем, подождите» – повернулся и ушел.

Через минуту ко мне вышел генерал милиции. Небольшого роста, он начал как-то по-петушиному наскакивать на меня, повторяя уже произнесенное: «Хулиганов-наркоманов будете снимать? Что это за кино такое? Не разрешаю!»

С тем я и вышла из «Астории». У входа меня ждал замерзший оператор – Саша Рачков.

Пошел крупный мокрый снег, и он прятал камеру под полой куртки.

– Не разрешили, – сказала я.

Оператор выругался.

– Да ты посмотри, все уже давно снимают, и никто не спрашивал разрешения! Чтобы ты ко мне не подходила, так никто не поймет, что я твой оператор, – и ушел снимать.

Перед «Англетером», прямо на клумбе стояла машина телевидения. Несколько операторов снимали митинг, кто со штатива, кто с рук.

Солидная киностудия «Леннаучфильм», снимавшая «серьезное» кино, приступила к съемкам последней.

На другой день меня вызвал директор студии Николай Максимович Елисеев.

– Звонили с Литейного, спрашивали, есть ли на студии такой режиссер Матвеева, и что за кино она снимает.

Я замерла.

– И что Вы сказали?

– Сказал, что есть и снимает фильм о Петербурге по заказу Госкино СССР.

Какой молодец, он меня спас!

Он продолжал:

– У Вас этот эпизод с «Англетером» есть в сценарии?

– Нет. Это же событийная съемка!

– Немедленно допечатайте страницу и вставьте в режиссерский сценарий.

Какой умница!

Затем он снял трубку и позвонил в негативную монтажную. Дальше произошло то, что за мою долгую работу на киностудии не случалось ни разу. В негативной монтажной – святая святых студии, куда без белого халата и войти было нельзя – мне выдали рулон пленки, аккуратно завернутый и запечатанный в черный пакет.

Это был снятый Сашей Рачковым эпизод у «Англетера». Несколько месяцев негатив лежал у меня в холодильнике, пока не понадобилось монтировать и печатать копию фильма.

Между тем, был назначен день взрыва, и мы хотели снять его.

Письмо от студии в Главное архитектурное управление повез Саша Рачков. Я была больна и, как потом поняла, это оказалось кстати. Я бы не смогла сделать то, что удалось Саше. Сначала ему отказали. Человеку, отказавшему ему, он объяснил, что не может вернуться на студию без какого-либо материального подтверждения отказа и предложил написать это слово на нашем письме. И расписаться. Мне бы в голову не пришло действовать таким образом.

В конце концов, Саша Рачков вернулся на студию с резолюцией «Разрешаю» и подписью ответственного лица.

Я все еще болела и на съемку не поехала. Потом он рассказывал с мрачным юмором, что «Англетер» взрывали по его команде. Группа моя приехала, когда все было готово к взрыву и оператору пришлось уговаривать взрывников подождать, пока он поставит камеру на штатив и наведет фокус. И старший велел ему махнуть рукой, когда все будет готово. Так и получилось: Саша махнул рукой, и стены «Англетера» рухнули.

Он был единственным, кто снял этот взрыв.

«Англетер» спасти не удалось.

Но скольким еще старым зданиям грозило разрушение!

Я продолжала снимать фильм «В поисках Санкт-Петербурга».

Как-то в субботу мне позвонила женщина и взволнованно прокричала в трубку, что сейчас ломают дом Достоевского на Владимирском проспекте, 11, дом, где была написана повесть «Бедные люди».

– Как ломают?! Ведь этот дом обещали не трогать! – кричу я в ответ.

– В том-то и подлость, что они начали его разрушать в субботу, когда людей для его спасения не собрать! Сделайте что-нибудь!

Я мчусь на студию. Оператор мой уехал за город, директор картины Галя Любимова, слава Богу, нашлась и тоже едет на студию.

Студия пуста, что делать? И тут навстречу мне вышел оператор Сергей Балакирев.

– Сережа! – кинулась я к нему, – у тебя камера есть?

– Есть, и даже кассета заряженная пленкой есть.

Вот это – удача! Камеру обычно сдают после съемки в цех съемочной техники, а пленку заряжают перед самой съемкой.

Я объясняю ему, что происходит на Владимирском, 11 и спрашиваю:

– Поможешь? Надо снять это обязательно.

Он спросил только: – Машина есть?

– Нет, конечно! Вызовем такси.

Вызываем такси, погружаем камеру со штативом и мчимся на Владимирский.

То, что мы увидели, нас потрясло. Половины дома уже не было (это был небольшой двухэтажный особняк). Словно гигантское допотопное животное ковш экскаватора захватывал часть дома, дрожал, «откусывал кусок» и, развернув свою длинную шею-стрелу, «выплевывал» в сторону «откусанное». Перед домом лежали груды кирпичей и штукатурки. Но та часть дома, где жил и работал Достоевский, была еще цела!

Сергей поставил штатив, укрепил на нем камеру и начал снимать.

Нас заметили. Ковш застыл. Рабочие сошлись вместе и о чем-то разговаривали, поглядывая в нашу сторону. Потом двинулись на нас. Впереди шел человек с монтировкой. Остальные тоже подбирали что-то с земли, «вооружались».

Сергей обернулся ко мне:

– Валентина Ивановна, у нас какое-нибудь письмо есть?

– Нет, – покачала я головой. «Какое-нибудь» письмо называлось «Производственное задание» и выдавалось нам, когда мы снимали на улице. Там студия обращалась ко всем, от кого это зависело, например, к милиции и ГАИ, с просьбой оказывать нам содействие в съемках.

– Тогда держитесь за штатив, кажется, сейчас нас будут бить, – сказал Сергей.

Положение было нехорошим. Бежать мы с камерой не могли, такси было отпущено.

Что делать? Что им сказать? – лихорадочно соображала я.

И тут наша Галя Любимова, маленькая хрупкая женщина на очень высоких каблуках, шагнула им навстречу и в двух шагах от человека с монтировкой «подвернула ногу» и со страшным криком: «Ой, нога, больно, больно», упала ему на грудь, обхватив шею мужика руками.

Мужик уронил монтировку и машинально обхватил Галю двумя руками, чтобы не дать ей упасть. Сцена с ногой была разыграна блистательно. Остальные рабочие остановились в растерянности, напряжение было снято.

Я подошла к ним:

– Мужики, вы приезжие или питерские?

– Да местные мы, – отвечали они.

– Вы знаете, какой дом громите? Ведь здесь жил Достоевский!

– Да знаем мы, а что делать – нам приказали…

– В субботу? Когда никто не узнает?

– Ну, работа у нас такая…

– А что с монтировками-то на нас пошли?

И тут ответил бригадир, тот, что шел первым.

– Мы позора нахлебались уже из-за вас. Это же вы снимали нас, когда мы «Англетер» взрывали, нас друзья и родственники задолбали. Мы и согласились в субботу работать, а тут вас принесло.

Дальше разговор пошел мирный. Я убедила их остановить работу, ну хотя бы до понедельника. Они согласились – до понедельника, ладно.

А через час-другой подтянулись те из «Группы спасения», которых удалось вызвонить по телефону. Сменяя друг друга, они простояли до понедельника. В понедельник экскаватор исчез, а с ним и рабочие.

Какое-то время дом Достоевского простоял, разрушенный ровно наполовину. Потом к нему пристроили новую половину из свежего красного кирпича, потом накрыли весь дом новой крышей, оштукатурили и покрасили.

И теперь, проходя мимо него и поглядывая на боковой балкончик квартиры Достоевского, я всякий раз с потаенной радостью думаю:

«Нам как-то удалось достучаться до душ этих людей, разрушавших дом. Ведь доброта, совесть есть в каждом, только иногда глубоко запрятаны. Что-то эти мужики поняли, и потому дом стоит до сих пор».

Вчера за полночь включила канал «Союз», там начинался документальный фильм «Лекарь». Авторы – незнакомые, студия – тоже. Успела запомнить одно имя – Андрей… Он и автор и продюсер. В первых же кардах увидела Владыку Антония и со вниманием досмотрела фильм до конца. И увидела много кадров, снятых мною. Вот Владыка идет по длинному коридору, благословляя прихожан. Коридор залит солнцем, потому что одна его стена почти сплошь стеклянная. Это – недавняя пристройка к храму, коридор соединил его с приходским домом. Мы снимали эти кадры в конце хмурого ноября, и – удача! – было солнечно и все хорошо освещено. Увидела родные лица – вот Таня Майданович, вот Джилиан Кроу, вот Келси Чешир, а вдали мелькнула Ирина Кириллова, вот Владыка положил руку на голову ребенка… И столько любви в наполненном светом пространстве, что, кажется, она переливается через экран, и я невольно улыбаюсь. Помню, оператор Виктор Петров с камерой на плече медленно отступал перед Владыкой, а я освобождала проход, чтобы его не толкнули случайно под руку и не испортили такой длинный план. И вот теперь я вижу его в чужом фильме. Да если бы только в одном этом!

Приятно сознавать, что наш фильм стал классикой и разобран на цитаты, Но не могу не вспомнить, с каким трудом, муками, а порой горькими слезами он нам достался! Уже давно работа документалистов стала подвигом, и настала пора об этом рассказать – хотя бы на примере одного моего фильма «Встреча».

Мне всегда казалось, что кино стареет раньше литературы.

Может потому, что слово остаётся неизменным, а техника меняется стремительно. А кино, как известно, искусство синтетическое. Но вот как-то я решилась показать зрителям свой старый фильм «Собор». За двадцать с лишним лет копия фильма потеряла цвет, фильм стал черно-белым, но звук, музыка, голос – всё сохранилось. В общем, как писали когда-то кинокритики, «фильм снят в фокусе и в рамке».

Я смотрела на чёрно-белые кадры и почему-то начинала волноваться. А может и нужно было тогда, в 1992 году, снимать его на черно-белой плёнке?

Вспомнила, как всё началось.

Я еду в город Пушкин, а точнее в Царское Село, чтобы познакомиться с «героем» моего будущего фильма – Софийским собором.

В XVIII веке он был полковым храмом, рядом с ним до сих пор стоят воинские казармы. Они хорошо сохранились. А собору не повезло. Хотела написать – он являл жалкое зрелище. Но это на первый взгляд. Сквозь раны, нанесённые временем и войной, виделось его былое величие.

Рядом с полуразрушенным собором стоял вагончик. Вернее, вплотную стояли два вагончика, и «приходской домик» был довольно длинный. В вагончике за грубосколоченным деревянным столом сидело человек пятьдесят прихожан, несколько священников, и во главе стола под иконой – настоятель храма отец Геннадий Зверев.

Собственно, я ехала для первого разговора с ним о будущем фильме.

Шла трапеза. Меня пригласили за стол, и трапеза продолжилась в полном молчании. Я чувствовала себя неловко и, закончив есть, вежливо спросила:

– Не могу ли я чем-нибудь помочь?

– Чем, например? – это спросил отец Геннадий.

Настоятель собора о. Геннадий Зверев

Софийский собор, г. Пушкин 1993 год.

– Ну, помыть посуду…

– Посуду не надо, – ответил он, – помойте пол.

– Где, здесь? – я окинула взглядом первый вагончик.

– И там тоже, – отец Геннадий кивнул на второй вагончик, где, как я поняла, находилось служебное помещение.

За столом наступила мёртвая тишина. Никто не поднял головы, не посмотрел на меня, ложки застыли, не донесённые до рта. Все ждали, что выкинет эта невесть откуда взявшаяся «дамочка».

Я только что вернулась из Англии, где моя подруга приодела меня, с ног до головы я была в английском «прикиде», как сказали бы сейчас, и казалась им абсолютно «чужой».

Это был момент истины.

Я встала из-за стола, скинула английские босоножки, подоткнула длинную английскую юбку и засучила рукава.

– Где взять ведро и тряпку? – спросила я.

Люди за столом задвигались, застучали ложки, ко мне спешили женщины с ведром и тряпкой, набрали воды, и я начала мыть пол.

Знал бы отец Геннадий (а может знал?), что он сделал для меня тогда!

Я мыла пол и внутренне улыбалась.

Я ликовала. Отец Геннадий помог мне таким необычным способом, сократил время сближения с будущими героями фильма, время привыкания ко мне. Граница между мной и прихожанами исчезла, «дамочка» оказалась «своя», и с тех пор, как только я появлялась в соборе, меня первым делом угощали каким-нибудь пирожком и, конечно, чаем.

А уж какие разговоры велись на камеру! Оператор Гена Переверзев вёл себя как невидимка, ни звуком, ни движением не выдавая своего присутствия. А люди говорили и говорили, иногда плакали, рассказывая историю возрождения собора. А точнее – о чуде возращения его к жизни, подобному чуду воскрешения четырехдневного Лазаря.

Сорок лет собор был местом, где сжигали городской мусор. Его стены до сих пор оставались чёрными, и никакая цветная плёнка не смогла бы оживить их.

Весь XVIII век Россия собирала и приумножала земли.

Заветной целью Екатерины II было освободить из-под турецкого ига Константинополь – бывшую столицу православного мира. Однако Екатерине не удалось водрузить над Константинополем золотой крест. И в Царском Селе, любимой резиденции русских государей, она строит Софию, подобную константинопольской.

Мы снимали Софийский собор с вертолёта. С высоты его разрушения были почти не видны. Зато прекрасно был виден замысел архитектора. Собор стоял посреди огромной площади, от него в разные стороны с геометрической точностью расходились прямые дорожки. Собор словно притягивал, собирал вокруг себя пространство. Мы кружили над ним, а он, казалось, кружил под нами. Гениальность архитектурного замысла можно было увидеть только сверху, но ведь в XVIII веке не было вертолётов…

С земли собор производил совсем другое впечатление. На когда-то белых колоннах – выбоины от пуль, в которых проглядывает красный кирпич, словно кровь в ране. Отогнувшийся кусок жести на куполе грохотал на ветру.

«Когда я пришла сюда в первый раз, когда я увидела эти стены – обшарпанные, обгорелые, кое-где видны красные кирпичи, то резануло болью. Было впечатление поруганного человеческого тела, впечатление страшного надругательства, какой-то трагедии, которая здесь произошла. Вот вошла, и всё это как-то обрушилось сразу и осталось внутри. С самого начала из храма не хотелось уходить. Хотелось что-нибудь сделать для храма. В этом храме всем очень трудно…»

Женщину, которая это говорит, я видела в храме ежедневно, она чистила подсвечники, убирала что-то, старалась не мешать нам и быть незаметной. Прихожане, с которыми я успела сблизиться, шептали мне: «Снимите ее, пусть она Вам расскажет, вот увидите, она интересно говорит».

О. Геннадий с тарелкой каши

Софийский собор, г. Пушкин 1993 год

Почему я не сделала этого, до сих пор не понимаю. Бледное лицо, светлые волосы, всегда чёрная косынка, молчаливая. Чаю я с ней ни разу не пила, кажется, контакта не было. Но мы сняли ее крупные планы у подсвечника с горящими свечами, да и на общих планах она мелькала иногда. В последний съемочный день меня опять уговаривали снять её. Но плёнка кончилась, и чтобы никого не обидеть, я решила записать разговор с ней на магнитофон. Без изображения. Она сразу согласилась и начала говорить. Я была ошеломлена: прекрасный русский язык, трогательные сравнения, верная интонация, а главное – пронзительная глубина сказанного.

Когда она закончила, я не выдержала:

– Кто Вы?

Оказалось, она сотрудник музея Блока, литературовед – была! Однажды зашла в собор и осталась тут. Навсегда.

– Но почему?

– Каждый из нас несёт на себе часть всеобщей вины за поругание храма, – был ее ответ. Неожиданный и убедительный.

Я оставила её слова в фильме – часть положила за кадром, где она молча чистит подсвечник, остальные легли на чёрные от копоти стены с отваливающейся штукатуркой. И так получилось, что на стене за нею висела икона Георгия Победоносца.

Горящие свечи едва освещали закопченые стены. Почему-то вспомнилось, как первые христиане молились в пещерах.

«Главное – не в стенах, главное то, что окружает стены и находится внутри. Они могут быть сегодня некрасивыми, разрушенными, завтра могут быть в блеске, но могут быть мёртвые. Живит, прежде всего, вера людей, вера тех, кто собирается под этими сводами, тех, кто творит здесь молитву».

Это говорит отец Геннадий. Он стоит посреди собора, а вокруг него кипит жизнь. Идёт ремонт. Одновременно ремонтируют и фасад собора. Здесь работают солдаты – по-военному слаженно, четко, дружно.

Офицер делится своими мыслями о дедовщине:

«Армия наша, к сожалению, несет на себе все язвы и пороки бездуховности общества… Я думаю, до тех пор, пока старослужащие не будут видеть в новобранце, своём ближнем, образ и подобие Божие, пока они не поймут, что издевательство над человеком – это грех – дедовщину изжить будет невозможно».

В вагончике, сменяя друг друга, идут занятия воскресной школы и сестёр милосердия. А потом молоденькие «медсестры» и «медбратья» идут к немощным старикам в больницу.

Мы не организовывали съёмку, мы просто наблюдали за происходящим. Вот двое мальчишек везут в коляске старика. Вот девочка сидит у кровати пожилой женщины. Они о чём-то говорят, девочка держит руку больной и поглаживает ее. Надо видеть лицо старушки, чтобы понять: то, что сейчас происходит – лучше любого лекарства.

В Царском селе много больниц. Есть и детские. В одной из них отец Геннадий причащал лежачих детей. Вот хорошенькая девочка с белыми бантами, похожая на ангела. Но в глазах печаль, маленький ротик по-старушечьи сжат. У неё что-то с правой ручкой, она ею не владеет. Девочка приняла причастие и провожает отца Геннадия всё тем же печальным взглядом. Почему оператор так долго снимает её крупный план, словно ждет чего-то? Плёнка идет… И вдруг ее ротик тронула слабая улыбка, а в глазах засветилась радость…

Их было много, детей-калек, которых крестил, причащал священник. Я мучилась над этим эпизодом. Отчего страдают дети? Самый трудный, самый больной вопрос. У меня не было ответа на него. Завтра запись диктора, а у меня нет текста для этого эпизода. Я помчалась за помощью к своей подруге Ольге Сокуровой. Уже не раз она спасала меня в таких ситуациях. Мы долго сидим, она напряженно думает, медленно произносит какие-то слова. Не то… Потом что-то быстро пишет и протягивает мне листок. «Убогие, увечные, значит у Бога и у вечности они близкие, свои. И потому, ненужные миру, они так дороги Богу». Легло. Просто и точно.

В конце фильма мы поставили эпизод, снятый в праздник, после литургии. Люди выходили из храма и попадали еще на один праздник. На площади у собора стояла полевая кухня, и солдаты угощали всех желающих гречневой кашей. (Не забывайте, это были тяжелые 90-е!) Среди прихожан ходил с тарелкой в руках радостный, улыбающийся отец Геннадий, с кем-то здоровался, перебрасывался словом, шутил, и его настроение передавалось всем. И всё это происходило на фоне полуразрушенного храма, в зимний пасмурный день.

А диктор говорил в это время:

«Военно-полевая кухня кормит прихожан. Немудрёное, казалось бы, дело, но в голодной и холодной стране, оно обретает особый смысл. Спастись, выжить, выстоять мы можем только сообща. Соборно».

Глядя на эти кадры, снятые больше двадцати лет назад, я вдруг подумала: нет, не стареет кино. Особенно документальное. И сегодня, как и вчера, спастись, выжить, выстоять, мы можем только сообща. Соборно.

Так было, есть и будет.

* * *

Отец Геннадий посмотрел готовый фильм. Благословил везти на фестиваль в Москву и сказал:

– Получите главный приз.

– Ну да! – не поверила я.

В Москве на фестивале православных фильмов «Собор» получил главный приз в номинации «Короткометражный документальный фильм». Это была небольшая скульптура Георгия Победоносца работы гениального скульптора Вячеслава Клыкова.

Возвратившись в Петербург, я привезла свой приз в Царское Село и передала в руки отцу Геннадию.

Я решила, что награды удостоились и фильм, и собор, и его настоятель отец Геннадий Зверев.

Много лет назад со мной произошел такой случай.

После Литургии, в притворе Храма, ко мне подошел священник – недавно рукоположенный, в прошлом физик – и сказал, что мне надо прекратить снимать кино.

«Не дело православного человека в кино работать, не то искусство» – сказал он. Я растерянно молчала, не зная, что сказать, и не желая отвечать резкостью.

И тут от стены отделился и шагнул к нам совсем молодой священник.

– Это вы Валентину Ивановну уговариваете из кино уйти? А знаете, она как-то показывала свои фильмы в Университете. Я на журналистике учился, а после ее фильмов ушел из Университета, поступил в Духовную Семинарию и стал священником.

Они начали спорить, и я тихонько отошла от них.

Я думала, как же мне поступить? Сломать себе жизнь, уйти из кино? Или найти какой-то ответ – достойное оправдание тому, что я делаю?

Прежде летописцы свидетельствовали о жизни Церкви. Пером на бумаге они описывали все важные события церковной жизни. Сегодня, да простят мою смелость, видеокамера сменила перо и бумагу. Сегодня мы, режиссеры православных документальных фильмов, становимся свидетелями происходящего в Церкви.

Может быть, наши видеодокументы когда-нибудь лягут в основу жития нынешних святых.

Вспоминая все, что случалось на съемках фильмов, я убеждалась в своей правоте.

В Новгороде Софийский Собор на много лет стал музеем. Потом его вернули Церкви.

Жарким летним днем 1991 года Патриарх Алексий Второй совершал таинство освящения Собора. И именно в это время, в момент освящения, на безоблачном небе явилась радуга.

Она, словно чудесный покров спустилась с небес и накрыла Собор. Люди, стоявшие вокруг Собора, заволновались, показывали руками на радугу. Там было телевидение и еще несколько операторов разных студий. Но только один человек снял радугу – режиссер Наталия Уложенко, моя коллега, а потом сделала хороший фильм, куда включила и этот эпизод. Она человек верующий и поняла смысл происходящего.

В августе 2003 года в Лондоне, во время похорон Митрополита Сурожского Антония, в тот самый миг, когда гроб с телом Владыки опускали в землю, на чистом небе явился крест – словно вырезанный по линеечке из двух пересекшихся облаков – одно длиннее, другое короче. Я успела снять его.

В канун причисления царственных страстотерпцев к лику святых из Америки привезли икону Николая Второго. Ее возили по стране, она обильно мироточила. Даже стекло на ней было покрыто миро. Икону привезли в Петербург на один из заводов. На территории завода был храм, но народу собралось так много, что встречать икону решили в заводском клубе.

На сцену вынесли аналой и на него возложили икону. Я сняла ее и повернула камеру в зал, чтобы снять лица людей. В объектив попала пожилая женщина, ее сотрясали рыдания. Я выглянула из-за камеры, чтобы получше ее разглядеть. Женщина держала в поднятой руке открытку с изображением иконы Николая Второго. Такие бумажные иконки раздавали у входа всем пришедшим. Женщина держала ее как-то так, словно хотела привлечь внимания к ней. Я вновь приникла к объективу, укрупнила иконку.

В трех местах на ней выступили капельки миро. Они медленно набухали, переливаясь на свету.

Потом я не раз показывала эти кадры друзьям. И все сходились в одном: видеокамера запечатлела чудо.

Но наши фильмы свидетельствуют не только о чудесах. В них рассказывается о людях церкви, о замечательных пастырях, о проявлении любви в нашем, подчас жестоком мире.

Полагаю, мы документалисты, должны делать такие фильмы, которые доходят до самых глубин человеческого сердца, пробуждают совесть, сострадание, любовь, дают людям надежду.

И весь смысл нашего творчества – свидетельствовать о любви.

Что же касается послушания…

Владыка Антоний часто повторял: «Христианское послушание – не принуждение и не подчинение, христианское послушание, если взять латинский корень этого слова, означает слушание: слушать всем своим существом для того, чтобы услышать Бога, говорящего нам…»

В одном интервью он говорит:

«Я помню одного человека, который пришел ко мне и сказал: Я преподаю в Университете литературу, я был на исповеди, и духовник мне сказал: отныне больше не читать никакой светской литературы. Что мне делать?» Я на это ответил, что поговорю с духовником и тот отменит свое решение, потому, что это было безумное решение.

И можно было бы привести множество таких случаев, у меня их накопилась бездна, сейчас, когда духовник говорит теоретически, говорит не от своего сердца и не от духовной истины».

Называлось это интервью: «Берегитесь, братья мои священники».

Я сижу в служебном помещении «Третьяковки». Оно маленькое, тесное, напротив сидят японцы, их несколько, а рядом – кажется, французы, с ними – переводчики.

Мы невольно изучаем друг друга – кому повезет? Все мы хотим попасть в святая святых «Третьяковки», в депозитарий, где хранятся самые лучшие и самые старые иконы.

Вошла женщина, заведующая депозитарием, как я поняла, и объяснила, что сегодня экскурсии в хранилище не будет. Японцы и французы поднялись, о чем-то переговариваясь. Я тоже поднялась, сделала шаг к двери.

– А Вы откуда? – спрашивает хозяйка депозитария.

– Пожалуй, мне тут и вовсе делать нечего. Я режиссер «Леннаучфильма», собираюсь снимать фильм об иконе, но я ни разу в жизни не видела подлинника Владимирской иконы Божией Матери. Мне кажется, без этого и фильм не надо начинать – и делаю еще шаг к двери.

Она мгновение смотрит на меня, потом говорит:

– Идемте, – и повела меня в депозитарий.

Так случилось, что снимать в «Третьяковку» мы приехали лишь через несколько месяцев.

Мы начали с Новгорода. После долгих переговоров с директором музея, нам разрешили снять лишь две иконы – каждую по несколько секунд, чтобы свет приборов не повредил древнюю живопись.

За несколько секунд не снимешь панораму, не сделаешь наезд, чтобы укрупнить деталь. Мы снимаем статичные кадры. Вот икона «Битва Новгородцев с Суздальцами». Оператор Геннадий Переверзев готовит камеру. Перед иконой стоит сотрудница музея, измеряющая количество света. Одновременно осветители включили свет, а оператор камеру. Через несколько секунд сотрудница музея командует «стоп», и все вздыхают с облегчением – снято!

Мы тогда еще не знали, какие испытания ждут группу впереди.

Вернувшись в Ленинград, проявили пленку и – о ужас! В кадре только половина иконы – Новгородцы, а вместо Суздальцев – белая стена.

Каким-то непонятным образом закрепленная на штативе камера сдвинулась. Я не верю, что это сделано рукой оператора. Тогда кем? Гена Переверзев – один из лучших операторов студии, режиссеры считают удачей работать с ним, и вот такой грубый, необъяснимый брак!

На Гене нет лица. Два дня он не появляется на студии. Мы понимаем, что надо снова ехать в Новгород. И что мы скажем в музее? И что мы скажем начальству студии?

Я сидела в монтажной, когда в нее ворвался Гена Переверзев, какой-то взволнованный, взъерошенный, кричит:

– Я все понял! Она меня не подпускает! Она меня не подпускает!

Мы с монтажницей оборачиваемся на крик. Молодой, красивый мужик, недавно женился. О ком это он?

– Валя, икона меня не подпускает, не подпускает! Я же не крещеный!

– Ты не крещеный?!

– Ну, да…

– И ты молчал?!

– Но я не знал…

Я тоже, между прочим, не знаю, может ли некрещеный оператор снять как следует икону. И может ли человек крещеный так уж хорошо разбираться в иконе. Вон директор картины Таня Хаспекова недавно крестилась и говорит, ничего не почувствовала. Мы в группе все неофиты.

Посовещавшись, мы попросили приостановить на месяц работу над картиной. Гену повезли в Псково-Печерский монастырь к нашему консультанту иконописцу Зинону.

Отец Зинон долго разговаривал с Геной наедине. Благословил крестить его.

Мы крестили его. Потом венчали его с молодой женой.

Придумали досъемки в Новгороде и отправились туда снова.

Уже наступила зима. Шел мокрый липкий снег, гостиницу не топили, и я слегла с температурой.

Не помню почему, Таня Хаспекова спросила у меня, можно ли за Христа пострадать сейчас?

– Можно, – уверенно ответила я.

Тане надо было съездить в Храм Апостола Филиппа договориться о съемках. Трудно представить, но тогда, в конце 80-х годов он был единственным открытым храмом в Новгороде. Наши новгородские друзья предупредили: садясь в такси, не называйте храм, а просто говорите адрес храма – улицу и номер дома.

Таня вышла ловить такси. Одета она была не по-зимнему, в легкой курточке и коротких, тонкой кожи ботиночках. Мокрого снега было выше щиколотки. Махнула рукой, остановила частника. Он притормозил, и она, счастливая, села в сухую машину. Забыв о предупреждении, сказала водителю: «Храм Апостола Филиппа».

Тот проехал метров триста, встал посреди снежного месива, открыл дверцу, сказал:

– Выматывайся! – и вытолкнул Таню из машины.

Когда она рассказывала об этом вечером, у нее сияли глаза. Она стояла в мокрых ботинках в снегу, раздумывая, вернуться ли ей в гостиницу или добираться до Храма. Тут она вспомнила о нашем разговоре и решила, что она должна пострадать Христа ради.

Пешком она добралась до Храма Апостола Филиппа, и увиденное потрясло ее. В Храме было тепло, тепло шло не только от зажженных свечей, но и от золотых окладов. Там было светло, хотя и был полумрак, но из полумрака выступали лики святых и они сияли теплым светом. Она согрелась и вдруг почувствовала себя дома.

Священник, вышедший к ней, показался ей очень добрым и не просто добрым, а каким-то родным. Он доброжелательно отнесся к ее просьбе и разрешил съемку. Он ее благословил.

– Валя, в этом Храме живет Христос! Он есть, понимаешь? Он есть, теперь я это почувствовала…

Группа моя набиралась опыта, воцерковлялась. Таня хорошо рисовала, у нее были необыкновенные способности к ретуши, она могла восстановить любую старую фотографию, сделать надпись любым шрифтом. Но душа ее стремилась к чему-то иному.

Она подружилась с Ниной Денисовой, художницей мультицеха нашей студии. Нина уже давно тайно писала иконы. Таня начала помогать ей, учиться у нее.

Геннадий, после крещения, пошел на катихизаторские курсы, открывал для себя творения Святых отцов, часто пытался рассказывать мне что-то о Василии Великом или Иоанне Дамаскине. Забегая вперед, скажу: вскоре после окончания нашего фильма «Умозрение в красках», они оба ушли со студии: Таня стала иконописицей, Геннадий – псаломщиком в храме.

А пока – продолжалась работа над фильмом. Не знаю почему, но съемки в Третьяковской галерее я все откладывала и откладывала. Даже поехав в последнюю экспедицию в Москву, мы начали с музея Андрея Рублева. Я замечала, мы не всегда отдаем отчет в своих поступках. Я и теперь не понимаю, почему я медлила. Уже были куплены билеты в Ленинград, и в этот день, день отъезда, мы явились в дирекцию «Третьяковки».

Было около 2-х часов дня, нас встретила та самая хозяйка депозитария. Она меня не узнала. Я протянула ей письмо студии. Она пробежала его глазами и сказала: – Приходите завтра, у нас через 10 минут совещание.

Я объяснила, что это невозможно.

– Вы можете снимать иконы без дополнительного освещения? – вдруг спросила она.

Гена сделал полшага вперед, чтобы сказать «нет». Я наступила ему на ногу и сказала «да».

Заведующая депозитарием сняла трубку и сказала кому-то:

– Галина Васильевна, сейчас приедут телевизионщики (нас часто путают с ними), проследите, чтобы они снимали без дополнительного света.

Потом она что-то написала в углу нашего письма и протянула его мне. Я прочла:

«Галина Васильевна, разрешаю съемку без света. Проследите».

С тем мы вышли из дирекции музея. На улице нас ждали осветители. Они заявили, что не поедут на съемку, пока не поедят. Шел третий час дня. В пять депозитарий наверняка закроется. До «Третьяковки» надо еще доехать (дирекция находилась на Крымском валу), внести аппаратуру, поставить свет.

Моя съемочная группа была коллективом единомышленников. Не одну картину мы снимали вместе, радовались удачам, терпели командировочные невзгоды, когда приходилось спать в палатке и делить на всех кипяток из термоса. Но осветители не входили в этот коллектив. На съемку присылали тех, кто был свободен в этот день. Отработали и ушли на другую картину. Им не было никакого дела до наших проблем. Они хотели есть, да еще требовали найти дешевое кафе…

И тут со мной случилось то, что китайцы называют «потерять лицо».

Я кричала на осветителей, требовала, настаивала, может быть, даже визжала – сейчас уже не помню. В общем, устроила омерзительную сцену. Осветители были неумолимы: «Хотим есть». И по всем законам были правы.

Покрутившись на автобусе по переулкам, мы нашли дешевое кафе.

Есть не хотелось. Мы с Геной молча пили кофе, ожидая, когда осветители насытятся.

В общем, около четырех часов автобус с аппаратурой, осветительными приборами, рулонами толстого кабеля и съемочной группой подъехал к служебному входу Третьяковки. Собственно, к самим дверям подъехать не удалось, водитель смог найти стоянку лишь метрах в двухстах от входа.

Я понимала, что ни о какой съемке речи быть не может и предложила всю аппаратуру оставить и просто пойти посмотреть иконы в депозитарии.

Осветителей тоже позвала: «Вы этого никогда не увидите».

Мы позвонили в дверь служебного входа, нам открыла женщина в милицейской форме.

– А-а, приехали! А Галина Васильевна уже ушла, не дождалась вас.

– И что? – спросила я.

– А ничего. С вами на съемке будет Елена Ивановна.

Мы уже были в вестибюле, и нам навстречу шла Елена Ивановна. Высокая, крупная, круглолицая. Она улыбалась, на ходу размешивая чай в стакане. Я шагнула ей навстречу, протягивая наше письмо с резолюцией для Галины Васильевны. Выговорить я ничего не могла – у меня пропал голос. Так уже случалось однажды в моей жизни, но тогда были трагические обстоятельства.

– Что Вы так волнуетесь? – произнесла Елена Ивановна. – Хотите чаю? – и протянула мне стакан.

Я взяла стакан с благодарностью, глотнула горячего чая. И тут появилась пожарная служба. Это была опять женщина – в форме пожарника.

– Сколько у вас света? – спросила она. Елена Ивановна в это время дочитывала письмо.

Помедлив, ответил Гена: – Два киловатта.

Я смотрела на Елену Ивановну. Она, по-прежнему улыбаясь, складывала письмо и смотрела на меня. В моем взгляде был тревожный вопрос. В ее молчании и улыбке был ответ.

– Так где же ваши приборы? – спросила пожарница.

– В автобусе, – опять ответил Гена.

– Так несите их!

Наверное, я не должна была так плохо думать об осветителях. Они все-таки работали в кино и были профессионалами. Они сорвались с места и побежали к автобусу, топот их ног был слышен даже в вестибюле.

Вся аппаратура была внесена в депозитарий, Елена Ивановна хотела закрыть дверь, и тут в нее заглянула девушка:

– Елена Ивановна, у них оплачено только три иконы.

– Да-да, я знаю, – ответила Елена Ивановна и закрыла дверь, повернув в замке ключ.

Потом она повернулась к нам и произнесла:

– Ну, вот что, я могу с вами быть до восьми часов. Снимайте, что хотите и сколько хотите.

Все, все, что накопилось за сегодняшний день, вся нервотрепка: резолюция Галине Васильевне, упрямство осветителей, потеря голоса, все, что грузом лежало на душе, выплеснулось слезами. Я не сдержалась и заплакала.

– У меня мало пленки! – заявил Гена.

– Снимай всю! – крикнула я. Голос прорезался.

Елена Ивановна выдвигала огромные щиты с прикрепленными к ним иконами.

Их было много! Они смотрели на нас, нам хотелось снять каждую, увезти с собой, показать всем, всем, чтобы они испытали ту радость, тот восторг и ликование, которое испытывали мы.

– Гена не забывай: несколько секунд и свет выключаем!

Несколько секунд, недлинные планы. Не навредить, не обжечь, не попортить – этот грех нам не простится!

Пока шла съемка, я все-таки решилась спросить у Елены Ивановны:

– Почему, почему Вы так поступили?

И она ответила:

– Понимаете, я считаю, что Владимирская икона Божией Матери должна висеть в Успенском соборе Кремля. В музее я одна так считаю, и им неудобно со мной работать. Я подала заявление об уходе и работаю сегодня последний день.

Мы ходили от щита к щиту, и она рассказывала об иконах.

«Богородица Знамение» оказалась большой по размеру. Невыразимая чистота Образа, трогательно косящий взгляд, нежность, открытость, словно она вся устремлена к тебе, и в то же время непостижимая тайна, сокрытая от нас, сегодняшних.

С ума сойти! Что же иконописцы в двенадцатом веке знали такое, чего мы не знаем, не умеем, не чувствуем? Потому что не знаем или потому, что по-другому чувствуем, по-другому воспринимаем мир? Или просто они были ближе к Богу и несли в своих сердцах благодать Святого Духа, которая и водила их рукой.

Поколебавшись, я спрашиваю у Елены Ивановны, верует ли она.

– Да, – отвечает она, – и это произошло как-то сразу, открылось что-то в один миг, – и продолжала, помедлив, – У нас здесь был отец Зинон, знаете такого?

– Это наш консультант, – радостно ответили мы.

– Так вот, он хотел посмотреть депозитарий и меня попросили его сопроводить.

Он ходил часа два, смотрел на иконы, молчал и только однажды произнес единственную фразу: «И всюду Бог!» И тогда я стала через его плечо смотреть на те же иконы, что и он. Словно его глазами. И увидела в них то, вернее Того, о ком он сказал. А ночью, перед сном, мне вдруг открылось, что Он есть, что Он рядом, совсем близко… Теперь живу с этим.

Мы заканчиваем съемку. Дольше всего снимаем «Троицу» Андрея Рублева. Все время помним про свет и про безопасные для иконы секунды. Поэтому снимаем с перерывами, репетируем без света.

Уходим. Я обернулась на «Троицу» и вдруг спросила:

– А можно приложиться к ней?

– Конечно можно, даже нужно, – ответила Елена Ивановна, – ведь она создана для этого.

По очереди, осторожно, мы прикладываемся к самому краю иконы, где письмо стёрлось от времени.

Уже пришла пожарница, чтобы проверить, все ли в порядке с нашими приборами.

В дверях я оборачиваюсь. Маленького роста женщина-пожарница, привстав на цыпочки, дотянулась до уголка доски иконы, приложилась к «Троице».

Поблагодарив и распрощавшись с Еленой Ивановной, идем к автобусу. И тут Гена говорит мне:

– Дура, маловерка! Чего кричала на осветителей? А если бы они послушались тебя, и мы приехали бы прямо к Галине Васильевне?

Я ошеломленно смотрю на него. Так значит все обиды, нервы, крик на осветителей – все было напрасным, и лицо я «теряла» напрасно, значит полагалась только на себя, на свою человеческую волю?

Вот уж действительно – «маловерка»!

Две большие фотографии висят в моём доме – отца Василия Лесняка и Владыки Антония Сурожского. Они так похожи, что их иногда путают. Похожи они не только внешне, но и внутренне. Я каждый день молюсь им, прошу совета, помощи и благословения.

Осенью 1994 года в Доме Кино состоялась премьера фильма «Встреча». Зал был переполнен, помню люди стояли позади кресел, в проходах. Для меня это было неожиданно и страшно. Я вышла на сцену вместе с отцом Василием, и рассказала, что благодаря помощи отца Василия фильм удалось закончить, и что просмотр этот состоится благодаря ему. А потом подарила первую кассету батюшке.

После просмотра меня окружили незнакомые люди. Они как-то серьёзно, без улыбок смотрели на меня, а я не понимала, кто это.

– Мы из прихода отца Василия, – сказал один из них, – мы хотим, чтобы вы сняли фильм о нашем батюшке – такой же, как о Владыке Антонии.

От неожиданности я отпрянула назад:

– Да вы хоть понимаете, каких денег это стоит!

– Понимаем, – отвечают, – мы соберём.

– А плёнка, камера, монтаж! – говорила я.

– Видеокамеру мы достанем, это будет намного дешевле, чем снимать на плёнке, а остальное оплатим.

В конце концов я согласилась, но предупредила, что надо уговорить оператора. Виктор Петров согласился, не раздумывая:

– Мы же в долгу перед ним, – говорил он, – попросим денег только на монтаж. Ну и на осветителей… Сделаем!

Прихожане договорились с какой-то организацией, где нам по утрам выдавали видеокамеру, а вечером после съемок мы возвращали её. Мы начали снимать отца Василия. Он рассказывал о своей жизни – иногда с юмором, иногда очень серьёзно. Начальство, узнав, что он хочет поступать в семинарию, никак не хотело его увольнять с работы. Сжалилась Мария Ивановна, начальник отдела кадров:

– Увольте этого святого человека! Но только, святой человек, свято держитесь.

Что это было шутка или пророчество?

Он поступил в Жировицкую семинарию, но, получив на третьем курсе две тройки, решил, что недостоин учиться дальше. Ночью ему приснился старец со свитком в руках, который сказал ему: «Нужно не лениться, больше молиться, больше трудиться». И только приложившись в храме к иконе, понял, какой старец к нему приходил – это была икона преподобного Сергия Радонежского.

Двадцать четыре года отец Василий прослужил в Спасо-Парголовском храме, последние пять лет был его настоятелем.

Все знали, что батюшка успешно занимается экзорцизмом, хотя в те годы это не поощрялось. И конечно, мы задавали вопросы о том, как это происходит. Он рассказал о нескольких случаях. Один запомнился особенно. Женщина привела к нему девочку лет пятнадцати и сказала, что это её племянница, и что в ней сидит бес. Она попросила отца Василия изгнать его из девочки. Он начал отчитку. Девочка спокойно стояла, а её тётя вдруг упала, закричала страшным голосом, стала корчиться в судорогах. Оказывается, не в том теле был бес.

– Что Вы чувствуете во время отчитки? – спросила я.

– Меня выгибает дугой, словно какая-то сила направлена на меня. Но я никогда не боялся, я молился.

Он никогда ничего не боялся. В те годы люди не всегда смели прийти в церковь, чтобы совершить обряд крещения, и он, подобрав рясу под ремень, чтобы не видно было из-под пальто, брал чемоданчик и шёл крестить или венчать на дом.

12 февраля 1995 года, в день трех святителей – Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста в храме было многолюдно – праздновали день тезоименитства отца Василия. В трапезной за столом собралось много молодых священников. Это были его духовные чада, служившие на приходах в разных уголках России. Их тосты были короткими рассказами о том, как их, людей самых разных профессий, батюшка привёл в храм, а потом и на путь священнослужителей. Это были замечательные люди. Я и не подозревала, что увижу их снова через три месяца, но уже при совершенно других обстоятельствах.

В самый разгар веселья регент Ирина Ивановна взмахнула рукой и сидевшие за столом дружно запели любимую песню батюшки. Я смотрю сейчас на эти кадры и из глубины души поднимается волнение – не тревожное, не радостное, но – какое?

Вот слова этой песни:

Как-то случился в конце апреля долгий съёмочный день. Отец Василий служил литургию. В этот же день к нему пришли люди, чаявшие избавиться от алкоголизма и наркомании. Батюшка провёл старый русский обряд: перед иконой Спасителя, над Евангелием, больные давали зарок – обещание избавиться от своих тяжких пристрастий, кто на полгода, кто на год – у кого на сколько сил хватит. Потом он пошёл к детям в воскресную школу. Всё это мы снимали. Я видела, как он устал и предложила сделать перерыв в съёмках. Он согласился.

В те годы все майские праздники, включая День Победы, мы пропадали на садовых участках. Быть может, в этом была ещё одна причина отложить съёмки, чего я до сих пор не могу себе простить.

В тот день, после съёмок мы собрали аппаратуру и позвонили владельцам камеры, чтобы сказать что едем её возвращать. Нам ответили, что все уже разошлись и камеру лучше оставить до десятого мая в храме, если найдётся сейф. Сейф нашёлся в бухгалтерии, и мы оставили камеру в нём.

Несколько дней я возилась в огороде, вокруг были друзья – это было садоводство нашей студии. Пятого мая, в середине дня я разогнулась над грядкой, сняла рукавицы, взяла лопату и грабли и всё отнесла в сарай.

– Я уезжаю! – объявила я соседям.

Раздались недоуменные вопросы «Куда? Почему? Работы же ещё непочатый край!»

– Я уезжаю, – повторила я. Почему – я не знала. И уехала.

Шестого мая рано утром меня разбудил звонок телефона. Это была Валя Степанчева.

– Где камера? – спросила она вместо приветствия.

– В Спасо-Парголовском храме, в сейфе бухгалтерии – отвечала я.

– Слава Богу! Сегодня ночью умер отец Василий. Надо снять прощание с ним. Его везут в храм.

Я кинулась звонить оператору. Его нет, в деревню уехал. Я обзванивала всех, кого могла – тщетно, все копают огород! Как всегда, помогли друзья. Кто-то посоветовал обратиться к Славе Казакову, который когда-то работал на студии. Я плохо знала его, но позвонила и он неожиданно быстро согласился помочь.

Через час он уже вёз меня на своей машине в Спасо-Парголовский храм и я, торопясь, рассказывала ему про отца Василия. Оператор должен понять, прощание с каким человеком мы будем снимать. Минут пятнадцать он слушал молча, потом сказал:

– Не надо мне рассказывать об отце Василии. Он меня крестил.

Камера впервые за несколько месяцев была оставлена в сейфе храма. Малознакомого мне оператора крестил отец Василий. И я почему-то бросила огород и вернулась в город накануне смерти отца Василия. Как могло всё это сойтись вместе?

Два дня мы снимали прощание с отцом Василием. На третий день – отпевание и похороны. Шла Пасхальная седмица, и митрополит Иоанн благословил отпевать его по Пасхальному чину. Проститься с батюшкой пришло множество людей, а среди тех, кто нёс гроб и опускал его в могилу, были священники, которые всего три месяца назад праздновали именины отца Василия. А теперь со слезами на глазах они пели: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…».

Под это пение гроб опускали в землю, и я вдруг впервые поняла всю глубину этих слов.

Смерти нет!

«Россия-мать, пора рожать!» – такой призыв висит в одном из питерских роддомов. И сразу вспоминается плакат времен Великой Отечественной войны «Родина-мать зовет!» В 1941–1945 годах Родина звала своих сыновей и дочерей защитить ее от врага внешнего – немецкого фашизма. Сегодня Россия зовет нас защитить ее от врага внутреннего – всевозможных растлителей, вкрадчиво советующих планировать семью, т. е. пользоваться контрацепцией, делать аборты, хладнокровно решая: этому ребенку родиться, а этому – нет, вести не свойственный русскому человеку образ жизни – с банкой пива в одной руке и сигаретой в другой. И вот среди этого потока противочеловеческой пропаганды пробился чистый родник – фильм режиссера Валентины Ивановны Матвеевой «Кто качает колыбель», которая встала на защиту детства и материнства. Сегодня Валентина Ивановна – наш гость.

– Валентина Ивановна, как возникла идея создать такой фильм?

– Мы все привыкли к фразе, что «Россия вымирает», но масштабов катастрофы никто не представляет до конца, пока в это не влезешь. Я стала искать ученых, потому что мне хотелось найти неравнодушных людей, которые профессионально этим занимаются. Один из них Игорь Алексеевич Гундаров – доктор наук, профессор, живущий в Москве, у него институт, который занимается сбором демографических сведений по всей стране. Ознакомившись с исследованиями демографов, я пришла в ужас. Миллион в год убывает русских людей, то есть это те люди, которые умерли. Но еще 12 миллионов – это нерожденные младенцы за последние пять лет. Женщины в России не хотят рожать! Именно русские женщины… Причины, которые называют, – плохие материальные и жилищные условия, отсутствие мужа, низкая зарплата, и как итог – аборт. То есть причины экономические, бытовые. Но это поверхностное впечатление. Главные причины – у нашего народа больная душа, нравственность упала низко, как никогда.

Кадр из фильма «Кто качает колыбель?»

Контакт «кожа с кожей»

– Я слышала однажды, как известный в нашем городе священник о. Василий Ермаков, сказал: «Лечиться надо не от беременности, делая аборты, а от блуда».

– Да. Вот и профессор Гундаров – человек до недавнего времени неверующий – стал изучать Библию, Евангелие, даже Коран, и с удивлением обнаружил, что все, над чем мы сейчас бьемся, – там уже записано. Он пришел к выводу, что проблемы вымирания русских не экономического характера, а духовного: повреждена нравственность у народа, нарушаются все 10 заповедей, данных нам Богом. Он пришел к выводу, что сегодня «дорога к храму не ведет», а значит, реформы у нас в стране сатанинские.

И вот три года назад у нас на Леннаучфильме родилась идея: сделать цикл для родителей, которые ждут детей или уже их имеют. Потому что прежде чем воспитывать детей, надо воспитать родителей. На эту мысль меня натолкнули мои друзья – прихожане храма во имя иконы Божией Матери Смоленская – два врача – Вячеслав и Татьяна Коваленко. Татьяна тратит все свои силы на то, чтобы создавать «Школы родителей». Проводит колоссальную работу, которая остается как будто невидимой и известной только в очень узких кругах. Но, как оказалось, очень востребованную, потому что результаты таких школ, можно сказать, уже через год были налицо, так как к этому движению по воспитанию родителей, будущих мам, стали присоединяться самые разные люди: врачи, психологи, многодетные мамы, которые с удовольствием делятся своим опытом, журналисты, воспитатели детских садов, медсестры, врачи-гинекологи.

Сейчас у нас в городе уже несколько таких школ, они существуют при женских консультациях и при детских садах, потому что, воспитывая беременную маму – а ее надо научить правильно рожать – за ребенком начинают наблюдать еще до его рождения. Закладываются основы духовного воспитания ребенка еще во чреве матери, а потом за ним следят, когда он приходит в детский садик. И программа продолжает расширяться, т. е. за детьми будут следить вплоть до окончания школы, до армии.

Офицеры ФСБ не дадут детей в обиду

(– Когда я свой фильм показала офицерам ФСБ меня об этом попросили курсанты на курсах по повышению квалификации) то у этих мужественных военных людей был шок. Они попросили меня дать им все, что говорил профессор Гундаров. И я предоставила им полное интервью на 2,5 часа (в фильм вошел небольшой кусочек), которое они повезли распространять по всей стране, потому что этого никто не знает. Там же произошел интересный случай. После просмотра фильма я сказала, что в отличие от нас, русских, православных, мусульмане не делают абортов и не пьют водки, и у них дети – это культ, воспитание детей – это долг родительский, там ребенок всегда опирается на две руки – папы и мамы, потому что разводов нет. После моего выступления встал офицер-чеченец и сказал: «Можно я вас поцелую?» Я смутилась: «За что?» Ответ: «За то, что в России есть такие женщины. У меня сейчас четверо детей, а будет – шестеро! И я вам благодарен за этот фильм».

– Жаль, что таких слов не сказал ни один русский офицер…

– Когда я готовилась к съемкам – читала различные газеты, статьи, в том числе православную прессу… Натолкнулась на потрясающие факты – как можно расправиться с государством, не прибегая к помощи оружия. Так вот, в древности, когда нужно было покорить какой-нибудь маленький народ, туда запускали мужчин-дегенератов, и они насиловали девственниц. Через поколение-другое от народа ничего не оставалось. Хорошо, что в основе русского характера лежит порядочность, душевная чистота, доброта, иначе нас давно уже не было бы как народа. Хочу напомнить другой случай. Во время Великой Отечественной 1941–1945 годов в Германию тысячами угоняли наших молодых юношей и девушек. Так вот, сохранилась записка немецкого врача-гинеколога, в которой он докладывал Гитлеру, что 90 % из проверенных девушек – девственницы. И добавлял, что воевать с русскими безполезно, немцам никогда не победить столь целомудренную нацию.

Выход есть – покаяние и молитва

– Но сегодня у нас положение ужасное. И в смысле абортов, и в смысле венерических болезней. Я у всех спрашиваю, и у людей своего возраста, и у людей младшего поколения: «С вами кто-нибудь когда-нибудь говорил о целомудрии?» Отвечают: «Никто никогда». Кстати, когда этот фильм показывают в школах, – царит мертвая тишина. Разговоры о целомудрии воспринимаются очень серьезно, и потом все уходят глубоко задумавшиеся. И мальчики, и девочки.

А я, делая свой фильм, все время была в страхе, что не достучусь. Ведь выступать в роли «грозящего пальца» нельзя – молодежь отворачивается моментально. Поэтому я решила не вставлять в фильм беседу о целомудрии владыки Антония, а нашла ученых – генетиков и физиков, которые занимаются этой проблемой. Ученые, пришли к выводам о целомудрии случайно, натолкнувшись на старое забытое учение или отрасль науки – телегонию. Ее открыли лет 100 назад, наблюдая за лошадьми и собаками. Но когда поняли, что с человеком происходит то же самое, то открытие это сразу было покрыто завесой молчания. Пока сегодня об этом не заговорила молодая наука – волновая генетика уже на новом уровне. Ученые считают, что мы сегодня вымираем, потому что у нас рождаются дети больные и физически и духовно, поскольку они наследует все пороки тех мужчин, которые были у матери до отца этого ребенка. Потому что, оказывается, женское тело запоминает информацию не только на физическом уровне, но и на духовном, нравственном. Эти «тексты» в ней откладываются, как текст книги: книги уже нет, а текст-то в голове отложился, запомнился. И вот эти плохого качества «тексты» от случайных связей повреждают духовную оболочку, душу человека. Ученые рассказали, что у женщины, которая имела контакт с негром, или у ее дочери уже от белого мужа может родиться черный ребенок.

Я этой беседой была очень удручена. И от имени всех женщин, которые этого не знали, которые в жизни ошиблись и пострадали, спросила: «Так что же, никакого выхода нет для этих женщин, которые не соблюли до замужества чистоту?» И тогда один из них, старик, который все время молчал, вдруг вскинул голову и ответил: «Как нет выхода? Покаяние и молитва!» Это сказал ученый. Не священник. И тогда я уже совершенно осмелев, спросила: «А вы верующие люди?» Они ответили: «Мы знаем, что Бог есть».

Ну вот, в своем фильме я после беседы с учеными перешла непосредственно к «Школе родителей», которая находится на ул. Сикейроса, 10. Ведет школу врач-гинеколог Королева Людмила Николаевна. Почти бесплатно она обучает будущих мам. Причем упорно зовет на занятия и отцов. Не для того, чтобы они присутствовали прямо при родах, – это не все могут выдержать. А для того, чтобы они были рядом, хотя бы за стенкой и помогали жене, как бы проходя, переживая вместе с ней весь этот процесс. Ведь женщина во время родов нервничает, ей больно, она теряет контроль над собой. Поддержка мужа в эти минуты вливает силы и мужество в роженицу.

Мы попросили разрешения снять одну пару после родов, они как раз окончили одну из таких школ. Ради того, чтобы и другие поучились, они разрешили нам снять такие довольно интимные кадры, когда младенца, только что рожденного, кладут папе на грудь, потому что мама отдыхает, а очень нужно в течение первых 15 минут после родов положить ребеночка на голую грудь папы или мамы. Медики называют это – контакт «кожа к коже».

Представляете, как много десятилетий у нас ребенка после родов увозили куда-то и через сутки только привозили, и мама не давала ему первого молока – молозиво называется, которое, оказывается, закладывает основу сильного иммунитета в организме ребеночка.

Первый трудовой подвиг новорожденного

– И еще… в «Школах родителей» существует интересная теория, что ребенок должен сам найти грудь. Только что родившегося младенца кладут маме на грудь и не разрешают маме его подталкивать, направлять. И ребенок в течение часа будет искать, но обязательно найдет. Наш, которого мы снимали, нашел на сороковой минуте. До съемок мы не верили акушеркам, что такое возможно. Но акушерка Наташа дала слово, что это обязательно произойдет. И это будет его первый трудовой подвиг. Он научится трудиться первый раз в жизни, что повлияет и на его последующую жизнь.

– То есть от этого зависит, будет ли человек трудолюбивым или ленивым?

– Да. Такой пример, подруга рассказывала, что когда у нее родилась дочка, приходилось ей все время сосок засовывать в рот, и вот она такая и выросла – ленивая, апатичная, не любит трудиться. Я не знаю, случайно это или нет, но оказывается – трудовой подвиг надо совершить через час после рождения.

Потом в другом роддоме мы снимали родителей, у которых двойня родилась. Папа был при родах и даже сам перерезал пуповину, что тоже считается очень важным, потому что эти первые часы, когда отец находится рядом с ребенком, оставляют глубокий след: между отцом и ребенком возникает какая-то мистическая близость, которая продолжается всю жизнь. Ведь если в 10 лет ребенок отворачивается от родителей, смотрит волком, и родители не знают, что с ним делать… этому могут быть две причины. Первая – его не хотели, он был нежеланный, и при нем об этом говорили, когда он был во чреве еще. И у него это отложилось в памяти, а он и сам не знает, где и как у него это отложилось. Вторая, если отец во время родов не присутствует, то в дальнейшем у ребенка с отцом возникают более сложные отношения, чем с мамой. И отцу от этого плохо, и ребенку. А когда отец рядышком, когда состоялся контакт «кожа к коже», когда папа сам перерезал пуповину, сам свое чадо мыл, заворачивал, потом с интересом рассматривал маленькие слабенькие пальчики, ручки-ножки крохотные, – такое умиление рождается в мужском сердце. У папы, которого мы снимали, на лице было неописуемое выражение, наверное, так выглядит счастье… «Это крошечное безпомощное существо – мое, от меня, и его надо защитить», – с таким чувством этот папа будет теперь жить и никогда не бросит ни ребенка, ни его мать.

Сколько раз я показывала в совершенно разных аудиториях этот фильм, на этих кадрах многие начинают плакать: сначала женщины захлюпают, мужчины тоже как-то странно себя ведут. И всегда кто-нибудь во время обсуждения поднимается и говорит одну и ту же потрясающую меня фразу: «Хочется рожать!» А у нас была сверхзадача в фильме, чтобы в России захотелось рожать. Потому что мы ходили по роддомам – пустым, прекрасным, чистым, холодным… Никого нет, никто не рожает.

Благородство – это благое родство

– Если мы не хотим вымереть окончательно – надо рожать. И не надо ссылаться на то, что квартира маленькая или зарплата небольшая. Господь посылает детей – Он посылает и на детей. Господь ребенка опекает, если он крещен и причащается. А лучше всего, когда мама причащается еще во время беременности. Примеры того, как это влияет на ребенка, мы видели в «Школе родителей», там прямо говорили – «Эта мамочка и сама причащается и ребеночка причащает».

– А из чего это видно?

– У нас там есть рассказ женщины, которую сняли за день до родов. Она вспоминает о том, как священник после причастия сказал: «Вот теперь вы должны относиться к своему ребеночку так, как относилась к Своему Сыну Матерь Божия, и служить ему так, как служила Сыну Своему Пресвятая Богородица». И такая любовь к этому еще пока не родившемуся ребенку видна на лице родителей!.. А потом мне довелось увидеть эту девочку, когда ей был уже годик с лишним. Меня потрясло: во-первых, она была умница и красавица, а во-вторых, в каждом повороте головы, ручки, в каждом жесте – было благородство. И я вдруг поняла, что благородство – это не значит дворянская кровь. Благородство – это благое родство, благое рождение, это благодать, которая была ей послана Господом во время причастия еще во чреве материнском. Благородство. И благодать на этой девочке как-то чувствуется, ощущается. Я не хочу ее больше снимать, чтобы не нарушить всего этого. Но я вижусь с ними, и радуюсь, что родился такой чудесный ребенок. Да еще мама рожала ее поздно, и все предрекали ей кесарево сечение, чтобы не было осложнений. Но мама взяла с собой иконку Богородицы, в изголовье положила, так и рожала, полностью отдавшись под покровительство и на милость Божию и Божией Матери. Как гинекологи потом сказали, такие действия не означают совет для всех, бывают обстоятельства, когда, может быть, и нужно кесарево сечение делать, но эта женщина так поверила Богу, молилась так усиленно, что у нее роды прошли без затруднений.

Бал младенцев

Но вот ребеночек встал на ноги. Для них в «Школах родителей» устраивают бал. Но так, чтобы обязательно были родители. И они танцуют втроем, например, вальс – маленький ребенок, папа и мама. Казалось бы, ну подумаешь, танец втроем… на самом деле это танец любви. Я просто видела, как из родителей источается любовь и льется на ребенка. А залог того, что вырастет настоящий человечек, – только в любви.

Ребенок должен знать, что его глубоко и постоянно любят. Тогда он нормально развивается и вырастает человеком здоровым и нравственно, и физически. Бог есть любовь. Поэтому для маленького существа – это первое условие развития. Конечно, трудно сегодня говорить об этом, когда так много распавшихся семей, так много брошенных матерей, оскорбленных своими мужьями, недостойными или пьяницами. И трудно не впасть в такой назидательно-фарисейский тон, это отвратительно было бы. Но и одинокие мамы, если есть любовь к ребенку, стараются быть ему и мамой, и папой, так, чтобы он чувствовал опору и рос нормально.

И второе условие – молитва. Мы знаем много примеров, когда по молитвам матери и больные дети излечивались, и всякие чудеса происходили. Тех, кто это знают, испытал или ощутил в этом убеждать не надо. А те, кто этого еще не ощутил, не испытал… ну что ж, надо только молиться о том, чтобы к ним эта вера когда-нибудь пришла.

За этот фильм Валентина Ивановна на XII международном кинофоруме «Золотой витязь» получила приз и диплом за актуальность поднятой темы[5].

Встречалась Ирина Рубцова[6]

Режиссер «Леннаучфильма» Валентина Матвеева – автор цикла фильмов «Школа родителей». В одном из своих фильмов, которые, как считает Валентина Ивановна, ни за что не покажут на ТВ, она рассматривает проблему воздействия телевидения и рекламы на ребенка.

– Каким образом телевидение оказывает вредное воздействие на ребенка?

– В мире, где мы живем, все наши манеры, наши действия подчинены телевидению. Телевидение учит нас тому, как мы должны себя вести, думать, во что одеваться, чем мыть голову, какую употреблять косметику… Вся страна так к этому привыкла, что не видит в этом ничего страшного. В фильме мы сделали основной упор на то, что телевидение и компьютерные игры разрушают психику детей от 3 до 14 лет. Примером послужили мультфильмы с покемонами. Герои этих мультиков совершенно не похожи на человека, и это воздействует на психику детей, на их поведение. Итальянская женщина-психолог наблюдала за своими детьми, которые стали двигаться и ходить как роботы. Она испугалась, стала искать причины и нашла их в детских фильмах.

– Как влияет реклама на психику ребенка?

– Когда тебе каждый день по десять раз внушают одно и то же, повторяя один и тот же слоган «Ведь я этого достойна!», сознание начинает меняться. Это как история с куклой Барби, которую сняли с продаж во всех странах мира. Она стала вызывать у маленьких детей комплекс неполноценности, они плакали от того, что не похожи на Барби. Когда-то Пастернак писал: «Быть знаменитым некрасиво». А теперь все принципы христианской морали перевернулись на 180 градусов. Реклама воспитывает в девушках и юношах ощущение, что они лучшие. И когда потом оказывается, что они не самые лучшие ученики, специалисты и даже люди, у них наступает психический разлом. Реклама человека успокаивает, убаюкивает, а потом оказывается, что жизнь жестока, сложна и противоречива.

– К чему это приведет общество?

– Когда нам каждый день показывают гламурные передачи, «Фабрику звезд», где кажется, что нам все доступно и все могут танцевать в блестящих нарядах, это усыпляет сознание человека и реальное восприятие жизни. Происходит огромное количество трагедий при столкновении с реальной жизнью. На самом деле реальная Россия от гламура очень далека. Люди даже не всегда понимают, что означает это слово. Я бываю в провинции и вижу там совсем других людей – хороших, скромных, застенчивых. Они не ругаются матом, не пьют пиво и радуются тому, что у них есть духовой оркестр. Они живут жизнью на такой глубине, что волны гламура и политических страстей проходят высоко над ними, они их не ощущают. Но Москва и Петербург – главные города, где насаждается «Рублевка Live» – напоминают мне конец Римской империи, когда все погрязли в обжорстве, самодовольстве, пьянстве, лени, разврате. Римляне потеряли представление о жизни, потому что считали себя лучшими. И варвары завоевали их страну «прогулочным шагом».

– То есть это кому-то нужно? Не только продать товар, но и изменить наше мышление для своих целей.

– Да, я думаю, это кому-то нужно. Во-первых, присутствуют коммерческие интересы: втюхать не всегда качественный товар. Во-вторых, цель в том, чтобы расслабить нас, сделать лениво-равнодушными, стремящимися только к такой утонченно-красивой жизни. Почему Россия не рожает? Потому что в гламурной, рекламной жизни нет места страданиям при родах и нет места ребенку. В гламурной жизни есть только наслаждение и Куршевель. Почему Европа сейчас в ужасе от России? Не оттого, что мы становимся супердержавой. А потому что мы монстры в нравственном отношении. И чаще всего эти монстры воспитаны нашим телевидением. В Лондоне, конечно, по телевидению тоже показывают фильмы ужасов, но глубокой ночью и за отдельную плату. Там запрещено показывать трупы.

– Но это-то как раз реальная жизнь…

– Достаточно знать, что человек убит. Зачем любоваться кровью? У нас из этого делают шоу, после чего люди не спят, у некоторых случаются инфаркты. Наше телевидение сейчас смотрят во всем мире. За границей понимают, что у нас еще сохранились духовные корни, которых у них никогда не было, и что мы чем-то отличаемся от них. Впрочем, все меньше и меньше. Но наше телевидение создает неприглядную картинку России. По нему показывают воров, убийц, показывают, как народ спивается. Проституция, наркомания… Да это есть в любой стране! Если бы вы попали с камерой в Эстонию – вы бы могли такое показать! А вся наша страна живет под прикрытием этого телевидения. Но в это время здесь вырастают замечательные люди, которые не говорят: «Я этого достойна», а стоят в стороне, не лезут вперед за куском. Они пишут стихи, философствуют, молятся в церкви. Их много, но они никому не известны. Когда мир обнаружит, что они есть, – будет очень большая неожиданность.

– Как вы показали все это в своем фильме?

– Я опиралась на детских психологов, которые помогали мне проводить тесты в детских садах и школах. Многие из них известны. Дети рисуют свой дом и родителей. Сегодня многие дети рисуют дом коричневым или красным – цветами тревоги. После этих рисунков педагоги вызывают родителей и советуют обратить внимание на ребенка. Они папу рисуют черным фломастером, очень мало кто рисует папу и маму, которые ведут его, взявшись за руки, мало кто рисует солнце. С этих рисунков начинается мой фильм.

Сначала мы пришли в школы, в третий-четвертый классы. Психолог предложила тему для рисунка. Взяла белый лист бумаги, попросила представить, что это экран телевизора. И попросила нарисовать то, что им в этом экране видеть больше всего нравится. Когда мы собрали две тысячи таких рисунков, то пришли в ужас: там были монстры, чудовища, земля в огне, взрывы. Не было ни одного рисунка, глядя на который сердце могло бы радоваться. Исследование проводилось по Петербургу и Ленобласти. Но ведь что интересно: уже после фильма я попросила сделать тот же тест в воскресной школе. Вот там были совершенно другие рисунки – цветы, папа, мама розовым фломастером, дом, солнце было оранжевое, а не черное, и так далее. Это было так наглядно! Душа этих детей в порядке. Но как выходить из положения, как восстановить психику детей из обычных школ – непонятно. Мы не можем запретить телевизор и компьютер. Вся страна компьютеризируется, а мы запрещаем. Нет, просто нужно пускать к нему детей чуть-чуть попозже, дать созреть, почитать сказки. Ребенок, который не читает, а только смотрит телевизор, плохо развивается. Это доказали ученые Бехтеревского института.

Дети уже погружены в проблемы нравственности в современном мире. На одном рисунке был изображен зайчик, очень маленький и жалкий, на которого надвигалось черное существо. Мы спросили ученика, что это означает. «Зайчик добрый, но это сегодня невыгодно. На него надвигается злое существо, которое его победит», – ответил он. Сегодня надо быть готовым ударить, отбить, наступить на ногу, первым прорваться в транспорте и сесть. Такие чувства воспитываются в детях.

Этот фильм не по моей воле и без моего участия смотрели в комитете, занимающемся вопросами телевидения, в день, когда они хотели принять поправки относительно сокращения порнографических и жестоких программ в эфире. Комитет даже не приступил к голосованию, потому что кто-то произнес всего одно магическое слово «рейтинг»…

– А режиссеры не начинают снимать с учетом того, что их фильмы будут дробиться на рекламу?

– Лучшие режиссеры добиваются того, чтобы их ленты показывали без вставок рекламы. Но иногда я думаю, что если в один из моих документальных фильмов на православную тематику вставят что-то непристойное – я умру от разрыва сердца. Например, фильм «Остров» показывали без рекламы, в нем она невозможна. Если бы мне предложили выбор – показывать со вставками рекламы или не показывать вообще, – я бы сказала, что не показывать вообще.

Сегодня утром включила телевизор и увидела старый мультфильм «Царевна-лягушка». Фильм снят в 1954 году.

Неужели это увидят дети?

Я застыла у экрана, да так и досмотрела фильм до конца. А потому обнаружила, что я улыбаюсь и у меня хорошее настроение. В этом фильме добро и зло обозначены очень четко, и добро, конечно, побеждает зло. А на помощь царевне в трудную минуту приходят все: птицы, звери, люди, сама природа. Сказать, что царевна прекрасна – это не сказать ничего. В ней – нежное изящество целомудрия, чистота и чистота эта во всём живом вокруг неё.

Наши фильмы возвращаются. Покемоны исчезают, как страшный сон. Открыт новый канал «Мульт», на котором идут отечественные фильмы, и интерес к ним так велик, что кинотеатры решаются устраивать просмотры мультиков для детей и родителей.

Может, это хоть как-то отвлечёт ребенка от компьютера?

Родителям, которые хотят защитить ребёнка от виртуальной агрессии, могу в качестве совета привести слова Никиты Сергеевича Михалкова из передачи «Бесогон-ТВ» от 6 июня 2015 года:

«Люди, которые фактически являются основателями этой информационной интернет-империи, т. е. и Гугла, и Яндекса, и Твиттера, своих детей защищают от переизбытка медийного пространства. Дети Стива Джобса не пользовались айпадами вообще. А другие гаджеты запрещено было использовать по ночам и в выходные дни. Крис Андерсон, один из основателей компании «3D Robotics» также ограничивал своих детей в использовании гаджетов. Эван Уильямс, основатель Blogger и Twitter, разрешает своим сыновьям пользоваться планшетами и смартфонами не дольше одного часа в день. Директор «Out Cast Agency» Алекс Константинополь ограничивает использование гаджетов в доме тридцатью минутами в день, а у младших детей смартфонов и айпадов нет вообще».

– Часто в СМИ вас называют «православным режиссером». Как вы понимаете это словосочетание?

– «Православный режиссер» – неправильная фигура речи. Нет такого жанра – «православное кино». Есть человек, который исповедует Православие, который пришел к Богу, и тогда в творчестве он проявляет – своей волею, или волею Господа – свои христианские взгляды. Просто все уже привыкли так говорить, потому что короче не скажешь. А сейчас еще под маркой «православное кино» стали выходить такие скучные фильмы… Я про них в шутку говорю, что если эта скука смертная – Православие, то я убегу в буддисты! Нельзя показать только крестный ход, храм, маленькое интервью со священником, что-то такое скучное пробормотать и сказать, что это – «православное кино». Наша вера – огненная. И если этот огонь есть в душе у человека, он должен быть виден на экране.

– И даже если фильм вообще не касается темы Церкви?

– Конечно. Если режиссер исповедует Православие, то о чем бы он ни делал фильм – о поворотах рек, об истории России, о медицине – это будет проявлено в его работе. Например, был такой замечательный режиссер, Саша Сидельников. Он трагически погиб в 1993 году. Перед смертью он сделал фильм, который назывался «Компьютерные игры» – о том, как осушили Аральское море, поворачивали реки… Там не было в кадре ни одного священника, не прозвучало ни одного евангельского высказывания. Но это был христианский, православный фильм. Это был крик о том, что творение не может поднимать руку на замысел Творца.

– Какие сюжеты вы снимали?

– Все – богослужения, хор, беседы с митрополитом Антонием. Я специально готовила для него вопросы, и он перед камерой на них отвечал. А когда в 2003 году Владыка скончался, я трое суток простояла с камерой у его гроба. Жара в Лондоне стояла под 40 градусов. И отец Михаил, регент хора, сказал нам, когда мы шли в храм: «Возьмите с собой бутылку воды – не для того, чтобы пить, а для того, чтобы вылить на голову, когда вам станет плохо». Но Бог спас, ни разу в обморок я не упала. Все три дня у гроба Владыки читали Псалтирь – англичане и русские, священники и миряне, по очереди. Потом было отпевание и похороны. Вся епархия – все, кто мог, – приехали туда. Так получилось, что я там была единственная с камерой. Меня потом благодарили за этот фильм, так как было много ложных слухов о похоронах митрополита Антония. Говорили, что он умер в полном одиночестве, что его хоронили на каком-то заброшенном кладбище… Из всей этой истории правда только одно: кладбище было старое. Но это же мемориальное кладбище-музей, Олд Бромптон, на котором действительно давно никого не хоронили. Именно здесь английское правительство разрешило похоронить человека, которого глубоко уважало и которому выдало диплом «За изменение духовного климата в стране». И еще потому, что там лежат его мама и бабушка.

– О чем будет новый фильм, который вы сейчас готовите?

– Это будет третий фильм из серии «Апостол любви» с подзаголовком «Встречи в России». Дело в том, что митрополит Антоний много раз приезжал в Россию, встречался здесь и с церковными иерархами, и с простыми верующими людьми, которые приглашали его к себе. В СССР была эпоха гонений на Церковь, из-за слежки он не мог говорить в храме все, что хотел, и он приходил домой к людям и тайно, ночами, разговаривал с ними. Народ сидел на полу – по пятьдесят, по семьдесят, по сто человек. Иногда в отдельной комнате он всех по очереди исповедовал, старался каждому уделить внимание… И для людей, воспоминания которых будут в моем фильме, встреча с Владыкой стала важным поворотом в жизни. Меня некоторые знакомые упрекают в таком подходе: дескать, ты хочешь сказать, что для кого-то встреча с Владыкой Антонием была встречей с Богом. Да, пожалуй, для меня это так. Для меня самой Бог был абстракцией, пока я не познакомилась с Владыкой Антонием.

– Основу вашего нового фильма составят воспоминания. А будет ли появляться в кадре сам Владыка?

– Вы задали больной вопрос, который меня сейчас мучает. Все мои съемки начинаются с 1990 года – с того времени, когда он в последний раз был в России. А герои фильма видели его в 68-м, в 72-м… Я прекрасно понимаю, что необходимо ввести Владыку Антония в этот фильм. Как это сделать? Думаю, что у нас у всех одинаковые грехи, и все наши главные вопросы – тоже одинаковые. Я это поняла, когда стала записывать воспоминания людей, беседовавших с ним в 60 – 80-е годы: сама того не зная, я в 90-е спрашивала его о том же. Поэтому я честно скажу в фильме, что я задала Владыке те же самые вопросы двадцать лет спустя, и вот что он рассказал… К тому же, у меня есть еще одна трехчасовая аудиозапись разговора в Ленинграде в 1982 году. Это беседа за столом, гремят ложки и стаканы, но Владыка рассказывает очень интересные вещи. Возможно, я помещу эту запись в начало фильма. Кроме того, есть фотографии, сохранились даже интерьеры комнат, где он проводил беседы.

– Могли бы вы назвать кого-то из героев фильма? Чьи воспоминания самые ценные?

– Отец Николай Ведерников, самый большой друг Владыки в Москве, на его квартире проходили многие встречи. В Киеве мне удалось встретиться с митрополитом Киевским и всея Украины Владимиром (Сабоданом), он тоже был другом Владыки Антония. Митрополит Владимир рассказал мне, что он тоже бывал на встречах в квартире отца Николая Ведерникова и тоже сидел там на полу, и слушал Владыку Антония. Они тогда думали, что от такого количества людей пол провалится…

– Как много материала останется «за кадром»?

– Я познакомилась с композитором Кнайфелем. Он прошел через увлечение буддизмом и разными эзотерическими практиками. Когда он лежал после инфаркта в больнице, к нему в руки попала книга Владыки Антония «Человек перед Богом». Он вышел из больницы и крестился. Более того, просит своих родственников и знакомых скупить все экземпляры этой книги, сколько найдут, и раздает их своим соседям по палате, врачам – всем, кого встретит. Эта история заслуживает отдельного фильма, и я не могу ее поместить в нынешний фильм целиком.

– А как вы видите аудиторию своих фильмов? Для кого вы снимаете: для церковных людей или для всех?

– Могу сказать – «для церковных». Но много раз, выступая по различным клубам, я убеждалась в том, что и нецерковным людям это интересно. Некоторые мне потом говорили, что после моих фильмов в первый раз в жизни пошли на исповедь. Хотя других это и не задевало.

– По-моему, очень сложно заинтересованно, но при этом ненавязчиво рассказывать о Церкви. Сталкивались ли вы с такой проблемой?

– Конечно, сталкиваюсь постоянно. Насильно в Церковь никого тянуть нельзя, иначе будет противоположный эффект. Как-то раз я настойчиво пыталась уговорить пойти в храм одну свою подругу, и мне пришлось потом очень долго восстанавливать с ней отношения. Бог дал каждому свободу выбора. Поэтому я всегда удерживаю себя оттого, чтобы «грозить пальцем». Самое страшное, что может быть в кино о Церкви – это менторский тон.

– Что же тогда помогает режиссеру, – вам, в частности, – «достучаться» до нецерковной аудитории?

– Нужно избегать скуки. Все, что скучно, отвращает людей и от кино, и от Православия. И, наверное, речь еще идет о мере таланта. Причем надо понимать талант как что-то, что тебе не принадлежит. Что дается от Господа, когда Он хочет, чтобы через тебя, как через полый тростник, прошла Его мысль, Его любовь. Поэтому многие художники постоянно испытывают чувство невыполненного долга. Я часто думаю о том, что Господь мне так много дал, а я не знаю, вернула ли я Ему этот долг.

– А техника, режиссерские приемы играют какую-то роль?

– Это все вторично. У меня техника, кстати, очень простая. Мои фильмы держатся на Слове. Я не занимаюсь формотворчеством, меня иногда даже упрекают за это. Но я не клипмейкер, вот в чем дело.

– Насколько полно можно раскрыть церковную тему в кинематографе? Например, можно ли рассказать в фильме о сложной богословской идее?

– Думаю, что нет. Кино отличается от книги. Книгу можно перелистать, можно остановиться, подумать. В кино эта остановка не запланирована. Здесь зритель сразу должен усваивать все, что ты ему говоришь. И если возникает какая-то сложная мысль, то мы после нее всегда стараемся дать музыкальную паузу, чтобы дать зрителю возможность «переварить» то, что он только что услышал.

– Но есть же еще «кино не для всех», «элитарное кино»…

– Я против таких определений. Кино должно быть для всех. Иначе начинаются разные «заморочки», которые якобы происходят от большого ума, а на самом деле являются следствием гордыни и ухода от Истины. Я в своих фильмах стараюсь говорить языком литературы XIX века, который понятен каждому нашему соотечественнику. Владыка Антоний мне, кстати, очень в этом помогает – ведь он был носителем той самой классической русской культуры…

– Вы как-то сказали, что в Церкви вы только свидетель. Но, по-моему, авторское кино – это нечто совсем другое… Человек же не может стать аппаратом, бесстрастно фиксирующим происходящее…

– Конечно, человек – не аппарат. Поэтому режиссеру, снимающему материалы о Церкви, надо быть свидетелем, но свидетелем неравнодушным. Надо все пропустить через себя, причем не только через ум, но и через сердце. Я, например, люблю Владыку Антония и не собираюсь в своих фильмах это скрывать.

– Как же тогда быть с объективностью?

– Ну, значит, не будет объективности… Я – необъективный свидетель. Так и назовите статью.