1.0 — ОЦР, вёрстка, первичная вычитка
Тридцать лет была Наталья бабой и вдруг стала женщиной.
А случилось это так.
Пошел по деревне десятник Пахомыч на сходку скликать. Идет, палочкой по окнам постукивает, жиденьким голоском покрикивает:
— Эй, мужики, которы дома, на сходку!
Баб Пахомыч не зовет. Напрасно председатель сельсовета наказывает Пахомычу:
— Смотри, старый хрен, и баб зови, все чтоб были!
Кивнет Пахомыч кудлатой головой:
— Ладно, позову.
Хлопнул дверью и думать о бабах забыл.
— Еще не позвать, дожидайся! Ишь, выдумали — баб на сходку звать. Нешто бабье дело.
Идет от избы к избе, палочкой по окнам постукивает:
— Эй, мужики, которы дома!
Мимо избенки Натальи Мосевой Пахомыч проходит молча. А уж Наталья давно крик услыхала, у калитки стоит, поджидает.
— А баб чего не кричишь?
— Не вашего ума дело.
Пахомыч, сердито похрустывая пудовыми валенками, торопится мимо.
Наталья Мосева из бойких. Ни одной сходки не. пропустит. Стоит, речи мужицкие слушает. Иной раз и вмешается. Как будто и по делу баба скажет, а мужики все свое:
— Не лезь, не бабье дело!
Раз как-то не вытерпела:
— Много вы, мужики, кричите, а толку мало, Натальин шабер[1] сейчас же с оговоркой:
— Помалкивай, востра больно.
Обидно шабру, — совсем Наталья его бабу испортила, поперек мужнина нрава баба пошла, от рук отбилась.
— Не баба я, — женщина!
Сход так и грохнул:
— Хо-хо-хо! Женщина!
— Ах-ха-ха! Уморила!
— Ах, каянна баба, выдумат такое!
С тех пор и пошло — женщина да женщина, будто и Натальей никогда не звали. Наталья с ведрами на речку, а мальчишки гурьбой за ней:
— Женщина, женщина!
Наталья по делу куда, а бабы вдогонку:
— Вон, женщина наша пошла.
Словно прорвало с тех пор Наталью, что ни сходка, то речь, да, ведь, говорит-то, на вожжах не удержишь. За Натальей и другие бабы потянулись, иной раз их на сходке, как в церкви — полным полнехонько. Смеются мужики, а сами нет-нет да и сделают по Натальиному.
Везли раз из соседней волости голодающих детишек в город. Ни одежонки, ни обувки на детишках. Сходка как раз случилась. Председатель к сходу с речью:
— Так, мол, и так, товарищи-граждане, обуть — одеть детишек надо.
Мужики замялись, зачесали в затылках:
— Оно, конечно, надо бы.
— Кто говорит, знамо, надо, да вишь, сами пообносились до нельзя.
— У самих ребятишки голые, нашим кто даст?! Наталья в сторонке стоит, кумачом полыхает. Сейчас к председателю:
— Дозвольте слово.
И давай мужиков пробирать:
— Как не стыдно! Детишки мерзнут, а на вас которых по две шубы. Чужие что ль! Мы не оденем, кто оденет?
Теплую шаль с головы долой да к саням. Наклонилась над девчуркой, в шаль кутает. И потянулись все за Натальей, — одели, обули, накормили и с собой надавали.
Подковырнули раз Наталью на сходе. Опять же все свой человек — шабер.
— Наталью бы протокол подписать, учена больно стала.
В самое темя стукнуло Наталью, — знает шабер чем ударить, — безграмотна Наталья. С пяти лет у матери за няньку росла, шестерых выняньчила, время ль было о грамоте думать.
Как в воду опущенная, пошла со сходки Наталья. Верно, чего соваться мирские дела решать, когда глаза в глаза не смыслит. Знай уж, видно, свое бабье дело, а в мужичье не суйся. Шибко затужилась Наталья, как мимо своей избенки пролетела и не заметила. Дома уткнулась в постель да так до самого вечера и пролежала.
Вечером пошла к учительнице Настасье Петровне. Крепко затворила за собой дверь.
— Здравствуй, Настасья Петровна.
— Здравствуй, Натальюшка.
— Пошептаться с тобой, Петровна, надо.
Давно в их селе Настасья Петровна, привыкла, что со всякой докукой бабы к ней, как к своей.
— Ну-ну, Наталья, давай пошепчемся.
— Вот грамоте бы обучиться как, Петровна, смерть хочется, а не знаю — можно ли?
И со страхом на Настасью Петровну во все глаза, — вдруг откажет.
А та с улыбкой такой хорошей да ясной:
— Можно, Натальюшка, отчего нельзя.
— А ну, как, думаю, стара уж я, не пойму, разум-то не молоденький.
— Поймешь, была бы охота, Давай-ка попробуем.
Целый вечер просидела Наталья. И потом каждый вечер часа по два у учительницы просиживала, а что там делала, и свои домашние не знали. Пробовали было допытываться, а Наталья все шуткой:
— Погодите. Придет срок, узнаете.
Два месяца не была Наталья на сходках, а как пришла, схватились мужики за бока:
— Хо-хо-хо. Женщина пришла!
— Дай ей протокол подписать!
Секретарь сельсовета — ничего себе парень — а тут будто белены объелся. Лезет к Наталье с бумагой:
— Подпишись!
Протолкалась Наталья вперед, взяла у секретаря протокол, обмакнула перо в чернила, нагнулась над бумагой.
— Смотри, смотри, пишет!
— Да ну?
— Право, ей-богу, пишет!
Сгрудились мужики у стола, через плечи друг другу заглядывают. На протоколе, пониже печати, прижимаясь друг к дружке, вытянулись рядком корявые твердые буквы:
— Наталья Мосева.
Ахнули мужики.
— Ай да Наталья!
— Действительно, женщина…
Холодно в школе. Дыхнешь, — пар струей. Окна снежным ковром на вершок запорошило.
Дует.
Настасья Петровна в нагольном полушубке, в валенках, большой теплой шалью закуталась. Ходит по классу ряженой медведицей, губами посинелыми книжку читает. Руки у ребятишек, как лапки гусиные. Хнычут ребятишки, жалуются.
— Холодно, Настасья Петровна.
— Вижу, что холодно, Да что ж я, ребятки, поделаю.
— Сходи к председателю. Замерзли, мол, ребятишки.
— Да уж сколько раз ходила. И председателю надоела, и заведующему наробразом надоела. Хоть сама поезжай в лес дрова рубить. Схожу еще раз.
После занятий пошла в совет.
— Товарищ председатель, я закрою школу. Нельзя заниматься, все ребятишки переболеют, кому отвечать за них — мне, ведь.
Председатель сердито швырнул лежавшую перед ним бумажку.
— Что ж я вам дрова рубить поеду? Мало у меня без вас работы!
— Знаю, что много, ну и мне никак ждать нельзя.
— А чего вам?
— Дайте наряд на подводы.
— Сто раз давал, толку-то что. Вишь, у всех ноне лошади-то скелеты.
Заметил, что Настасья Петровна затужилась, и сказал несколько мягче:
— Ладно, поговорю ужо с мужиками.
Вышла Настасья Петровна из исполкома, задумалась.
— Ну, куда теперь? Все равно ничего не выйдет. Сколько раз обещал, ему что, только бы отделаться, а у меня ребятишки мерзнут.
Вдруг вспомнила про Наталью.
— Вот куда, — обрадовалась Настасья Петровна, — коли с мужиками ничего не выходит, авось что бабы придумают.
Пошла в женотдел.
— Выручай, Наталья.
— В чем дело, Петровна?
— Хочу школу закрывать, терпенья никакого нет. В нетопленной школе занимаемся.
— В совете была?
— Везде была, все пороги обила, никакого Толку не добилась. Председатель к заведующему, заведующий к председателю. Так и хожу взад-вперед, сватаюсь. А в школе попрежнему только волков морозить.
Внимательно выслушала Наталья.
— Трудно, Петровна, с мужиками ладить, знаю сама, толку от них, как от козла молока. Ну да погоди, училище закрывать зачем, нельзя без ученья. Надо чего-нибудь придумать.
— Вот затем и пришла к тебе, может, думаю, Наталья что придумает.
Наталья задумалась.
— Вот что, Петровна, приходи-ка сегодня вечером, собранье созовем, да своим бабьим умом будем придумывать. А училище зачем закрывать?!
— Ну, спасибо тебе, Наталья, сразу легче на душе стало…
Вечером в женотделе будто ярмарка, — баб битком. Наталья за своим секретарским местом, рядом с ней Настасья Петровна. Постучала Наталья по чернильнице, подождала, пока угомонились бабы.
— Товарищи женщины! На повестке дня доклад товарища Зиминой по вопросу о школе.
— Петровна, докладывай!
Настасья Петровна встала с места и просто рассказала о своей беде. О занятиях в холодной школе, о своих напрасных хлопотах, — вот уж целый месяц как она ходит от председателя к заведующему, от заведующего к председателю, — о том, как ее кормят завтраками:
— Завтра наряд дадим.
— Завтра мужики поедут в лес.
Бабы внимательно слушали и время от времени качали головами. Когда Настасья Петровна кончила свой доклад, бабы зашумели:
— Да чего нам рассказывать. Ребятишки у всех плачут, в училище нельзя ходить.
— Знаем, все знаем.
Наталья дала бабам нашуметься и потом спросила спокойно:
— Так как же, товарищи, закрыть надо училище?
— Как закрыть? Пошто закрыть?
— Значит, топить надо?
— Конечно, топить, как еще. А закрывать зачем? Сами бельмес-бельмесом да еще ребятишек не учить. Зимой нельзя — училище не топлено, летом нельзя — работать надо, когда ж учиться?
Наталья чисто оратор городской, — ведет свою линию тонко:
— Какие предложения по докладу?
Все замолчали. Ну какие еще там предложения, топить, больше ничего, — это всем было ясно, но высказаться никто не решался, скажешь еще да не так.
— Ну, есть какие предложения по докладу? — повторила Наталья.
Встала Агафья Скворцова.
— Я с предложением. По-моему так — каждый парнишка и каждая девчонка, что в школу ходит, обязательно по полену. Нет полена, не ходи и в школу.
— А у которых у самих ни щепки нет? С теми как быть? Не у всех припасено да нарублено, — крикнула с места Катерина Кожевникова.
— Правильно, Катерина, — поддержали бабы, — лошади-то ныне одры, да и то не у каждого, а на себе много не навозишь.
— Знамо так, и то, которые беднейшие, мусором разным топят.
— Я так, бабоньки, думаю, — продолжала Катерина, ободренная поддержкой других, — собраться нам завтра с салазками да всей гурьбой по дворам. У кого что есть — давай. Дрова там, ай солома, ай кизяк.
Бабы недоверчиво закачали головами:
— Много ли насберешь так. У кого ребята не учатся, совсем ничего не дадут.
— Сколько насберем. Выйдет все, опять по дворам.
— Так и будем всю зиму по дворам шугать?
— А как еще.
Поднялась и Наталья.
— Теперь я, товарищи, хочу сказать.
— Говори, Наталья, говори. Да тише вы там!
— По-моему и так и эдак. И как Агафья говорит и как Катерина хочет. Так и попробуем. Пусть завтра Петровна скажет своим ребятишкам, штоб тащили дров, кто сколько может.
Настасья Петровна кивнула:
— Ладно, попробую.
— А мы с утра с салазками по дворам. Может, на неделю, а то и на две насберем. Но это только полдела, товарищи. Училище мы этим все равно не натопим, зима-то длинная, дров много занадобится. Я так, товарищи, думаю, что нам самим в лес ехать дрова рубить.
— О!
— Это как же!
— Да так же. Собраться всем гуртом да и поехать в лес. Неужли у всех мужики бестолковые, лошадей не дадут. Ну и пусть не дадут, на салазках перевозим. Нас ведь вон сколько, а лес-то не за горами, пяти верст не будет.
Бабы зашумели, задвигались. Предложение Натальи показалось им чересчур необычным. Ну-ка самим в лес ехать!
— Ой, бабоньки, никак и впрямь самим ехать рубить.
— Ну-к чтож, и поедем, наших лежебоков когда дождешься?
— Конечно, поедем, невелика работа — лес рубить, кабы не доводилось никогда.
— Знамо, бабоньки, доводилось.
Наталья сейчас карандаш в руки, листок бумажки перед собой.
— Ну, товарищи, кто согласен на рубку дров ехать, записывайся.
Бабы двинулись всей гурьбой, — впереди Катерина Кожевникова с Агафьей Скворцовой, за ними Марья Казачкова, Авдотья Горшкова. И пошли и пошли.
Без малого все, что были на собрании, записались…
Утром по всему селу бабы с салазками. Крик, смех.
— Ну, что, дают?
— Дают, милые, дают, которые полено, а которые и в шею.
Шутя-шутя, а два добрых воза к обеду приволокли в школу.
— Топи, Петровна.
— Вот, спасибо, милые.
— Не на чем, Петровна. А завтра в лес поедем.
На завтра чуть свет у волисполкома пять подвод. Катеринин муж подводу дал, агафьин свекор, Иван валяльщик, Пахом Перегудкин, дарьин муж.
Дарьин муж и сам с бабами поехал.
— Уж, видно, планида моя такая — с бабами возиться. Свою бабу проворонил, вот теперь другие на шею садятся.
Вечером пять подвод по селу полным-полнехоньки. Всей гурьбой — прямо к школе:
— Топи, Петровна.
Стали спать ложиться, катеринин муж на смех:
— Ну, што, Аника воин, взопрела?!
И Катерина в ответ смехом:
— Завтра опять поеду, только, вот, обед-то некому приготовить.
— С ума ты, Катерина, сошла, нынче без обеда, завтра без обеда. Ты что баба, белены объелась?
— Зачем объелась. Надо же за дровами кому ни то ехать. Что ж, закрывать по-твоему училище?
Поскреб мужик в затылке.
— Вот, каянна баба! — и сказал:
— Ну, вот что, Катерина, ты сиди дома, завтра сам поеду.
Катерина к мужу бочком:
— Давно бы так, медведь…
Агафьин свекор школьным попечителем сколько лет ходил, школьную нужду понимает. Свесил с печки кудлатую голову, кричит агафьина мужа:
— Эй, Федор!
— Чего, тять?
— Пора бы, чай, пироги затевать.
Федор не понял отцовской насмешки:
— Чай, не мое дело, агафьино.
— Агафья-то умаялась.
Догадался мужик, рассмеялся.
— А ты, тять, не смейся.
— Чего смеяться. Бабы за мужичье дело взялись, не иначе мужикам за бабье браться. Пироги-то, говорю, не пора ставить?
И стыдно Федору и смех разбирает.
— Пес-те возьми, ну и бабы. Не иначе завтра самому в лес ехать.
Утром опять по селу пять подвод, а на подводах вместе с бабами дарьин мужик, Катеринин мужик, агафьин мужик.
Через неделю дров в школе полон двор.
— Топи, Петровна, на всю зиму хватит.
Главлит 92202. Гиз 22087. Зак. 3405. Тираж 50.000 экз.
1-я Образцовая типография Госиздата. Москва, Пятницкая, 71.
Сосед.