Дмитрий Видинеев

Глава вторая

На Полину не обратил бы внимания, разве что слепой. Огненно-рыжие волосы, стрижка-каре, точёная фигурка. Когда она была юной, её мать частенько сетовала: «Ох, нелегко тебе в жизни придётся. Красота только кажется благом, а на самом деле – проклятье».

Ошибалась. В свои тридцать два Полина не могла припомнить случая, когда привлекательная яркая внешность доставляла ей хоть какие-то проблемы. Она никогда не была красивой игрушкой в чьих-то руках, и умела постоять за себя. Мало кто умел постоять за себя так, как она. В определённых кругах одно её имя вызывало мистический страх. Именно мистический, ведь она являлась ученицей ни кого-нибудь, а самих близнецов. Только ей братья Великановы доверили тайные знания.

А пройдя обучение, Полина без малейших сомнений выбрала стезю корректора. Она считала, что просто создана для такой работы. Но на выбор повлияла и личная трагедия, которая касалась её матери – когда-то один шарлатан перешёл черту, сделал непоправимое. Теперь же у Полины была возможность наказывать подобных ублюдков, а порой даже вычёркивать их из жизни. И это ей нравилось. А вот что терпеть не могла, так это исправлять ошибки всяких самоучек-девиантов.

Но сегодня Полина исправлять ничего не собиралась. Она явилась в офис так называемого потомственного колдуна Идриса Варга, чтобы наказывать. Он перешёл черту и должен за это поплатиться. Очередной мошенник. Пятьдесят шестой, кого корректор северо-западного округа Москвы Полина Круглова лишит права на развод лохов. А возможно, и жизни. Она ещё не решила.

В фойе офиса за столом сидела миловидная голубоглазая секретарша с длинными вьющимися волосами. Её губы дежурно сложились в вялую улыбку, когда подошла Полина.

– Здравствуйте. Вы по записи? Видите ли, сегодня…

– Я вам звонила, помните? У меня особое дело, – Полина чётко выделила слово «особое».

Секретарша энергично закивала.

– Да-да, конечно. Простите… Вероника Сергеевна?

– Просто Вероника.

– Вы правильно сделали, Вероника, что обратились к Идрису. Для него нет ничего невозможного. Он обязательно вам поможет.

– Я в это всем сердцем верю, – Полина с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

– Идрис ждёт вас. Он даже на ближайшие часы все встречи перенёс. Будет заниматься только вами. А шубку можете здесь повесить, – секретарша ладонью указала на вешалку. – Давайте я помогу вам.

– Благодарю.

Для Полины вся эта сценка, как и ложное имя «Вероника», были частью игры. Она могла просто заявиться к шарлатану, наказать его и уйти. Но какой в этом кайф? Скукотища, да и только. Нет, с такими как этот Идрис нужно поиграть, как кошка с мышкой, получить удовольствие от ситуации. Пускай колдунишка и секретарша думают, что заманили в паутину очередную муху. Ну а потом – сюрприз, уроды! Муха окажется клыкастым зверем. Возможность поиграть с жертвой – вот одна из причин, почему Полине нравилось быть корректором. Превращать наказание в развлечение – это её стиль.

Секретарша повесила шубу на вешалку и снова защебетала:

– Идрис уже стольким людям помог! Он и мою маму излечил. У неё была лейкемия, врачи говорили, что она протянет полгода, не больше, но Идрис её полностью излечил. И вас излечит, будьте уверены…

Полина открыла изящную хозяйственную сумку, вынула металлическую коробочку, сняла крышку. Внутри был серый порошок.

Секретарша удивлённо захлопала глазами.

– Ой! А что это у вас?

– А это, лживая сука, твоё увольнение, – Полина взяла щепотку порошка и швырнула его в лицо секретарше. – Чихай!

Секретарша покраснела, выпучила глаза и чихнула три раза подряд. Её глаза слезились, дыхание стало порывистым.

Полина закрыла коробочку и вернула её в сумку.

– Сейчас ты оденешься и свалишь отсюда, – сказала она приказным тоном. – А за то, что наврала мне про свою больную мать, ровно через полчаса возьмёшь и сломаешь себе три пальца.

– Как скажете, – послушно согласилась секретарша, и двинулась к вешалке к своему пуховику.

С этой всё. Теперь черёд Идриса. Полина щёлкнула пальцами и последовала к кабинету шарлатана. Постучала в дверь.

– Да-да, войдите, – прозвучал с той стороны зычный бас.

Она вошла.

– Здравствуйте.

– Вероника Сергеевна?

– Просто Вероника.

– Прошу вас, проходите.

Идрис стоял возле окна, скрестив руки на груди. Он даже не взглянул на гостью, когда та вошла – с задумчивым видом смотрел на падающие снежинки. Полина вздохнула: ну почему эти колдунишки, парапсихологи, экстрасенсы какие-то все одинаковые? С виду вроде бы разные, а всё равно одинаковые. Будто бы выструганы из одного и того же гнилого дерева. И все они чем-то похожи на животных. Этот вот напоминал Полине борова. Весь в чёрном, здоровенная цепь на шее, пальцы в перстнях. Ну, куда уж без цепи и перстней? Лохов и лохушек такие вещи впечатляют.

Полина уселась в кресло напротив массивного стола, положила сумку на колени, осмотрелась. Как и в его хозяине, в обстановке кабинета не было ничего оригинального: всё в тёмных тонах. Пошлая извращённая готика. Человеческий череп на тумбе, с десяток дипломов на стенах, чёрная толстая свеча в резном подсвечнике, пухлый, зловещего вида фолиант с пентаграммой на ветхой обложке. Всё как всегда. Полина удивилась бы, если бы всех этих предметов тут не оказалось. Как предсказуемо. Даже скучно. Одна отрада – игра в кошки-мышки.

– Я сразу почувствовал, – по-прежнему глядя в окно, произнёс Идрис. – Вы только подходили к моему офису, а я уже почувствовал вашу ауру. Она холодная и красная. Но ситуация небезнадёжна.

– Вы действительно мне поможете? – Полина постаралась, чтобы её голос прозвучал жалостливо.

Идрис, ни на секунду не выходя из образа мрачного колдуна, отошёл от окна, уселся в кресло за столом, сцепил пальцы на животе и посмотрел на Полину. Она усмехнулась про себя: и что же только что промелькнуло в его взгляде? Неужели похоть? Чёрт возьми, и тут ничего нового.

– Вы не должны сомневаться, – пробасил он. – У меня огромный опыт лечения рака груди.

Огромный! Не просто большой, а огромный! Полина подумала, что всех этих колдунишек объединяет ещё и отсутствие скромности и чувства меры. Врут вдохновенно, без фантазии. А этот придурок мог бы и подготовиться, придумать что-нибудь оригинальное, ведь она обещала выложить за лечение просто фантастическую сумму. Но нет, не подготовился, пел ту же песню, что и остальным лохам. Может, действительно вычеркнуть его из жизни?

– У меня несколько родственников умерло от рака, – решила подыграть ему Полина.

Она точно знала, что он сейчас скажет, и не ошиблась:

– Это родовое проклятье. Я сразу это почувствовал. И вы, Вероника, правильно поступили, отказавшись от врачебного вмешательства.

– Я не доверяю врачам. Они меня пугают.

– Врачи могут удалить опухоль, но она скоро появится снова. Врачи бессильны перед проклятьем. А я проведу магический обряд, которому обучился у магрибских колдунов. Они никому не доверяют свои тайные знания, но я смог заслужить их доверие…

Ну всё, понеслась легенда. Без неё никак. А вот про магрибских колдунов – это что-то новенькое. Полина напрягла память… А не из сказки ли «Волшебная лампа Алладина» эти самые колуны? Пожалуй, мышке самое время стать кошкой. Выслушивать эту белиберду не хотелось.

– Калганова Анна Семёновна, – как бы невзначай произнесла Полина, прервав Идриса.

Он моментально напрягся.

– Что?

– Калганова Анна. Вы ведь её знали?

– Не понимаю. Я не знаю никакой…

– Заткнись! – Полина подалась вперёд. – Ты пообещал ей, что излечишь от рака желудка. Она колебалась. Врачи предлагали сделать операцию, шанс на успешный исход был пятьдесят на пятьдесят. Но ты её отговорил. Она тебе поверила. Ты перешёл черту, урод. Дал Анне ложную надежду на жизнь. Калганова Анна Сергеевна недавно умерла, и в этом твоя вина.

– Ложь! Всё ложь! – взревел Идрис, вскочив с кресла. – Кто ты такая? Вон отсюда! Во-он! – он вскинул пухлую руку, указав на дверь.

Полина с места не сдвинулась. Она улыбалась, наслаждаясь ситуацией. Ей нравилось, когда вот такие вот упыри, сбросив маски, начинали психовать.

– Галя! – заорал Идрис.

– Твоя секретарша ушла. У неё вдруг появились неотложные дела.

Он рухнул в кресло. В его глазах светился вопрос: да кто ты такая?

Полина выложила из сумки на стол уродливую куклу, добротно сшитую из чёрных кожаных лоскутов, зажигалку и тонкую бумажную полоску, исписанную различными знаками. Идрис взглянул на эти предметы настороженно. Он силился что-то сказать, но, видимо, пока не находил слов.

– Когда ты начинал свою деятельность, тебе пришло письмо, – сказала Полина. – Обычное такое письмо, в бумажном конверте. Получал?

– Не получал я никакого письма! – выкрикнул Идрис.

Полина взяла куклу, грубо встряхнула её, ударила головой об угол стола и, с лукавой улыбкой, поднесла её к уху, словно та была телефонной трубкой. Несколько секунд сидела неподвижно, затем кивнула, отняла куклу от уха и с наигранным упрёком посмотрела на Идриса.

– А вот мой друг Паскуда сказал, что письмо ты получал. Ты вынул его из конверта, прочитал первые строки, тут же порвал и выбросил. А в письме было сказано, что ты не имеешь права давать больным людям ложную надежду на излечение.

– Не было письма! – упрямо процедил Идрис.

Полина ткнула в куклу пальцем.

– Паскуда не умеет врать! – тем же пальцем она указала на бумажную полоску с магической формулой. – Знаешь, что это такое?

– Не знаю.

– Ну, ещё бы… Ты ведь просто клоун, который о настоящем колдовстве не имеет ни малейшего понятия. Чёрт, ну и развелось же вас… Как собак не резаных.

Полина взяла зажигалку и прямо на столе подожгла бумажную полоску. Формулу объяло зелёное пламя. Это была формула средней сложности. Заклинание требовало концентрации. В сознании Полины, вспыхивая разными цветами, поочерёдно замелькали знаки, которые были на горящей полоске, кончики пальцев покалывало. Когда в голове с необыкновенной чёткостью вспыхнул и погас последний знак, Полина мысленно послала в Идриса чёрную стрелу. Заклинание готово. На всё ушли мгновения – итог многолетних тренировок и врождённого таланта. Бумажная полоска сгорела. Полина смахнула пепел на ладонь и резко сдунула его в напряжённое лицо шарлатана.

– Чихай!

Идрис побагровел, надулся как жаба и чихнул так, что аж подпрыгнул в кресле, из ноздри на чёрную бороду вылетела сопля.

– Вот теперь, говнюк, ты больше не будешь мне врать и сделаешь всё, что я захочу, – довольно заявила Полина.

Он покорно кивнул. Его лицо стало глупым, нижняя губа безвольно обвисла.

В отличие от серого порошка, который тоже был пеплом, заклинание, только что сотворённое Полиной, было намного стабильней. Свежие чары, надёжные. Таким сложно противостоять даже человеку с мощной психикой. Согласно легенде, автором заклинания «Подчинение» был живший в пятнадцатом веке китайский колдун Лин Цзин-чи. Он влюбился в девушку знатного рода, которая не ответила ему взаимностью, и несчастный чародей обратился к болотному демону за помощью. Тот обещал помочь, если Ли Цзин-чи пожертвует ему свою руку. Колдун пожертвовал, не раздумывая, и демон дал отчаявшемуся влюблённому деревянную табличку с формулой подчинения. Однако заклинание не принесло счастья колдуну, история закончилась трагично.

Подобные мифы прилагались к большинству магических формул, но Полина не строила иллюзий насчёт их правдивости. Она догадывалась, что все заклинания рождались примерно так: какой-нибудь, безусловно, не бесталанный оккультист день и ночь на протяжении многих лет корпел над формулой. Заклинание рождалось методом проб и ошибок. И ничего сказочного в этом не было.

– В кабинете есть скрытые видеокамеры? – задала Понина стандартный вопрос.

Она знала, что некоторые умники вроде Идриса записывают сеансы с клиентами. Многие клиенты рассказывают в подобных кабинетах всё, как на исповеди, раскрывают семейные и бизнес секреты. А псевдоколдуны потом могут использовать эти видеозаписи для шантажа любителей пооткровенничать.

– Нет, – ответил Идрис.

– Твоё настоящее имя.

– Матюхин Василий.

Полина рассмеялась.

– Идрис Варг… Это надо же такое выдумать, – она взяла куклу и поднесла её к лицу мошенника. – Познакомься, Паскуда, это Вася. Вася, поздоровайся с Паскудой.

– Здравствуй, Паскуда, – бесцветным голосом произнёс Матюхин.

Полина сунула куклу в сумку.

– А скажи-ка мне, Василий, у тебя здесь есть сейф?

– Так точно, – отчеканил он.

– Ты что, бывший военный?

– Прапорщик.

Хмыкнув, Полина откинулась на спинку кресла. Она снова задалась вопросом, убивать Матюхина или пощадить? Её взгляд упал на остро наточенный карандаш на столе. Она представила, как шарлатан, по её приказу, берёт этот карандаш и, корчась от боли, ужаса и собственного бессилия, медленно вгоняет его себе в ухо. Всё глубже и глубже. Лопается барабанная перепонка, грифельное остриё вонзается в мозг…

– Открывай сейф, выгребай из него всё ценное и складывай на стол, – велела она.

Матюхин вышел из-за стола, подошёл к стене, снял картину, за которой оказался небольшой сейф в нише. Через минуту на столе перед Полиной лежали стянутая резинкой пачка пятисотрублёвых купюр и пакетик с драгоценностями. Всё это добро перекочевало в хозяйственную сумку – за работу корректора Полина зарплату не получала, ну а жить-то на что-то надо. И по поводу таких вот ограблений она не испытывала ни малейших угрызений совести.

– Садись в кресло.

Матюхин повиновался. Полина видела, что он пытался бороться с заклинанием, это было заметно по глазам и лицу, глупое выражение на котором на мгновения сменялось жёстким, напряжённым. Но шансы у мошенника были нулевые.

Полина уставилась на карандаш: ну так как, убивать или нет? Настроение вроде бы было неплохое. День за окном хороший… А-а, пускай живёт!

– Сегодня у тебя счастливый день. Ты только что, – она продемонстрировала крошечный промежуток между пальцами, – во-от на столечки был близок к смерти. А ну-ка, скажи мне спасибо?

– Спасибо.

Полина вынула из кармашка сумки глянцевую карточку, небрежно швырнула её на стол.

– Сегодня же ты перечислишь все деньги до копеечки со своего счёта в банке на счёт, который записан на этой карточке. А потом продашь всю свою недвижимость, а деньги перечислишь в какой-нибудь благотворительный фонд. Если снова начнёшь разводить лохов, к тебе приду я, или другой корректор, и тогда пощады не будет. Ты теперь, Вася, на особом контроле, – она задумалась. – Я ничего не забыла?.. Ах да, наказание! Давай-ка, принимайся биться мордой об стол.

Он тяжело задышал, на лбу вздулась вена, из глотки вырвался тонкий стон… А потом Матюхин вздрогнул всем телом и, что есть силы, смачно впечатал лицо в поверхность стола. Ещё раз, и ещё. Брызнула кровь, в сломанном носу хрустели хрящи. Шарлатан, как китайский болванчик, безвольно вскидывал голову и резко опускал. Вскидывал и опускал. Лицо превратилось в кровавое месиво, в глазах лопнули сосуды.

– Хватит! – остановила его Полина. – Достаточно. Я сегодня добрая.

Матюхин обмяк, расплылся в кресле точно амёба, захрипел. Его глаза бешено вращались, с разбитых губ стекали струйки пенистой окровавленной слюны. Полина, не отрывая взгляда от проходимца, поднялась.

– Будет тебе урок. И вот ещё что… передай своей подруге… как её там… потомственная ведьма Варвара Тёмная? В общем, передай ей, чтобы тоже не зарывалась. Всё понял?

– Да-а, – выдохнул Матюхин.

Наказание свершилось. Игра закончена. Полина развернулась и пошла к выходу. Она была собой довольна, а значит, заслужила подарочек. Чем бы себя побаловать? Шопинг. Нет! Крутой шопинг! Но сначала косметический салон. Давно нужно было маникюр обновить.

В тот момент, когда Полина вышла на улицу, в двух кварталах от офиса Матюхина, секретарша Галина поймала такси.

– Вам куда? – спросил водитель.

Она назвала адрес. Он кивнул. Галина открыла дверцу и вдруг напряжённо застыла, потом с ужасом посмотрела на свою ладонь, тихонько заскулила, положила три пальца на угол дверного проёма и ударила по ним дверцей. К звукам улицы добавился истошный вопль. Водитель побледнел и выдохнул:

– Твою ж мать!

Глава третья

Мать Агаты ворчала постоянно. Ворчала, когда готовила обед, когда прибиралась, когда смотрела телевизор. Даже во сне порой издавала звук похожий на ворчание. Недовольство Зинаиды Петровны вызывало всё, на что падал её взгляд. Она бубнила, бубнила себе под нос без устали, а глаза всегда оставались бесстрастными, блёклыми, как будто у старой куклы. Да и сама она была блёклая и какая-то безжизненная.

Зинаида Петровна передвигалась по дому, шаркая тапками, сгорбившись точно старуха. В свои пятьдесят три она выглядела лет на восемьдесят.

– Все они зубки точат… соседи шушукаются и подслушивают… думают, я не знаю, что они подслушивают… меня не проведёшь… ушами прилипли к стенкам и подслушивают, подслушивают… в аду им всем гореть… будут знать, как на меня зубки точить…

Агата сидела в своей комнате за письменным столом, над которым висел плакат её любимой группы «Канцлер Ги», и рисовала в тетрадке валькирию с мечом. Она слышала монотонный голос матери, доносящийся из коридора, но старалась не обращать на него внимания. Он звучал для неё как привычный фон вроде тиканья часов или шума с улицы.

Она и на саму мать редко обращала внимание – так, бродит какая-то тень по квартире. Перестанет бродить, исчезнет и ничего не изменится. Даже, пожалуй, лучше станет. Это раньше Агата ненавидела мать, и на то были веские причины, а теперь… Простила? Если прощением можно считать отсутствие ненависти к ней, без малейшего намёка на тёплые чувства, то да, простила. Агата с матерью почти не разговаривала. Да и о чём с ней говорить? На любое слово Зинаида Петровна неизменно отвечала обвинительным ворчанием.

Агата заштриховала лезвие меча в руке валькирии. Неплохой получался рисунок. Она задумалась: чего-то явно не хватает. Глаза сделать выразительней? Пожалуй. Грифель карандаша снова коснулся бумаги.

Дверь распахнулась. Зинаида Петровна, по обыкновению растрёпанная, неопрятная, в выцветшем халате, в комнату дочери входить не стала. Стояла за порожком и бубнила, на тон повысив голос. Это был один из тех самых случаев, когда ей взбредало в голову, что ворчать интересней, когда есть слушатель.

– В подъезде опять наблевали… и лампочки выкрутили… это всё соседи… был бы Колюнечка жив, он бы всем показал, где раки зимуют… они твари все его боялись…

Что угодно, но только не про Колюню! Агата швырнула на тетрадку карандаш, вышла из-за стола, проследовала к двери и резко захлопнула её перед самым носом матери.

– Не нужно было её рожать… все говорили: не рожай… а я родила, – ещё на тон повысила голос Зинаида Петровна. До этого её ворчание было рассеянным, но теперь оно нашло цель. Мишень – дочь. – Выросла корова такая и теперь зубки точит… и не работает нигде и не учится… сидит на моей шее… всю мою пенсию прожирает гадина…

Это была старая песня. Старая и лживая. На шее матери Агата не сидела. Как только получила паспорт, пошла работать. Минувшим летом и осенью трудилась на овощной базе, умудрялась делать по две нормы в день. А в начале декабря устроилась кладовщицей на мебельную фабрику. Мать врала. Она всегда врала.

Агата вернулась к рисунку. Нервными штрихами закрасила волосы валькирии. Грифель сломался. В ход пошёл вынутый из ящика стола перочинный ножик. Агата точила карандаш с остервенением, ведь мать, которая и не думала отходить от двери, снова талдычила о Колюне:

– …Он бы сделал из этой коровы человека… его все уважали… а Агатка, дрянь такая, ненавидела моего Колюнечку… сгубила моего милёночка… она всегда на него зубки точила… уж я-то знаю… уж я-то всё помню…

Лезвие ножа, срезав крупную стружку, полоснуло по пальцу. Агата несколько секунд глядела на ранку, а потом злобно скривилась и измазала кровью меч валькирии. Вот теперь рисунок стал просто отличный!

– …уж я-то всё помню… ничего не забываю…

Агата тоже ничего не забывала. Особенно то, что касалось Колюни. Она этого урода до сих пор видела в ночных кошмарах.

Ей было тринадцать, когда мать, тогда ещё симпатичная ухоженная женщина, отыскала себе очередного любовника. «Ничего так мужик, – говорили о нём соседи. – Жаль только, что пьющий».

Агата не могла припомнить дня, когда бы он ни выпивал, но никогда не видела его сильно пьяным. У него был какой-то талант держаться на стадии «поддатый», и не срываться в крутое пике. Мать души в нём не чаяла, а Агата относилась к нему со сдержанной симпатией – ненависть и страх пришли много позже.

Ей нравилось, что весельчак и балагур Колюня – крупный, улыбчивый, с пышной шевелюрой и щедрый на мимику мужчина – постоянно дарил ей подарки: то пачку печенья, то конфеты, то пакетик с чипсами. В сравнении с прошлыми любовниками матери, этот был вполне себе ничего. Даже постоянный запах алкоголя не раздражал. А ещё он настоял, чтобы Агата называла его Колюней. Вот так вот, запросто, и к чёрту огромную разницу в возрасте.

Через месяц после знакомства с Зинаидой, он переехал в их двухкомнатную квартиру, а ещё через полгода они сыграли свадьбу. Агата хорошо помнила, как Колюня отплясывал на свадьбе – красный от алкоголя и весёлого задора, расслабленный до предела. Рубаха – парень. Сорок пять лет, а энергии как у молодого. Когда некоторые гости уже на ногах не могли стоять от выпитого, он всё ещё был бодр и полон сил, хотя залил в себя немало водки.

– Ну что, Агатка, мы теперь настоящая семья! – махнув очередную рюмку, сказал он.

– Я рада, Колюня.

На самом деле особой радости она не испытывала. Ну, женился он на матери, и что? Ничего же не изменится. В телесериалах, которые так обожала мать, частенько звучали фразы: «Мы одна семья!» или «Главное – это семья!» и действительно казалось, что семья это что-то надёжное, как крепость, которую не разрушить, то у чего есть интересное прошлое и стабильное будущее. В сериалах. Где люди постоянно обнимались и плакали от счастья. А что в жизни? Весёлый Колюня, слегка блаженная мать, которой до Агаты и раньше всегда было мало дела, и она, не слишком общительная девочка. Ненадёжная какая-то семейка, временная. Скоро начнутся проблемы, ругань. Так ведь всегда бывает. И строить иллюзии на этот счёт Агата не собиралась.

А мать была счастлива. Она всё делала, чтобы угодить Колюне. Ботинки ему чистила, готовила только то, что он любил, постоянно покупала ему всякие мелочи, вроде бритвенных принадлежностей, одеколона, красивых зажигалок. Эти мелочи она дарила ему с каким-то лукавым пафосом, который в скором времени начал Агату раздражать: «А ну-ка, Колюнечка, догадайся, что я тебе сегодня купила?» Будто бы прятала за спиной не очередной бритвенный станок или дешёвый флакон одеколона, а золотой слиток. При этом, не понимая, насколько глупо выглядит. Но Колюня ей всегда подыгрывал – делал вид, что безумно рад.

Ужинали теперь вместе, и на столе неизменно стояла бутылка водки. Мать сама наливала Колюне в рюмку, а когда он произносил очередной банальный тост, поднималась со стула и стояла с торжественным видом. А потом садилась и с умилением следила, как он закусывает. Его тарелка и наполовину не успевала опустеть, а она уже подкладывала ему ещё. На дочку даже внимания не обращала. Зато обращал Колюня – то подмигнёт, то наградит сальной улыбкой.

Утром он всегда был помятый, мрачный, сам на себя не похожий. Едва проснувшись, Колюня сразу же брёл на кухню, выпивал рюмку водки, разбивал в стакан три яйца, добавлял чёрный перец, соль и проглатывал этот коктейль с жадностью. А потом уже и обычную воду хлебал как лошадь. Похмелившись, он преображался: а вот и я, всеми любимый весельчак Колюня! К работе готов!

Работал он грузчиком на производстве по изготовлению одноразовой посуды. Постоянно таскал домой пластмассовые стаканчики, тарелки, вилки, ложки. Говорил, что в хозяйстве всё пригодится. А мать его за это не уставала нахваливать: «Как же мне с тобой повезло, Колюнечка! Настоящий хозяин!»

На самом же деле, хозяин он был никакой. По дому вообще ничего не делал. Устранить течь в кране? Отнести грязную посуду в раковину? Поменять перегоревшую лампочку? Ну нет, это всё не для него. Агата с каждым днём всё больше убеждалась: этому лентяю скорее была нужна служанка, а не жена. А мать ничего не желала замечать, ей нравилось жить в мире иллюзий.

Он по-прежнему покупал Агате конфеты, чипсы, шоколадки. А однажды подарил настоящие духи. Колюня тогда по обыкновению подмигнул и произнёс заговорщицки: «Только матери не рассказывай, хорошо? А учует запах, скажи, подружка дала подушиться. Хочу, чтобы ты хорошо пахла».

Агата была не настолько глупой и наивной, чтобы после его слов и такого подарка не насторожиться. Духи она взяла, но лишь затем, чтобы потом всучить флакон матери: «Вот, нашла в подъезде на подоконнике». Колюня при этом присутствовал, и Агата с некоторым злорадством заметила на его лице растерянность. Мать же заставила духи выбросить: «Мы не подбираем всякую гадость. Мы что, нищие, чтобы подбирать? Правда, Колюнечка?»

Он всё больше и больше раздражал Агату. Но больше всего злило то, что отчим взял привычку разгуливать по квартире в одних трусах.

«Скажи ему, пускай штаны наденет!» – не единожды говорила она матери. А та лишь отмахивалась: «Дурёха! Он же теперь папка твой. Пускай ходит, как хочет. И прекрати постоянно ныть!»

Агата всё реже выходила из своей комнаты. Школа, комната, краски, карандаши – вот и весь быт. Колюня теперь не просил у матери приготовить то-то, или сбегать в магазин и купить бутылочку пива, а требовал. Мать с радостью готовила, бегала, покупала и продолжала хвастаться соседям, какой у неё Колюнечка замечательный.

Однажды, когда мать работала в ночную смену, Колюня, как обычно, не удосужившись надеть штаны, зашёл в комнату Агаты.

– Чем занимаешься?

Глупейший вопрос, учитывая, что он прекрасно видел, что падчерица лежала на кровати и читала.

– Ничем, – буркнула Агата, напряжённо глядя на него поверх книги. Она чуяла запах алкоголя и одеколона.

Колюня, улыбаясь, подошёл к столу, на котором лежали рисунки.

– А ты настоящая художница, – похвалил он. – Ты скажи, может тебе краски новые купить?

– Не нужно.

Он повернулся на месте, осматривая комнату. Вид у него был рассеянный, но Агата подумала, что рассеянность эта – притворство. Как бы невзначай, он приспустил трусы и принялся чесать пах.

– Уйди! – задыхаясь от смущения и злости, выкрикнула Агата. – Уйди из комнаты!

– Да ты что? Ты что, доча? – с недоумением он захлопал глазами. – Я что, чем-то напугал тебя?

– Уйди!

– Да ты не бойся, я же твой папка! Я не обижу тебя!

– Пожалуйста, Колюня, уйди!

– Ладно, ладно, ухожу, – обиженно сказал он. – Не понимаю, и чего ты так испугалась?

Когда Колюня вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь, Агату затрясло. На глаза навернулись слёзы. Ей было страшно. Она слышала, как отчим громыхает на кухне посудой, слышала его обиженный голос: «А что я такого сделал? Просто зашёл. Поговорить хотел. А она испугалась чего-то…»

Матери Агата ничего не рассказала – всё равно не поверит и как обычно отмахнётся. Да и какие подобрать слова, чтобы рассказать такое? Оставалось надеяться, что Колюня сам прошлым вечером испугался её реакции. А если он всё же надумает ещё раз приспустить перед ней трусы, она будет орать во всю глотку, пока всех соседей не переполошит.

Тем же днём Агата вытащила из-под ванной деревянный ящик с различным металлическим хламом, отыскала ржавую щеколду, почистила её и прикрепила к двери. Хоть какая-то защита. Отвёртку, которой заворачивала шурупы, положила под подушку. Хоть какое-то оружие.

Вечером на большом листе ватмана Агата нарисовала Тиранозавра. Вот просто невыносимо захотелось нарисовать именно доисторического монстра, который однажды сильно впечатлил её в фильме «Парк Юрского периода». В ход пошли краски, фломастеры, чёрная тушь. Древнее чудовище вышло впечатляющим. Огромные зубы, когти, злобные глаза. Передние лапы получились больше, чем положено, но это ничего, так даже лучше. На фоне Тиранозавра Агата нарисовала горы, за острыми гребнями которых алел закат.

Рисунок Агата прикрепила кнопками к стене.

– Теперь ты мой друг, – сказала она Тиранозавру. – Будешь защищать меня?

Сказала и вздохнула с сожалением: вот до чего дошла, вслух просит защиты у нарисованного монстра. Глупо и печально.

Колюню с работы уволили. Попался на глаза начальству, когда перекидывал через забор коробку с одноразовой посудой. Не по статье уволили, пожалели. Теперь он целыми днями торчал дома. Новую работу искать не пытался. «Ничего, Колюнечка, ничего, – говорила мать. – Отдохни пока. Я неплохо зарабатываю, бедствовать не будем».

Он больше не был прежним весельчаком. Рубаха-парень – сгинул. Агата постоянно натыкалась на его голодный взгляд. Именно голодный. Он смотрел на неё как хищник на жертву. И порой даже облизывался. А ещё Агате даже в школе, на улице, в автобусе мерещился специфичный запах алкоголя. Запах, который потом всегда у неё будет ассоциироваться с Колюней.

Когда матери не было дома, и Агата выходила из комнаты в туалет или на кухню, отчим появлялся тут же.

– А может, вместе чайку попьём? – предлагал он заискивающе. – По-семейному, а? Или просто поговорим? Не хочешь? Жаль. Ты такая пухленькая. Моя сестрёнка тоже была пухленькая. Я тебе не рассказывал? Хочешь, расскажу?

Как правило, на все его слова Агата отвечала молчанием. Однажды он не сдержался, прижал её к стене и, выдыхая ей в лицо перегаром, принялся судорожно тискать её за грудь.

– Ты как моя сестрёнка! Пухленькая! Совсем как моя сестрёночка!..

Агата кричала, отпихивая его. Он попытался зажать ей рот ладонью, но она изловчилась и вцепилась в ладонь зубами.

Отчим злобно зашипел, отпрянул. Агата оцепенела от страха, крик застрял в горле. Она и представить не могла, что у человека может быть такое уродливое лицо. Словно прятавшееся внутри Колюни чудовище, проявилось, сбросило маску.

Сунув укушенную ладонь подмышку, он смерил Агату мрачным взглядом.

– И что? Я ничего плохого не сделал. Я к тебе со всей душой, а ты кусаться? Вот я матери твоей всё расскажу! Не хотел бы рассказывать, но, видимо, придётся.

Его глаза забегали, как у сумасшедшего. Он сгорбился и побрёл на кухню.

– Видимо придётся рассказать…

Агата опомнилась, бросилась к себе в комнату, закрыла дверь на щеколду. «Вот я твоей матери всё расскажу!» – звучал в голове голос Колюни. К страху добавилась жуткая обида. На глаза навернулись слёзы, но Агата поглядела на Тиранозавра и заставила себя не плакать. Почти час она стояла, прислонившись спиной к двери. Из кухни доносилось бормотание отчима: «…Я ведь к ней со всей душой… Что с ней не так, а?.. Не нужно, не нужно мне быть таким добрым… Все моей добротой пользуются и злом отвечают…»

Агата свернулась на кровати калачиком, закрыла глаза и представила, как Тиранозавр раздирает Колюню на части. Яркая картинка нарисовалась в голове, реалистичная. В воображении отчим верещал от ужаса и боли.

Время перевалило за полночь. Агата провалилась в тяжёлый сон. Проснулась в холодном поту. Снова заснула. Так и прошла ночь.

А утром, когда мать вернулась со смены, Агата вскочила с кровати, выбежала из комнаты и выпалила на одном дыхании:

– Он облапал меня! Твой Колюня меня вчера облапал! Он извращенец, я его ненавижу, ненавижу!..

– Что ты такое несёшь? – опешила мать.

– Он вчера прижал меня к стенке!.. Схватил за грудь!.. Не в первый раз!..

Лицо матери покрылось алыми пятнами. Задыхаясь от гнева, она влепила дочери пощёчину.

– Заткнись, заткнись, мелкая дрянь! – Зинаида Петровна топнула ногой. Её голос был истеричный, визгливый: – Ещё такое услышу, удавлю собственными руками! Ты всегда его ненавидела!

Прижав ладонь к пылающей щеке, Агата попятилась. Обида, которую она испытывала вчера вечером, казалось пустяком, в сравнении с той тяжёлой обидой, что чувствовала теперь. То, как поступила мать – это предательство! Такое не прощают!

В коридор вывалился похмельный отчим. Зинаида Петровна, так и не разув один сапог, бросилась к нему, обхватила, крепко прижала к себе.

– Колюнечка, что она такое говорит, а? Колюня, Колюнечка!..

– Ну-ну, – погладил он её по голове. – Не сердись на неё. К ней вчера вечером какой-то мальчик заходил и они, кажется, поругались. А потом с ней истерика случилась. Я пытался её успокоить, а она меня за руку укусила. Не ругай, Агатку. Это всё возраст переходный. Со мной тоже так было. Любовь первая и всё такое…

Агату затрясло. Она всем сердцем желала, чтобы и Колюня и мать сдохли. От переизбытка чувств даже затошнило.

– Ненавижу вас! – процедила она, после чего зашла в свою комнату и громко хлопнула дверью.

– Мелкая дрянь! – крикнула мать и зарыдала.

– Не сердись на неё, не сердись, – ласково повторял Колюня.

Агата не знала, что делать. Пойти в полицию и рассказать об отчиме извращенце? Рассказать всё? Стыдно до ужаса! Она просто сгорит от стыда, онемеет. Ей казалось, что потом об этом узнает весь город, вся страна, вся планета. Люди будут провожать её взглядами и шушукаться, а многие – насмехаться. А поверят ли ей вообще? Мать будет защищать Колюню отчаянно. А если поверят? Мать лишат родительских прав. Такое уже было в семье одной девочки из класса. Так что же делать? Что?

Терпеть. И учиться быть сильной.

С матерью она теперь не разговаривала, зато с Тиранозавром часто мысленно беседовала. Много времени проводила на улице, а дома из своей комнаты почти не выходила. У Агаты вошло в привычку перед сном рисовать в воображении сцену кровавой расправы: Тиранозавр убивал отчима, раздирал на сотню мелких кусочков, а потом пожирал его. Представляла это, и странным образом спокойно засыпала.

Когда матери не было дома, Колюня иногда подходил к комнате Агаты и подолгу стоял возле двери. В такие моменты она доставала из-под подушки отвёртку и сидела тихо-тихо, слыша его хрипловатое дыхание.

С того вечера, когда Агата укусила отчима, прошли три недели.

Мать была на смене. За окном шумел дождь. Время близилось к полуночи.

Агату разбудил грохот. Она вскрикнула, судорожно зашарила под подушкой, вынула отвёртку. Сердце колотилось, в животе пульсировал холод. Что случилось? Что?..

И тут она увидела…

Дверь была выбита. В темноте коридора стоял Колюня. В красном свете ночника его согбенная фигура выглядела более чем зловеще. Глаза поблёскивали, с подбородка свисала нить слюны.

Он стоял за порогом и молчал.

Сжимая в кулаке ручку отвёртки, Агата подумала, что нужно кричать. Во всю глотку. Но она даже вздохнуть не могла от страха. Лицо Колюни опять ей казалось мордой демона. Мордой, на которой застыла какая-то тупая осоловелая жестокость.

– Не сейчас, – произнёс отчим мертвенным голосом. – Не сегодня, пухленькая моя… Но скоро… Уже совсем скоро…

Он улыбнулся, вытер ладонью слюну с подбородка и ушёл, тихо повторяя:

– …Скоро… Уже совсем скоро…

Агата тяжело задышала. К горлу покатила тошнота, и её вырвало прямо на одеяло. Когда желудок успокоился, она уставилась на отвёртку в своей руке и подумала, что рано или поздно придётся воткнуть её в пузо Колюни. И плевать на последствия.

Ночник вдруг замигал.

На улице завыла автомобильная сигнализация.

Агате почудилось, что от рисунка с Тиранозавром отделилась и поползла по стене тень. Поползла в сторону дверного проёма. Почудилось ли?

Ночник мигал и мигал. Выла сирена. По металлическому карнизу барабанили капли дождя.

Агата вжалась в спинку кровати, судорожно подтянула к подбородку край одеяла. Ей хотелось спрятаться, раствориться.

А потом она услышала мощный звериный рёв, от которого задрожали стены. Источник звука был где-то рядом. В квартире! В лицо Агате дыхнуло тёплым, пахнущим сырым мясом, воздухом.

Рёв прекратился. Замолкла сирена. Ночник снова озарял комнату и часть коридора ровным красноватым светом.

Несколько, показавшихся ей вечностью минут, Агата напряжённо слушала, как шумит дождь за окном. Ожидала, что рёв повторится, но нет, не повторился. А был ли он вообще? Агата не могла сейчас поручиться за собственный рассудок. Но какое-то смутное чувство подсказывало ей, что в соседней комнате что-то произошло. Что-то ужасное. Ей этого хотелось. А ещё из головы не выходила тень, которая отделилась от рисунка.

Отчима не было слышно. Это странно. Обычно он покашливал, сопел, хоть как-то обнаруживал себя.

В соседней комнате что-то случилось! Эта мысль звучала в сознании всё настойчивей.

Агата откинула одеяло, встала с кровати, на цыпочках, затаив дыхание и крепко сжимая в кулаке отвёртку, подошла к дверному проёму. Заглянула в коридор. Дверь в соседнюю комнату была открыта. Что теперь?

Решаться на следующий шаг.

Идти было страшно, но неизвестность тоже пугала. И Агата решилась – всё так же на цыпочках проследовала вдоль стены коридора, осторожно заглянула в комнату.

Отчим лежал на полу в луже мочи. Его глаза буквально вылезали из орбит, рот лихорадочно открывался и закрывался, как у рыбины, лицо было пунцового цвета. Он дышал порывисто, прижимая ладонь к груди в области сердца.

Агата, осмелев, зашла в комнату, уселась на стул. Колюня таращился на неё, силясь что-то сказать, но был не в состоянии произнести ни звуки. Время шло. Агата думала о том, что в мире всё-таки существует справедливость. Колюня умирал? Она не знала это наверняка. Но «скорую» вызывать точно не собиралась. Ей нравилось, что он сейчас такой жалкий, беспомощный. Ещё и обмочился. А какой ужас в глазах! Агата решила потом нарисовать его переполненные страхом глаза.

От лица Колюни отливала кровь, дыхание становилось всё слабее. Теперь у Агаты не осталось сомнений: он умирал. Она вяло подумала, что мать расстроится, и испытала злорадство: пускай расстраивается! Пускай волосы на себе рвёт! Это расплата за предательство.

Стрелки настенных часов показывали полночь.

Колюня дёрнулся и затих. Он не дышал, лицо было бледным, зрачки застыли. Умер? Агата выждала ещё минут пятнадцать, а потом пошла к телефону, вызывать «скорую». Но, прежде чем позвонить, она заглянула к себе в комнату, чтобы сказать Тиранозавру «спасибо».

Врач, недолго думая, сделал заключение: «Алкоголь. Инфаркт, Обычное дело».

Мать на похоронах визжала и рвала на себе волосы: «Колюня! Да на кого ж ты меня оставил?! Колюня, Колюнечка! Да как же это!..»

На следующий день после похорон Агата явилась на могилу отчима, расшатала и вытащила крест, после чего посыпала могильный холм и землю вокруг солью, чтобы и травинки не проросло, не единого цветочка. Крест выбросила в овраг за кладбищем.

Скоро, прочитав книгу «Сага о викингах», Агата нарисовала на листе ватмана грозного берсеркера. Рисунок занял место на стене рядом с Тиранозавром. Теперь у неё было два собеседника, а вернее, слушателя. Хотя древний монстр и Викинг являлись всего лишь рисунками, Агата всё же училась у них бесстрашию.

Она ожесточалась.

И во многом этому способствовала мать, которая перестала следить за собой, превращаясь в стервозное ворчливое существо, постоянно поминающее Колюню.

В шестнадцать лет Агата впервые подралась с мальчишкой. На школьной перемене он обозвал её жирной коровой. Она вызвала его на поединок, и после уроков, под радостное улюлюканье одноклассников, набила ему морду. Перед тем, как нанести первый удар, Агата подумала о Викинге. А дальше почти ничего не помнила. Пришла в себя, только когда обидчик завопил во всю глотку, прося пощады.

Со временем Агата перестала верить, что в ту дождливую ночь, когда умер Колюня, произошло что-то сверхъестественное. Звериный рёв? Тень, отделившаяся от рисунка? Всё это померещилось. Чудес ведь не бывает. А Тиранозавр и Викинг хоть и славные ребята, и им можно доверить свои мысли, но они всего лишь картинки на стене. Увы.

Глава четвёртая

Мать не унималась, бубнила и бубнила про своего Колюню. Агата больше не могла её слушать – быстро собралась и покинула квартиру. Спускаясь по лестнице, ощутила вдруг жуткий дискомфорт. Сняла шапку, оглядела её критическим взглядом. И остановилась как вкопанная. Странное дело, вид этой объёмной шапки ушанки, не понятно из какого меха, заставил её подумать о человеке-цапле. С чего бы? И стыдно вдруг стало за такой несуразный головной убор. Два сезона носила это меховое недоразумение и ничего, а тут застеснялась. И причём тут Глеб? А потом свежим ветром в голову ворвалась мысль: а не порадовать ли себя обновкой? Удивительная идея. Абсолютно несвойственная девочке-танку. Раньше она всегда покупала себе вещи спонтанно, совершенно равнодушно, а сейчас от одной мысли о покупке испытывала странное возбуждение. Что-то внутри неё менялось, но она пока не могла разобраться, что именно. Это как-то было связано с Глебом, парнем, с которым вчера спорила. Вчера вечером она думала о нём. И вот сейчас вспомнила. И тут же захотелось новую шапку. А почему только шапку? Эти уродливые сапоги тоже не мешало бы заменить.

Даже настроение улучшилось.

Из квартиры на лестничную площадку вышла пожилая женщина.

– Здрасьте, – вырвалось у Агаты.

Не дожидаясь ответного приветствия, она развернулась и побежала по лестнице вверх. Домой, за деньгами.

Глава пятая

Никогда в ней ещё не кипело столько энергии. Предчувствие чего-то мощного, таинственного будоражило разум. Агате казалось, что до сегодняшнего дня она брела по бесконечному унылому коридору, открывала сотни дверей, но видела в комнатах столь же унылую обстановку. И тут, наконец-то, обнаружилась дверь, за которой находился яркий интересный мир. Это был выход. И к чёрту проклятый коридор. К чёрту ежедневные пирожные и скамейка в парке. К чёрту однообразие. К чёрту мысли о том, что она родилась не в том месте, не в то время. Перемены! Агата и не подозревала, насколько сильно жаждала перемен. Ждала, но не надеялась. Плыла по течению и не пыталась что-то изменить. А тут сфера из солёной воды – и стена вдруг какая-то рухнула. Свобода. И ведь даже мысли не было усомниться. Поверила в магию оголтело, словно только и ждала шанса, чтобы поверить. Будто бросилась в омут с головой. И меньше всего ей хотелось что-то анализировать, расставлять по полочкам, как должно быть сделал бы человек с научным складом ума. Хотелось воспринимать магию, как удивительную, но данность. Наивно, по-детски? Именно так.

В свете фонарей шагая к своему двору, Агата решила с завтрашнего дня начать тренировать память. Есть ведь специальные упражнения. Чтобы выучить все эти магические цепочки, нужна отличная память. Агате не терпелось самой сотворить какое-нибудь заклинание. Она была уверена, что справится. Не с первой попытки, конечно, но справится.

Приближаясь к своему дому Агата задумалась: а как вообще может выглядеть этот Хранитель Тайн? В голове возник образ человека в чёрном балахоне и с длинной седой бородой. Древний мудрец. Примитивный образ, без фантазии, но, возникнув, из головы он убираться не собирался. Агата усмехнулась, вспомнив слова, которые вчера произнёс Глеб: «Что для тебя магия? Волшебные палочки, посохи, пуляющие огненными шарами? Гарри Поттер на метле?» Сейчас она к этому добавила бы и старца-волшебника в чёрном балахоне. Вот что значит власть стереотипов. Образы, навязанные Голливудом и картинками из книжек. Даже не замечаешь, что чужая фантазия становится твоей. Слышишь слово «маг» и стазу же представляется Гэндальф; слышишь «инопланетянин» – в голове рисуется мелкий уродец с большой башкой и черепашьими глазами из фильма Спилберга; слышишь «чудовище»… нет, тут влияние Голливуда бессильно. Место чудовища навсегда забито Колюней.

Агата встала под фонарём возле своего подъезда. По её прикидкам Паша скоро должен был объявиться – факт проверенный временем. У неё иногда создавалось впечатление, что он только и делает, что торчит у окна в ожидании, когда она выйдет на улицу. Правда сегодня, когда Агата шла покупать шапку, он её упустил. Ну что же, бывает, не подгадал.

Во дворе с горки катались дети, возле соседнего подъезда тарахтела «газель», какая-то старушка выгуливала одетую в жёлтую «собачью» одежонку болонку. Агата взглянула на окна своей квартиры и испытала радость от того, что у неё есть повод не идти домой. Она представила, как мать сейчас пялится в телевизор и ворчит, ворчит, ворчит…

Но вот и Паша объявился – вышел из подъезда дома напротив и застыл, уставившись на девушку своей мечты. Его очки блестели в свете фонарей.

Агата усмехнулась, оценив его предсказуемость и, не мешкая, двинулась к нему через двор. Он занервничал – сунул руки в карманы пальто, тут же вытащил, снял очки и снова надел.

– Привет, Пашка, – сказала Агата, когда подошла к нему. Для пользы дела она решила быть с ним приветливой, словно со старым приятелем.

Он растерянно захлопал глазами, покосился по сторонам, будто ожидая увидеть рядом какого-то другого Пашку, к которому, вероятнее всего, и обратилась Агата. Но когда понял, что приветствие относилось именно к нему, от потрясения не нашёл ответных слов. Агата, не дожидаясь, пока он опомнится, сразу же перешла к делу:

– Нужна твоя помощь. Скажу честно, Паша, дело странное, но…

– Я согласен! – выпалил он.

Иного Агата и не ожидала. Её расчёт оказался точен. Подавшись игривому порыву, она едва не сказала ему, что суть дела в том, чтобы он поднялся на крышу и спрыгнул вниз. Но сейчас такая жестокая шутка могла бы всё испортить. Вместо этого, придав себе как можно более серьёзный вид, спросила:

– Скажи, ты веришь в магию? – и тут же поспешила добавить: – Не думай, я не разыгрываю тебя, просто сегодня кое-что случилось…

– Магию? – переспросил Павел.

Агата пыталась разглядеть в чертах его лица признаки недоверия, но не замечала их. После того, как она подошла и обратилась к нему, его смятение длилось недолго, а теперь он походил на статую. Ни в глазах, ни в лице не было никаких эмоций. Казалось, он просто ловко спрятался за маской бесстрастности, эдакая защитная реакция, выработанная, возможно, годами. И это заставило Агату подумать, что Паша-очкарик не так прост, как казалось ещё недавно.

– Учти, дело странное, – сочла нужным предупредить она, и решив о магии пока не упоминать. – Даже безумное. Но воспринимай это, как игру, так будет проще.

– Хорошо, – согласился Павел, и Агата на мгновение заметила в его глазах обожание.

– Надеюсь, ты сейчас свободен?

– Конечно.

– Это займёт часа два-три.

– Пускай.

Агате почудилось, что она разговаривает не с человеком, а с роботом. Что-то с этим парнем явно было не так. Она твёрдо решила после вызова Хранителя Тайн снова дистанцироваться от Павла. Если он на что-то надеется – пускай обломается. Ну а пока она будет разыгрывать приветливость. Агата не могла припомнить, чтобы кого-нибудь использовала в своих целях, но поймала себя на мысли, что эта роль ей не слишком нравится.

Когда шли к дому Глеба, Павел всё же не удержался от вопроса:

– А при чём тут магия?

– Боюсь, ты не поверишь, – отозвалась Агата. – Просто прими пока всё как есть, даже если это будет выглядеть, как полнейшая глупость.

Павел пожал плечами и от новых вопросов воздержался. Он был готов поддерживать любую блажь Агаты. Сейчас его переполняла эйфория. Мысли о том, что всё это розыгрыш, он отгонял старательно. Дело, связанное с магией? Да, звучит безумно, ну и пускай. Павел тоже мог бы рассказать кое о чём волшебном, например, о том, что он, дальтоник стадии «ахроматопсия», то есть видящий мир только в чёрно-белом цвете, видел Агату цветной. Она была единственным объектом, единственным человеком, который сиял разноцветными красками. Удивительно и парадоксально. И как такое объяснить? Павел прошерстил целую кучу специальной литературы и выяснил, что подобных случаев в истории медицины никогда не было. Но факт оставался фактом – девушка, вопреки всему, сияла, словно какая-то богиня. И Павла это не просто изумляло, а очаровывало, как может очаровать тайна космического масштаба. Он даже теперь испытывал радость от того, что являлся дальтоником, ведь именно благодаря недугу видел чудесное сияние Агаты. Ему хотелось служить ей, в последнее время он считал это смыслом своего существования. Да, к сожалению, до сегодняшнего вечера она его игнорировала, но Павел обиды не испытывал. Он научился быть терпеливым.

Впрочем, довольствоваться просто только наблюдением за Агатой он не собирался. Служение требовало действий, и несколько месяцев назад Павел совершил ради неё преступление, который сам расценивал как акт возмездия. Он это сделал, прежде всего, для того, чтобы самому себе доказать, что он не пустое место, а настоящий воин, способный защитить честь своей королевы.

Его задевало, что она, возможно, никогда не узнает, что он ради неё сотворил, но с этим Павел готов был мириться. Более того, считал своё деяние не только возмездием, но и чем-то вроде жертвоприношения. И то, что оно навсегда останется его личной тайной – будоражило разум.

Павел давно приметил: пьяницы вызывали у Агаты отвращение и страх. Отвращение – это он мог понять, но страх… Почему пропойцы пугали самую бесстрашную девушку на свете? Павел много над этим размышлял и пришёл к выводу, что когда-то, очевидно в детстве, какой-нибудь алкаш сделал ей что-то плохое. Итог – психологическая травма. Простой, но логичный вывод, который послужил пищей для мрачных фантазий Павла. Он представлял себе обросшего щетиной грязного типа, избивающего Агату. Представлял и изнывал от бессильной злости. Если раньше к алкоголикам он относился равнодушно, то теперь – горячо ненавидел. Они стали для него врагами и, как ни странно, этот факт доставлял ему сдобренное праведным гневом удовольствие. Наконец-то была какая-то определённость: есть королева, есть враги, а есть он, рыцарь королевы. С врагами и жить стало интересней, словно некая компьютерная игра, которые так обожал Павел, вышла на новый более увлекательный уровень.

Но нужно было действовать, ведь злость требовала выхода. В том парке, куда Агата постоянно ходила есть пирожные, по утрам и вечерам собирались алкаши. Их логово находилось возле старой трухлявой эстрады. Там они из автомобильных покрышек и досок соорудили столик и скамейки.

План у Павла возник неожиданно, будто всегда сидел в голове в потаённой комнате и только и ждал часа своего освобождения. Хороший план, мощный. Размышляя о нём, Павел чувствовал себя сильным, наделённым тайной властью. В те дни он представлял себя ассасином, которому предстоит совершить великую миссию.

Но план требовал подготовки.

Три дня Павел следил за алкашами и выяснил, что возле эстрады они начинали собираться к семи утра. Когда доставали пойло, расправлялись с ним в считанные минуты, а потом разбредались кто куда, чтобы снова собраться вечером. Когда-то Павел посмотрел фильм, в котором главный герой произнёс фразу: «Предсказуемость врага – путь, ведущий к победе». А местные пропойцы были, пожалуй, самыми предсказуемыми существами на свете. Ну что же, для первой миссии это очень даже кстати. Павел верил, что будут и другие миссии, более сложные, и он со временем обретёт что-то вроде охотничьей смекалки. А пока – низкий уровень. Это правильно, начинать нужно с малого.

Он надеялся, что когда-нибудь станет полной противоположностью своих родителей, которые были слабаками. Они вечно перед всеми извинялись, вели себя по-лакейски. Когда им хамили – опускали глаза и начинали мямлить. Люди – кролики. Отец работал бухгалтером на мебельной фабрике, мать – лаборантом в фирме по производству удобрений. По вечерам они часто жаловались друг другу на своих коллег и начальство, мол, не уважают, не ценят. Жаловались без злости, но с каким-то рабским смирением. Павел не мог припомнить, чтобы родители с кем-то спорили или просто глядели на кого-то с вызовом. Нет, для этого у них не хватало смелости.

А ведь и он сам был таким до встречи с Агатой. Но теперь определённо менялся. Она действовала на него, как целительное средство. Кролик умер, вместо него появился зверь хищный – во всяком случае, Павел неустанно внушал себе эту мысль.

В ночь перед акцией он не спал, бродил по комнате туда-сюда, не находя себе места и то и дело поглядывая на часы. Все ногти сгрыз от волнения. В пять утра поглядел в окно, за которым зачиналось осеннее утро, и решительно произнёс: «Пора!» Он взял сумку с тремя бутылками, наполненными разбавленным техническим спиртом и, снова представив себя ассасином, идущим на секретное задание, тихо покинул квартиру. Технический спирт он вчера набрал из канистры, которую отец хранил в гараже. Разбавил, разлил по водочным бутылкам – простейшее, но эффективное оружие массового поражения, самое то для секретно операции.

По пути в парк он думал, что некая сила попытается сорвать его миссию. Как? Найдёт способ. Или нет. Мысли насчёт тайной силы, которая на одной стороне с врагами – пропойцами, были мутными, но они довольно эффективно насыщали кровь адреналином. Павел и предположить не мог, что чувство опасности может быть таким возбуждающе приятным. Но главное, он сейчас ощущал себя полной противоположностью своих родителей.

Осенний парк, окутанный утренними сумерками. Логово алкашей. Павел надел кожаные перчатки, вынул из сумки бутылки и пластиковые стаканчики, и поставил их на стол.

Три бутылки с ядовитым спиртом. Глядя на них, Павел мысленно произнёс: «Они все сдохнут! Все!» и осознал, что почти счастлив. Вчера он опасался, что его в последний момент одолеют сомнения, угрызения, страх, но их не было и в помине. Никакого психологического отторжения. Полная уверенность в правильности своих действий. Павел гордился собой.

Ну а теперь оставалось дождаться врагов королевы. Он дошёл до парковой аллеи и, поёживаясь от утренней свежести, уселся на скамейку. Отсюда был виден стол с бутылками.

Время тянулось медленно. Павел то и дело поднимался, принимался расхаживать вдоль скамьи. Он понимал, что испытывать волнение в такой ситуации нормально для обычного человека, но непозволительно для ассасина, а потому дал себе зарок научиться выжидать, терпеть, чтобы на следующей миссии быть более хладнокровным. Многому ещё предстояло научиться. Служить королеве – дело непростое.

Но вот показались и они. Два мужика и одна тётка. Согбенные фигуры, опухшие лица. Алкаши шли так, словно их сил только и хватало на то, чтобы ноги переставлять. Они доковыляли до стола и вид трёх бутылок с пойлом вдохнул в них жизнь. Пропойцы загомонили, заулыбались.

Павел поднялся со скамьи, вынул из кармана и включил телефон, а затем, тяжело дыша от переизбытка эмоций, приблизился к логову врагов и встал за стволом тополя. То, что они его заметят, он не опасался – им сейчас было не до взглядов по сторонам, всё их внимание приковал халявный алкоголь.

Один из мужчин судорожно открутил крышку, разлил пойло по стаканчикам. Выпили дружно, с жадностью, после чего блаженно заулыбались, будто неожиданно обрели счастье. Женщина тут же разлила ещё по одной.

Снимая эту попойку на телефон, Павел чётко осознал, что точка невозврата пройдена. Странное ощущение, словно в одночасье стал взрослей, матёрей. Это был жестокий, но, тем не менее, исключительный жизненный опыт. Он чувствовал полную власть над этими тремя бедолагами. Кто они для него? Всего лишь ничтожные юниты, которым он вынес смертный приговор. Безымянные, бездушные, убогие юниты. В компьютерных играх он таких уничтожил миллионы. Испытывать к ним жалость? Да никогда! Ассасины не знают жалости!

А вот и ещё один утренний пропойца. Издалека увидев, что его товарищи вовсю бухают, он примчался к столу чуть ли не вприпрыжку. Вторую бутылку осушили столь же быстро, как и первую. Один из участников пьянки, основательно захмелев, принялся что-то оживлённо, но неразборчиво рассказывать. Остальные, слушая его, громко смеялись. Они, словно бы явились в своё логово абсолютно больными людьми, но теперь вдруг излечились, преобразились. Продолжая снимать всё на телефон, Павел даже усомнился в летальных свойствах содержимого бутылок. Ему пришло в голову, что годы беспробудных пьянок сделали этих людей невосприимчивыми к ядам. Возможно ли такое? Неужели миссия сорвалась?

Но его опасения оказались напрасными, момент истины всё же наступил: один из алкашей упёрся руками в стол, что-то забормотал и завалился на землю. Двое собутыльников попытались его поднять, но и у них подкосились ноги. Они беспомощно ворочались среди палой листвы, а женщина, которая к удивлению Павла оказалась более стойкой, некоторое время глядела на них равнодушно, затем громко выругалась, налила себе ещё пойла и залпом осушила стаканчик.

Павел был в восторге. Он наслаждался остротой момента так же, как эти алкаши до этого наслаждались халявной выпивкой. Его даже затрясло от возбуждения, лицо раскраснелось. Он не замечал ничего вокруг, весь мир для него сузился до небольшого участка парка, на котором ворочались в листве отравленные враги. Они подыхали, и это сделал он! Он! Человек, на деле доказавший, что отличается от кроликов-родителей.

Женщина попыталась сесть на скамейку, но соскользнула и рухнула на землю. Вязаная шапка слетела с её головы, обнажив сальные с проседью волосы. Один из алкашей дёрнулся и изрыгнул из себя сгусток желчи на собственную куртку. Затем дёрнулся ещё раз, издал тихий стон и затих. Женщина приподнялась на локтях, заторможено повернула голову вправо, влево, и вдруг её взгляд словно какая-то сила притянула к стоявшему за тополем Павлу. Губы алкоголички шевелились, по подбородку стекала пенистая слюна.

Павел оцепенел, затаив дыхание. Ему почудилось, что на него сейчас глядит сама смерть. Эти глаза… они были жуткими. Мутная пелена в них растворилась, уступив место космической тьме. Внутренний голос жалобно пропищал, что такого не может быть, это просто воображение разыгралось. Воображение? Павел сомневался. И почему он не мог оторвать взгляд от этих глаз? Почему не мог отвернуться? Его бросило в жар, в висках заломило, разумом овладела паника.

Губы пожилой алкоголички скривились, образовав жуткую улыбку, в чертах лица появилось что-то звериное, дикое. Женщина напряглась, тяжело задышала и выкрикнула хриплый нервным голосом:

– Стая ждёт тебя, мешок с костями! Ты наш!

Некоторое время она глядела на Павла исподлобья, а потом распласталась на земле, вытянув в разные стороны руки, и больше не шевелилась.

Откуда-то донёсся собачий вой. Павел встрепенулся и едва не обмочился. Он сглотнул скопившуюся во рту слюну, рассеянно поглядел на телефон, и только сейчас сообразил, что всё это время не прекращал снимать. Его мутило, в животе образовалась тяжесть, а мир вокруг стал каким-то смазанным в своих серых тонах. Сейчас парк казался Павлу невероятно мрачным, словно это и не городской парк вовсе, а территория мира мёртвых.

Он вытер со лба испарину и поковылял прочь от логова алкашей. На быстрый шаг не было сил, глаза страшной женщины словно вытянули всю энергию. Добравшись до аллеи, Павел заметил неподалёку пожилого мужчину и крупную дворнягу. Собака, вскидывая голову, тоскливо выла, а мужчина глядел на неё с удивлением, будто впервые слышал вой своего питомца.

Следуя к своему дому, Павел мысленно твердил, что предсмертная трансформация женщины ему померещилась. И её странные слова: «Стая ждёт тебя…» тоже были злой шуткой разума.

Весь день он думал о том, что не мешало бы посмотреть запись на телефоне. Но не решался. А вечером, после мучительной внутренней борьбы, взял да удалил видеосвидетельство своего преступления. И сразу стало легче. Он в тысячный раз сказал себе, что сверхъестественный эпизод в парке – плод воображения, и теперь это внушение прозвучало в голове более уверенно. Если Агате понадобились месяцы, чтобы убедить себя, что в смерти Колюни нет ничего мистического, то Павлу хватило десяток часов. Его настроение значительно улучшилось, даже аппетит пробудился.

После ужина, окончательно избавившись от тяжёлых мыслей, Павел с упоением принялся размышлять о том, как успешно справился с первой миссией. Настоящий ассасин. И никто его не вычислит. Никогда! Именно эта уверенность в собственной безнаказанности доставляла особое удовольствие.

На следующий день в «Местных новостях» объявили, что суррогатной водкой насмерть отравились четыре человека. Власти прикрыли подпольный цех, в котором разливали нелегальный алкоголь, продукцию и технологическое оборудование арестовали, началось административное расследование.

Павел ликовал, когда узнал об этом. Теперь он имел полное право называть себя борцом за справедливость. Защищать королеву и при этом оказывать миру услугу? О да, ему это очень, очень было по душе.

Вот только по ночам Павлу теперь иногда снился один и тот же кошмар, в котором грязная алкоголичка с чёрными дырами вместо глаз снова и снова повторяла хриплым пропитым голосом: «Стая ждёт тебя, мешок с костями! Ты наш!»

Глава шестая

Глеб поджидал их возле подъезда. Он протянул Павлу руку и представился. Павел пожал её и осознал, что этот долговязый тип ему очень не нравится, в голову сразу же ворвался поток уничижительных эпитетов: «Враг! Мразь! Хитрожопый тощий ублюдок!..» Глеб же, совершенно беззлобно, мысленно назвал Павла «мелким очкариком», а вслух радушно произнёс: «Рад знакомству».

– У тебя всё готово? – поинтересовалась Агата.

Глеб кивнул, и они направились к остановке. В Павле наконец пробудилось запоздалое любопытство по поводу предстоящего дела, но от вопросов он решил воздержаться. Он гордился, что за последние месяцы научился сдержанности. Для него одно сейчас было важно: королева рядом. Идёт с ним бок о бок. И исходящее от неё разноцветное свечение сегодня было особенно чётким. А с долговязым Павел решил потом разобраться. Как? Он пока не знал, но не сомневался, что ближайшие дни посвятит построению плана по его ликвидации. Никто не должен стоять между рыцарем и королевой! И уж тем более, не этот несуразный выскочка. Новая акция? Давно пора. Служение королеве требовало постоянных действий, иначе утрачивалось самоуважение, и накрывала сонная апатия, а после уничтожения тех алкашей уже прошло несколько месяцев. Пора, пора просыпаться!

На остановке какой-то парень взглянул на Агату, Павла и Глеба, и ухмыльнулся, видимо расценив эту троицу как образец нелепости.

– Ну и что тебя так развеселило, мудак? – злобно спросила Агата, подступив к нему вплотную.

Он стушевался и поднял руки в примирительном жесте. Весь его вид говорил: мне проблемы не нужны.

Павел смотрел на Агату с восхищением, а Глеб, когда понял, что конфликт улажен, промолвил с лёгкой иронией:

– Жёстко ты с ним.

– Ну а чего он? – буркнула в ответ Агата.

– А мы ведь втроём действительно забавно выглядим.

– Знаю, – она покосилась на стоявшего чуть в стороне низенького щуплого Павла, потом демонстративно смерила взглядом высокого Глеба и впервые за многие месяцы от души засмеялась. Смех перешёл в неудержимый хохот, который поддержал Глеб. А Павел поглядывал на них сурово, ему не нравилось это весёлое единодушие. Он ревновал. Умеренная злость на долговязого сменилась ненавистью.

Подъехал автобус. Агата, Глеб и Павел забрались в салон и через двадцать минут вышли на остановке за пределами города.

С другой стороны шоссе, вдалеке за заснеженным полем, перемигивались огни деревни. Глеб, поёжившись, кивнул на чёрную стену хвойного леса за остановкой.

– Нам туда.

Он вытащил из спортивной сумки электрический фонарик, включил его, направил луч на уходящую в лес дорогу и посмотрел на своих спутников.

– Минут через тридцать будем на месте.

– Ну и чего мы ждём? – хмыкнула Агата. – Потопали.

Она поправила свою новую шапку, к которой ещё не привыкла, и двинулась к лесу. Глеб и Павел, не медля, зашагали следом.

Снег скрипел под ногами, зимний лес был безмятежен и мрачен. Глядя на дорогу перед собой, Агата думала о своём будущем. Она твёрдо решила всё в своей жизни изменить, и её удивляло, почему эта идея не пришла в голову раньше. Неужели, чтобы вырваться из замкнутого круга серого однообразия, нужно было всего лишь увидеть парящий в воздухе водяной шар? Сегодняшняя Агата плохо понимала и не слишком уважала себя вчерашнюю, ту, что окутала себя коконом безразличия. Она не могла припомнить, чтобы за последние годы в её жизни происходило что-то значимое. Ни большого горя, ни особой радости. Когда с утра просыпалась, с полным равнодушием сознавала, что этот день ничем не будет отличаться от сотен других. Какое-то жалкое существование, когда не хочется ничему учиться, потому что не видишь в этом смысла, ведь жизнь от этого не станет ярче. Прошлое, настоящее будущее – как одна ровная серая полоса, и даже не идёшь, а ковыляешь по этой полосе, успокаивая себя тем, что ты один из миллионов таких же ковыляющих, что всё это естественно и нормально. А яркая жизнь в телевизоре и на страницах книг кажется какой-то ложью, радостным спектаклем, что разыгрывается в иной вселенной. Балы в шикарных дворцах, огромный лайнер, плывущий в сторону заката по прекрасному океану, безумные карнавалы с танцами и фейерверками, голубые лагуны с пальмами – всё это лишь картинки на экране. Читала книги, смотрела фильмы, рисовала, но это было ничем иным, как неосознанное заполнение пустоты. И нет, поняла она вдруг, внутренний бунт начался, пожалуй, не с водного шара. Он зародился в ту секунду, когда она решила отвести пострадавшего в драке Глеба домой. Именно тогда упала первая костяшка домино, и теперь невыносимо хотелось, чтобы следующие костяшки падали и падали. Чтобы постоянно происходило что-то неожиданное. Такое, как это путешествие по лесной дороге в компании людей, которых она не слишком-то и знала. И не важно, получится ли вызвать этого Хранителя Тайн или нет, главное – костяшки продолжали падать.

Агата взглянула на Павла. Само его присутствие здесь тоже было событием, которое вчерашняя Агата даже допустить не могла. Кто он? Тихий ботаник? Судя по виду, Паша-очкарик и мухи не обидит, но… Агате было не по себе от его покорности, и её настораживало, что он до сих пор не поинтересовался, куда они следуют. Это ведь не нормально. Нет, с ним явно что-то не так.

Фонарик в руке Глеба высветил с правой стороны дороги останки ограды – ржавые столбы, рваные клочья сетки рабицы. А дальше, за еловым сухостоем, темнел силуэт здания.

Когда приблизились к бывшему туберкулёзному диспансеру, Агата вспомнила слова Глеба про то, что это плохое место. Её восторженного приключенческого настроя поубавилось. Уж больно жутко выглядело здание, в котором когда-то в страшных мучениях погибло множество людей. Как гигантский, потрёпанный временем склеп. А эти окна… словно чёрные раззявленные рты, готовые поглотить всех и вся. Ох уж это богатое воображение – дар и проклятие в одном флаконе. Взгляд Агаты скользил по растрескавшимся стенам из жёлтого кирпича, по покорёженным водосточным трубам. Всеми силами стараясь подавить страх, она твердила себе, что это всего лишь пустое полуразрушенное здание. Таких тысячи в России, и тут нечего бояться.

– Жутковато здесь, правда? – тихо, словно опасаясь потревожить дремлющие в здании тёмные силы, промолвил Глеб.

Агата представила себе, как много лет назад пациенты этого заведения с тоской смотрели на то, как умирает осень за окнами. Отчего-то больницы у неё всегда ассоциировались с дождливой осенью, с увяданием. Она не стала строить из себя бесстрашную пофигистку:

– Мрачное местечко. У меня мурашки по коже.

Они одновременно посмотрели на Павла, ожидая, что и он поделится своим мнением. Но услышали лишь мертвенную тишину леса.

– Ты хоть в курсе, зачем мы здесь? – спросил Глеб.

У него возникло подозрение, что у этого мелкого очкарика не всё в порядке с головой. Какой-то он отстранённый, не живой. Будто манекен ходячий. Из какой пыльной витрины его вытащила Агата?

Павел ответил на вопрос пожатием плеч.

– Ты ему не рассказала? – Глеб перевёл взгляд на Агату.

– И что, по-твоему, я должна была ему рассказать? – нервно усмехнулась она. – Ты сам-то понимаешь, как всё это безумно со стороны выглядит? Да и плевать теперь, если честно. Главное, мы все втроём здесь.

Глеб задумчиво почесал щетинистую щёку, и всё же счёл правильным дать Павлу хоть какое-то объяснение, чтобы потом избежать его возможной неадекватной реакции на магическое заклинание:

– Мы собираемся провести спиритический сеанс. Ты в курсе, что это такое? – он решил слукавить. Спиритический сеанс – тема понятная, не единожды обыгранная в фильмах. Ну, в самом деле, не рассказывать же сейчас этому странному парню про магические цепочки и вызов Хранителя Тайн? Агата права, без доказательств это будет выглядеть абсурдно.

– В курсе, – ответил Павел.

– Веришь в такие вещи?

И снова пожатие плечами. Впрочем, такой ответ Глеба удовлетворил. Он решил, что очкарик решил присоединиться просто-напросто от скуки. Любопытно конечно, что его связывает с Агатой, но это Глеб решил выяснить позже. Возможно, завтра. А может, скоро вообще будет не до праздного любопытства, если визит в это ветхое здание окажется не напрасным.

– Заканчивай с вопросами, – нетерпеливо посоветовала Агата.

Её щёки пощипывало от лёгкого морозца. Она вспомнила про тот замечательный чай, которым сегодня её угощал Глеб, и подумала, что сейчас не отказалась бы от чашки горячего напитка.

Глеб направил луч фонарика на дверной проём, рядом с которым на стене, очевидно головёшкой от костра, кто-то накарябал здоровенную корявую свастику и написал чуть выше: «Смерть черножопым!»

– Очаровательно, – хмыкнул Глеб.

Удивив его и Агату, Павел целеустремлённо поднялся по ступеням, которые время почти превратило в груду бетонных обломков, и зашёл в здание. Оглянулся, скользнул взглядом по Агате и уставился на Глеба, мол, чего медлишь, боишься? Стёкла его очков отражали свет фонаря, а потому они выглядели как нечто призрачное и инородное на фоне лица Павла.

Глеб резко выдохнул и тоже зашёл в здание, а за ним последовала и Агата.

Под ногами хрустело кирпичное крошево, в воздухе витал кисловатый запах былого пожара. Стены были покрыты копотью и изрисованы корявыми черепами, фаллосами, нацистскими символами. Агата представила себе свору малолетних говнюков, которые, вооружившись кусками мела, рисовали на стенах всю эту мерзость. И ведь не лень им было. Что ими двигало? Какой смысл в этой «наскальной» живописи? Взять хотя бы вон тот «шедевр», в котором с трудом угадывалась голая женщина. Кто-то ведь счёл для себя важным, чтобы потратить время и намалевать это в углу стены. А может, так этот человек подсознательно хотел оставить хоть какой-то след в своей никчёмной жизни?

Глеб направил фонарь на стену слева. Там были изображены перевёрнутый крест и голова дьявола с большими рогами и комично высунутым раздвоенным языком. А между рогами проскакивала молния, в которой угадывались три стилизованные шестёрки. Как художница Агата оценила эти рисунки как вполне себе достойные. Тут явно постарался человек не бесталанный. С содроганием разглядывая голову дьявола, она подумала, что все эти художники забредали сюда не случайно. Их приводила какая-то злая сила, чтобы они сделали из этого здания тёмный нечестивый храм. Пошлые рисунки, сатанинские лики – явная пародия на светлые фрески церквей. Сейчас эта мысль не казалась Агате такой уж абсурдной.

– Чувствуете, какая тут энергетика? – прошептал Глеб.

Агате даже не пришлось прислушиваться к своим ощущениям:

– Будто что-то давит на мозги, – заметила она с дрожью в голосе.

– Вот-вот. Я же говорил – плохое место. То, что нужно.

Павел мысленно передразнил его: «То, что нужно!» У него сложилось устойчивое мнение, что этот тощий урод затеял какую-то глупую игру, в которую хитростью втянул Агату. Спиритический сеанс? Чушь собачья! Ну ничего, королева скоро поймёт, что связалась с убогим дурнем.

Сам Павел никакой особенной энергетики не ощущал. Ему было здесь вполне комфортно. Темнота? Мрачная обстановка? Этого мало, чтобы смутить ассасина. Но всё же было кое-что, что его слегка озадачивало: как только Агата вошла в здание, её разноцветное сияние померкло. Не полностью – остались красные тона. Повод для опасения? Пожалуй, нет. Павел и раньше наблюдал, что сияние королевы то угасало, то разгоралось. Правда, не так резко как сейчас. Опасаться нечего. Но это точно повод поставить тощему ублюдку ещё один длиннющий минус.

Глеб взглянул на ведущую на второй этаж, в кромешный мрак, лестницу.

– Тут будем или поднимемся?

– Тут, – поспешно отозвалась Агата. Ей не хотелось бродить по ветхому зданию в поисках более подходящего места для вызова. Мало ли что на голову рухнет, и её новая жизнь закончится, так и начавшись. Да и чем тут плохо? – Давай начнём уже.

Глеб вытащил из сумки три свечи, зажёг их и установил на полу между обломками кирпичей. Лёгкий сквозняк теребил пламя, по стенам, внося в мрачную обстановку долю сюрреализма, заплясали беспокойные тени. Всё вокруг словно ожило, и жизнь эта была холодная, зловещая. Всего лишь три трепещущих огонька – и такое преображение. Агате показалось, что даже изображения дьявола и перевёрнутого креста стали какими-то объёмными. Игра тени и света. Или битва?

Агате вспомнилось, как в ту ночь, когда скончался Колюня, в комнате нервно мигал ночник, а за окном вспыхивали молнии. Почему сейчас это возродилось в памяти? Не вовремя, и без того не по себе. Даже возник робкий вопрос: а не стоило ли более тщательно всё обдумать по поводу вызова Хранителя Тайн? Ох уж эта импульсивность. Глядя на приготовления Глеба, Агата ощущала себя сейчас той самой девочкой, которая с содроганием ожидала, что в её комнату вот-вот зайдёт монстр по имени Колюня. Да уж, переоценила свою храбрость. Неужели действительно до такой степени давит на мозги потусторонняя энергетика здания? Если бы Глеб сейчас предложил всё отменить и уйти… Агата не была уверена, что в этом случае в ней пробудился бы бунтарский дух девочки-танка, чтобы отклонить его предложение.

Но Глеб и не думал отступать. С сосредоточенным видом он установил на полу пиалу, вынул из сумки синюю папку, в которой оказался лист бумаги, исписанный магическими цепочками.

– Нужна наша кровь, – его голос прозвучал несколько трагично, словно речь шла о расставании с чем-то бесценным.

– И сколько же её нужно? – поинтересовалась Агата. Слово «кровь» в этом мрачном месте казалось ей особенно фатальным, как слово «смерть».

– В инструкции сказано «не много». Ну, в самом деле, это же не обряд кровавого жертвоприношения? – Глеб выдавил улыбку, которая удержалась на его лице всего секунду. Он отцепил прикреплённую к краешку папки булавку и продемонстрировал её Агате. – Думаю, пары капель хватит.

Павел, решив показать королеве свою решительность, незамедлительно протянул Глебу руку с раскрытой ладонью, мол, давай, коли!

– Крови не боишься? – не удержался от лёгкой издёвки Глеб.

Ответ был по-детски пафосным:

– Я ничего не боюсь.

Глеб передал папку Агате, продезинфицировал булавку в пламени свечи, дождался, когда металл остынет, а потом, заметно нервничая, вонзил остриё в указательный палец Павла. Когда показалась кровь, произнёс приказным тоном:

– Размажь кровь по бумаге!

Приказ был тут же выполнен – Павел с показной решительностью приложил палец к бумаге с письменами и оставил размашистый кровавый мазок. А потом взглянул в лицо Агаты, надеясь увидеть хотя бы тень одобрения, но, увы, королева не одарила его даже ответным взглядом.

Глеб снова продезинфицировал булавку над огнём. Лёгкий укол – и Агата размазала кровь по бумаге, закрасив несколько магических символов. А потом настал черёд и Глеба – он оставил свой отпечаток внизу листа.

Где-то наверху, среди подгнивших балок, тихо и тоскливо завыл ветер. Хаотично затрепыхалось пламя свечей. В оконных проёмах, на фоне лесной темени, замелькали снежинки.

Агата выдохнула облачко пара и поёжилась. Ей показалось или действительно стало холоднее? Нет, пожалуй, это от волнения мерещится. Страх умеет всё делать темнее и холоднее, чем есть на самом деле. Страх изощрённый иллюзионист.

Вынув из папки листок и пытаясь сосредоточиться, Глеб закрыл глаза. Он сделал дыхательное упражнение, медленно втягивая морозный воздух через ноздри и резко, будто выплёвывая, выдыхая его через рот.

– Всё, я готов, – наконец объявил он. – А теперь слушайте меня внимательно. Когда я подожгу листок, мы сразу же возьмёмся за руки. Сразу же, слышите? Нельзя терять ни секунды! Наша энергетика должна быть объединена в одно целое. И главное, – он теперь обращался только к Павлу, как к менее надёжному члену команды, – ни в коем случае не отвлекайте меня. Стойте тихо, это важно!

– Стоять тихо, – повторила Агата.

Глеб хмыкнул.

– Ну… на всякий случай старайтесь думать о том, чтобы у нас всё получилось. Мысль, знаете ли, материальна.

Агата заметила, насколько он напряжён, даже жила на его лбу вздулась. Словно готовился тяжеленную штангу поднимать, а не перебирать в уме магические цепочки.

– Мы всё поняли, – сказала она за себя и за Павла. И добавила: – Желаю удачи. Не облажайся.

Глеб кивнул, дал себе ещё несколько секунд на моральную подготовку, а затем, с азартом сказав: «Поехали!», поджёг от свечи бумажный лист и положил его в пиалу. Тут же вытянул руки. Пальцы всех троих переплелись. Глеб зажмурился, поджал губы, и Агата поняла, что в его голове началась невероятно сложная умственная деятельность.

Она тоже прикрыла глаза и призвала на помощь своё богатое воображение. Ей представилось, что посреди этого помещения образуется искрящийся голубоватый туман. Но вот туман рассеивается и перед взором предстаёт… седобородый старец в чёрном балахоне. Ну а кто же ещё? Конечно старец. Хранитель Тайн держит в жилистой руке резной посох, увенчанный большим красным кристаллом. И Хранитель обязательно должен сказать приветственные слова. Но какие? Ага! «Я долго ждал, когда кто-нибудь призовёт меня! И вот я здесь. Вы хотите знаний? Ну что же, я обучу вас всему, что знаю сам!»

Агате нравилась нарисованная воображением картина. Слишком фэнтезийная, конечно, но, что важно – не жуткая.

А Павел, наплевав на пожелание Глеба думать об успехе предприятия, с удовольствием рисовал в воображении картину кровавую: тощий корчился в агонии с перерезанным горлом. Корчился, корчился, корчился! А кровь хлестала фонтаном из разорванной артерии. Вот какая должна быть месть ассасина!

Тихо потрескивая, в пиале догорала бумага. Глеб открыл глаза и громко чихнул. Тут же одновременно чихнули и Агата с Павлом.

Некоторое время все стояли молча и глядели, как сквозняк выдувает из пиалы тёмные чешуйки пепла. Наконец они расцепили руки. Глеб повернулся на месте, словно надеясь обнаружить в помещении хотя бы малейшие последствия заклинания.

Павел, сунув руки в карманы пальто, поддел мысом ботинка обломок кирпича. Вид у него был скучающий.

Агата же пыталась разобраться в своих ощущениях: разочарование? Облегчение? Странно, но, пожалуй, оба этих противоречивых чувства присутствовали. Образ седобородого старика в балахоне померк и Агате сейчас этот образ казался невероятно глупым. Да и сама вера в пресловутого Хранителя Тайн почти сошла на нет. И что теперь? А теперь домой, к Тиранозавру, Викингу и горячему чаю. Завтра будет новый день и новые…

Мысль резко оборвалась. В височной области и затылке вспыхнула боль. Агата, вскрикнув, схватилась за голову, перед глазами встала красная пелена. Мощная пульсация, казалось, овладела каждой клеткой тела. Агата пошатнулась, а потом ноги подкосились, словно лишившись вдруг костей, и она рухнула на пол. В панике попыталась позвать на помощь, но все звуки застряли в горле. Сквозь красную хмарь она увидела, что Глеб и Павел тоже корчились на полу от боли. Какого чёрта творится?!

Сверху донёсся ужасающий скрежет, словно сама плоть пространства трещала по швам. Всё вокруг завибрировало, в воздухе стремительно заструились полупрозрачные туманные потоки.

Превозмогая боль, Агата предприняла попытку подняться, но ноги не слушались, а всё тело словно бы лишилось связи с мозгом. Агате оставалось лишь с внутренним криком отчаяния наблюдать, как ворочаются среди мусора и кирпичного крошева её спутники.

Огни на свечах вздулись, оторвались от фитилей и воспарили над полом. Это были теперь огненные пульсирующие сферы, из которых нервно вырывались щупальца-протуберанцы. Скрежет не прекращался. К этому звуку добавился треск и грохот снаружи здания. Бутылочные и оконные осколки, обломки кирпичей, куски ржавых труб, гнилые доски задрожали и медленно, презрев законы гравитации, поднялись в воздух. Всё это зависло в беспокойном пространстве, отражая свет огненных сфер.

Агата, теряя связь с реальностью и лихорадочно думая, что сошла с ума, тоже воспарила над полом. Она старалась противиться неведомой силе, которая стискивала её тело невидимыми лапами, но ничего не выходило. Сквозь сгущающуюся красную пелену она видела Глеба. Тот плавал в воздухе, как космонавт в невесомости, а рядом с его головой зависали пиала и мятая пластиковая бутылка.

Неожиданно стемнело.

Агата словно бы попала в иную реальность, где царствовал мрак. Она сразу же почувствовала себя узницей этой темноты. Накатила глубокая иссушающая тоска и в голове, как опухоль, созрела мысль: вот он, конец!

Мрак сеял печаль. Нет, он и был печалью. И болью. И страхом. Место, где незримо витало что-то невероятно злое. Агата ощущала это физически, каждой молекулой своего тела, будто она была одним сплошным обнажённым нервом, а пропитавшее мрак зло – огнём. А ещё этот скрежет… он не прекращался. К этому звуку добавились стоны, крики, какое-то верещание.

А Агате хотелось выть. А может, и выла? Никакой уверенности. Она даже не была уверена, что прошлое – детство, юность, Колюня, Глеб – не являлись всего лишь сном. А теперь вдруг пробудилась, и вот она истинная реальность – мрак! Тяжёлые, будто ртутные капли мысли вползали в голову, вытесняя здравый смысл, убивая в зародыше вопросы, подменяя собой остатки чего-то светлого – то, что тихо, точно со дна глубокого колодца, ещё пыталось призывать сражаться, бунтовать.

Но что это?

Во мраке что-то проявлялось. Силуэты. Десять… двенадцать… тринадцать силуэтов. Изначально мутные, смазанные, они стремительно обретали чёткость и будто бы раздвигали собой стискивающую их тьму. Люди? Фигуры шевелились, и каждое движение было каким-то ломаным, натужным. Так могли бы двигаться куклы, ржавый механизм которых то и дело даёт сбой.

Агата теперь чётко видела, что это люди. Тринадцать обнажённых мужчин разного возраста. Их тела были изуродованы: кожа в некоторых местах свисала лоскутами, обнажая кровоточащее мясо; из множества пульсирующих язв сочился гной; кое-где в глубоких рваных ранах виднелись кости. Лица искажало то, что, казалось бы, не должно сочетаться: мука и злоба. Из раззявленных, беспрерывно нервно кривящихся ртов вырывались красноватые облачка пара. В тёмных провалах глазниц блестела какая-то слизистая белёсая субстанция. Из лысых голов, как провода, тянулось множество серебристых нитей, концы которых терялись во тьме.

От этого зрелища в рассудке Агаты что-то заклинило, и она принялась помимо воли мысленно твердить: «Я их вижу, я смотрю на них! Я их вижу, я смотрю на них!..» Будто пластинку заело. А где-то на задворках сознания внутренний голос о чём-то умолял, рыдал.

Во тьме начал проявляться ещё один силуэт – крупный, метра три в высоту. Это было человекоподобное существо, облачённое во что-то чёрное, лоснящееся, бесформенное. Одеяние пронизывали кислотно жёлтые угловатые прожилки. Тёмная голова чудовища дёргалась и вибрировала, словно бы существуя сама по себе, отдельно от неподвижного как скала мощного тела. В некоторых областях головы вибрация на мгновения прекращалась, и тогда Агата видела звериные пасти, нечеловеческие глаза с жёлтыми узкими зрачками. И пасти и глаза будто бы выдавливались из тёмной слизистой плоти, и всегда не там, где им положено быть – то на щеке возникало выпученное буркало, то на подбородке; то на лбу прорезалась пасть с акульими зубами, то там, где секунду назад был глаз. В кулаке, как собачьи поводки, чудовище сжимало охапку серебристых нитей, которые тянулись к головам изуродованных людей.

«…Я смотрю на них, я их вижу! Я смотрю на них, я их вижу!..» – продолжала звучать в сознании Агаты дефектная пластинка. А на фоне что-то скрежетало, стонало, кричало, выло…

Люди расступились. Чудовище пошло вперёд и в его движениях была мощь древнего ящера. На лбу вздулось глазное яблоко с жёлтым зрачком, вибрирующее лицо буквально разорвала вертикальная щель звериной пасти…

«…Я смотрю на них, я их вижу! Я смотрю на них, я их вижу!.. Это всё неправда! Это не по-настоящему!» – рассудок Агаты взбунтовался, он больше не желал воспринимать весь этот кошмар.

Чудовище приближалось, а за ним, как бешеные псы, дёргаясь и, словно бы кривляясь, шли люди. Теперь на их уродливых лицах была только злоба.

«… Это неправда! Этого не может быть! Я сплю, сплю, сплю! – мысленно вопила Агата. – Проснись, проснись, сука!» Неожиданно для самой себя, она нарисовала в воображении Викинга, который, не церемонясь, впечатал здоровенный кулак ей в лицо.

И она очнулась.

Её выбросило в реальность, как шторм выбрасывает на берег обломки корабля. Агата и чувствовала себя поломанной, заражённой какой-то скверной, словно случайно вынесла из кошмара нечто гадкое, то от чего теперь предстоит долго избавляться.

Ничего больше не скрежетало, не стонало. Лишь ветер завывал в дряхлых перекрытиях здания. От головной боли остались только ноющая тяжесть в области затылка и покалывание в висках. Агата, дрожа от холода, приподнялась на локтях, вгляделась в темноту, а потом услышала:

– Вот чёрт!

Глеб. Это был его голос.

– Эй! – сипло позвала она.

– Агата?

Что-то зашуршало, звякнуло стекло. Глеб снова чертыхнулся, а через мгновение фонарь в его руке загорелся, осветив стену помещения.

– Не сломан. Слава Богу.

Он направил луч на Агату, тут же подошёл и помог ей подняться.

– Ты как?

Агата тряхнула головой, пытаясь избавиться от мерзкого осадка, который остался после кошмара.

– Пока… не знаю, – промямлила она болезненно. – Я словно в аду побывала. Я что-то видела.

– Не ты одна.

– Что это вообще было?

Глеб прошёлся лучом по помещению.

– Если бы я знал, Агата… А где очкарик?

В помещении Павла точно не было. Глеб даже на всякий случай посветил на потолок, словно третий участник «шабаша» мог оказать там.

– Смылся? – предположила Агата.

Если так, она не стала бы его осуждать. Любой человек, если он в здравом уме, дал бы дёру, когда тут началась вся эта фантасмагория.

– Э-эй! – выкрикнул Глеб. – Павел!

Шум ветра снаружи, скрип балок и… смех? Тихое хихиканье. Звук доносился из тёмного дверного проёма, рядом с которым чудом сохранилась табличка с надписью «Приёмное отделение».

Агата с Глебом переглянулись и несмело двинулись к дверному проёму.

Павла они обнаружили у дальней стены приёмного отделения. Он стоял, уткнувшись лбом в закопчённую кирпичную кладку.

– Павел, – позвала его Агата.

У неё возникла жуткая мысль, что кошмар не прекратился. Что вот сейчас из темноты появятся изуродованные люди и чудовище с вибрирующей головой.

– Эй, парень! – приглушённо выкрикнул Глеб.

Павел не реагировал. Его руки безвольно свисали, пальто было перепачкано кирпичной пылью, тело тихонько сотрясалось то ли теперь от беззвучного смеха, то ли от каких-то спазмов.

Помимо воли Агата представила, что Павел отстраняется от стены, медленно поворачивается и вместо человеческого лица у него смазанное пятно, на котором прорезается вертикальная пасть с акульими зубами. Проклятое воображение! Сейчас Агата ненавидела свою бесконтрольную богатую фантазию, которая как будто задалась целью свести хозяйку с ума.

Глеб, с явным внутренним протестом, опасливо подошёл к Павлу, положил ладонь на его плечо и тихонько встряхнул.

«Он сейчас повернётся! – с нарастающей паникой думала Агата. – Повернётся и… Он больше не человек! Он чудовище, чудовище! В его пасти акульи зубы!..»

Павел встрепенулся, как-то натужно отстранился от стены, а потом медленно, с напряжением, словно у него затекли все мышцы, повернулся. Он улыбался, но радости в этой пародии на улыбку было меньше, чем в надгробной плите. На лбу отпечаталась сажа, глаза за стёклами очков выглядели абсолютно безучастными. Они глядели как будто бы в никуда.

– Мне нравится, – произнёс он с какой-то безумной эйфорией в голосе. – Мне очень нравится. Кролик больше не вернётся.

Глеб светил ему в лицо фонарём, но Павел, казалось, не замечал ничего вокруг, его суженные зрачки на свет не реагировали.

– Кролик сдохнет и больше не воскреснет…

– Ну всё, с меня хватит! – не выдержала Агата. Её нервы едва не лопались. Страх породил гнев. Она подбежала к Павлу и принялась трясти его. – Эй, урод очкастый, приди в себя! – влепила ему пощёчину. – Очнись, очнись!..

– Полегче, – осёк её Глеб.

Но трясти и бить Павла, больше не было надобности. Уголки его губ поникли, взгляд стал осмысленным. Он вздрогнул, часто-часто заморгал, а потом принялся озираться, не понимая, как тут оказался.

– Очухался? – настороженно спросил Глеб.

Павел уставился на него так, будто видел впервые.

– Что?

– Пришёл в себя? Ты напугал нас до чёртиков.

– Я… я, кажется, сознание потерял? – после небольшой паузы произнёс Павел. – Отключился? Я отключился, да?.. Я ничего не помню.

– Но сейчас с тобой всё нормально?

– Да всё с ним нормально! – взорвалась Агата. – Жив, да и ладно! Потом разберёмся, что да как. А сейчас давайте сваливать отсюда к чертям собачьим, или у меня крыша совсем съедет от всей этой хрени!

Глава седьмая

В то время, когда Агата, Глеб и Павел мёрзли на остановке возле подмосковного Светинска, в Москве Полина Круглова смотрела голливудскую мелодраму, лёжа на диване в гостиной своей квартиры. «Сопли сопливые», – иной раз комментировала она с ленивым негодованием, но переключать на другой канал и не думала. Ей нравилось наблюдать за нелепым поведением персонажей фильма и угадывать, какую очередную глупость они ещё выдадут.

– Прибила бы сценаристов, – бубнила она, чувствуя себя несравненным критиком. – Нет, на костре бы сожгла, заживо.

Перед ней на журнальном столике лежала горстка изюма в блюдце. Иногда она брала изюминку и принималась её смаковать. Сегодня у Полины был день «П. В. В. Ж.» – то есть день, когда не пришлось никого наказывать или исправлять чьи-то ошибки. Выходной. Расслабуха. День – «Пошли Все в Жопу!»

На экране смазливый парень рассказывал не менее смазливой девчонке о своих чувствах к ней. Полина закинула в рот очередную изюминку и язвительно усмехнулась.

– Да у тебя на роже написано, что ты педик. А девку, где такую отыскали? Ей только шлюшек играть. Вот говнюки…

Она представляла, как сама сыграла бы ту или иную сцену, и в воображении у неё получалось гениально, Марил Стип обзавидовалась бы.

– Лучше бы я в актрисы подалась, – тут Полина лукавила, ведь знала, что в любом случае выбрала бы стезю корректора – без вариантов.

На столешнице запищал ноутбук. Вызов по Скайпу. Это мог быть лишь один человек – Великанов Игорь Петрович. Ни с кем больше Агата не поддерживала видеосвязь.

– Серьёзно? – проворчала она, и швырнула в ноутбук изюминку.

Убавив громкость телевизора, Полина поднялась с дивана и подошла к ноутбуку. Активизировала связь. На экране появилось морщинистое волевое лицо Великанова.

– Вечер добрый, – выдавила улыбку Полина. – Случилось что, Игорь Петрович?

– Случилось, – был ответ. Мощному басовитому голову мага могли бы позавидовать именитые оперные певцы. – И вечер нынче не добрый, Полина. Отнюдь не добрый.

– ЧП?

– Оно самое, – Великанов поскрёб узловатыми пальцами аккуратную седую бороду аля Тур Хейердал, и Полина поняла, что дело действительно экстраординарное. Бороду он скрёб, только когда сильно нервничал, а нервничал он крайне редко. – Мы зафиксировали выброс аномальной энергии. Мощный выброс! И без магии тут точно не обошлось. Давненько такого не случалось.

Говоря «мы», он имел в виду целую команду научных сотрудников, которые в огромном особняке в Подмосковье, круглые сутки, с помощью компьютерных технологий, специальной аппаратуры и магических приборов отслеживали тех, кто нарушал неписаные законы магии. Чаще всего они вычисляли девиантов – самоучек, которые злоупотребляли простейшими заклинаниями и норовившими выложить видеосвидетельства своих достижений в интернет. Но бывали, хотя и не часто, серьёзные случаи.

К примеру, шесть месяцев назад вычислили убийцу, который, освоив единственное, но сильное заклинание, уничтожал с помощью магии людей. Его жертвы в течение короткого времени сходили с ума и кончали жизнь самоубийством, причём одним и тем же способом – прыгали с крыш высотных домов.

И именно Полина вызвалась тогда разобраться с маньяком. Ну, в самом деле, не всё же ей наказывать зарвавшихся девиантов-малолеток и обнаглевших лжеколдунов? Хотелось работы достойной, такой, из-за чего она и выбрала стезю корректора. Хотелось адреналина и заслуженного ощущения собственной значимости.

Убийцей оказался умирающий от рака мозга неприметный тип по фамилии Куницын. Несколько лет он фанатично занимался йогой, вёл исключительно здоровый образ жизни и планировал прожить как минимум до ста лет. А тут опухоль. Неоперабельная. Крах. Конец. И это в тридцать два года. От такой несправедливости в его голове что-то замкнуло, и он озлобился на весть мир до крайности. А особую, лютую ненависть начал испытывать к пышущим здоровьем людям. Он глядел на них с чёрной завистью и возмущался: почему я, а не они?

А однажды Куницын получил по электронной почте письмо с магической формулой и подробной инструкцией. И неожиданно заинтересовался, ведь тот, кто послал письмо, обещал, что заклинание уничтожит болезнь. Шанс? Неужели появился шанс? Обречённые на смерть хватаются за любую соломинку, вот и Куницын поверил в целительное свойство заклинания. Вернее, заставил себя верить, с гневом отметая рациональность и здравый смысл. Магия? Да тут и в дьявола уверуешь, лишь бы была хотя бы малейшая надежда на спасение.

Но существовал один нюанс: у исцеления была своя цена – жизнь других людей. Такое условие у Куницына не вызвало никакого отторжения. Вопрос: «Почему я, а не они?» сменился утверждением: «Я достоин жизни больше, чем они!»

В течение нескольких месяцев он тренировался проецировать магические цепи в сознании, и добился успеха – символы стали сами собой окрашиваться в разные цвета. Упорство, конечно, поспособствовало этому, но большую роль сыграло и то, что Куницын много лет развивал память и занимался медитацией.

И вот настал день, когда он понял, что готов применить заклинание, готов забрать жизнь другого человека ради собственного излечения. Но кого выбрать жертвой? Тренера по йоге! Тот не уставал повторять, что йога – путь к долголетию. Лжец! Вот уж кого не жалко.

Заклинание сработало, тренер тронулся умом и спрыгнул с крыши девятиэтажного дома. А потом были чемпион области по плаванию, хозяйка фитнесс-салона, владелец оздоровительного центра… Все они покончили с собой.

Но здоровье убийцы ухудшалось – рак продолжал пожирать его. Тот, кто прислал письмо с магической формулой, соврал, заклинание уничтожало людей, но не исцеляло.

Всё это Куницын рассказал Полине сам, без принуждения. Она испытывала досаду и некоторую обиду, ведь надеялась сразиться с достойным противником, а перед ней был умирающий от рака, полностью раздавленный человек. Однако, сочувствия он не заслуживал, и Полина предоставила ему два варианта: или он добровольно поднимается на крышу высотного здания и прыгает, или она заставляет его это сделать при помощи заклинания.

Для первого варианта Куницын оказался слишком трусливым, и Полина, без тени сожаления, использовала магию.

Подобных серьёзных дел у неё было не много. И вот снова что-то намечалось. Чрезвычайное происшествие? Отлично. Её слегка нездоровая радость была сродни тому суровому ликованию, что испытывает умелый воин перед встречей с достойным противником. Но внешне Полина, конечно же, ничем не выдала своё эмоциональное возбуждение, хотя и догадывалась: Игорь Петрович запросто читает её как открытую книгу. И дело не только в его проницательности… Просто он знал свою ученицу как облупленную.

Игорь Петрович и его брат Борис были для Полины самыми близкими людьми, и то, что Борис, поехав пять лет назад на симпозиум на Ямайку без вести исчез, стало для неё огромной трагедией.

Великанов снова поскрёб пальцами бороду.

– Это произошло около часа назад, неподалёку от подмосковного Светинска. Что это было, пока не ясно.

– А ваше мнение? – встряла Полина.

– Моё мнение? Мы будем гадать, что да как? – рассердился Великанов. – Тут может быть десятки вариантов. Вот поедешь и выяснишь!

Несмотря на серьёзность ситуации, Полина едва не рассмеялась, очень уж комично выглядел Игорь Петрович, когда сердился: хмурил седые кустистые брови, выпучивал глаза, а борода начинала топорщиться, точно наэлектризованная. Полина знала, что гнев Великанова не заставлял тушеваться даже самого впечатлительного сотрудника Центра.

– И не пойму, что тебя так развеселило? – Игорь Петрович прищурился. – У нас, между прочим, ЧП, ты не забыла?

– Кто веселится? Я серьёзна! – беззлобно возмутилась Полина, не понимая, чем выдала себя.

– Ага, я по глазам вижу, как ты серьёзна. Вот, небось, думаешь сейчас: «Поскорей бы старикан выложил суть дела, что бы я, вся из себя такая всемогущая, да разудалая смогла, наконец, умотать в Светинск, быстренько уладить дельце и вернуться героиней!» И не говори, что я не прав, Полина. Именно так ты и думаешь. Я тебя насквозь вижу! Эх… выбрали на свою голову мы с братом ученицу. А ведь столько достойных кандидатов было…

– Не ворчите, Игорь Петрович, – мягко посоветовала Полина. Про «выбрали на свою голову» она слышала от братьев Великановых сотни раз. Но это всего лишь было напускное, так любящие родители иной раз журят собственное дитя. – Не ворчите. Давайте лучше о подозреваемых. Кто у нас в том районе магией балуется?

Великанов ещё несколько секунд хмурился для значимости, затем черты его лица смягчились.

– Подозреваемых трое. Все они засветились в интернете. Две пятнадцатилетних девчонки на нашем подставном сайте как-то выложили искажённую магическую формулу. Интересовались, как её применять. Очень сомневаюсь, что они могли натворить что-то серьёзное, но чем чёрт не шутит. А вот с третьим подозреваемым всё куда хуже, – Игорь Петрович бросил взгляд на лежащий перед ним лист бумаги. – Итак… Глеб Самохин. Двадцать лет. Хвастался на сайте, что научился исправлять искажённые формулы. Он сунул нос, пожалуй, во все сайты, которые касались магии. Очень активный паренёк. Мы, кстати, за ним давно присматриваем, да разве за всем уследишь? Я более чем уверен, Полина, он и есть тот самый девиант, – Великанов сокрушённо покачал головой. – Ох уж мне эти самоучки чёртовы. Всегда говорил: если ждать серьёзной беды, так это от них.

Полина была того же мнения. Раньше самоучки редко доставляли проблемы, обычно их увлечение магией оставалось на уровне «лох», но с некоторых пор какая-то тайная организация начала их консультировать, присылать формулы и инструкции, как в случае с Куницыным. И теперь всё чаще девианты по собственной глупости и самоуверенности совершали какую-нибудь пакость. То квартиру подожгут, пытаясь сотворить магическое пламя; то потоп в доме устроят, неумело применив водное заклинание. Но всё это мелочь – хуже всего то, что девианты, порой, сходили с ума, а иной раз и гибли. Игорь Петрович, принимая трагические случаи близко к сердцу, говорил, что с ухудшением ситуации нужно что-то делать. Но вычислить тайных консультантов не удавалось, хотя сотрудники Центра над этим усердно работали.

– Вот и дождались беды, – мрачно сказал Великанов.

– Не нагнетайте, Игорь Петрович, – Полина заметила, что он сегодня слишком уж депрессивный. Неужели его до такой степени встревожил этот выброс энергии? Так ведь ничего пока толком не известно. А может, это старость, наконец, добралась не только до его тела, но и до самой его сути? – Не нагнетайте. Уверена, не всё так плохо. Ну выброс какой-то, ну и что? Разберёмся, Игорь Петрович. У нас есть корректор в том районе?

– Ах да, – Великанов встрепенулся. – В Светинске проживает моя старинная приятельница, Золотухина Саяра Тимировна. Она сильный маг, но… сейчас отошла от дел. Я с ней уже связался. Пока будешь разбираться с ситуацией, у неё поживёшь. И ты давай там, поуважительней с ней, а то я ведь тебя знаю…

Полина фыркнула, но сочла разумным промолчать.

– Её адрес я тебе потом на телефон скину, – продолжал Великанов. – И вот ещё что… обнаружишь девианта, особо не лютуй, уяснила?

– Так точно! – Полина комично встала по стойке «смирно» и отдала честь.

– Всё ей хиханьки да хаханьки, – проворчал Игорь Петрович, но Полина, к огромному своему удовлетворению, всё же увидела, что лицо его посветлело, а на губах обозначилась лёгкая улыбка. Он совсем уж по-доброму поинтересовался: – Когда выезжаешь, сегодня или утром?

– Ну-у, не знаю, – Полина изобразила наигранную задумчивость. – Утром я собиралась по бутикам прошвырнуться. Потом салон красоты – ну не поеду же я без новой причёски? Потом фитнес…

– Тьфу-ты! – в сердцах воскликнул Игорь Петрович. – Ну и угораздило же нас выбрать такую ученицу!

Он отключил связь.

Полина вспомнила его брата Бориса. У того была любимая пословица: «Чего бы Бог ни делал – всё к лучшему». Непробиваемый оптимист. Интересно, как бы он сейчас отреагировал на это чрезвычайное происшествие в Светинске? Не верилось, что Борис Петрович мог бы произнести такую унылую фразу, которую сказал его брат: «Вот и дождались беды». Хотя кто знает, быть может, и в нём преклонные года поубавили бы оптимизма.

Полина вздохнула и закрыла ноутбук, а потом ответила на вопрос Игоря Петровича:

– Сегодня. Я поеду сегодня.

Её обуревала жажда действий, будто слова «чрезвычайное происшествие» активизировали насос, качающий адреналин. Ждать утра? Терпения не хватит.

Она подошла к столу, вынула из ящика лоскутную куклу.

– Приветик, Паскуда. Не в курсе, что там стряслось? – поднесла куклу к уху, как телефонную трубку. Через несколько секунд поморщилась, хмыкнула и швырнула Паскуду в стенку. – Ещё раз пошлёшь меня, говнюк, башку оторву!

Глава восьмая

В Москве спокойно и как-то умиротворённо падал снег, а тут, в подмосковном Светинске, была настоящая вьюга.

Такси остановилось возле пятиэтажного дома, в котором проживала Саяра Тимировна Золотухина. Полина выбралась из машины и произнесла с весёлыми нотками в голосе:

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, – усмехнулась и добавила: – Круто!

Сколько она себя помнила, ей нравилась непогода. Гроза, ливень, вьюга странным образом вызывали у неё прилив энергии. Полина думала, что это из-за того, что она родилась во время сильной бури. Ну, нравилось ей так думать и всё тут, ведь в этом было нечто сказочное, таинственное, хотя и наивное.

Такси уехало, и Полина, сморгнув с ресниц налипшие снежинки, зашагала к подъезду.

Саяра Тимировна была женщиной пожилой, маленького росточка, но крепкой, коренастой – эдакий таёжный дубок. Её седые заплетённые в две косы волосы отливали серебром, а в узких якутских глазах играли лукавые искорки. Когда ехала в такси, Полина заглянула в интернет и выяснила: «Саяра» на якутском означало «лето», а «Тимир» – «железный». Железное Лето – странное сочетание, но красивое.

– Быстро же ты примчалась, – вместо приветствия сказала Саяра. Голос у неё был сильный, выразительный, с хрипотцой. – Ну, заходи, заходи, девчуля. Раздевайся, разувайся.

– Меня Полиной зовут.

– Знаю, чай, как тебя зовут, – ухмыльнулась якутка. – Великанов предупредил, что со мной нужно по уважительней?

– Предупредил, – ответила Полина, снимая полушубок. На основании нескольких фраз она определила эту женщину в категорию ироничных ворчунов. Сносная категория. Общий язык найти можно. – Не беспокойтесь, Саяра Тимировна, я ко всем хорошим людям с уважением.

– Ну-ну. И зови меня просто Саяра, девчуля. Ты проходи, проходи, не тушуйся.

Гостиная была не без экзотики: на стене, раскинув лапы, красовалась медвежья шкура, а рядом висел потёртый шаманский бубен, от которого так и веяло чем-то древним, загадочным. На другой стене, возле старинного массивного шкафа, висел огромный плакат к фильму «Человек с бульвара Капуцинов» с которого простодушно улыбался Андрей Миронов. В центре гостиной стоял круглый стол, над которым нависал огромный допотопный жёлтый абажур с бахромой по краям – такой Полина видела, пожалуй, только в кино.

– Миленько, – тихонько прокомментировала она.

– Видала, какая шкура? – с гордостью сказала Саяра. – Я сама медведя завалила! А он, между прочим, людоедом был. Шатун. Двоих охотников задрал, вот так-то!

– Боевой трофей, значит.

– Он самый, девчуля, он самый. Ну, ты давай, располагайся, а я сейчас на стол соберу. Ужинать будем. Кушала когда-нибудь маринованные рыбьи потроха?

– Ч… что?

Саяра как-то по-детски засмеялась, хлопнув в ладоши.

– Да шучу я, шучу!

С этими словами она отправилась на кухню.

Полина, облегчённо выдохнув, принялась рассматривать фотографии на полках. Давно её так ничего не изумляло: на одном из снимков Саяра была запечатлена с двумя женщинами – Полина без труда их узнала: Валентина Терешкова и Светлана Савицкая. Все трое улыбались и выглядели, как лучшие подруги. На следующей фотографии облачённая в камуфляжную военную форму якутка жала руку Фиделю Кастро. А вот она с Ким Чен Иром. С Далай-ламой. С императором Акихито. С Генри Киссинджером. С Гельмутом Колем. С Рэем Брэдбери. С Никитой Михалковым. А это кто? Какие-то мрачные типы в чёрных балахонах и с надвинутыми на глаза капюшонами. Полина удивилась: какой вообще смысл фотографироваться, если даже лиц не видно? На следующем снимке в красивой деревянной рамке якутка стояла с братьями Великановыми – лица у всех почему-то были серьёзные, даже суровые как у воинов перед боем.

Полина поймала себя на том, что стоит с открытым от удивления ртом. Подавив усмешку, пробормотала:

– Весёленькая у вас жизнь была, Саяра Тимировна.

– Я же сказала тебе, называй меня просто Саяра! – донёсся с кухни громкий возмущённый голос Якутки. – А в жизни по-разному было, и весело и грустно! Как у всех!

Полина невольно втянула голову в плечи. Она не могла поверить, что пожилая женщина услышала её тихое бормотание с такого расстояния. И какие ещё сюрпризы преподнесёт Железное Лето?

Скоро стол был накрыт.

– Ты, небось, по ресторанам привыкла, – заявила якутка. – А у меня всё по-простому: картошечка с укропчиком, огурчики. Наливочка! Я шиковать, знаешь ли, не люблю.

– А вот от наливочки мне придётся отказаться, – деланно вздохнула Полина, усаживаясь за стол. – Мне завтра нужна будет ясная голова.

– Цыц! Обидеть хочешь? – рассердилась Саяра. – Моя наливка на бруснике да на травках сибирских! Употребишь, и будешь, как младенец дрыхнуть. А с утречка знаешь, какой прилив сил будет? Огого какой! Со мной сам Фидель пить не брезговал, а ты нос воротишь?

Полина поняла: спорить бесполезно. Якутка была из тех людей, что всегда добиваются своего.

– Ну, разве что рюмочку одну.

– Где первая, там и вторая, – буркнула Саяра, вытаскивая пробку из бутылки с жидкостью малинового цвета. – Давай для аппетита.

Она ловко разлила наливку по рюмкам. Выпили и Полина, после секундного замешательства, одобрительно кивнула.

– Не плохо, а? – широко улыбнулась Саяра. – А теперь давай, давай, накладывай. Картошечка, печёночка жареная… Мне как Великанов позвонил, так я сразу на кухню…

Полина положила себе в тарелку немного картошки, печёнки и ложку винегрета.

– Больше накладывай! – потребовала Саяра.

– Да я больше не съем.

– Цыц! Обидеть хочешь?

Ну что же, Полина тоже умела показывать норов: хитро улыбнувшись, она принялась, не спеша, накладывать в тарелку картошку, печёнку, винегрет, квашеную капусту – благо тарелка была очень вместительная. Саяра глядела, поджав губы. Озорные огоньки в её глазах горели пуще прежнего.

– Вот это по-нашему! – одобрила она. – Приятного аппетита, девчуля. Кушай на здоровье.

Полина положила очередную ложку картошки на внушительную горку еды и поняла: в тарелке больше не поместится. Всё ещё улыбаясь, она посмотрела на Саяру, встретилась взглядом с её глазами и вдруг не выдержала и захохотала. Засмеялась и якутка.

– Ну что, может по второй вдогоночку-то?

– А-а, давайте! – махнула рукой Полина, очень надеясь, что слова якутки о приливе сил с утра окажутся правдой. Сибирские травы всё-таки.

Спустя какое-то время, насытившись и слегка захмелев, Полина откинулась на спинку стула. Она с удовольствием слушала Саяру, на которую алкоголь подействовал довольно сильно. Якутка курила резную трубку, прищурив глаза.

– А я ведь посильней Великановых была. Ну, в плане магии. Если бы таким как я ордена давали за заслуги, я с головы до ног была бы увешана… орденами-то. И медальками. Меня тайга магии учила, – она икнула, и у неё изо рта выскочило колечко дыма. – А тайга, скажу я тебе, девчуля, это не хухры-мухры. Там волшебство в каждом дереве, в каждом звере. Нужно только разглядеть и понять. Да и в здешних подмосковных лесах это есть, чего уж говорить… Но тут большие города, воздух не чистый. Плохо это для природной магии. Светлое тёмным становится. Духи злые пробуждаются. Но от этого уж не деться никуда. Индуст… индустариа…

– Индустриализация? – догадалась Полина.

– Вот-вот, она самая, леший её раздери. Давай-ка ещё по одной. Наливай.

Выпили и Саяра продолжила, не забывая попыхивать трубкой:

– Не в лучшую сторону всё меняется. Не в лучшую. Сам воздух уже не тот, что раньше. А я ведь всю жизнь за экологию боролась.

– Как? – встряла Полина, разомлев от наливки.

– Как боролась? Да по-всякому, девчуля, по-всякому. Вот взять хотя бы… нет, об этом тебе лучше не знать. А, вот! Лет семь назад, к примеру, у нас тут завод стекольный построить хотели. А для экологии это знаешь, какой вред? Огого какой! Полгорода с плакатами вышло, всё протестовали, протестовали, возмущались. А толку? А никакого толку. Ну а я что?.. – она умокла, будто силясь вспомнить те события.

– А вы что? – не выдержала Полина.

Саяра вздохнула и разогнала ладонью облачко дыма возле своего лица.

– Пожалуй, девчуля, об этом тебе тоже лучше не знать, – она выставила указательный палец. – Но завод так и не построили, и в этом моя заслуга!

– А что Центр? – удивилась Полина. – Корректорам ведь запрещено в такие дела вмешиваться.

– Центр? – оживилась Саяра. – Да плевать я хотела на твой Центр! Я всегда была сама по себе. И все маги знали: со мной лучше не связываться. Меня сама тайга магии учила, а тайга – это не хухры-мухры!

– А я думала, вы на Центр работали.

– Не работала, а всего лишь сотрудничала. А дружбу водила только с близнецами. Не было у меня никогда начальства. Я сама себе начальник. Кого хочу, наказываю, кого хочу, награждаю. Центр ограничивает, а я свободу люблю.

Время близилось к полуночи. Бутылка почти опустела. Саяра тяжело поднялась со стула, пошатываясь, подошла к окну и открыла форточку. Всколыхнулись занавески, аромат табачного дыма разбавился зимней свежестью.

– Завьюжило так неспроста, – тихо, с нотками трагизма, произнесла якутка, глядя на подсвеченную уличными фонарями снежную круговерть. – Но нагнетать не буду. Никогда не нагнетала и сейчас не собираюсь, – она вернулась к столу. – Я ведь сразу почувствовала, что у нас тут что-то случилось. Что-то злое. У вас в Центре свои приборы, а у меня, – постучала пальцем по виску, – свои. Я завтра с тобой пойду к нарушителю.

– Вы ведь от дел отошли.

– И что? Я ведь так просто пойду, посмотреть да послушать. Любопытно чай. Или ты возражать будешь?

Полина не возражала.

– Ну что ж, пойдём вместе. Буду только рада, – она зевнула, испытывая приятную истому. – А от дел-то вы, почему отошли?

Саяра потянулась к бутылке, но передумала. Вместо этого перевернула рюмку и поставила её на пустую тарелку, будто говоря самой себе: на сегодня хватит! Она устало взглянула на Полину.

– Отошла от дел… Странно звучит. Грустно как-то от этих слов. Вся моя жизнь была связана с магией, а теперь… А теперь я хочу, чтобы магии в нашем мире не было вообще. У каждого, даже самого простейшего заклинания есть цена, которую, порой, даже не замечаешь, не сознаёшь. А эффект бабочки ведь никто не отменял. Сегодня ты зажгла свечу с помощью заклинания, а завтра на другом континенте у какого-нибудь бедолаги дом сгорит.

– Я в это не верю! – с чувством сказала Полина, подавшись вперёд. – Слышала я эту теорию, но… не верю, и всё тут!

– Это потому что ты ещё молодая.

– А при чём тут молодость?

Глаза Саяры сверкнули.

– Вот доживёшь до моих лет и поймёшь! Я тоже не верила, а теперь верю. И вообще я во многом разочаровалась. Мы недостойны магии. Ты погляди, что творится? Каждый второй корректор сам становится преступником. Ну, ещё бы, ведь магия это искушение. Ты ведь и сама, небось, у всяких шарлатанов денежки отнимаешь? А в Центре на это сквозь пальцы смотрят. И вот теперь представь себе, что в нашем мире появится нечто могущественное, злое, то, что предложит зарвавшимся оборзевшим магам принять его сторону? Побегут вприпрыжку, будь уверена.

– Не пойму я вас, Саяра, – Полина нахмурилась. – По-вашему, маги должны прекратить передавать свои знания ученикам? Но это же не уничтожит саму магию. Она, как вода, просочится, найдёт выход. А недостойные всегда будут, от них уж никуда не деться. Жизнь такая. И да, я потрошу карманы всякой мрази, потому что считаю это заслуженной наградой. Но определённой границы не перехожу, и переходить не собираюсь!

– Ты голосок-то понизь, чай не глухая, – Саяра смотрела одобрительно, и Полина вдруг почувствовала себя так, словно только что выдержала какое-то испытание. Якутка вздохнула: – Вот гляжу я на тебя… ноготки накрашены, причёска моднючая… вся из себя такая фифа столичная… Но ведь близнецы в тебе что-то разглядели. Они абы кого себе в ученики не взяли бы.

– Может, и вы когда-нибудь во мне что-то разглядите, – сказала Полина язвительным тоном, сильно выделив местоимение «что-то». – Только получше глядите.

– Может быть. Может быть, – пробормотала Саяра, прикрыв глаза и как-то обмякнув. – А может… уже разглядела… уже… – она словно бы задремала, но продолжала тихонько бормотать: – Всё меняется… меня тайга учила… а медведь-то не простой был, в него злой дух вселился… злой дух… хорошая шкура… трофей…

Полина улыбнулась. Язвительный настрой исчез и теперь казался кратковременным приступом глупости. Сквозь дрёму якутка чуть слышно говорила о каком-то Скитальце, который вырвался из Древнего города; о том, что он теперь в нашем мире, набирает силу. Бормотала о каких-то бессмертных, о мерцающей тропе, ведущей сквозь тьму…

«Сама себе во сне сказки рассказывает», – благодушно подумала Полина. У неё самой уже глаза слипались. То и дело зевая, она разбудила и проводила в спальню так до конца и не проснувшуюся якутку, уложила её в кровать, накрыла покрывалом.

– Утром… как огурец буду… Цыц, – не открывая глаз, произнесла Саяра, и через пару секунд раскатисто захрапела.

Полина провела пальцами по её седым волосам.

– Рада знакомству, Железное Лето. Очень рада, – она усмехнулась. – А «фифу столичную» я вам ещё припомню.

Глава девятая

Агате снились кошмары, в которых зверствовали маньяки. Она во сне словно бы глядела кровавую кинохронику.

Какой-то щуплый лысоватый мужчина с дикой улыбкой на сальном лице душил девушку. Его пальцы сжимались на тонкой шее, сжимались. Несчастная, выпучив глаза, дёргалась и сдавлено хрипела. А потом новый сюжет: крупный, как медведь, старик возле мусорных баков убил стамеской молодую женщину, затем той же стамеской раскурочил ей грудь и вынул сердце. «Та-айна, – стонал убийца. – Мне нужна та-айна…» Морщинистое лицо старика походило на сделанную из дубовой коры маску. Невероятно злобную маску.

Сцены менялись, вызывая у спящей Агаты мучительные стоны.

Мужчина в чёрном плаще и надвинутым на глаза капюшоном забивал молотком парня в подворотне – убийца раз тридцать опустил своё орудие на голову несчастного, превратив её в невообразимое месиво. В следующей сцене молодой маньяк, весело насвистывая, истязал двух привязанных к столбам девушек – он скальпелем делал на их обнажённых телах надрезы. Тысячи надрезов. А девушки кричали, кричали, обезумев от ужаса…

Она проснулась посреди ночи в холодном поту, села на кровати и сокрушённо обхватила голову руками. Сердце колотилось, перед глазами мелькали обрывки кошмара, по коже пробегали «мурашки».

– Ну и что, нахрен, это было? – болезненно промолвила Агата, ощущая неприятную сухость во рту. – Какой же бред.

С обидой и страхом она задалась вопросом: с чего бы, чёрт подери, рассудок выдал такую подлость? Откуда вообще взялись эти образы? Нелепость какая-то! Раньше все кошмары были связаны с Колюней, и это логично, отчим ведь источник страха. Но откуда взялась эта безумная хроника убийств? Где тут логика?

– Какой же бред! – повторила Агата, содрогнувшись.

Она взглянула на ночник с опасением, что он сейчас замигает, и оживут тени прошлого, а на улице завоет автомобильная сигнализация. Как в ту ночь, несколько лет назад. Но мягкий свет ночника оставался ровным, а за окном лишь тоскливо завывала вьюга.

«Всё в порядке, – успокаивала себя Агата. – Просто вчера было слишком много впечатлений. Это усталость. Всего лишь усталость…»

В памяти вдруг возродились события, произошедшие давешним вечером в туберкулёзном диспансере. Вспомнились изуродованные люди и чудовище с вибрирующей головой. Агата снова содрогнулась, чувствуя, как почти выровнявшееся сердцебиение вновь участилось.

Она посмотрела на рисунки на стене. Тиранозавр и Викинг. Безмолвные стражи. Те, кто никогда не подводил и не подведёт. У неё возникло острое ощущение, что их помощь ещё не раз понадобится. Теперь, когда в ней поселилась вера в магию, она взирала на воображаемых друзей другими глазами, как на источник удивительной тайны, которую ещё предстоит разгадать.

Ей вспомнились слова Глеба: «Будем считать, эксперимент не удался». Вчера, когда вернулась домой, она всерьёз задумалась над этими словами. Не удался? Собирались вызвать некого Хранителя Тайн, а на самом деле нифига не вышло? А может, не всё так просто? Возможно, что-то не разглядели? Слишком быстро Глеб сделал вывод. Но что они могли не разглядеть? Никаких внятных предположений. Только смутная тревога с мистическим оттенком.

Многое с Глебом предстояло обсудить. Вчера было какое-то пресыщение новыми впечатлениями и на обстоятельный разговор о том, что случилось в диспансере просто не осталось сил. Нужна была передышка. Договорились встретиться завтра. А Павел… да пошёл он к чертям собачьим! Скучный он и какой-то пустой. Агата твёрдо решила больше с ним не связываться. Вчера, уже в городе, она заглянула в его глаза и внезапно испытала отвращение, будто в кучу с дерьмом вляпалась. Чем было вызвано такое чувство, Агата не могла понять – это зародилось на уровне подсознания, словно некая тень откровения. И именно в тот момент Агата решила, что больше не позволит очкарику преследовать её. Хватит уже этой его дурацкой игры в тайного воздыхателя. В следующий раз приметит, что он плетётся за ней как хвост, и не станет церемониться – отошьёт мелкого шпингалета. Раз и навсегда. Возможно, даже с помощью крепких затрещин. В её новой жизни ему не было места.

Глава десятая

Утром погода не стала лучше – вьюга как будто ползимы копила силу, чтобы теперь, в середине января, порезвиться на славу. Она бесновалась, но её дикий танец не пользовался успехом у прохожих, в чьих глазах сквозило недовольство. По всему городу десятки снегоочистительных машин расчищали дороги. В свете уличных фонарей дворники здоровенными лопатами освобождали от снега тротуары и участки возле подъездов.

Был понедельник. Агата позвонила на работу и отпросилась, сославшись на недомогание. Отчасти это не было лукавой уловкой, она действительно чувствовала себя разбитой – сказывались часы бессонницы и смутная тревога. Беспокойство и на лице оставило мрачный отпечаток: тёмные полукружья под глазами, вялость и угрюмость черт. «Нахрен работу!» – заявило отражение в зеркале, и Агата согласилась:

– Нахрен.

К тому же были дела поважнее работы.

К Глебу она явилась к девяти утра, предвкушая, что разговор у них будет обстоятельный. Ей не терпелось услышать от него хотя бы предположение по поводу того, что же на самом деле произошло вчера в туберкулёзном диспансере, что за хрень ей тогда привиделась. А ещё очень хотелось развеять тревогу, услышать от Глеба хоть что-то оптимистичное.

Он встретил её с вялой улыбкой, помог снять пуховик и проводил в гостиную. Она заметила, что вид у него был усталый – на осунувшемся лице лежала тень, глаза – тусклые.

– Метёт-то как, – он поглядел на окно и шмыгнул носом. – Не нравится мне эта пурга.

– Слушай, давай без этого, – разозлилась Агата, плюхнувшись в кресло. – Пурга как пурга. Каждую зиму такое бывает. Пометёт и успокоится.

Глеб хмыкнул.

– Не злись. Просто я не выспался, вот и ворчу. Пойду-ка я чайник поставлю.

Он выдавил виноватую улыбку и уже собирался отправиться на кухню, но Агата остановила его вопросом:

– Что тебе сегодня снилось? Ты из-за кошмаров не выспался, так ведь?

Он поглядел на неё с удивлением и как-то настороженно. Агата явственно прочитала в его взгляде ответ: именно из-за кошмаров. Глеб открыл уже было рот, чтобы озвучить это вслух, но тут раздался звонок, а через мгновение добавился и настойчивый стук в дверь: бум-бум-бум!

Агата напряглась, резонно отметив, что этот агрессивный звук не предвещает ничего хорошего, в нём была не просьба, а требование открыть дверь. Глеб с недоумением дёрнул плечами и отправился открывать, а Агата поднялась с кресла и пошла следом, лихорадочно перебирая в голове предположения, кто так настойчиво стучал: злобные соседи, полиция, какой-нибудь перепутавший квартиру пьяница…

– Глеб Самохин? – услышала она голос с металлическими нотками, едва Глеб открыл дверь.

– Да, я, – ответил он несмело.

Бесцеремонно и как-то по наглому властно в квартиру вошла молодая женщина, а за ней – пожилая. На молодой были мокрый от талого снега полушубок и меховая шапка, на плече висела изящная вместительная сумочка. Агата незамедлительно вынесла вердикт: штучка, мать её, с обложки глянцевого журнала. Такие дамочки обычно рекламируют косметику, шляются по подиумам и выходят замуж за олигархов. А вот что они точно не делают, так это не заходят по утрам в гости к нищим парням. Ну, тогда какого чёрта? Про пожилую, облачённую в военную тёплую камуфляжную куртку женщину Агата на первый взгляд ничего не могла сказать – тётка как тётка. Чукча. Такие на севере оленей пасут.

Обе гостьи, проигнорировав все правила приличия, сразу же проследовали в гостиную. Молодая при этом подтолкнула Глеба, мол, топай за нами! Агате вспомнился фильм, в котором была такая сцена: сотрудники НКВД входят в квартиру, проводят обыск, хватают хозяина и увозят его в «чёрном воронке» на встречу своей незавидной судьбе. И вот тоже самое. По крайней мере, начало той сцены. Оставалось надеяться, что до «воронка» дело не дойдёт.

Сняв шапку и небрежно бросив её на журнальный столик, молодая как-то нервно взъерошила свои огненно-рыжие волосы и уставилась на Агату.

– А тебе, подруга, лучше уйти. Нам с твоим парнем нужно кое-что обсудить.

– Хрен я куда уйду! – взбрыкнула Агата, с вызовом уставившись на наглую красотку. – И он не мой парень!

Глеб выглядел растерянным. Он стоял в дверном проёме, силился что-то сказать, но, видимо, не мог подобрать нужных слов.

Пожилая женщина опустилась в кресло, хлопнула ладонью по подлокотнику.

– Цыц! – она посмотрела на свою спутницу. – Не спеши, Полина, не спеши. Эта девчуля, возможно, тоже причастна. А коли нет, то всё равно не поймёт ничего.

Полина сделала неопределённый жест руками, соглашаясь. После вчерашней «целительной настоечки» на сибирских травах у неё болела голова, здраво мыслить не получалось. Рано утром, выпив чаю с мятой, она дала себе зарок: если кто-то предлагает бухнуть и говорит при этом «проснёшься как огурец» – не верить! Как огурец утром была только Саяра – ни малейших последствий давешнего злоупотребления алкоголем. Просто удивительно. Лето, выходит, и правда железное.

Язвительно улыбнувшись якутке, Полина посмотрела на Глеба.

– Тебе о чем-нибудь говорить слово «корректор»?

После секундного замешательства он кивнул.

– Я всё понял. Конечно! Вот же чёрт! Вы корректоры?

– Я – корректор, – пояснила Полина, а потом кивнула на Саяру и отомстила ей за «фифу московскую»: – А это просто якутская бабулька. Приблудилась по дороге.

– Ребячество, – фыркнула Саяра, усаживаясь поудобней. – К делу давай, девчуля, к делу.

– Я, кажется, догадываюсь… – начал Глеб.

– Это хорошо, что ты догадываешься! – довольно резко перебила его Полина. – Но ты вряд ли понимаешь, что натворил. И я пока не понимаю.

– Потому вы и здесь.

– Какой догадливый, – Полина невесело усмехнулась и, не отрывая уничижительного взгляда от Глеба, кивнула в сторону Агаты. – А она в курсе, о чём мы?

– Она тут ни при чём! – с пылом сказал Глеб. – Она…

– Она в курсе! – пошла в атаку Агата. Её задело, что эта дамочка не обратилась к ней напрямую. Самое время будить Девочку-танк: – Ну и что теперь, а? Припёрлась тут, понимаешь, глазёнками сверкает… фифа крашеная!

О Господи, опять фифа! Полина хоть и испытывала злость, но едва не рассмеялась. И откуда они все это глупое словечко берут? А вот Саяра решила себя не сдерживать – рассмеялась. Полина подступила к Агате и посмотрела ей в глаза с наигранной снисходительностью, как на тупого ребёнка.

– Не нужно со мной так, подруга. Мне стоит пальцами щёлкнуть, и ты до конца жизни будешь заикаться.

– Давай, щёлкай! – выпалила Агата прежде, чем до неё дошёл смысл угрозы.

– Не бойся. Ничего она тебе не сделает, – подала голос Саяра. Она улыбалась, её эта перепалка позабавила. – А ты, Полина, не бросайся угрозами, мы чай не к злыдням каким явились.

Несколько секунд Полина ещё играла с Агатой в воинственную игру «Кто кого переглядит», затем расслабилась и обратила свой взор на Глеба, который всё это время стоял как пришибленный.

– Рассказывай, что за формулу вы вчера использовали?

– Мы это… – от волнения вечно бледное лицо Глеба раскраснелось. – Мы хотели вызвать Хранителя Тайн, учителя, который обучал бы нас магии.

– Хранителя Тайн? – нахмурилась Саяра. – Впервые слышу.

– Какой, к чертям собачьим, Хранитель Тайн? – опешила Полина. – Ты что нам тут мозги пудришь?

– Нет-нет, – торопливо заговорил Глеб, не зная, куда деть руки, а потому как-то нелепо жестикулируя. – Это всё письмо. По почте пришло. Там была формула и инструкции. Формула, правда, с изъяном была, но я всё исправил. Вот мы и попробовали. Что-то произошло, но непонятно что. Мы с Агатой как раз сейчас собирались всё обсудить. А тут вы…

– Не существует никакого Хранителя Тайн, – угрюмо заявила Полина. – Использовали тебя, парень, как последнего лоха. Покажи формулу?

Глеб суетливо подошёл к столу, взял тетрадку, открыл её на нужной странице и передал Полине. Она уселась в свободное кресло и с тревогой во взгляде принялась просматривать формулу.

Это была невероятно сложная формула вызова какого-то духа. Но какого? Полине это заклинание было не знакомо. Более того, ей казалось сомнительным, что такое количество магических цепей возможно прогнать в голове и при этом интуитивно окрасить знаки в нужные цвета. Для этого нужно быть человеком-феноменом. Она сама с таким заклинанием точно не справилась бы, а ведь её в Центре считали одной из самых талантливых. Да и Великановы, пожалуй, не справились бы. А этот тощий несуразный дылда-девиантишка справился? Пока не зная, что обо всём этом думать, она передала тетрадку Саяре.

Якутка пару минут внимательно вглядывалась в формулу, наконец, тяжело вздохнула, потёрла переносицу и произнесла:

– Стая… Заклинание вызова Стаи. Но я ума не приложу, как? Эту чёртову формулу все маги давным-давно признали мёртвой. Сам Алистер Кроули признал. Её невозможно было оживить. Это как математическая задача, не имеющая решения.

– А Глеб решил, – с гордостью заявила Агата, но тут же стушевалась, сообразив, что гордиться-то тут нечем.

– Стая значит, – Полина нервно побарабанила пальцами по подлокотнику кресла. – Стая… Стая…

Она знала, что такое Стая, но знания эти были поверхностными, туманными. Всякая мифическая фигня её всегда мало интересовала. Кто же знал, что фигня окажется реальной?

Саяра обратилась к Глебу:

– Покажи мне не исправленную формулу.

Он поспешно перевернул страницы тетрадки и указал пальцем в магические цепи.

– Вот.

Якутка озадаченно почесала подбородок. Её взгляд скользил по строкам, а лицо становилось всё более и более изумлённым.

– Кто б сказал, не поверила бы. Таким уникумам как ты, парень, Нобелевские премии дают. Или уничтожают. Но как, чёрт тебя дери? Как ты сумел её исправить?

По лицу Глеба невозможно было понять, то ли он польщён, то ли расстроен – какая-то невразумительная смесь эмоций.

– Даже не знаю… – его пальцы лихорадочно теребили полу рубашки. – Интуитивно как-то исправил. Не сразу, разумеется, несколько месяцев понадобилось. Просто меня иногда осеняло, и я начинал понимать, куда и какой пропущенный знак вставить, а какой заменить. Тут всё дело в логике.

– А ещё он шары из воды умеет делать! – вставила Агата.

Саяра усмехнулась.

– Видишь ли, дочка, сравнивать шары из воды и оживление вот этой формулы, это тоже самое, что сравнивать песню Маши Распутиной и всё творчество «Битлз». Смекаешь, о чём я?

– Смекаю, не тупая, – буркнула Агата, пытаясь вспомнить, кто такая Маша Распутина. Она решила впредь помалкивать, но тут же забыла о своём решении: – А что это за Стая такая?

Саяра поглядела на Полину.

– Рассказывать? Ты ведь у нас тут корректор.

– Да рассказывайте уже, – махнула рукой Полина, рассудив, что никакой секретной информации якутка этим ребятишкам не выдаст. – Пускай знают, что натворили.

Глеб нервно сглотнул и спросил робко:

– А может, чаю сначала?

– Обойдёмся, – отвергла предложение Полина, решив, что чай у этого парня наверняка копеешный, а значит невкусный. – Рассказывайте, Саяра, рассказывайте.

Агата прошла через комнату и уселась на диван, а Глеб так и остался стоять как бедный родственник или объект всеобщего порицания. Саяра дёрнула плечами и начала:

– Стая, мать её за ногу… то ещё дерьмо. Чёрт, трубку с собой не взяла. В этом доме найдётся сигаретка? Нет? Ну и ладно… Итак, Стая… Тёмным духам в тонких мирах душно, образно говоря. Они только и ждут, когда хотя бы щёлка появится, через которую смогут в наш мир прошмыгнуть. И вот представьте себе, что в тонком мире есть что-то вроде тюрьмы, а в тюрьме этой энергетические сущности, а попросту – души всяких мразей. Души убийц, насильников… психопатов-маньяков, одним словом. В такой тюрьме и начальство своё есть, и надзиратели – всё как положено. За каждым надзирателем закреплено тринадцать душ – во всяком случае, так говорится в Исфаханских свитках.

Агату передёрнуло, по спине пробежал холодок. Она вспомнила своё кошмарное видение в туберкулёзном диспансере. Изуродованные люди. Их было тринадцать! И то чудовище с вибрирующей головой… Она поглядела на Глеба. Тот стоял бледный, понурый, очевидно, тоже припоминая своё видение.

– Все, все они мечтают вырваться из тонкого мира, – продолжала Саяра, глядя будто бы в никуда. – И надзиратели, и узники… абаасы, злые духи… им душно там. Они проникают в наш мир и как паразиты вселяются в людей. Или в животных. Я как-то уничтожила медведя… ну да ладно, сейчас не об этом. Сейчас о Стае. Это абаас средней иерархии и тринадцать душ психопатов. Вот такой, ребятки, расклад. Поганый, скажу я вам, раскладик. Крови будет много, – слегка забывшись, якутка держала возле лица руку так, словно в ней была курительная трубка. – Изверги любят кровь. В позапрошлом веке один маг вызвал Стаю. Без формулы обошёлся, просто обнаружил трещину между мирами, расширил её и… Это в Сирии было. Много тогда людей полегло. Как тогда удалось справиться со Стаей? Об этом история умалчивает. А может, и не удалось справиться ни шиша. Может, та Стая до сих пор среди нас – существует в каком-нибудь политике и сама теперь уж не убивает. По её приказу убивают. Всё возможно. Абаасы хитрые.

Саяра вдруг напряглась, встрепенулась, словно очнувшись от транса.

– Стоп! Постойте, постойте. Как я сразу об этом не подумала? Совсем дурная стала! – она с упрёком посмотрела на Полину. – Ну а ты то, ты то что? Профессионалка ещё называется! И эти молчат, конспираторы хреновы…

– Да о чём вы? – возмутилась Полина.

– О том, девчуля, что для вызова даже простейшего духа нужно как минимум трое! – Саяра обратила суровый взгляд на Глеба. – Кто с вами ещё был?

– Павел! – опередила его с ответом Агата. – Третий был Павел. Он полный лох. Он даже нифига не понял.

Полина подалась в кресле вперёд.

– И вы вчера после вызова просто взяли и по домам разошлись?

– Ну да, в общем-то. Усталость какая-то была, моральная что ли. Не хотелось ничего обсуждать.

– А тот Павел, – продолжала допытываться Полина, – вы в нём ничего такого странного не заметили?

Агата фыркнула.

– Он сам по себе одна большая странность. Тот ещё крендель. Ну, расстались мы вчера, он домой потопал. Ничего такого…

– Ничего такого, – со злостью повторила Полина. – Стая должна была в кого-то вселиться. Духи могут вселяться только в слабых – пьяниц всяких, наркоманов, больных. Или в тех, кто добровольно их впускает. В вас, вызывальщики хреновы, никто не вселился, иначе я бы почувствовала. А вот Павел…

– Стая сейчас может быть в ком угодно, – заявила Саяра.

Агата вскочила с дивана, всплеснула руками.

– Послушайте! А с чего вы вообще взяли, что мы вызвали эту долбаную Стаю? Может, у нас и не вышло нифига. Ну да, там деревья повалило, и вообще хрень какая-то была, но в целом-то…

– А в целом, тебе лучше заткнуться! – резко осадила её Полина.

– Сама заткнись, кошка драная!

– Цыц! – хлопнула по столу Саяра. – Успокоились все! Детский сад какой-то, ей богу, – она как-то устало взглянула на Агату и голос её смягчился: – Стаю вы вызвали, дочка, в этом нет сомнений. Я чувствую, что это зло сейчас в нашем городе.

– И что теперь? – печально спросил Глеб. Выглядел он так, словно на него давили все грехи мира. – Какое будет моё наказание?

– Повесят тебя и все дела, – съязвила Полина.

– Никто тебя не накажет, – вступилась Саяра и в голосе её звучала уверенность лидера. – И себя, парень, ты не шибко вини, – она указала пальцем в сторону Полины. – Вот их винить нужно. Ну, не в смысле Полинку, она девчуля нормальная, а тех, кто за ней стоит. Чинуш всяких, которые дальше своих носов ни черта не видят.

– Саяра Тимировна! – возмутилась Полина. – Сор-то из избы не выносите, не при этих же…

– Это твоя изба, не моя. И отчего же не при этих? Они и без того уже по уши в этом магическом дерьме.

– Не о том вы сейчас, Саяра…

– Да о том, о том! Достало уже это всё. Вот хочу прямо сейчас всё высказать, и выскажу. Таких как Глеб нужно хватать, точно бриллиант бесхозный, и обучать. Он ведь, поди, давно на примете у Центра? Но там пока присмотрятся, пока осознают и раскачаются… и вот тебе итог: талантливый парнишка попался в чужие сети. А сколько таких как он за бугор умотало и теперь работают на ихние маг-центры?

Полина промолчала. Не до споров сейчас было. Ни здесь и ни сейчас. Да и о чём спорить-то? Ведь якутка говорила истинную правду. В Российской магической службе безопасности действительно проблем выше крыши. Были и карьеристы, и твердолобое начальство, и свои предатели-Бакатины, и просто лентяи-пофигисты… но ведь и героев хватало.

– Во у вас заморочки, – проворчала Агата.

– А может всё же чаю? – предложил Глеб. Нервный румянец сошёл с его лица, теперь он снова был по обыкновению бледен.

Саяра вздохнула и согласилась:

– Ладно, тащи свой чай. А потом во всех мельчайших подробностях расскажете, как и где вы Стаю вызывали.

Глеб пошёл на кухню. Полина поглядела на окно.

– Павла этого нужно отыскать.

– Отыщем, не проблема, – буркнула Агата.

Она вдруг вспомнила то своё ощущение, когда вчера заглянула в глаза Павлу: точно в дерьмо вляпалась. А вдруг тогда она каким-то шестым чувством почуяла в щуплом очкарике присутствие чудовищных сущностей, присутствие Стаи? И почему это не кажется чем-то невероятным? Удивительно, но теперь, когда с этим вызовом обрисовалась хоть и жуткая, но всё же определённость, давешняя смутная тревога рассеялась. Даже дышать стало как-то легче. Вопросов, конечно, было ещё навалом, но ведь теперь есть, кому на них ответить.

– У тебя, дочка, аура мощная, яркая, – обратилась к ней Саяра. – Редкий, скажу я тебе, случай.

– Вы… вы что, мою ауру видите?

Якутка улыбнулась.

– Скорее, ощущаю. Такая аура бывает только у людей с очень богатым воображением. У тебя богатое воображение?

Агата подумала о своих друзьях, Тиранозавре и Викинге, вспомнила о ползущей по стене тени.

– Пожалуй.

Прошла минута-другая.

– Да где там этот гений с чаем? – нетерпеливо спросила Саяра. – Ступай, дочка, помоги ему.

Агата, думая о том, что эта пожилая женщина ей нравится, отправилась на кухню. И вот сюрприз: Глеба на кухне не оказалось. Чайник стоял на плите, но огонь под ним не горел. Агата вышла в коридор и заметила, что входная дверь приоткрыта, а плаща Глеба на вешалке не было. Она почувствовала себя так, словно наступила на мину, которая вот-вот рванёт. Мысли запрыгали как зайцы, а нервы натянулись до предела.

Не помня себя, Агата проследовала по коридору, вышла на лестничную площадку. Никого. Где Глеб? У неё в голове не укладывалось, зачем он ушёл. Да ещё так быстро, тихо, незаметно. Бред какой-то! Она поймала себя на том, что стоит с открытым от изумления ртом. Взяла себя в руки, вернулась в гостиную.

– Его нет.

– В смысле? – насторожилась Полина.

– Он просто взял и свалил! – Агата глупо улыбнулась, подумав, что всё это какой-то розыгрыш, и в то же время совершенно в такую версию не веря. – Но почему?!

Глава одиннадцатая

Холод – это плохо. Даже хуже чем горчица. Холод заставляет трястись и клацать зубами.

Сначала Надзиратель вышел на улицу в том, в чём обычно выходил зимой Павел: пальто, вязаная шапка, шарф… Вышел и сразу же замёрз, да так, что аж мысли сковало – они стали вялыми, скучными. А холод полз по коже, стягивал жилы…

Пришлось вернуться в квартиру.

Отогревшись, Надзиратель вытащил с антресоли валенки, толстый тулуп на меху. Собрал все тёплые вещи и теперь оделся так, словно собирался на зимовку в Антарктиду: две пары шерстяных носков, две пары штанов, два свитера, вязаная шапка, а на неё – пушистая ушанка, шерстяной шарф, тулуп – у тулупа оказалось всего две пуговицы, пришлось его подвязать поясом от халата мамы-крольчихи, ещё один шарф, валенки. Вся эта одежда жутко сковывала движения, но зато не холодно.

На этот раз Надзиратель вышел на улицу с каким-то злым торжеством, ведь он нашёл способ обмануть мороз.

Теперь можно и развлечься. Стая умоляла о «веселье», а он и не возражал. Ему самому не терпелось поиграть с людишками, насладиться своей властью над ними. Никто теперь ему не указ. Есть только он и Стая. И полная свобода действий.

Надзиратель направлялся к бару. Ему нужны были ничтожества, слабаки, чей разум неспособен сопротивляться. Эгрегоры возбуждённо дёргались на поводках, ликовали. Его Стая была отборная, свора не каких-нибудь заурядных убийц, а тех, кто в этом мире оставил значительный тёмный след.

Клаус Зигер – в восемнадцатом веке он состоял в тайном мистическом клубе, члены которого верили: человеческая кровь – путь к бессмертию. Клаус был лучшим охотником клуба, он убивал с наслаждением, получая от убийств сексуальное удовлетворение. Кровь жертв сцеживал в бидоны и доставлял их в особняк, где вместе со своими единомышленниками устраивал кровавые пирушки, которые неизменно заканчивались оргиями. Клаус умер от чахотки в возрасте тридцати восьми лет, а клуб существует до сих пор.

Кристиан Блейк – зверствовал в начале двадцатого века. Он состоял в труппе цирка уродов и был известен как «Человек-жаба» из-за своего невероятно уродливого лица с широко расставленными навыкате глазами. Цирк колесил по Америке, а Кристиан душил людей. Умер от того, что за обедом подавился костью.

Энгус МакКриди – ирландский католический священник. В середине прошлого века он убивал и насиловал прихожанок своей церкви. Именно в таком порядке – убивал, насиловал. И оставлял себе на память локоны их волос. Местные жители его вычислили и сожгли заживо. Надзиратель ценил этого насильника меньше, чем остальных эгрегоров Стаи, а потому наказывал чаще.

Семён Ежов, более известный как «Камышовый убийца». Тот ещё психопат. В 1978-ом году в деревне Камыши он устроил настоящую резню – утром проснулся, сделал зарядку, плотно позавтракал, а потом взял топор и пошёл по домам. Восемь человек изрубил, пока его не заколола вилами дочка одной из жертв. Люди потом шептались, что в него вселился демон, но Надзиратель-то знал, что это чушь собачья. В Ежове всегда была тьма, она зрела, как чирей, и в то летнее ясное утро её концентрация достигла предела и нашла выход. Этот эгрегор был самым беспокойным в Стае. Он и сейчас едва ли не рвался с поводка, предвкушая новую кровь. Надзиратель его слегка утихомирил, послав через серебристую нить импульс ментальной боли – псы должны знать своё место!

Тадеуш Зибровский, Феликс Мазур, Петро Степаненко – эти были маньяками классическими. Их график убийств соответствовал лунным циклам. Они убивали исключительно женщин, которые внешне напоминали им их матерей. Зибровский и Степаненко умерли в тюрьме, Мазур был расстрелян.

Боб Раскин, Курт Фиц, Жерар Паре, Борис Гробовой – людоеды, и они обожали рассказывать об исключительных качествах человеческого мяса. Надзиратель называл их «Бешеной четвёркой». Раскин, Фиц и Паре считали себя утончёнными гурманами, они пожирали только молоденьких девушек – готовили из их мяса кулинарные «шедевры». А вот Гробовой стал людоедом с голодухи. В 1971-ом он совершил побег из колонии строгого режима, прихватив с собой «консерву» – такого же, как и он заключённого. Бедолагу Гробовой убил на восьмой день побега и питался его мясом в течение двух недель. Беглеца не поймали, позже он даже умудрился удрать в Колумбию. Но опыт каннибализма оказался с последствием: Гробовой больше не мыслил своей жизни без человеческого мяса.

«Безумная четвёрка»… По странному совпадению все эти людоеды умерли от одной и той же болезни: лейкемия.

Малколм Крид – этот считал себя художником. В тёмных подворотнях Лондонского Уайтчепела он охотился на своих жертв, забивал их молотком, дробил суставы, а затем придавал трупам чудовищную противоестественную форму. Это он называл истинным, чистейшим искусством. В конце концов, Крид потерял связь с реальностью и однажды вместо утреннего чаю налил себе в чашку уксусную эссенцию, залпом её выпил и помер в страшных мучениях.

Чудинов Андрей Петрович – новичок в стае. Сдох всего семь месяцев назад. Все звали его Лиром из-за его любви к творчеству Шекспира. Он убивал тех, кто, по его мнению, были и не люди вовсе, а чудовища. Лир умел втираться в доверие, все с кем он имел дело, отмечали: у него очень добрые глаза и внешне он походил на Деда Мороза. Его жертвами становились и мужчины, и женщины, и дети. Он вскрывал грудные клетки и вынимал сердца, пытаясь обнаружить в них какую-то вселенскую тайну. Его убила одна сильная ведьма – она отрубила ему ступни, кисти рук и оставила ползать по пустынной заброшенной свалке.

Вот такая у Надзирателя была стая. Одна из целого легиона подобных стай тонкого мира. Если при жизни в этих психопатах и теплилась хотя бы частичка чего-то светлого, то она давно сгорела в астральном пламени. Надзиратель сейчас держал на поводках безумие, агрессию, первобытную дикость, хитрость, коварство. Он знал, что эгрегоры мечтают о полной свободе, но нет, они её не получат. Никогда! Их участь – быть его псами. Их свобода – степень натяжения поводка.

О, а вон и настоящий пёс – жилистый, мощный, с мелкими тупыми глазёнками. Славный пёсик. Как называется? Бультерьер.

– Буль-терь-ер, – произнёс Надзиратель вслух и засмеялся. Отчего-то это слово ему показалось смешным. – Буль-терь-ер.

Толстая, одетая в красный пуховик тётка, выгуливала бультерьера в подлеске между домами. Её лицо выражало недовольство. Очевидно, она с нетерпением ожидала, когда же её питомец соизволит, наконец, сделать все свои собачьи «дела», чтобы поскорее вернуться в тёплую квартиру. Бультерьер как-то лениво обнюхал заснеженные кусты, меланхолично поднял заднюю лапу и облегчился. Тётка деланно закатила глаза: ну наконец-то! Теперь можно и домой.

Но Надзиратель решил её планы нарушить. С широкой, какой-то совершенно ненормальной улыбкой, он ослабил серебристую нить одного из эгрегоров.

– Буль-терь-ер.

«Да, как скажешь, да!»

В тот же миг бультерьер напрягся, повернул голову вправо, влево, будто разминая мощную шею, а потом уставился на свою хозяйку, оскалился, зарычал. Из его пасти вырвалось облачко пара, мелкие глазки блестели как смоляные капли, с нижней челюсти потекла пенистая слюна.

– Ты это что, Марс? – возмутилась хозяйка, слегка дёрнув поводок. – Сдурел что ли совсем? Ты на кого, чёрт клыкастый, рычать вздумал, а? – она, очевидно полностью уверенная в своей власти над питомцем, погрозила ему пальцем в кожаной перчатке. – Плохой, плохой пёс! А-ну фу, я сказала! Фу, фу!..

И тут бультерьер, хрипя и брызжа слюной, на неё бросился – прыгнул и сомкнул «акулью» пасть на её предплечье, замотал головой. Тётка тонко взвизгнула, а затем уж и заорала во всю глотку. Пёс разжал челюсти и сразу же вцепился ей в ногу. С диким азартом он вгрызался, дробил кость. Его хозяйка, задыхаясь от собственного крика, ударила его несколько раз кулаком и завалилась на снег.

– Помогите, помогите! – истерично вопила она, размахивая руками.

Бультерьер бросился ей на грудь, начал остервенело терзать пуховик – ошмётки красной материи и белого наполнителя летели в разные стороны.

Надзиратель был доволен: вот она власть! Этот мир просто создан для него. Тут весело. Так весело! И это только начало. Он хлопал в ладоши и смеялся – точнее, издавал звуки похожие на похрюкивание, глядя, как за беспокойной вуалью метели корчится и вопит толстая тётка.

Бультерьер вцепился в её лицо – мощный рывок – и выдрал кусок плоти, разметав по снегу кровавые брызги.

Какой-то парень лет пятнадцати увидел эту расправу, но на помощь прийти побоялся. Он судорожно вытащил из кармана мобильник, набрал номер полиции, затем пятясь и дрожа всем телом, срывающимся голосом принялся объяснять дежурному, какой кошмар твориться прямо сейчас, на его глазах. Он был готов в любую секунду броситься наутёк, если вдруг бешеный зверь выберет его следующей жертвой.

Женщина сучила ногами, больше не издавая ни звука. Её лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Когда бультерьер разорвал горло своей хозяйке, Надзиратель приказал эгрегору возвращаться: хватит пока. Хорошего понемногу.

Уже не одержимый бультерьер застыл над умирающей хозяйкой, но скоро беспокойно засуетился, забегал кругами, не находя себе места и жалобно скуля. А потом остановился, вскинул окровавленную морду и издал долгий, полный боли и тоски, вой.

Улыбка стёрлась с лица Надзирателя. Ему не нравился этот вой. Вой – это плохо! От него внутри что-то неприятно вибрировало.

«Вкусная, вкусная! – радовался вернувшийся эгрегор. – Бегемотиха такая сладенькая!»

«Я бы её целиком сожрал, со всеми потрохами», – завидовал другой.

– Тишина! – приказал Надзиратель.

Он стряхнул с шапки снег и продолжил путь к бару, а бультерьер продолжал выть возле тела своей хозяйки. Спустя несколько минут послышался другой вой – вой полицейской машины. И этот звук Надзирателю тоже не нравился.

Нервно гримасничая, он вышел к торговому центру. Редкие прохожие спешили по своим делам, группа дворников в оранжевых спецовках орудовала лопатами, расчищая тротуары. Сверкая мигалкой, по проспекту ползла снегоочистительная машина. Возле одного из продуктовых павильоном два бомжеватого вида типа что-то угрюмо обсуждали и с какой-то тоской поглядывали на прохожих. Согбенные фигуры, поросшие многодневной щетиной помятые лица.

То, что нужно. От них так и веяло душевной слабостью, внутренним мраком, смирением перед собственным падением. Первые подходящие тушки. Надзиратель отдал приказ двоим эгрегорам и те, после короткой борьбы с мутным разумом типов, вселились в их тела. Так легко, ни малейших проблем. Он мог бы просто ослабить все поводки и отпустить Стаю саму искать себе тушки, но ему хотелось лично выбрать первых потенциальных одержимых. В этом он видел порядок, контроль, главенство лидера. Глядя на новоиспечённых одержимых, он рассудил: в этом мире недостатка в материале не будет. Сгодятся не только алкаши, наркоманы и психически больные, но и религиозные фанатики, сектанты, которые вторжение в их разум расценивают как проявление чего-то божественного. Есть в этом городишке такие? Конечно же, есть, и их наверняка не меньше, чем наркоманов и алкашей. Настанет и их очередь.

Глава двенадцатая

Почему он сбежал? Всё из-за этой старухи, Саяры. Глеб сразу понял: она опасна, как гадюка. Опытная, хитрая гадюка. Там, в комнате, когда он стоял перед этими магами точно перед судом инквизиции, ему казалось, что под его ногами вот-вот разверзнется бездна. Старуха говорила, что ему ничего не грозит, что он гений, уникум, но он не мог отделаться от мысли, что её слова всего лишь какой-то отвлекающий манёвр.

Нервы, нервы, нервы… они едва не лопались. И как только ему удалось не поддаться паники, сохранить самообладание? Есть чем гордиться. Будто выдержал сложнейшее испытание. Но он больше не мог там находиться, это было выше его сил. Ему казалось – и эта мысль пульсировала, набухала, – что Саяра в любую секунду может устремить на него свой пронзительный взгляд, проникнуть в мозг и заявить: «А ты ведь, парень, не такой наивный дурачок, каким желаешь казаться!» Могла ли она на самом деле прочесть его мысли? Да кто ж её знает. Саяра маг, и от неё так и веяло какой-то тайной силой. А красотка Полина? Она ведь тоже не девочка с улицы. Корректор.

Быстро же они его вычислили, ничего не скажешь – профессионалы. Вычислили и примчались. Не ожидал он такой расторопности. И что же теперь? Маги начнут охоту на Надзирателя и его Стаю? Ха! Зубы обломают!

О да, он точно знал, для кого открывал дверь между мирами. Хранитель Тайн – это сказка для Агаты. Ну не мог же он ей рассказать правду? Она к такому не была готова.

Мать Глеба сбежала из семьи, когда Глебу было восемь. Его воспитывал отец. О Стае он узнал много лет назад именно от отца, Ильи Петровича. Тот полжизни посвятил изучению всего паранормального. В их доме на полках стояли труды Блаватской, Гурджиева, Папюса, Кроули, Сведенборга… Отец любил размышлять об иных мирах, о вызове духов, о магии, о мистических существах, о чудовищах. А Глеб обожал его слушать. Сначала он воспринимал то, о чём рассказывал отец, как нечто мифическое, не реальное, но когда ему исполнилось шестнадцать начал задумываться: а вдруг? Отец ведь во всё это верил.

Глеб мечтал о доказательствах, о чём-то, что сделало бы миф реальностью. Ему не просто хотелось верить, но знать точно. Все эти магические обряды, заклинания, которые в своих трудах описывали Блаватская, Кроули и другие мистики, были какие-то неопределённые и даже сомнительные. Глеб изучал их и не мог отделаться от мысли, что именитые мистики просто-напросто пудрили мозги, намеренно замещали правду вымыслом. Зачем им это было нужно? Возможно, затем, чтобы увести талантливых новичков по ложному пути, подтолкнуть их к пропасти разочарований. Ну а что, хороший способ отупить пытливые умы. Тайна должна оставаться тайной. Когда авторитетный человек говорит ложь, то для его последователей это и не ложь вовсе, а иная интерпретация правды. Сила личности склоняет людей к доверию, но порой это ширма, за которой пустота.

Сотни раз, досконально придерживаясь всех инструкций, Глеб вместе с отцом пытался сотворить какое-нибудь заклинание из книг. Атрибутами служили зеркала, свечи, мёртвая вода, различные минералы, благовония… но всё бестолку. Отец не унывал, он говорил: «Не каждому дано». Ему хватало просто веры. А Глеб злился на именитых мистиков. Он всё больше и больше ощущал себя обманутым, но в пропасть разочарований падать не собирался. Но как, чёрт подери, свернуть с ложного пути? Он ведь чувствовал: существует верная тропа, и не собирался, как отец, смиренно довольствоваться только теорией.

В многочисленных заметках отца он обнаружил несколько магических формул. Выглядели они странно: геометрические знаки, цифры, буквы, руны – какая-то жуткая мешанина, – но Глеб ими заинтересовался. Что-то в этих на первый взгляд бестолковых письменах было, какая-то странная логика. Скорее даже – тень логики.

– Я не знаю, как они действуют, – сказал отец. – Знаю лишь, что эти знаки нужно выучить и увидеть их в голове, как на экране телевизора. Я пытался, результат нулевой. Видимо, не каждому дано.

Не каждому дано. Глеб начал ненавидеть эти слова. Из уст отца они звучали как поражение. Сколько же людей свою капитуляцию оправдывало этим «не каждому дано»?

Глеб с маниакальным упорством изучал каждую цепочку в магических формулах. Одно из этих заклинаний предположительно должно было поджигать щепки, другое вызывало в воздухе свечение, третье делало водяные шары. Но как заставить формулы работать? Глебу хватило бы, чтобы просто щепка задымилась, и тогда его стимул к познанию возрос бы в разы.

В теневом интернете он обнаружил информацию про то, что такие формулы следует записать на полосках вымоченной в соли бумаге, которую после нужно поджечь, а пока она горит, нужно поочерёдно вызывать в голове образы этих магических цепей. С некоторым сомнением, Глеб всё же отнёс эту информацию в разряд «полезная».

Но на практике у него всё равно ничего не выходило, и однажды, после очередной неудачи, он в сердцах, неосознанно произнёс это ненавистное «не каждому дано!» Произнёс и испугался: неужели дело идёт к капитуляции? Неужели он так и не подберёт отмычку к сундуку с тайнами?

Глебу тогда уже исполнилось семнадцать. Он уже готов был сдаться, когда однажды, во сне, ему не привиделась одна из магических формул. Знаки вспыхивали и поочерёдно окрашивались в различные цвета. И это было не только красиво, но как-то естественно, словно вращение чётко подогнанных шестерёнок в часах. Странное и очень своевременное откровение.

Пробудился он в страшном волнении, долго ходил по комнате из угла в угол, внушая себе, что это был не просто сон, а нечто большее. Наконец, настроившись, как ему казалось, на нужный лад, он уселся в кресло, закрыл глаза и представил себе магическую формулу. Несколько начальных знаков тут же окрасилось в различные цвета, а потом всё смазалось, пошло наперекосяк. Но Глеб не расстроился. После коротких размышлений он сделал вывод: не нужно слишком стараться. Всё должно быть естественно, как дыхание.

Следующая попытка оказалась более удачной. Весь остаток ночи он тренировался, а когда в окно просочились первые лучи утреннего солнца, у него всё получилось, вся формула, до единого знака, естественным образом окрасилась в нужные цвета. Глеб верил, что идёт по верному пути, чувствовал, что вот-вот подберёт отмычку к сундуку с тайнами.

Незамедлительно он перешёл от теории к практике: приготовил тонкую щепку, написал на вымоченной в соли бумаге формулу, затем, призвав на помощь своё воображение, поджёг её, тут же зажмурился и прогнал в голове магические цепочки.

Слишком переволновался. Не вышло.

И вторая попытка была неудачной.

А вот третья…

Щепка вспыхнула и загорелась. Минут пять Глеб с открытым ртом тупо глядел на горящую лучину, затем вскочил и заорал с каким-то злым торжеством:

– Есть, есть!

Не для всех? Он больше не входил в унизительную категорию «все». У него получилось вырваться из серой массы. Теперь он точно знал: магия существует! Доказательства найдены!

Глеб с гордостью продемонстрировал действие заклинания отцу. Тот, конечно же, изумился, даже на время потерял дар речи, но затем как-то сник, помрачнел.

– Лучше бы всё это оставалось за семью замками, – заявил он. – Я всегда мечтал отыскать доказательства, ты же знаешь, но… теперь мне не по себе. Кажется, мы с тобой влезли, куда не следует.

Глеб опешил. Не такое он ожидал услышать от отца. Влезли, куда не следует? Вот те раз! Да с таким трусливым подходом не жизнь будет, а прозябание, серое существование в норе. Отец потом долго рассуждал о ящике Пандоры, о том, что некоторые тайны должны оставаться тайнами, о том, что в чудеса, порой, лучше просто верить, не вникая в их природу. А ещё он рассказал, что существует секретная организация, которой не нравится, когда начинающие маги добиваются успеха. Рассказал о корректорах. Об организации и корректорах его знания были туманные, на уровне неуверенного шёпота в определённых кругах. Выложив все аргументы, он, впрочем, не запретил Глебу продолжать изыскания. «Это твой выбор. И я могу тебя понять».

Не благословил, но и не проклял. Поразмыслив, Глеб принял такую позицию отца, хотя и понял: в их отношениях что-то надломилось. Он лишь надеялся, что это временно.

Через месяц Глеб освоил следующую формулу – сумел создать водяную сферу. Он примечал и записывал каждую мелочь. Это была дорога из проб и ошибок. В поисках новых заклинаний и каких-либо подсказок он перелопатил весь интернет, но находил лишь крупицы знаний. Такая скудность информации заставляла его вспоминать рассказ отца о секретной организации и Корректорах. Неужели на самом деле существует сила, всячески препятствующая развитию начинающих магов?

Прошёл год после того, как он впервые зажёг с помощью магии лучину. И за это время больших успехов он не добился. Водяные сферы, да горящие щепки – вот и все успехи. Другие заклинания не работали.

На пару летних месяцев Глеб с отцом переехали к тётке на дачу. Свежий воздух, природа. Уже через несколько дней пребывания на даче Глеб ощутил прилив духовных сил. Возродился угасший, было, оптимизм.

В комнате на втором этаже уютного дачного домика Глеб с воодушевлением продолжал магические опыты. Он сосредоточился на заклинании, вызывающее свечение в воздухе. Сама формула вроде бы была не сложной, цепи в воображении послушно окрашивались в нужные цвета, но почему-то ничего не получалось.

Шли дни. Лето было в самом разгаре. Отец ходил на рыбалку, за грибами, копался в огороде – наслаждался жизнью на полную катушку. Иногда он интересовался магическими успехами сына, но без энтузиазма.

Однажды, поздно вечером, Глеб в очередной раз использовал заклинание и заметил, что воздух в комнате как будто стал плотнее. Маленький, но всё же успех. Он вспомнил: в трудах мистиков говорилось о привязке заклинаний к фазам луны. Может, действительно в этом всё дело?

В окно заглядывала неполная луна. Глеб глядел на её призрачный лик, и в нём зарождалось волнительное предчувствие. Он твёрдо сказал себе, что завтра вечером всё получится.

Если только шумные соседи не помешают.

Это была большая проблема. Почти каждый вечер в шикарном доме на соседнем участке резвилась молодёжь: музыка на всю округу, визги, петарды. Иной раз эти вакханалии длились до утра. Все жаловались на нарушителей спокойствия, часто вызывали полицию, но бестолку. Хозяин этой дачи являлся большой шишкой, и его сыну, который резвился с друзьями, как король мира, закон был не писан.

Глебу эти безумные тусовки очень мешали. Вот и в тот вечер, когда он, настроившись на успех, уже собирался сотворить заклинание, с соседнего участка хлынул поток ритмичной музыки. Как назло. Одна попсовая композиция сменялась другой, хохотали какие-то девицы. Он не мог сосредоточиться, а луна будто бы шептала: «Или сейчас, или никогда… Действуй, несмотря ни на что…» Она подначивала и даже требовала.

Внушая себе, что никакого шума не существует, Глеб долго мерил шагами комнату. Наконец решился: поджёг бумагу с формулой, закрыл глаза и прогнал в голове магические цепи.

К его удивлению опыт оказался удачным: под потолком образовалась сияющая голубоватым неровным светом туманная дымка. Волосы потрескивали от статического электричества, кожу покалывало. Получилось, несмотря ни на что! Ещё одна формула освоена.

Минуты торжества портил только шум снаружи. На соседнем участке кто-то радостно визжал, музыка гремела вовсю. Глеб в этот момент ненавидел этих гуляк. Сволочи! Мрази, бесцельно прожигающие жизнь! Твари, которые плевать хотели на всех и вся!

Воздух в комнате наполнился электрическим гулом, сияющий туман начал стремительно сжиматься, уплотняться, пока не превратился в плазменный шар.

Глеб опешил. Такой эффект от заклинания был для него совершенно неожиданным. Шаровая молния? Серьёзно? Он действительно умудрился создать шаровую молнию? Жутко. В этот момент Глеб чувствовал себя так, словно выдернул чеку гранаты, а мгновения до взрыва тают, тают…

Плазменный шар дёрнулся в воздухе, словно его что-то потревожило, а затем он стремительно, даже как-то яростно, вылетел в окно, оставив в стекле идеально ровную дыру с оплавленными краями. А ещё через несколько секунд снаружи раздался оглушительный грохот.

Глеб бросился к окну. Теперь с соседнего участка доносились вовсе не весёлые выкрики, а вопли боли. В дачных домиках загорался свет, люди выбегали на улицу, желая разобраться, что же случилось. Примерно через двадцать минут примчались машины скорой помощи, а затем приехал и полицейский УАЗик. К этому времени возле соседнего участка собралась целая толпа, среди которой был и отец Глеба.

Позже выяснилось: двое парней и одна девушка погибли, ещё несколько человек получили ожоги различной степени. Те, кому повезло не пострадать на этой вечеринке, уверяли, что это была шаровая молния. Но в газетах потом напишут про взрыв газового баллона.

Этим же утром Глеб сознался отцу, что именно он виновен в трагедии. Его трясло, мысли путались, в голове то и дело возникал образ вылетающего в окно плазменного шара. Кошмарный образ, который ещё долго будет ассоциироваться у него со смертью.

Отец же ни сказал ему ни слова упрёка. Он лишь произнёс с болью в голосе:

– Теперь ты всё понял, верно?

Глеб кивнул. В эту минуту он твёрдо решил поставить на магии крест. Три труппа – слишком большая цена за тайные знания.

Днём они собрали вещи и уехали в Санкт-Петербург, домой.

А через неделю отец потерял рассудок.

Это случилось неожиданно. Глеб как-то зашёл в гостиную и застал отца в неадекватном состоянии. Тот сидел в кресле, пускал слюни и лепетал что-то невразумительное. Его глаза были совершенно пусты, взгляд с тупым безразличием блуждал по комнате, даже не пытаясь за что-то зацепиться.

Глеб тормошил отца, умолял прийти в себя, но тот не реагировал, словно его рассудок отключился, как отключается свет в комнате. Ничего более бессмысленного Глеб и представить себе не мог. Это было до ужаса несправедливо, мерзко. У отца всегда было отличное здоровье, он часто шутливо хвастался, что болеть начнёт, только когда ему исполнится девяносто, и болезнь эта будет метеоризм. Непробиваемый оптимист.

Он умер через два месяца, не выходя из состояния «овоща». Скончался от кровоизлияния в мозг. А спустя полгода Глеб попал в автомобильную аварию, пережил клиническую смерть, а когда пришёл в себя, вспомнил, что на самом деле случилось в тот день, когда он обнаружил отца в безрассудном состоянии. Вспомнил и понял: всё было не настолько бессмысленно, как казалось.

В тот день к ним в дом явился палач.

Он назвался корректором. Это был молодой неопрятный мужчина в мятом сером плаще – взгляд надменный, голос раздражительный, властный.

– В курсе, зачем я здесь? – обратился он к отцу.

Тот обречённо кивнул и поглядел на Глеба.

– Ступай к себе в комнату, живо! Нам с товарищем побеседовать нужно, – а взгляд его прямо-таки кричал: «Молчи, сын, ни слова! Делай что говорю!».

Не помня себя, Глеб отправился в свою комнату. Он умел складывать два и два, и понимал, зачем явился корректор.

Прошла минута, другая. Глеб взмок от внутреннего напряжения. Он порывался выскочить из комнаты и рассказать незваному гостю, что в гибели тех ребят только его вина. Но страх и глупая надежда, что отец сумеет всё уладить, сдерживали этот благородный порыв.

Наконец корректор сам вошёл в его комнату. Молча, с нервозностью в движениях, он вынул из кармана деревянную коробочку, взял из неё щепотку серого порошка, который сдул в лицо Глебу.

– Ты забудешь, что я приходил.

Глеб чихнул. И забыл. Минут через пять, когда корректора и след простыл, он зевнул, потянулся, в полной уверенности, что очнулся от дрёмы, а потом в хорошем расположении духа отправился на кухню ставить чайник. Пускающего слюни отца он обнаружил минут через двадцать.

Но теперь, спустя семь месяцев, он всё вспомнил, и испытал дикую, жгучую ненависть. Это был внутренний шторм, ярость стихии. Корректор уничтожил его отца, человека, взявшего вину за сына. Где тут справедливость?

Постепенно ненависть породила желание отомстить. Глеб взял себя в руки и начал мыслить расчётливо. Тогда-то он и понял: жить становится легче, если в своей беде кого-то обвинить. Злость, конечно, не панацея, но лекарство всё же неплохое. Главное, дозу знать, чтобы умом не тронуться.

К изучению магии Глеб вернулся с ещё большим энтузиазмом, чем прежде. Именно в магии он видел орудие мести, хотя не имел ни малейшего понятия, в какую форму будет обличено отмщение. Он надеялся, что время и усердие укажут верный путь.

Но путь указал неведомый аноним, который однажды прислал письмо с ущербной формулой. В письме он честно признался, что это заклинание вызова Стаи, и что формула исковеркана и ей требуется исцеление.

Глеб много размышлял об этом анониме. Кто он? Почему именно ему прислал формулу? Какую цель преследовал? Много подозрительного было во всём этом. Но Глеб, после некоторых сомнений, решил в рот дарёному коню не смотреть. Он твёрдо настроился вывалить на головы магам-корректорам большую кучу дерьма в виде чудовищной Стаи. К тому времени он уже научился исцелять ущербные формулы, у него неожиданно обнаружился просто потрясающий талант.

После некоторых проблем с квартирой и с внезапно объявившейся блудной мамашей, Глеб переехал из Санкт-Петербурга в подмосковный Светинск. Здесь он закончил работу над исцелением формулы вызова Стаи.

Всё складывалось удачно, и одной из таких удач была Агата. Шустрая девчонка. В один миг увлеклась магией, словно только и ждала возможности что-то в своей жизни изменить, нырнуть с головой в неведомое. Глеб просто обалдел от её энтузиазма: не теряя времени, живо организовала вызов Хранителя Тайн.

Жаль, что ей пришлось лгать, Глеба это немного угнетало. Агата ему нравилась, ему с ней было интересно. Агрессивная, и в то же время в чём-то по-детски наивная – всё это его привлекало. Он плохо сходился с людьми, а с ней быстро нашёл общий язык. Но теперь по всему выходило, что он, как жертву, положил её на алтарь собственных амбиций. Увы, увы, увы. Никто и не говорил, что тропа возмездия будет без ухабов. Чем-то приходится жертвовать. Угрызения совести? Мучили, но не сильно. К тому же он собирался потом объясниться с Агатой, убедить её, что лгал ей вынужденно. Возможно, она его поймёт.

Глеб точно знал, куда направлялся. Ноги, словно бы сами несли его к Надзирателю. Это было странное ощущение, будто в голове находился мощный магнит, который неумолимо тянуло к другому магниту.

Вчера, в туберкулёзном диспансере, Глеб отказался впустить Надзирателя и Стаю в свой разум – он же не идиот, как Павел, чтобы соглашаться на такое! – но позволил привязать себя к Надзирателю ментальной нитью. Теперь эта нить и тянула его к цели.

По проспекту, оглашая ветреный воздух воем сирен, промчались пожарные машины. Скоро Глеб увидел и сам пожар: горел универсальный магазин в конце торговых рядов. Клубы чёрного дыма вырывались из широких оконных проёмов, где их подхватывала, закручивала и терзала метель. Поглазеть на пожар собралось много народу. Какая-то женщина истерично кричала: «Там дочка моя! Продавщица! Там дочка, дочка!..»

Глеб прошёл мимо группы подростков, которые, с какой-то нездоровой радостью на лицах, снимали горящее здание и толпу зевак на телефоны. «Крутотень!» – с придыханием повторял один из них. А другой сетовал: «Блин, аккумулятор сейчас сдохнет!»

Поморщившись и скривившись, словно наступил в лужу с помоями, Глеб буркнул:

– Шакалы хреновы.

И тут он увидел того, от кого исходило мощное притяжение. Павел. Нет, теперь уже не Павел. Существо из иного мира в теле очкастого шпингалета. Но какая же нелепая на нём была одежда: несуразный, стянутый цветастым поясом тулуп, который, судя по виду, помнил ещё Ледовое побоище; валенки, шапка ушанка. В руке – распечатанная пачка печенья. Глеб даже растерялся: неужели это и есть архонт средней иерархии? Неужели в этом маленьком человечке скрывается Стая? Ну а с другой стороны, что он ожидал увидеть? Нечто зловещее, окружённое тёмной аурой?

Он стряхнул с себя оцепенение, догнал парня в тулупе и, с ноткой сомнения в голосе, окликнул:

– Надзиратель?

Тот обернулся и широко улыбнулся.

– А-а-а, вот и наш друг колдун! – на губах и подбородке Надзирателя были крошки от печенья. Он расставил руки. – Дай, дай я тебя обниму!

Глава тринадцатая

От непогоды они укрылись в кафе возле Дома культуры – на этом настоял Надзиратель. Он заявил, что холод и снег – это плохо, а тепло – хорошо. Сели за столик возле окна. Обстановка кафе была в «русском» стиле: на стенах красовались Жостовские подносы, прилавок, за которым скучала румяная полная продавщица в белом халате, был аляповато разрисован – матрёшки, берёзки. Повсюду висели деревянные, искусственно состаренные таблички с различными, связанными с едой изречениями: «Блины брюху не порча», «Изба красна углами, обед – пирогами», «Пирог ешь, да хозяина не съешь»… Кроме Глеба и Надзирателя посетителей в заведении не было.

Продавщицу звали Тамара, и настроение у неё было паршивое. Вчера поругалась с мужем – тот опять завёл старую песню, что ей не мешало бы похудеть, а она в ответ послала его чёртовой матери со своими упрёками. Знал ведь, что лишний вес для неё больная тема, и что причина ей «жирка», в неправильном обмене веществ, как сказал доктор Степаненко из районной больницы. Знал, но всё равно упрекал. Подло с его стороны. Не иначе делает это специально, чтобы её позлить. И ему отлично удаётся. Стыдится своей пухлой жены? Что ж, коли так, она может и роман на стороне завести, много мужиков, которым нравятся женщины в теле. На муже свет клином не сошёлся. Да взять хотя бы того симпатягу-шофёра, что в кафешку товар привозит – он явно на неё глаз положил. Да и посетители некоторые флиртуют. С этой мыслью она оценивающе поглядела на двух парней, которые разместились за столиком возле окна. Нет, эти ребята ей не нравились, странные какие-то, особенно очкарик в шапке ушанке.

– Этот пожар, – начал неуверенно Глеб, кивнув в сторону выхода. – Ты к этому причастен?

Он чувствовал себя участником какой-то странной азартной игры, правила которой придумывались на ходу. И в этой игре было много ирреального, того, что мозг воспринимал с протестом. Глаза видели по ту сторону стола парня в очках, Павла, но разум видел чудовище из неведомого мира. Это было удивительней, чем все магические опыты вместе взятые. В голове крутились вопросы: сколько лет этому существу? Сотни, тысячи? Какова его природа? Как он мыслит?..

– Пожар? – Надзиратель снял ушанку и положил её на стол перед собой. Вязаную шапку снимать не стал. – Тебя это волнует?

– Само собой. Там, кажется, люди погибли.

– Совесть что ли мучает? – хихикнул Надзиратель, с весёлой издёвкой глядя на Глеба. – Да брось, брось… это были случайные жертвы. Я не хотел, правда. А может, и хотел, не помню уже. И вообще, советую смотреть на это проще. Ну не сдохли бы они сегодня, сдохли бы завтра, через год, через пятьдесят лет. Какая разница? Ну и кто-то же должен, в конце концов, бороться с перенаселением? А это, между прочим, – он многозначительно поднял палец вверх, – скоро станет главной проблемой человечества.

– Но…

– Стоп! – прервал его Надзиратель, ударив кулаком по столу. – Я не хочу об этом говорить! Ну не интересно мне это. Лучше сходи, купи мне чего-нибудь сладенького.

Глеб не сдвинулся с места. В его голове всё ещё крутилось то невысказанное, что должно было последовать за «но». Вот только теперь он видел: читать мораль этому существу глупо и, пожалуй, даже опасно. У Надзирателя свои правила и существовать в этом мире он намерен по своим законам. Неожиданно ли это? Вовсе нет. Глеб знал, что впускает злого духа, а не ангела с крылышками, так что придётся мириться с жестокими последствиями. К чёрту угрызения совести? Пожалуй, к чёрту. Нужно учиться хладнокровию. Теперь поздно оглядываться и о чём-то жалеть. И, несмотря ни на что, нужно почаще говорить себе: «Я всё сделал правильно!» Как мантру повторять.

– Эй! Я ведь что-нибудь сладенького попросил, – с обидой в голосе напомнил Надзиратель. – Давай, давай, угощай друга.

Глеб поднялся, подошёл к прилавку, выгреб из карманов плаща всю мелочь и купил чашку кофе и два эклера.

Увидев пирожные, Надзиратель облизнулся, сразу же схватил один эклер, целиком запихал его в рот и принялся сосредоточенно жевать. Крем выдавливался из уголков губ и стекал по подбородку. На мгновение Глебу почудилось, что перед ним сидит всего лишь невоспитанный, дорвавшийся до сладкого ребёнок. Громко чавкая, Надзиратель дожевал эклер и с хлюпаньем выпил полчашки кофе.

– Уф-ф, вот это я понимаю. Вот это вкусненько было.

– Корректоры уже здесь, в городе, – решил прервать его эйфорию Глеб. – Думаю, они прямо сейчас тебя разыскивают.

Надзирателя эти слова не встревожили. Блаженно улыбаясь, он откинулся на спинку стула и смачно рыгнул.

– Ты обещал объявить им войну, – напомнил Глеб. – Ты должен…

– Я! Никому! Ничего! Недолжен! – отчеканил Надзиратель, вмиг переменившись в лице. Глаза за стёклами очков яростно блеснули. – Я буду делать только то, что мне интересно.

– Но тебе придётся с ними разобраться. Они ведь тебя найдут, как меня нашли. Я вот только что от них сбежал. Там молодая женщина и старуха. Старуха, как мне кажется, очень сильный маг. Сможешь с ними справиться?

– Они всего лишь люди! – прошипел Надзиратель, подавшись вперёд. – Всего лишь человечки. Смогу ли я сними справиться? Что за тупой вопрос? – он схватил второй эклер. – Проще, чем сожрать вот эту штуку. Смотри! – он с жадностью расправился с эклером, размазал крем и шоколадную глазурь по лицу, и с торжеством уставился на Глеба. – Видишь, как просто? Было пирожное – и нет его. Был человечек – и сдох.

Глеб устало потёр переносицу. Всё складывалось не так, как ему представлялось. Это пожирающее пирожные существо походило на безумного психопата. И что самое ужасное – невменяемого психопата.

– Уже жалеешь, что впустил меня? – усмехнулся Надзиратель. – Вижу, вижу, как ты загрустил. Думал, что сможешь указывать мне, что делать? Думал, я в благодарность брошусь исполнять все твои желания? – он захихикал и выкрикнул: – Да срать я на тебя хотел! На тебя и всех твоих магов!

– Эй, молодой человек! – возмутилась продавщица. – Ведите себя прилично!

Надзиратель шутливо зажал рот ладонью, будто давая понять: всё, молчу, молчу. Какое-то время он, не мигая, глядел на мрачного Глеба, а потом тихо заговорщицки произнёс:

– Убей её.

– Что? – опешил Глеб.

– Убей эту сучку, – Надзиратель кивнул в сторону продавщицы. Он улыбался, и эта улыбка на его вымазанном в креме и шоколадной глазури лице выглядела как кривой уродливый шрам. – Давай, спаси мир от перенаселения. Внеси свой вклад.

Глеб нервно заёрзал на месте. Он не мог поверить, что слышит такое, это не укладывалось у него в голове.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Убей её. Придуши, разбей ей бошку стулом – мне плевать, как ты это сделаешь. Но если ты её не грохнешь, Стая разорвёт тебя на части, – Надзиратель отхлебнул из чашки. – Или ты, или она. Простой ведь выбор-то.

Глеб сидел бледный, напряжённый, его ладони вспотели, а по спине пробегали холодные волны. Теперь он в полной мере сознавал, что сам себя загнал в ловушку, и проклинал свою глупую наивность. Надзиратель больше не казался ему избалованным ребёнком, он виделся тем, кем и являлся: чудовищем. Но есть ли шанс сбежать?

– Убьёшь её, и я разберусь с корректорами, – искушал Надзиратель. – Твоя месть свершится.

В Глебе словно распрямилась до предела сжатая пружина – он вскочил, опрокинув стул, и бросился к выходу. В голове колотилась единственная мысль: «Бежать, бежать, бежать!..» Но в кафе, преградив ему путь, тут же ввалилось трое бомжеватого вида мужчин. Один из них – крупный, похожий на свирепого борова – схватил его за плечи, развернул и толкнул обратно к столику. Едва удержавшись на ногах, Глеб снова предпринял попытку вырваться на свободу, но тот же тип влепил ему крепкую затрещину, а потом схватил за шкирку, как кутёнка, и привёл его к столику. Поднял стул, усадил.

– Вы что это творите! – вопила Тамара. – А ну-ка марш на улицу со своими разборками! Сейчас полицию вызову! – в подтверждение своих слов она вытащила из кармана халата сотовый.

Двое одержимых, точно разъярённые быки, ринулись к ней. Тамара взвизгнула, кинулась к двери в складское помещение, но укрыться не успела – слуги Надзирателя буквально выдернули её из дверного проёма, опрокинули на спину и, кряхтя и скалясь, навалились сверху. Она дёргалась, визжала, пыталась царапаться и кусаться, пока удар одержимого кулаком в лоб не лишил её чувств. Но прежде чем потерять сознание, Тамара успела подумать, что не будет у неё никакого романа с шофёром-симпатягой. У неё вообще больше ничего не будет.

– Видишь сколько шума из-за тебя? – упрекнул Глеба Надзиратель. – А шум – это плохо!

– Прошу, не надо, – застонал Глеб, обхватив голову руками. – За что ты так со мной?

– А просто так, – был спокойный ответ. – Вот просто захотелось мне, чтобы ты убил, и всё тут. Так что давай, решайся. Она сейчас без сознания, задушить её будет легче лёгкого.

– Это нечестно, – едва не плакал Глеб. – Я ведь помог тебе, без меня тебя здесь не было бы.

– Плевать.

– Отпусти меня.

– Не-а, – Надзиратель допил кофе, облизал стенки чашки, на которых ещё оставались капли напитка, а потом швырнул чашку на пол. Глеб вздрогнул от звона разбившегося фарфора. – И вот что я придумал, так сказать, для твоего стимула: если ты её не убьёшь, Стая заживо сожрёт тебя. Мои пёсики будут выдирать из тебя мясо, кусочек за кусочком. Начнут с ушей, носа, пальцев… Умрёшь ты нескоро, обещаю. Как тебе такое, а? Стимул ещё не появился?

Глеба затрясло, его дыхание участилось. С мольбой во взгляде он посмотрел на Надзирателя, а затем резко отвернулся и выблевал на пол содержимое желудка. Глаза щипало от слёз, в висках колотилась кровь. Глеб уже принял решение, но в нём ещё тлела искорка надежды, что зловещее существо по ту сторону стола передумает, что в кафе ворвутся полицейские, что упадёт метеорит и земля расколется надвое…

– Ты ведь уже убивал, – почти ласково, словно поддерживая друга, произнёс Надзиратель. – Три трупа. И ничего, пережил и оставил всё в прошлом.

Вытерев губы рукавом плаща, Глеб промямлил:

– Тогда был несчастный случай.

– Ну, так и сейчас случай не самый счастливый, – усмехнулся Надзиратель. – А чтобы совесть тебя не сильно мучала, я вот что скажу: сучка сдохнет в любом случае. Просто прими это как факт. Стая будет убивать её жестоко, а ты можешь избавить её от мучений и убить быстро, пока она ещё без сознания. Смотри на это, как на акт милосердия, – он указал пальцем на окно. – О, ты только глянь, там твоя группа поддержки собралась!

Глеб увидел за окном двоих мужчин и женщину в забавной полосатой шапке с огромным белым бумбоном. В круговерти снежинок они прыгали, словно механические куклы, широко улыбались и размахивали руками. Женщина, прекратив вдруг прыгать, подбежала и прильнула к окну, дыхнула на него, а потом на образовавшемся слое наледи ногтем накарябала «Убей!»

– Не разочаровывай их, – посоветовал Надзиратель и голос его звучал спокойно, даже как-то сонно, но через мгновение он вскочил с места, навис над столом и заорал, брызжа слюной: – Убей же ты это суку, наконец! Мне что, до трёх досчитать?

Чувствуя себя больным разбитым стариком, Глеб поднялся, пошатываясь, как пьяный, подошёл к продавщице, опустился на колени. Искорка надежды угасла. Сюда не ворвутся полицейские, и метеорит не расколет землю надвое. Ничего этого не случится. Случится только смерть. Мысленно он твердил себе: «Акт милосердия. Это милосердие…» Твердил и не верил в эти слова.

– Прости, – сорвалось с его онемевших губ.

Он тихонько зарыдал, зажмурился и сомкнул пальцы на шее женщины.

«Акт милосердия! Да, чёрт возьми, это акт…»

Злясь на себя, на весь мир, Глеб завыл и вложил всю силу в удушение. В эти секунды для него существовали только его руки, которые казались ему чем-то механическим, не живым, как металлические поршни. И эти поршни давили, давили, а рассудок вопил, подбираясь к краю бездны.

– Браво! – радовался Надзиратель, размашисто хлопая в ладоши. – Ты смог! Ты это сделал! Браво!

Одержимые тоже аплодировали, словно пародируя театралов на каком-нибудь спектакле. Их улыбки походили на звериные оскалы, в глазах горело безумие.

Почти ничего не соображая, Глеб поднялся. Перед взором стояла красная пелена, все звуки сливались в единый гул, на фоне которого колотилось сердце.

Надзиратель надел ушанку, подошёл к Глебу, взял его под локоть и, словно слепого, повёл к выходу.

– Не так ведь и сложно было, правда? – сказал он участливо. Таким тоном родители успокаивают ребёнка после визита к стоматологу. – А теперь ты мой пёсик. Полностью мой. Но согласись, ты всё же в лучшем положении, чем Пашка-дурашка. Тот сейчас бродит по лабиринту, из которого нет выхода. А ты со мной, и мы с тобой лучшие прилучшие друзья.

Они вышли из кафе. Возле входа, как стражи, стояли одержимые. Женщина, которая написала на стекле «Убей!» по мысленному приказу архонта сняла с себя шарф, обвязала его петлёй вокруг шеи Глеба, а конец шарфа вложила в руку Надзирателя.

То, что на его шее появился импровизированный поводок, Глеб как будто и не заметил. Он по-прежнему отстранённо глядел в пустоту перед собой и шевелил дрожащими губами, словно пытаясь что-то сказать, но не находя сил выдавить хотя бы малейший звук. За последние минуты он будто бы постарел, его лицо походило на посмертную маску.

Надзиратель дёрнул за шарф-поводок, заставив Глеба следовать рядом с собой.

– Знаешь, я с тобой хотел о вкусе поговорить, – весело заявил архонт, ведя своего «пёсика» через площадь возле Дома культуры. – Видишь ли, что касается вкуса, я Стае не доверяю. Не-а, ни капельки, ни граммулечки. Сам посуди: людоеды, извращенцы всякие… ну какой у них может быть вкус, а? Но мы-то с тобой нормальные. И вот объясни мне, почему люди жрут горчицу? Я правда этого не понимаю. Вчера попробовал эту горчицу, – он скривился. – Фу-у! Тако-ое, говно-о!

Глава четырнадцатая

Павел даже предположить не мог, сколько времени он уже бродит по лабиринту, но если бы его спросили, ответил бы: вечность. Вот только спрашивать было некому. Он тут один.

Кирпичные стены, коридоры, повороты, тупики.

Это была полная безысходность.

Павел давно уже понял: тот, кто назвался другом, его обманул, заманил в лабиринт, из которого нет выхода. И надо же было так глупо попасться?

Свинцовое, будто застывшее небо, непонятно откуда доносящиеся странные звуки. Павел двигался без всякой надежды выбраться отсюда.

Недавно, а может и сотни лет назад, он видел смерть своих родителей. Стены лабиринта тогда превратились в экраны, которые показали спящих отца и мать. Они мирно сопели в своей кровати, в своей спальне. А потом молоток обрушился на голову отца. Удары повторялись и повторялись. Затем настала очередь матери. В тот момент Павел чётко осознавал: это не иллюзия, всё по-настоящему. Родители теперь мертвы. Кто же убийца? Ответ несложный: тот, кто когда-то назвался другом. На фоне жуткой жалости к себе, Павел к смерти родителей отнёсся с равнодушием. То, что там, теперь было неважно. Там – это нечто недоступное, как планета в иной вселенной. Возможно, там уже и нет того привычного мира, который он помнил. А может, «там» никогда не было реальным? Может, родители, Агата, дома, машины, солнце, звёзды всего лишь образы из сна?

Павлу только и оставалось, что задавать себе подобные вопросы. И не находить на них чётких ответов.

Ему казалось, что он уже прошёл миллиарды коридоров, наткнулся на миллиарды тупиков. Как и тогда, когда погибли родители, стены иногда превращались в экраны. В них хаотично кружился снег, а за снежной пеленой возникали и исчезали тени. Иногда Павел видел на экранах громадных кроликов с налитыми кровью глазами, и у него рождались туманные воспоминания, что и он когда-то был кроликом. Теперь это не казалось чем-то бредовым. Кроликом? Всё возможно.

Очередной поворот, очередной коридор, очередной тупик, очередное проклятие в адрес того, кто назвался другом. Всё как обычно, никаких сюрпризов.

Кирпичики в стенах. Одинаковые, ровные, ни малейшего изъяна.

Поворот, коридор, тупик.

Иногда случалось, что сознание как будто полностью отключалось, и тогда исчезали мысли, чувства. Были моменты полного отчаяния, когда Павлу невыносимо хотелось, чтобы сознание отключилось навсегда. Он желал смерти. Всё что угодно, лишь бы не видеть эти кирпичики, эту серость неба.

Поворот, тупик…

Но что это?

Стены, земля… они дрожали! Что-то происходило. Впервые за целую вечность. И небо ожило. Оно теперь походило на штормовой океан, по нему пробегали серые дымные валы. Кирпичики, один за другим, загорались точно светильники, превращая стены в сияющие экраны. Но сияние стремительно угасло, сменившись изображением снежной круговерти.

Павел, вглядываясь в танец снежинок, умолял вселенную, чтобы лабиринт исчез. Впервые за долгое время он испытывал хоть и призрачную, но всё же надежду. Ведь происходило что-то экстраординарное.

На экранах, за снежной вуалью, проявились тёмные силуэты. Они быстро обретали чёткость, и скоро Павел со смешанными чувствами смог разглядеть множество чудовищных зверей, отдалённо напоминающих волков. Их глаза горели бледным, каким-то потусторонним светом, мощные шеи были скованны широкими ошейниками с кривыми, похожими на акульи зубы, шипами. Звери скалились, из пастей стекала серая пенистая слюна.

Но вот из заснеженной пелены вышел хозяин этой своры. Монстр с вибрирующей головой. В руке он сжимал связку серебристых поводков. Тот, кто когда-то назвался другом. Павел чувствовал, знал, что это он.

Звери, скаля пасти, озирались по сторонам, их чудовищный хозяин возвышался над ними как скала.

– Выпусти меня отсюда! – завопил Павел. Ты обманул меня, за что? – он замолотил кулаками по стене-экрану. – Я не должен здесь быть, слышишь? Не должен!

Звери дружно начали издавать звуки, отдалённо похожие на смех, из их тёмных пастей вырывались клубы пара, бледное свечение в глазах то вспыхивало ярко, то угасало. Монстр поднял руку и помахал Павлу, будто бы прощаясь.

– Нет, нет! – орал Павел, корябая ногтями стену. – Ты не можешь оставить меня здесь! Я больше не могу, не могу!..

Земля вздрогнула и в буквальном смысле ушла у него из под ног. Несколько секунд полёта, и Павел упал на дно какой-то пещеры. Задыхаясь от ужаса, он долго лежал на каменистом полу, всматриваясь в уходящие в разные стороны тёмные тоннели, а потом поднялся, с тоской поглядел вверх, где в круглой дыре виднелся кусочек серого неба, и побрёл по одному из тоннелей. Повернул вправо, затем влево, решил вернуться, но упёрся в тупик.

Ещё один лабиринт.

Полная темнота и абсолютная тишина.

Там наверху Павел думал, что хуже уже быть не может. Теперь он понимал, что ошибался. Глава пятнадцатая

Человек-цапля её кинул. Причём, кинул конкретно. Агата даже не пыталась защищать Глеба, искать в его поступке что-то большее, чем предательство. Он бросил её здесь, в собственной квартире, наедине с магами, от которых хрен знает чего ожидать. Злость? Странно, но её почти не было – так, лёгкие всплески на фоне обиды и недоумения просто космических масштабов. Но злость придёт, она это знала.

– За чайком он пошёл, надо же? – бормотала Полина. Они уже обсудили побег Глеба, и вывод был очевиден. – Хитрый попался девиантик. Лихо ноги сделал.

В том, что случилось, она винила себя. И чёртову наливку Саяры, которая напрочь убила бдительность. Парнишка оказался неплохим актёром – изобразил раскаяние и наивность вполне умело, – но всё же, можно было рассмотреть в его поведении фальшь. Сейчас Полине казалось, что можно. Искать себе оправдания вовсе не хотелось, и не было ни малейшего желания винить якутку и эту похожую на борца сумо девчонку. Корректор облажался. Корректор проявил беспечность, оказался паршивым психологом. Стыд и позор. И точка.

– Полчаса уже прошло, – сказала Саяра, поднимаясь с кресла. – Будем считать, что Глеб сговорился со Стаей. Учитывая его побег, это логично, – она строго посмотрела на Полину. – А ты не бичуй себя. Он и меня обманул, между прочим, – кивнула в сторону Агаты. – И её. В конце концов, мы не телепаты, мысли читать не умеем.

– Я должна была раскусить его, – упрямо заявила Полина. – Это часть моей работы.

– И ты теперь ныть по этому поводу будешь? – разозлилась якутка. – Не разочаровывай меня, Полина, слышишь? Не до нытья сейчас.

– Не до нытья, – словно в трансе повторила Агата. Она сидела на диване и сосредоточенно глядела в пол перед собой.

– Вы правы, – с неожиданной готовностью признала Полина. – Что случилось, то случилось. Перевернём, нахрен, эту страницу.

– В Центр сообщать о Стае будешь? – спросила Саяра.

– Не сейчас. Слишком мало информации.

– И это правильно.

Полина взъерошила свои рыжие волосы, энергично тряхнула головой и резко выдохнула.

– Фу-х! Ладно, к делу, – сказала она бодро. – Итак, сейчас мы идём искать этого Павла. Таков план. И нам нужна защита.

– Нужна, – согласилась Саяра.

Не теряя времени, Полина вынула из сумки блокнот с обработанными в соляном растворе листами, авторучку, затем подошла к окну и на подоконнике принялась писать защитную формулу. Знаки она выводила старательно, любая помарка могла напрочь испортить заклинание и вызвать непредсказуемые последствия. Геометрические фигуры сменялись цифрами, рунами, снова геометрическими фигурами. Как и у большинства магических формул, у этой была своя мифическая история:

Однажды молодой странствующий колдун по имени Ладимир забрёл в деревушку, жители которой пожаловались ему на нечисть, поселившуюся на местном погосте. Каждую ночь с кладбища доносился жуткий вой, а в полнолуние нечисть и в деревню приходила. Люди прятались в погребах, но всё равно после таких страшных визитов кто-нибудь да погибал. Ладимир взялся помочь – с нечистой силой ему уже приходилось иметь дело. Он подготовился и отправился на погост. Но слишком сильными оказались злые духи, колдун едва души не лишился, поседел, как лунь, и чудом ноги унёс. Однако сдаваться он не собирался, победа над нечистью с погоста стала для него делом чести. Но как справиться с таким сильным злом? Ладимир пошёл в лесную чащу, уселся средь деревьев и стал ждать, надеясь, что сама природа даст ему ответ. Три дня и три ночи сидел, прислушиваясь к шелесту листвы. Ни ел, ни пил, терпеливо дожидаясь озарения. Духи леса оценили его терпение и преподнесли подарок: начертили на коре могучего дуба магическую формулу. Колдун поблагодарил и отправился на страшный погост. Прочитал новое заклинание – это оказались чары, защищающие от нечисти. Ладимир очистил погост от злых духов и вернулся в деревню.

Полина дружила с одним пожилым магом, который много лет собирал подобные сказочные истории, записывал их в тетрадь и рассказывал при первом удобном случае.

Это была формула средней сложности и у заклинания имелись существенные недостатки: действовало оно всего три часа, и повторно сотворить заклинание можно было только через несколько дней. На протяжении веков маститые маги пытались улучшить формулу, но успеха не добились. Полина слышала историю про одного чешского колдуна, который, отбиваясь от своры нечисти, был вынужден применить защитное заклинание несколько раз за сутки. От нечисти отбился, но после он ослеп и оглох. Такова цена нарушения негласных правил магии. Но чаще всего расплачивались неопытные девианты. Летят как мотыльки на огонь, и сгорают. Полина иногда думала, что сама бы сгорела, если бы у неё не было бы таких наставников, как братья Великановы. Она была зла на Глеба, но часть её пыталась его оправдать. Возможно, он сам до конца не ведал, что натворил. Чёрт возьми, да именитые маги порой ошибаются, и эти ошибки, как правило, влекут за собой серьёзные последствия. А Глеб всего лишь мальчишка, который только-только начал познавать мир магии. Теперь уже до смерти напуганный мальчишка.

– Мы не были друзьями, – произнесла Агата, обращаясь к Саяре. Говорила она с вызовом в голосе, словно вела бой со своими сомнениями. – Я его едва знаю. Мы ведь с ним только позавчера познакомились. Но я ему доверяла, чёрт возьми.

О том, что Глеб был первым человеком за долгие годы, которому она доверилась, Агата решила не говорить. Ей было больно озвучивать это вслух.

– Ничего, девчуля, ничего, – мягко сказала Саяра. – Обжигаться порой полезно. К тому же, от твоего знакомства с Глебом были и плюсы, верно?

Агата поняла, что якутка имела в виду. Магия. Каким бы лжецом Глеб ни был, но именно он отворил для неё дверь в неведомое. Определённо, это огромный жирный плюс. Вот только вместо благодарности Агате хотелось сейчас набить человеку-цапле морду. А потом спрятаться от всех и разрыдаться.

Полина дописала формулу и взглянула на Агату.

– Ты не будешь во всём этом участвовать. Покажешь, где живёт Павел, и отчалишь.

– Чёрта с два! – мгновенно вспылила Агата. – Избавиться от меня хотите? Ну, уж нет, я с вами!

– Ты что, совсем дура? – фыркнула Полина. – Твои игры в магию закончены. Жить что ли надоело? До тебя ещё не дошло, с какой хренью мы будем дело иметь? Да я на твоём месте уже бежала бы вприпрыжку куда подальше.

– Но ты не на моём месте, и я останусь с вами! – упрямо процедила Агата. – Всё это и меня касается.

– Это каким же боком?

– Как каким? Я, между прочим, участвовала в вызове Стаи. И теперь хочу всё исправить. Отметать меня – это скотство!

– Вот как? Скотство, говоришь? Ладно, прощу тебе такое словечко. Но ты не с нами, от тебя не будет толка. Мы-то с Саярой пока не знаем, как нам быть, – напирала Полина. – Для тебя это что, какое-то приключение? Повод разукрасить свою серенькую жизнь? Лучше угомонись, подруга, – она говорила участливо, без гнева. Ей искренне хотелось уберечь эту решительную и нагловатую девчонку от беды. – Это не игра. Мне сейчас самой не по себе, если честно, хотя я со всякой нечистью не раз имела дело. Это не тот случай, чтобы строить из себя героиню.

– Ничего я из себя не строю, – упрямо заявила Агата, пристально глядя в глаза Полине. – Если вы меня прогоните, я сама попрусь к Павлу. А что, я это сделаю! И будь что будет! Мне пофигу!

– Ого, ультиматум. Выходит, ты всё-таки дура, – печально вздохнув, сделала вывод Полина. – Ну что же, не хотела я этого делать, но, видимо, мне придётся подчинить твою волю себе. Для твоего же блага.

Реакция на эти слова последовала незамедлительно:

– Ты этого не сделаешь! – возмутилась Агата, воинственно выпятив подбородок. – Я не позволю! Это как это ты мою волю подчинишь? Магией? Ну, уж хрен тебе!

– Для твоего же блага, – повторила Полина, и открыла сумку, чтобы достать деревянную коробочку с серым магическим порошком. – Поверь, подруга, так будет лучше.

Всё это время Саяра молча стояла возле дверного проёма и задумчиво слушала их спор. Но вдруг оживилась, щёлкнула пальцами.

– Постой, постой, Полина! – сказала она торопливо. – У меня появилась кое-какая идея, и Агата может нам пригодиться.

Полина поглядела на неё с недоумением, рука, нащупав коробочку, застыла в сумке.

– Вы это серьёзно, Саяра?

– Давай обойдёмся без тупых вопросов, – осадила её якутка.

– Ну, давайте обойдёмся. Тогда вот вам вопросик не тупой: если Стая грохнет нашу новую подружку, вы лично перед Центром отвечать будете? И что вообще у вас за идея такая?

– Ответственность полностью беру на себя, – спокойно ответила Саяра. – Послушай, Полина, забудь на время про свой чёртов Центр. Не думай о том, что начальство скажет. Мы сейчас должны действовать по своему усмотрению, и, если понадобиться, идти на риск. А про свою идею… давай-ка я о ней расскажу после встречи со Стаей. Просто доверься мне.

Воцарилось молчание. Агата с благодарностью глядела на Саяру. Полина, прикусив губу, размышляла над словами якутки. Та просила довериться ей, и у неё есть план. Отлично. А ещё Саяра сильный маг с большим жизненным опытом. Достойный аргумент. Вдобавок, ей доверял Великанов. Ох, как Полине хотелось ей довериться и тем самым частично снять с себя груз ответственности. Она чувствовала: проблема со Стаей намного серьёзней, чем все те проблемы, что ей уже доводилось решать. Может, провидение специально послало ей Саяру для помощи и наставлений, как когда-то, давным-давно, послало близнецов? Полина верила: ничего не случается просто так, каждая мелочь имеет смысл, каждый встреченный на жизненном пути человек – плохой ли, хороший ли – чему-то учит, даже если последствия этого учения неочевидны. Чему учит Саяра? Дерзости, своенравию, независимости. Правильно ли это? Стоит ли играть по её правилам? Искушение было сильным.

– Мне нужно посоветоваться, – с некоторым воодушевлением заявила Полина.

Саяру её слова не удивили. Она лишь пожала плечами.

– Конечно, советуйся. Но я уже знаю, что скажет твой Всезнайка.

Полина вынула из сумки Паскуду и вышла в коридор. Первым делом она пригрозила: если тот сейчас не даст ответы, то не получит крови ближайшие месяцы. Более того, он будет эти месяцы лежать в темноте в железной коробке. А потом задала Паскуде вопрос: «Стоит ли довериться Саяре?» Существо в кукле, в кои-то веки, дало ответ: «Да». Полина облегчённо выдохнула и, не замечая, что, не удержавшись от любопытства, в коридор заглянула Агата, задала второй вопрос: «Стоит ли прямо сейчас использовать защитное заклинание?» И опять Паскуда дал положительный ответ.

– Ну и что сказал Всезнайка? – с лукавым прищуром спросила Саяра, когда Полина вернулась в гостиную и положила куклу обратно в сумку.

– Вы ведь и так знаете, – был ответ.

Агата глядела на Полину с некоторым подозрением.

– Ты что, с куклой советовалась? Я же видела, ты с ней разговаривала.

Полина усмехнулась и осознала, что эта девчонка больше не вызывает у неё раздражения, как было вначале их знакомства. Что же за это время вызвало симпатию? Как ни странно, наглость и упрямство Агаты. Полина увидела в ней человека, которого затруднительно заставить ныть. А ведь и её, Полину Круглову, тогда ещё двенадцатилетнюю девчонку, потерявшую мать, братья Великановы выбрали себе в ученицы именно за наглость и упрямство. И за то, что она горе пережила, стиснув зубы и на людях не проронила ни единой слезинки, хотя внутренне рыдала беспрерывно. Полина отлично понимала причину упрямства Агаты: девчонка «заболела» магией, прикоснулась к тайне и теперь не желала возвращаться к той унылой жизни, что была ещё пару дней назад. Магия её очаровала, опьянила но, что главное, не испугала. А теперь она утратила единственное звено, которое связывало её с волшебством – Глеба. Полина представляла, какой это удар, какое разочарование. Будто нашла то, что искала всю жизнь, и тут же потеряла. И Агате ничего не оставалось, как в своей дерзкой манере пытаться прицепиться к двум новоявленным звеньям. Несмотря на опасность. Несмотря ни на что. Это достойно понимания и сочувствия. Глядя, с какой пытливостью в глазах Агата ждала ответа по поводу куклы, Полина решила отключить в себе стерву. Ещё не мир, но уже и не война.

– Это не просто кукла, – сказала она так, словно доверяла страшную тайну любопытному ребёнку. – Это ловушка и тюрьма. Там заточена тварюга из одного из тонких миров. Я за ней полгода охотилась. По идеи эта скотина должна давать правдивые ответы на все мои вопросы, но, – Полина развела руками, – отвечает редко. Одно слово: Паскуда.

– У меня в молодости тоже был Всезнайка, – заявила Саяра, поморщившись. – За несколько лет он ответил только на три моих вопроса. Все они такие. Я его потом отпустила.

Агата почесала затылок и нервно усмехнулась.

– Это… это просто вынос мозга какой-то. Стая, Всезнайка… В последнее время мне кажется, что я как та самая Алиса провалилась в кроличью нору и попала в Страну Чудес.

Полина с трудом подавила смешок и обратилась к Саяре:

– Сколько раз от начинающих вы слышали слова про Страну Чудес?

– Раз сто, – ответила Якутка.

– Ну и я раз тридцать. Это уже штампище какой-то. Причём и от меня, почти слово в слово, близнецы когда-то услышали то, что сейчас Агата сказала. Никакого разнообразия образов.

Саяра и Агата улыбнулись, и Полина с удовлетворением отметила, что гнетущая атмосфера рассеялась. Это было важно. С депрессивным настроем серьёзные дела не делаются.

– Ну а теперь, защита, – она вырвала из блокнота листок с формулой, на всякий случай ещё раз пробежалась взглядом по строкам, а потом попросила Агату: – Будь умницей, сбегай на кухню за тарелкой.

Агата с готовностью кивнула и поспешила на кухню. Она волновалась в предвкушении нового магического действа. Защитное заклинание? Воображение рисовало голубоватую полупрозрачную сферу, которую не пробьёт ни одна пуля. Что-то подобное Агата видела в каком-то фильме о волшебниках.

Она принесла глубокую суповую тарелку и поставила её на журнальный столик.

– Теперь – волосы. Пары волосинок будет достаточно, – сказала Полина и, слегка скривившись, первая вырвала из своей рыжей чёлки несколько волосков.

Её примеру, не раздумывая, последовала Агата, а Саяра уже держала между пальцев две длинные седые волосинки, которые ещё минуту назад были частью одной из её кос. Волосы Полина положила на листок с формулой, после чего аккуратно свернула его в трубочку. Достала из кармана зажигалку.

– Ни слова теперь, ясно? – предупредила она Агату. – Несколько секунд полной тишины.

– Я в курсе, – буркнула Агата, сознавая, что малюсенький шажок по громадной лестнице тайных познаний она уже сделала. Урок «тишина» усвоен, благодаря человеку-цапле.

Полина, даже не взяв паузу для психологического настроя, подожгла свёрнутый в трубку листок, положила его в тарелку и закрыла глаза. Её лицо было сосредоточенным, губы поджаты. Огонь с лёгким потрескиванием пожирал бумагу.

Неожиданно на кухне подло затарахтел холодильник. Агата вздрогнула, а Полина даже бровью не повела. Когда бумажная трубка догорела, чародейка разомкнула веки, подмигнула Агате, мол, всё в порядке, подруга. После чего взяла щепотку пепла, растёрла между пальцев, поднесла к носу, резко вдохнула и тут же, забавно, как-то по-детски чихнула.

Саяра тоже вдохнула крупицы пепла, от души громко чихнула, даже не пытаясь прикрыть рот ладонью, и жестом указала Агате на тарелку.

– Ну а ты чего ждёшь, второго пришествия?

– Давай-давай, не тушуйся, – подбодрила Полина.

Всем своим видом показывая, что она настроена решительно, Агата подцепила пальцами пепел и с воинственным выражением лица Девочки-танка вдохнула его. В носу и гортани словно бы закопошились мураши. Агата отвернулась и чихнула так мощно, что аж в глазах потемнело.

– Это было сильно, – рассмеялась Полина. – Гланды не выплюнула?

Агата вытерла ладонью капельки слюны с губ. Отчего-то в голове на секунды возник образ Тиранозвра, а потом и Викинга – словно кадры киноплёнки промелькнули. Она ощутила лёгкое покалывание во всём теле. В кончиках пальцев зародилось тепло, которое приятной волной поползло к предплечьям. И всё. Никакой полупрозрачной сферы, как в кино. Агате очень хотелось знать принцип работы защитного заклинания, но от вопросов она решила воздержаться, чтобы не выглядеть излишне любопытной. Всему своё время.

Полина взяла сумку, положила в неё тетрадку Глеба, надела шапку и молча пошла в коридор, давая понять, что больше здесь делать нечего. Саяра подступила к Агате.

– Хочу, чтобы ты кое-что усвоила, девчуля, – говорила она строго, с металлическими нотками в голосе. – Ты теперь с нами, и, можно сказать, что я за тебя поручилась. Но если ты сделаешь какую-нибудь глупость, я первая дам тебе пинок под зад. Усекла?

Агата поспешно кивнула. Саяра несколько секунд пристально глядела ей в глаза, пытаясь увидеть в них полную покорность, затем улыбнулась и пошла вслед за Полиной к входной двери.

Облегчённо выдохнув, Агата медленно обвела взглядом комнату. Выцветшие обои, обшарпанные кресла и диван, окно, наполовину затянутое морозными узорами. В этой невзрачной гостиной она попробовала вкуснейший чай, здесь узнала о существовании магии. Эта комната была как железнодорожная станция, на которой она села в поезд, идущий пока ещё неизвестно куда.

Но сейчас её почудилось, что тут пахнет тленом. И Агата была уверена: она сюда больше не вернётся.

Сказала про себя: «Пошёл ты, человек-цапля!»

Выключила свет и вышла из комнаты.

Глава шестнадцатая

Вьюга угомонилась. Теперь мелкие хлопья снега падали спокойно.

Время близилось к полудню.

Агата обратила внимание, как мало на улице прохожих, а те, что встречались, выглядели угрюмыми. «Мрачный саван над городом», – эти слова пришли ей в голову с неожиданной готовностью. Чтобы подбодрить себя она представила Викинга. Его образ нарисовался в воображении с привычной лёгкостью. Мощное телосложение, густая рыжая борода, свирепый взгляд, секира в руке. Агата почувствовала себя сильной, уверенной, и подумала, что это тоже какая-то магия. Её личное тайное волшебство, о котором не догадывается никто в целом мире.

– Нам нужно просто увидеть хозяина Стаи, – заговорила Саяра. – Предпринимать ничего не будем. Пока не будем.

– Может, всё же расскажете, что вы задумали? – спросила Полина. – Я, конечно, девчуля терпеливая, но…

Якутка прервала её:

– После. Всё после. Мне бы только увидеть его, рассмотреть, вникнуть. Когда мы с ним встретимся, молчите. Говорить буду я, хотя, по большому счёту, говорить нам с ним не о чем. Убить он нас не сможет. Да и мы пока ничего не сможем сделать ни с ним, ни с его Стаей, – она остановилась, энергично потёрла ладони и выставила их перед собой, как локаторы. – Он близко. Я чувствую. Какая же поганая энергетика, словно жижа болотная, – сплюнула и продолжила путь. – Чёрт, ну почему я трубку свою забыла? Убила бы за пару затяжек.

Полина поглядела на неё с завистью. Несколько лет она пыталась выработать в себе экстрасенсорные способности, но, как говорил Игорь Петрович Великанов: чего не дано, того не дано.

– Интересно, сколько он бед уже успел натворить? – бормотала Саяра, хмуря брови. – Ну, ничего, ничего… и на такую погань управу найдём.

Удивительно, но Полине казалось, что за последние минуты якутка помолодела лет на десять, словно чувство опасности вернуло ей годы жизни. Азарт, праведная злость, предвкушение тяжёлого, но интересного для опытного мага противостояния. Полина догадывалась, что всё это сейчас переполняет Саяру. Она и сама испытывала нечто подобное. Но якутка много лет назад завязала с магией, для неё нынешняя ситуация, как возвращение домой после долгих блужданий. Вот только дом полон чудовищ, и ему требуется чистка.

– Может, всё же расскажете, почему вы отказались от магии? – Полина понимала, что сейчас не лучшее время для подобных вопросов, но не смогла удержаться. – Только не нужно снова про эффект бабочки и прочую лабуду. Не верю, что в этом причина.

– Хочешь правду? – едко, но тихо, чтобы не слышала идущая впереди Агата, спросила якутка. И, не дожидаясь ответа, сразу же продолжила: – Что ж, правду, так правду… Тебе, расскажу. Эффект бабочки и, как ты выразилась, прочая лабуда, тут действительно ни при чём. Дело в тяжёлом преступлении, которое я совершила. Отказ от магии, это наказание, и я сама его на себя наложила, – теперь Саяра говорила ровным бесцветным голосом, словно пытаясь таким образом замаскировать свои эмоции. – Это случилось летом две тысячи пятого. Кто-то в нашем городе убивал кошек. Жестоко убивал. Сначала убийца их вешал за шею и вспарывал животы, но потом ему, видимо, надоело однообразие, и он начал кошек сжигать. Обливал их бензином и… За всё время он уничтожил сорок три кошки. Весь город тогда на ушах стоял, защитники животных такой шум подняли… Даже по телевизору на первом канале это дело обсуждали. Я считала, что убийца какой-то отмороженный сатанист. Есть, знаешь ли, такое идиотское поверье, что если убить сотню кошек страшной смертью, то сам сатана будет тебе покровительствовать. Кое-какие больные на голову утырки в этот бред верят. Я решила вмешаться в это дело. Как маг. Такой ненависти я, пожалуй, за всю жизнь не испытывала. Представляла себе, как отморозок поливает несчастную животинку бензином, чиркает спичкой… Наивно, конечно, ведь я на своём веку видела такое проявление зла, что до сих пор, вспоминая, волосы встают дыбом. Но именно убийство кошек во мне что-то бесповоротно покорёжило. Я даже здраво мыслить не могла. Закрывала глаза и видела горящую кошку. Это было какое-то сумасшествие. И я твёрдо решила наказать ублюдка. С помощью магии, разумеется. Это было сложное заклинание из одного египетского свитка. Заклинание, известное как «Возмездие Бастет». До этого я его никогда не применяла, и даже не знала ни единого мага, кто бы его применял. И, чёрт возьми, я толком не знала, каковы его последствия, и вообще не до конца была уверена, сработает ли оно. Я действовала вслепую, как какой-то неразумный девиант… Но заклинание сработало. Трое суток я не могла даже с кровати подняться – такова была цена заклинания, – а когда выздоровела, узнала, что убийца наказан. Но это оказался не один убийца. Их было двое. Брат и сестра. Мальчишке было пятнадцать, девчонке четырнадцать. Дети. Жестокие, но всё же дети. Их обнаружили на окраине города еле живых, окровавленных, слепых. На них напали кошки. Сотни кошек. Они выцарапали им глаза, исполосовали когтями с ног до головы так, что живого места не осталось… Печально. Не эти малолетние садисты должны были быть наказаны, а их родители, которые вырастили из них монстров. Но, что случилось, то случилось и мне приходилось с этим жить. То, что именно эти детишки убивали кошек, так никто и не узнал. Правда позже я обо всём этом твоим наставникам рассказала. И они посоветовали мне молчать. И я молчала, отказавшись от магии. Осуждаешь?

Полина ответила после небольшой паузы:

– Как корректор, я должна бы вас осуждать, но…

– Как корректор, – перебила её Саяра, – ты обязана предоставить мне выбор между смертью и сумасшествием. И совершить казнь.

– Обязана. Но вы же знаете, что я этого не сделаю, Саяра. И никогда не сдам вас. Близнецы многому меня научили, но только не стукачеству и не бездумному осуждению. К тому же… сколько, двенадцать лет прошло? И ещё неизвестно, кем бы эти малолетние садисты выросли. Возможно, вы остановили будущих серийных убийц.

– Так они и выросли. Они ведь выжили, – с грустью сказала якутка. – Живут сейчас под Тулой. Оба семьёй обзавелись. Сестра работает в центре для незрячих, брат… два года назад он с лестницы упал, головой сильно ударился, и у него случилось кровоизлияние в мозг. Сейчас он мало на что реагирует. Но у него хорошая семья, о нём заботятся.

Полина вздохнула. Она слышала много историй, подобной той, что рассказала Саяра. Маги частенько благими намерениями вымащивали себе дорогу в ад. Иной раз сложно определить, как правильно поступить в той или иной ситуации, а если тобой, как Саярой в этой истории, руководит гнев, не мудрено наломать дров. Полина и сама часто действовала под влиянием злости, и просто чудо, что до сих пор серьёзно не накосячила. А ещё она чувствовала, как с годами в душе накапливается что-то мерзкое, тёмное. Как временами накатывает ощущение мощного превосходства над теми, кто о магии не имеет ни малейшего понятия. Как с возрастом пробуждается дикая стервозность. И всё это так просто не унять. Что если и её, корректора Полину Круглову, однажды накроет волна чего-то свирепого, неподконтрольного? Что тогда? Очередная история о преступлении мага?

– Тяжело жить без магии? – спросила она.

– Ты даже не представляешь, – последовал ответ.

Слева по улице был продуктовый магазин. Саяра окликнула Агату, чтобы та подождала, зашла в магазин, купила пачку «Philip morris» и зажигалку.

Остаток пути никто из них не проронил ни слова.

Когда вошли во двор, перед их взором предстала странная картина: в центре детской площадки стоял мелкий человек в очках, в котором Агата с трудом узнала Павла. Она привыкла его видеть всегда опрятного, прилизанного, отутюженного, но сейчас, в валенках, в каком-то засаленном огромном тулупе и в несуразной шапке-ушанке он походил на дремучую деревенщину. К тому же, лицо его было перепачкано то ли в шоколаде, то ли ещё в чём-то.

Рядом с Павлом, держа над его головой цветастый зонт, стоял Глеб. Он мелко дрожал и выглядел как оживший мертвец – глаза безжизненные, взгляд застывший, над верхней губой блестели сопли, но Глеб этого как будто не замечал. Его шею петлёй стягивал шарф, конец которого, наподобие поводка, держал Павел.

Чуть поодаль топтались люди, пятеро мужчин и одна женщина в полосатой вязаной шапке, а возле песочницы со свирепым видом расхаживали овчарка и крупная лохматая дворняга.

Саяра, Полина и Агата зашли на детскую площадку.

– Ба-а! – с неожиданной радостью, вскинув руку, воскликнул Надзиратель. – А вот и наши ведьмочки пожаловали! А я уже заждался вас! – он дёрнул за шарф-поводок. – Ты был прав, пёсик, они такие предсказуемые.

Глеб на его слова не отреагировал. Он лишь меланхолично моргнул и отвёл свой бессмысленный взгляд в сторону.

– Защиту себе поставили? – ухмыльнулся Надзиратель. – Магия. Чую, чую. Умно. А у меня было, знаете ли, искушение, но теперь… но теперь уж… переговоры?

– Переговоры, абаас, – согласилась Саяра.

Надзиратель выпустил из руки шарф и вышел из-под укрытия зонта, сделав шаг вперёд. Глеб остался стоять на месте.

– Предлагаю такой расклад: вы не трогаете меня, я не трогаю вас. Всё просто, – он кивнул в сторону Глеба. – Этот колдунишка, между прочим, хотел, чтобы я объявил вам войну. Но я сбежал из своего мира не для того, чтобы воевать. Да и какой в этом смысл? Сильно навредить мне, и уж тем более уничтожить меня вы не сможете. Это вряд ли, – он хихикнул. – А если я вас грохну, целая армия магов на меня накинется. И эта война продлится годы. Куча магов сдохнет, вы уж мне поверьте. Так что давайте договариваться. Сначала с вами, потом и с вашими боссами.

Не в силах унять внутренний трепет, Агата смотрела на него и задавалась вопросом: неужели он уже не Павел? Это было более чем странно видеть перед собой человека и в тоже время понимать, что он не человек. Сознание из-за этого как будто бы раздваивалось. Руки, ноги, голова, голос, как у Павла, глаза… а вот как раз в глазах за стёклами очков что-то было. Заглянув в них Агата вспомнила Колюню, когда тот как будто преображался, становясь похожим на демона из ада. Она даже ощутила мерзкий запах перегара, хотя и понимала, что это происки её собственного рассудка и следствие натянутых нервов.

Агата перевела взгляд на Глеба. Что с ним? Он как будто пережил сильнейший стресс и полностью ушёл в себя. Что с ним случилось после того, как он сбежал из своей квартиры? Она хоть и поставила на человека-цаплю чёткое клеймо «предатель», но жалость всё же просочилась.

– Ты его не жалей, хрюшка! – резко выпалил Надзиратель, словно почувствовав эмоции Агаты. Он с каким-то напряжённой тревогой прощупывал её взглядом. – Не стоит его жалеть. Он сдал всех вас. Примчался ко мне как послушная собачонка и сдал. Я не заставлял его это делать, он сам, по своей воле. А потом твой дружок убил милую безобидную женщину, чтобы доказать мне свою преданность. Просто взял и задушил её. Он не заслуживает жалости. Не везёт тебе с приятелями, хрюшка, не везёт, – Надзиратель изобразил на лице сочувствие, от которого так и веяло притворством. – А Пашка-дурашка и того хуже, у него руки по локоть в крови. Полгода назад он убил несколько человек. Отравил. Просто взял и подло отравил. Убил, кстати, в твою честь. Можно сказать, принёс дары на алтарь своей богини. Ты знаешь, что он тебя боготворил, нет? Этот больной на всю бошку урод так и продолжил бы убивать, но я его остановил, – Надзиратель развёл руками. – Видите, ведьмы, и от меня есть польза человечеству! Не всё так однозначно. Я Пашку-дурашку загнал в лабиринт его подсознания, и я прямо сейчас вижу, как он упёрся в очередной тупичок.

Одержимые дружно захохотали, словно услышали лучшую шутку столетия, а овчарка с дворнягой возбуждённо забегали по кругу, высунув языки.

Саяра и Полина молчали. Их как будто-то и не интересовало то, о чём говорил Надзиратель. Он смерил магов презрительным взглядом и снова обратился к Агате, которая дала себе наставление молчать, во что бы то ни стало:

– Да и ты у нас не святая, – он склонил голову на бок, прищурился. – Кого ты убила, а, хрюшка? Видишь ли, меня и Стаю могут вызвать только убийцы. Такой вот ньюансик. Об этом даже твой колдунишка не знал. И мне сильно повезло, что именно вы, трое, сделали то, что сделали. Ну, так кого же ты убила?

Агата молчала, стиснув зубы. Собрав всю волю в кулак, она глядела прямо в глаза Надзирателю. Взгляд отвести хотелось невыносимо, но девочка-танк решила не сдаваться. Это был своего рода поединок. В голове то и дело вспыхивали мерзкие образы: раскрасневшийся отчим, с сальной улыбкой заходящий в её комнату; чудовище с вибрирующей головой; покалеченные люди, с торчащими из затылков серебристыми нитями…

– Ого, как ты на меня смотришь! – с каким-то злорадством восхитился Надзиратель. – Вот это взгляд! Ненавидишь меня? А за что? Я ведь не сделал тебе ничего плохого. А если ты и твои подруги-ведьмы не будете лезть, куда не следует, так и не сделаю. Повода не будет.

Саяра и Полина выглядели настолько спокойными, словно явились не на встречу с чудовищем из другого мира, а на детский утренник. Агата тоже старалась скрывать эмоции, но выходило у неё плохо. Ей вдруг пришла в голову мысль: что будет, если она со всей дури впечатает кулак в морду этой твари? Не сочтёт ли Саяра это той самой глупостью, за которую грозилась дать ей пинок по зад?

Колкий взгляд Надзирателя давил на сознание.

Возле подъезда ближайшего дома во всю глотку заорал какой-то карапуз. Мамаша пыталась его успокоить, но малыш принялся реветь пуще прежнего.

Агата чувствовала, что сейчас взорвётся, если хоть что-то сейчас не сделает. Мозг требовал разрядки, тело – движения. И тут она сотворила то, что первое пришло в голову: присела, мигом слепила два снежка, выпрямилась и принялась жонглировать. Полностью сосредоточившись, она перекидывала снежки из руки в руку, а сознание прояснялось, тучи в голове рассеивались.

Надзиратель хмыкнул и размашисто захлопал в ладоши.

– Ловко! – он повернулся к одержимым. – Ловко же, а? Молодец, девка!

Одержимые поддержали его аплодисментами и улюлюканьем, а собаки загавкали, энергично вспарывая лапами снег. Даже Глеб на секунду ожил – встрепенулся, взглянул на Агату, но сразу же зажмурился, скривился, словно от боли.

– Какие у тебя планы? – вдруг спросила Саяра.

Надзиратель поднял руку, и аплодисменты стихли. Агата выронила снежки, а мамаша, наконец, сумела успокоить карапуза.

– Планы? А планы у меня самые нехитрые. Я хочу просто жить, познавать что-то новое. Хочу, чтобы меня уважали. Скажете, что я чудовище, что моя Стая кровожадная? – Надзиратель выпятил нижнюю губу и потёр подбородок. – Ну да, сегодня мы слегка перегнули палку, несколько человек попало под раздачу. Но мы ведь не будем зверствовать вечно! Всё, знаете ли, приедается. Я вот, к примеру, съел недавно две пачки печенья, и больше не хочу. А в будущем… уверен, скоро вы обо мне и думать забудете. Осяду где-нибудь в тихом уголке, сочиню невероятную история про себя, соберу сотню-другую своих последователей, создам невинную секточку, запрещу горчицу… И всё! Мне ведь многого и не нужно… Ну, а пока считайте меня явлением природы. Вы ведь не воюете с грозой, когда она…

– В чём морду испачкал? – прервала его проникновенный монолог Саяра. Она усмехнулась и дыхнула на свои ладони, отогревая их.

Надзиратель нахмурился.

– Что?

– Я говорю, в чём испачкал физиономию?

– Эклер. Сладкое – это хорошо.

Саяра дёрнула плечами.

– Тут я бы поспорила.

– Непонятные вы какие-то, – Надзиратель сплюнул, поморщился. – Все трое. И переговоры у нас непонятные. Вы вообще слушали, о чём я говорил?

– Само собой, – равнодушно ответила Саяра. – Отдашь нам Глеба?

– Это ещё зачем? Сами наказать говнюка хотите?

– Вроде того.

– Обойдётесь! – резко выдохнул Надзиратель, и улыбнулся. – Он мой пёсик.

Глеб издал тихий звук похожий на стон. Его передёрнуло, и с зонта посыпался снег.

Саяра вынула из кармана сигареты, прикурила, сложила губы трубочкой и с удивительным мастерством выпустила три ровных дымовых колечка. Надзиратель глядел на якутку с подозрением.

– Ещё не пробовал курить? – участливо спросила Саяра, сделав шаг вперёд и протянув сигарету.

Уголки губ Надзирателя чуть приподнялись, обозначив недоверчивую улыбку, глаза превратились в две узких щёлочки.

– Что ты задумала, ведьма?

– Абсолютно ничего, – усмехнулась якутка. – Я просто по-дружески предлагаю тебе сигаретку. Да ты меня что, абаас, боишься что ли?

Надзиратель фыркнул.

– Не льсти себе, бабка.

Саяра сделала ещё одну затяжку, выпустила дым через ноздри и снова протянула сигарету Надзирателю. На этот раз он осторожно, чтобы не соприкоснуться с якуткой пальцами, принял сигарету, морщась, поднёс к губам и сделал слабую затяжку. Посмотрел куда-то вверх, анализируя свои ощущения… а потом, побагровев, разразился кашлем.

Якутка ловко выхватила из его пальцев сигарету, отступила на пару шагов.

Надзиратель отдышался.

– Дерьмо. Сигареты – дерьмо!

– Но ведь попробовать стоило, – рассудительно заметила Саяра.

Неожиданно она развернулась и зашагала прочь. Полина и Агата, после секундного замешательства, пошли следом.

– Эй! – опешил Надзиратель. – А переговоры? Я не понял, между нами мир или как?

Игнорируя его вопросы, не оглядываясь, Саяра, Полина и Агата покинули детскую площадку. Овчарка с дворнягой зарычали в унисон, одержимые недовольно загомонили.

– Суки драные! – выкрикнул Надзиратель. – Идите, идите, но я вас предупредил! Если встанете у меня на пути, мои псы сожрут вас! А я станцую на ваших костях! На ваших косточках станцую! Вот так! – он расставил руки и принялся оголтело топтать валенками снег, пытаясь изобразить что-то вроде чечётки. При этом он таращил глаза и, высунув язык, растягивал губы в неестественно широкой улыбке.

– Ну что ж, девчули, – сказала Саяра, когда они, так и не оглянувшись, покинули двор и свернули за угол дома. – Всё прошло неплохо. Я сумела зацепиться за его сознание, надеюсь, он этого даже не заметил, – она подмигнула Агате. – Всё благодаря тебе. Когда ты начала снежками жонглировать – чем, кстати, меня сильно удивила, – у абааса случился эмоциональный всплеск. Ну и я уж не растерялась, прикоснулась к его паскудному разуму. Теперь я смогу отыскать эту тварь в астрале без труда. А это для страховки, – якутка с нескрываемой гордостью продемонстрировала погасшую сигарету. – Он на сигарете оставил свой энергетический отпечаток.

– Кажется, я начинаю понимать, что вы задумали, – Полина искоса поглядела на якутку.

– Какое у тебя животное для астрального боя?

– Пантера.

Саяра хмыкнула.

– Неплохо, неплохо… У меня – белая медведица. Как говорил питон Каа: «Нас ждёт славная охота!» Сегодня вечером.

– Астральный бой, – задумчиво пробормотала Полина.

– Верно, астральный бой, – сказала Саяра. – А теперь, ко мне домой. Нам нужно серьёзно подготовиться.

Агата смотрела на якутку и корректора, как на волшебных персонажей из сказки. И о чём они вообще говорили? Что за животные для астрального боя? Одно радовало: она вроде как для них теперь своя и, возможно, скоро дождётся разъяснений. Пока Агата из слов якутки могла сделать единственный определённый вывод: вечером маги сотворят что-то серьёзное, глобальное и, скорее всего, рискованное.

– Ты как, нормально? – спросила у неё Полина.

Агата кивнула, хотя пока ещё и сама не понимала, всё ли с ней нормально. Слишком много впечатлений. Она вспомнила, как Надзиратель разглядывал её. Он ведь не просто смотрел, а буквально вгрызался взглядом, почти обделив своим вниманием магов. Есть повод задуматься. И ужаснуться.

Они вышли к проспекту. Снова поднялся ветер. Где-то далеко завыла сирена полицейской машины.

Агата бросила взгляд на ползущий по шоссе автобус и обомлела. Грудь словно железным обручем стянуло.

Из всех окон автобуса на неё таращились десятки пар злобных, налитых кровью глаз. Демонические морды гримасничали, в тёмных провалах открытых будто бы в крике ртов извивались раздвоенные языки. В голове Агаты, словно далёкое эхо, прозвучал голос Павла-Надзирателя: «Если встанете у меня на пути, мои псы сожрут вас!..» Он закрыла глаза, с нарастающей паникой чувствуя, что в сознании вот-вот что-то сломается, затем выдохнула и разомкнула веки.

Автобус удалялся. Внутри него было полно народу – обычные люди, не чудовища.

Агата ощутила, как в руках зарождается дрожь, поспешно сунула их в карманы пуховика и только сейчас заметила, что Саяра и Полина смотрят на неё с тревогой.

– Что случилось? – спросила якутка. – Ты вдруг вся побледнела.

– Это нервы, – поставила диагноз Полина.

Агата поняла, что находится сейчас в миллиметре от того, чтобы вылететь из команды. Зачем магам слабонервная девчонка? Нужно срочно исправлять положение.

– Да всё со мной нормально, – она даже нашла в себе силы усмехнуться. – Замёрзла просто. Ненавижу холод.

Саяра положила ей руку на плечо и слегка сжала.

– Не ври, девчуля. У тебя был приступ страха. И это нормально, учитывая, как злой дух тебе на мозги капал. Неспроста он к тебе прицепился, ох неспроста. Странно, конечно, но у меня такое ощущение, что ты его чем-то напугала.

На лице Агаты проявился лёгкий румянец.

– И чем же? Своей физиономией?

– Поговорим об этом дома, – поставила многоточие Саяра, убрав ладонь с её плеча.

Неподалёку возле газетного киоска две женщины что-то оживлённо обсуждали. Одна из них почти кричала:

– Я своими глазами видела, как они горели! Их много было! Они бегали по магазину и горели! Там всё было в огне, клянусь тебе, я сама всё видела, своими глазами! Пожарные до сих пор магазин тушат! Ужас, ужас!..

– Господи, да как же это? – плаксиво воскликнула вторая женщина и прикрыла рот ладонью.

Саяра и Полина мрачно переглянулись.

– Стая, – выдохнула якутка.

Агата поняла, что новости по телевизору сегодня и в ближайшее время будут хуже некуда. Но полиция и журналисты всё спишут на бытовуху, не подозревая, какое зло на самом деле явилось в город.

Она шла рядом с Саярой и Полиной, глядя на тротуар перед собой, по которому ветер гонял позёмку. Глаза поднимать боялась: а вдруг чёртова галлюцинация повторится, и она увидит у прохожих вместо человеческих лиц демонические морды? Ей пришла в голову токсичная, убивающая уверенность в себе, мысль, что Надзиратель мог заразить её безумием.

И отделаться от этой мысли было не так-то просто.

Глава семнадцатая

Почему у этой девки розовая кожа, красные губы и от неё разноцветное свечение исходит? Всё вокруг чёрно-белое, а она такая! Вот уж что Надзиратель не ожидал ощутить в этом мире, так это угрозу для себя. Даже магов он не воспринимал как серьёзных противников, а вот в девке почувствовал угрозу. Это ощущение было смутным, непонятным, но достаточным для того, чтобы подорвать в архонте уверенность в собственной неуязвимости.

Мрачный, как туча, он сидел в кресле в гостиной квартиры Павла. Нажимал на кнопки пульта, переключая каналы. Женщина-одержимая, которая даже дома не сняла свою вязаную полосатую шапку, принесла с кухни пряники и вафли, положила их на журнальный столик перед Надзирателем. Но есть ему не хотелось, мысли о странной девке убили аппетит.

В углу комнаты, возле дивана, примостился Глеб. Когда вернулись с улицы, Надзиратель сказал ему, что это его место, и приказал сесть на пол. Так Глеб и сидел, то и дело вздрагивая, и с какой-то тоской вглядываясь в свои раскрытые ладони, словно не веря, что они совсем недавно смертельной хваткой сжимали горло продавщицы.

Надзиратель наткнулся на канал, по которому транслировались новости. Молодой репортёр почти кричал, рассказывая о страшной трагедии:

– О количестве жертв пока точно неизвестно, но предположительно – больше двадцати! Буквально пятнадцать минут назад пожарным удалось справиться с огнём…

Репортёр, щурясь из-за ветра, стоял на фоне окутанного завесой метели чёрного от копоти магазина. Шумела толпа, суетились полицейские и пожарные.

– Наша съёмочная группа продолжит работать на месте трагедии, – возбуждённо вещал репортёр.

Надзиратель снова принялся переключать каналы.

Религиозный канал, детский, спорт… комедийный сериал с дебильным хохотом за кадром, старый чёрно-белый фильм, реклама, реклама, реклама, что-то о животных, реклама, музыка…

На музыкальном канале шёл хит-парад, десятка лучших групп тяжёлого рока. На экране всё мелькало, ревели гитары, гремели ударные, пронзительный голос вокалиста словно бы вызывал на смертельный бой всё человечество. Клип группы «Judas Priest» был абстрактным – какие-то корявые металлоконструкции озарялись яркими вспышками, возникали и тут же исчезали суровые лица музыкантов.

Надзиратель подался вперёд в кресле и прибавил громкость. Кожа покрылась мурашками, по спине пробежала горячая волна, внутри что-то заколотилось в унисон бешеному музыкальному ритму. Это было феерично, мощно. Надзиратель, забыв об Агате, магах и вообще обо всём на свете, врубил звук на максимум. Он вдруг понял – эта музыка создана для него! Только ради того, чтобы её услышать, стоило сбежать из тонкого мира.

От дикой звуковой атаки вибрировал воздух в комнате, дрожали стёкла в окнах, дёргались пластиковые панельки на люстре. Глеб, с кислым выражением на лице, закрыл уши ладонями. В дверном проёме, словно в приступе эпилепсии, дёргалась в такт музыке одержимая в полосатой шапке.

– Это моё! – шептал Надзиратель дрожащим от возбуждения голосом. Его зрачки пульсировали, лицо раскраснелось.

За «Judas Priest» последовала группа «Kreator». Этот клип был мрачным, с антивоенной тематикой. Кровь, взрывы, раненые солдаты, искажённые болью лица. Музыка грузная, не ровная. Она накатывала, как волна, заполняя собой комнату и разум Надзирателя, и отступала. Соло-гитара звучала тревожно, голос вокалиста источал гнев.

Надзиратель был в восторге. Он воспринимал эту музыку кожей, нервами, жилами, спинным мозгом. Вот они возможности человеческой плоти, вот они! Что-то пыталось вырваться из него.

Крик!

И он закричал, молотя кулаками по журнальному столику, кроша пряники и вафли. Это был крик торжества, победоносный клич, извержение вулкана, чей фонтан расплавленной лавы разрывает в клочья небеса.

Но что-то постороннее, мерзкое пробивалось сквозь рёв гитар и грохот ударных. Какой-то стук. Звук был резким, как выстрелы, он ломал и коверкал всю музыкальную конструкцию. Кто-то настойчиво стучал в стену.

Клип закончился, пошла реклама. Надзиратель убавил громкость, запихал в рот обломок вафли и принялся жевать, с презрением косясь на стену. Через несколько секунд яростный стук прекратился.

Надзиратель выудил из памяти Павла информацию о соседе: Илья Семёнович, сорокалетний мужик, школьный учитель, преподаёт историю, год назад его жена погибла в автомобильной аварии, детей нет, проживает один, летом часто сидит во дворе на скамейке с книгой в руках. Это всё, что Павел знал о соседе. Надзиратель вынес вердикт: учитель-историк сдохнет, если примется вновь колотить в стену. Те, кто мешает архонту, не должны жить!

На экране телевизора красивая женщина расхваливала стиральный порошок, с которым бельё становится белым-белым. «Это просто чудо!» – восторженно восклицала она.

Глеб теперь сидел, обхватив руками ноги и уткнувшись лбом в колени. Надзиратель бросил ему пряник.

– Ешь, пёсик.

И тут раздался звонок в дверь.

Глеб вздрогнул. Надзиратель отдал мысленный приказ эгрегорам не суетиться, а сам поднялся с кресла и отправился открывать дверь.

Это был Илья Семёнович – чисто выбритый невысокий полноватый мужчина с обрамлённой аккуратной щёткой волос блестящей лысиной. Тёмно-синий застиранный халат, зелёные стоптанные тапки, на шее тонкая цепочка с крошечной иконкой. Гнев школьный учитель старался скрывать, но его выдавали пунцовые пятна на пухлых щеках и лёгкая вибрация в голосе:

– Послушайте, Павел, – начал он, едва Надзиратель открыл дверь, – я, конечно, всё понимаю, и всяческих скандалов стараюсь избегать, но у меня стены трясутся от вашей музыки. Это просто невыносимо. Это…

Он замолчал, попятился, заметив в глазах соседского паренька нечеловеческую, какую-то первобытную злобу. Илья Семёнович, содрогнувшись, даже усомнился: а Павел ли перед ним стоит? Этот вопрос сейчас не казался ему безумным бредом. Рассудок бунтовал, логика и здравый смысл подверглись эрозии. Он взирал на Павла, соседского парнишку, но видел кого-то иного. В голове заколотилась мысль: «Кукла! Это злая кукла, не человек!..»

– Я слушал музыку! – выдавил Надзиратель. – Не нужно было мне мешать! Ну а теперь, историк, мы с тобой поговорим об этом. Ты ведь не против?

Он вышел на лестничную площадку, за ним из квартиры выскочил одержимый – крупный мускулистый блондин с дебильным выражением лица. Илья Семёнович выставил перед собой руки, пытаясь защититься, но блондин, который был выше учителя на две головы и во много раз мощнее, мигом скрутил его, зажал рот ладонью и потащил в квартиру. Надзиратель тоже переступил порог, закрыл за собой дверь и проследовал в гостиную.

Илья Семёнович, тяжело дыша, прижимался спиной к стене, словно пытаясь раствориться в ней. Он был в одном тапке, второй слетел в коридоре, оборванная цепочка с иконкой валялась на полу. Ошарашенный взгляд учителя прыгал с Надзирателя на блондина, на Глеба, на женщину в вязаной шапке.

Надзиратель расслабленно плюхнулся в кресло, взял пульт и полностью отключил звук телевизора. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь порывистым дыханием Ильи Семёновича. Глеб сосредоточенно покусывал нижнюю губу, хмуро глядя на учителя. Одержимые застыли в ожидании приказов архонта.

– Исто-орик, – протянул Надзиратель, прикрыв глаза и откинувшись в кресле. – Историк, историк, историк, – прошло не менее минуты, прежде чем он заговорил снова. Голос его звучал спокойно, даже как-то меланхолично: – Вот тебе история, историк… Представь, что ты существуешь в мире, в котором всё создано лишь для того, чтобы причинять боль. Весь этот мир – одно сплошное страдание… Там чёрное солнце. Повелители следят за тобой со своих башен…

Он помолчал и, не открывая глаз, продолжил:

– Ты даже не был рождён. Тебя создали. Ты винтик в огромной машине, у тебя даже нет имени – кому придёт на ум давать имена винтикам? Уродливым мир… Там целую вечность ничего не меняется. Сраное дно мироздания. Тюрьма для прогнивших душ. Тебя наделили властью, но она ничто, всего лишь иллюзия. Ты такой же заключённый, как и те тёмные души, которые сам же и терзаешь. А вечность тянется, тянется… чёрное солнце встаёт над твоей тюрьмой и садится. Ничего не меняется… ничего… И ты понимаешь, что обречён существовать здесь до скончания времён. У тебя есть только зависть… Ты завидуешь своей собственной Стае. Завидуешь всем этим серийным убийцам, насильникам, кровавым тиранам, потому что у них есть своя история. У тебя своей истории нет. Оглядываешься назад, и ничего не видишь. Пустота. И впереди пустота. Это бесит. Тебе больно от того, что ничего нельзя изменить, что выбора никакого нет, и никогда не было. Ни у кого нет выбора, даже у повелителей на башнях. Даже у чёрного солнца.

Надзиратель распахнул глаза. Его лицо исказила злоба.

– Я заслужил всё это! – он резко указал пальцем на телевизор. – Я заслужил эту музыку, заслужил чёртовы эклеры, заслужил право проламывать молотком бошки!.. Ни одно существо во вселенной не заслуживает этого больше, чем я!

Илья Семёнович съёжился, растерянно глядя в пол перед собой. Блондин стоял рядом, крепко сжимая кулаки.

– Чего молчишь, историк? – успокаиваясь, спросил Надзиратель. – Уже понял, что не выйдешь отсюда живым? – он потёр лоб и усмехнулся. – А знаешь, я, пожалуй, дам тебе шанс. Предоставлю выбор.

Учитель посмотрел на него с тоской, а потом нашёл в себе силы распрямить спину, расправить плечи, словно устыдившись своего жалкого вида. Блондин напрягся, зыркнул на него угрожающе, как будто говоря: «Только попробуй заорать или выкинуть какую-нибудь другую глупость! По стенке размажу!»

– Выбор, – ослабшим голосом промолвил Илья Семёнович. – Почему-то мне кажется, что это будет выбор между Сциллой и Харибдой.

Надзиратель смерил его ехидным взглядом.

– Между жизнью и смертью. Но с условием, разумеется, – он кивнул в сторону Глеба. – Мы с моим псом уже играли в эту игру. Он свой выбор сделал и, как видишь, он жив здоров. Тебе нужно будет всего лишь…

Его прервал яростный вой. Это Глеб завыл сквозь стиснутые зубы. Он поднялся с напряжением, как робот, у которого проржавели механизмы. Его глаза лихорадочно блестели, в пунцовых пятнах лицо лоснилось от пота.

– Тварь! – прошипел он. – Какая же ты тварь! Я не твой пёс, не смей меня так называть!

И решительно двинулся к Надзирателю. Но не успел сделать и двух шагов, как на него, пронзительно завизжав, бросилась женщина в полосатой шапке. Она прыгнула на Глеба точно паук, обхватила руками и ногами, вонзила зубы ему в плечо. Он захрипел, пытаясь отодрать её от себя, при этом его пылающий яростью взгляд ни на секунду не отрывался от сидящего в кресле с усмешкой на губах Надзирателя.

На помощь женщине подоспел блондин. Как заправский боксёр он нанёс Глебу прямой удар в челюсть. Тут же одёрнул руку для следующего удара, но хватило и первого, чтобы Глеб, как подкошенный, рухнул на пол, лишившись чувств. Одержимая, упав вместе с ним, вскочила на ноги, поправила съехавшую на затылок шапку и захихикала.

Илья Семёнович дрожал, открывая и закрывая рот, будто силясь что-то сказать. Надзиратель, щурясь и криво улыбаясь, глядел на Глеба.

– А у пёсика-то бешенство. Это надо же, на меня, своего хозяина вздумал гавкать! Придётся его лечить, – он сделал рукой неопределённый жест. – А зашейте-ка ему пасть. И пальцы сломайте. Вот такое мы ему пропишем лечение.

Надзиратель призвал на помощь память Павла и выяснил, где в доме хранятся швейные принадлежности. Он указал на деревянную шкатулку на полке.

– Нитки и иголки вон там.

Одержимая кивнула и с радостной расторопностью направилась к шкатулке.

– Ты нелюдь, – выдохнул Илья Семёнович. – Вы все нелюди.

Он пошатнулся, опустился обессиленно на пол и обхватил голову руками.

– Смело. И в самую точку, – осклабился Надзиратель. – Нелюдь. Знаешь, историк, а меня почему-то это не оскорбляет. Нисколечко.

Одержимая, ловко продев чёрную капроновую нитку в иголку, вернулась к Глебу, опустилась возле него на колени и, не церемонясь, принялась зашивать ему рот. Расстояние между стежками она делала крошечными, игла легко пронзала плоть, нить плотно стягивала губы.

Глеб лежал как мёртвый, совершенно не реагируя на боль. Кожа на его челюсти обрела грязно-жёлтый оттенок.

За работу взялся и блондин. С деловитым видом, он нагнулся и начал ломать Глебу пальцы: мизинец, безымянный, средний, указательный… Когда очередная косточка с хрустом ломалась, Илья Семёнович вздрагивал и издавал короткий стон, словно это не Глебу, а ему причиняли боль.

Закончив с первой рукой, блондин взялся за вторую. А женщина тем временем сделала последний стежок, завязала узел, склонилась и перекусила нитку. Затем критическим взглядом осмотрела свою работу, поднялась и отправилась на кухню выполнять следующий приказ, который ей мысленно отдал Надзиратель.

Переломав пальцы на руках Глеба, блондин подошёл к Илье Семёновичу, схватил его за шкирку и рывком поставил на ноги.

– Что ж, вернёмся к нашей игре? – Надзиратель закинул ноги на столик и шустро побарабанил ладонями по подлокотникам кресла.

Из кухни вернулась одержимая. Она подошла к Илье Семёновичу, вложила ему в руку нож, отступила на шаг и задрала голову. На её губах играла лёгкая улыбка.

– Убей её, – спокойным тоном, словно речь шла о каком-то пустяке, промолвил Надзиратель. – Перережь её глотку.

Женщина указала пальцем на своё горло, мол, режь здесь, я не против.

– Убьёшь её, и я отпущу тебя, слово даю, – пообещал Надзиратель. – Ну, ты же видишь, историк, она сама этого хочет. Уважь девушку. Давай, давай, сделай правильный выбор.

Илья Семёнович уставился на нож в своей руке и застыл, будто окаменев. Даже дрожь унялась. На его гладкой лысине и лбу выступила испарина. Женщина слегка подалась вперёд, ещё выше приподняв подбородок. Яремная вена на её шее чётко выделялась и пульсировала.

– Ну же! – с азартом воскликнул Надзиратель. – Это ведь так просто: вжик, по горлу, и все дела! На кону жизнь, историк, твоя жизнь! – он обеими руками указал на женщину. – Ну, взгляни на неё, она же мечтает сдохнуть! И ты ведь сам назвал её нелюдем! Так чего же ты медлишь, а?

– Нет, – одними губами, беззвучно, произнёс Илья Семёнович.

– Что-что? Я не расслышал! – Надзиратель приставил ладонь к уху.

– Я не стану этого делать.

– А ну-ка повтори?

Школьный учитель выронил нож и обречённо склонил голову.

– Я не стану никого убивать. Я… это мой выбор.

Тишина. После длительной паузы, Надзиратель её нарушил:

– Ты умрёшь.

Илья Семёнович медленно повернул голову, взглянул на кружащийся за окном снег.

– Мне этой ночью жена снилась, – промолвил он чуть слышно, отстранённо, – Она… она стояла, окружённая туманом, улыбалась и звала меня, – он помолчал, уголки его губ чуть приподнялись. – Она была так прекрасна.

– Ты умрёшь, – с нажимом повторил Надзиратель. – Но вот что я тебе скажу, историк… Ты сделал верный выбор. Ты не попадёшь в мир боли. Ты только что избежал таких страданий, которых и представить не можешь. Мои псы много могли бы тебе об этом рассказать.

Он испытал к этому человеку уважение. Новое для него чувство, неожиданное, совершенно чуждое. И именно уважение побудило Надзирателя задать следующий вопрос:

– У тебя есть последнее желание?

Усталый взгляд Ильи Семёновича переместился на Глеба.

– Отпусти парня.

– И этот туда же, – проворчал Надзиратель. – Сдался вам всем мой пёс. Нет, не отпущу. Говори другое желание.

– Фотография, – после короткого раздумья сказал учитель. – Она в деревянной рамке на тумбочке возле моей кровати. Когда… когда это случится, я хотел бы…

– Будет тебе фотография, – пообещал Надзиратель.

По его приказу женщина сбегала в соседнюю квартиру, вернулась с фотоснимком, который передала Илье Семёновичу. На фотографии была изображена его жена – полная женщина с тёмными кудряшками волос и весёлыми лучистыми глазами. Он погладил подушечками пальцев портрет.

– Я ведь увижу её? Увижу её там?

– Понятия не имею, – честно признался Надзиратель.

– Увижу, – уверенно сказал Илья Семёнович. – Конечно же, увижу.

Он оторвал от рамки прикреплённый скотчем локон тёмных волос, поднёс к носу и сделал глубокий вдох. А потом зажал локон в кулаке.

Блондин поднял нож. Вместе с женщиной он повёл Илью Семёновича в другую комнату. Они его почти тащили, так как учитель был не в состоянии самостоятельно переставлять ноги.

– Прощай, историк, – мрачно бросил Надзиратель. – Твоя история закончена.

Скоро он услышал слабый вскрик и звук упавшего на пол тела. Вот и всё. Того, кто мешал ему слушать музыку, больше нет. Но Надзиратель не испытывал и тени удовлетворения.

Хмурясь, он прибавил звук телевизора. Хит-парад закончился, теперь на музыкальном канале отвязный тип в пёстрой бандане, с шутками-прибаутками, обсуждал новый образ Кристины Агилеры.

Надзиратель снова взялся переключать каналы, пока не наткнулся на самое начало клипа Тимати. Прослушав песню до середины, архонт понял, что в этом мире есть вещи не менее мерзкие, чем горчица, и снова принялся нажимать на кнопки пульта. Остановился на мультфильме про Смешариков. Круглые существа с именами Крош, Нюша, Лосяш и Копатыч его заинтересовали и вернули благостное расположение. Даже аппетит вернулся, и обломки пряников и вафель на столике оказалось очень кстати.

На полу заворочался и приподнял голову Глеб. Через секунду он, выпучив глаза, заорал от жуткой боли, но сквозь зашитые губы пробивалось лишь глухое мычание.

Глава восемнадцатая

В квартире Саяры Агата почувствовала себя уверенней. Страх, из-за того, что галлюцинация повторится, притупился. То ли уютная атмосфера гостиной подействовала, то ли просто смена холода на тепло.

«Будь как дома», – сказала ей якутка, и её слова прозвучали как приказ. А потом она похвасталась, что сама убила того медведя, чья угрожающего вида шкура украшала стену.

Усевшись на диван и поглядывая на многочисленные фотографии на полках, Агата осознала, насколько сильно устала. За это утро и начало дня столько всего произошло – какая-то концентрация событий, ворох впечатлений.

Она подумала о том, что сегодня понедельник. Если бы судьба не свела её с Глебом, она сейчас трудилась бы на мебельной фабрике, на складе, выдавала бы и принимала инструмент. Обыденность. Серость, которой больше не будет. На что она променяла скучное однообразие? На риск, страх, борьбу. Костяшки домино падали всё быстрее, и она лавировала между ними, неслась на всех парах. Не свернуть бы шею.

Саяра разогрела картошку с печёнкой, выставила на стол в гостиной оставшиеся после вчерашнего застолья салаты, заварила в красивый фарфоровый чайник свежий чай. Еда и напиток предназначались только Агате.

– Нам с Полиной есть сегодня нельзя, – сообщила якутка, выкладывая на тарелку перед Агатой ароматные куски жареной печёнки. – Наш организм должен очиститься перед выходом в астрал. Мы с ней травку будем пить. А ты ешь, ешь, чтобы всё съела!

Агата поймала себя на мысли, что рядом с Саярой она чувствует себя необычайно уютно. Да и Полина больше не казалась ей стервозной штучкой. А объединяло этих женщин одно: они были самыми интересными людьми, с которыми Агате доводилось общаться. Ну, если не считать Глеба.

За еду она принялась с аппетитом. Саяра взялась заваривать травяной сбор, а Полина, усевшись на стул возле подоконника, открыла свой ноутбук и связалась с Великановым. Игорь Петрович и без того выглядел мрачным, а когда услышал о Стае и Надзирателе, помрачнел ещё больше.

– Я всегда думал, что Стая – бабкины сказки.

– Сказка стала реальной, – вздохнула Полина.

Она рассказала ему о Глебе, о встрече с Надзирателем, а вот о чём умолчала, так это о предстоящей схватке со Стаей. Она знала, какая будет реакция Игоря Петровича: категорически против! Полине больше всего сейчас не хотелось спорить, чего-то доказывать и уж тем более, сомневаться. Она сделала свой выбор, и откатывать назад не собиралась.

– Ты там на рожон-то не лезь, – предостерёг Игорь Петрович. – А мы Совет соберём, решим, что с этой нечистью делать. В общем, жди пока, не суетись.

Полина заметила, что он сам не свой, и ей подумалось, что дело тут не только в информации, которую она ему сообщила.

– У вас-то там всё в порядке? – встревоженно поинтересовалась она.

– Нет, – последовал ответ. – Этой ночью из десятков городов поступила информация о преступном использовании магии. Трое корректоров были найдены мёртвыми. Чертовщина какая-то творится, Полина. В Центре все на ушах стоят. Почти все корректоры отправлены на задания. Нам удалось захватить двоих магов-ренегатов, но они тут же скончались от кровоизлияния в мозг, на них было наложено заклинание на самоликвидацию.

– Это похоже на спланированную атаку, – задумчиво сказала Полина.

И она кажется догадывалась, какова цель этой атаки: отвлечение внимания магов от главной проблемы, Надзирателя и его Стаи. Организация, которая всё это затеяла, действовала хитро и довольно изощрённо. Сначала письма девиантам, теперь открытая агрессия. Но какая конечная цель? Хаос? В это не верилось, хаос – слишком примитивно. В одном Полина была уверена: грядёт что-то хреновое, возможно, война магов. Центр теперь активирует все силы, чтобы достать тех, кто показал оскал. Перчатка брошена и вызов, конечно же, будет принят.

А её война уже началась, и сегодня вечером она выйдет на поле боя.

Игорь Петрович прильнул к монитору, Полина могла рассмотреть каждую седую волосинку в его бороде.

– Мы справимся, – сказал он и улыбнулся. – А кому-то в Центре небольшая встряска пойдёт только на пользу.

Полина улыбнулась в ответ. Ей тоже хотелось сказать что-то оптимистичное, но в голове крутились только глупые банальности вроде: «Всё будет хорошо». Лучше промолчать.

Великанов ещё раз приказал ей не лезть на рожон, и пообещал, что в ближайшее время, после собрания Совета, с ней свяжется. А затем, с чувством, посоветовал во всём слушаться Саяру.

На этом разговор с наставником закончился. Закрыв ноутбук, Полина тяжело вздохнула. Она никогда ничего не скрывала от Игоря Петровича, но сейчас умолчала о плане Саяры. Значило ли это, что под влиянием якутки она свернула с протоптанной дороги и теперь шествует по своему собственному пути? Если так, то, что это за путь, куда он приведёт? Полина не желала отдаляться от наставника, но ей претили ограничения. Всегда претили, хотя именно в последние часы желание свободы действий приняло форму зарождающегося бунта, и не последнюю роль в этом сыграло острое ощущение опасности.

Полина, бросив взгляд на обедавшую за столом Агату, прошла на кухню и пересказала Саяре разговор с Великановым. Выслушав, якутка вручила ей кружку с напитком, от которого исходил терпкий аромат трав.

– Пей. Маленькими глотками, – она с задумчивым видом прошлась по кухне. – Странные дела творятся. Хотя… не скажу, что я удивлена. Чего-то подобного я и ожидала. Те, кто стоит за… в общем, они, рано или поздно, должны были пойти в атаку. Думаю, это всего лишь первая волна, проверка реакции.

– Но кто эти «они»? – не ожидая ответа, с чувством спросила Полина. – Что за говнюки всё это творят? Они ведь такой пожар раздувают, что потом хрен потушишь.

Саяра кивнула на кружку в её руке.

– Пей давай.

Полина нахмурилась и сделала маленький глоток. Напиток оказался горьким, но горечь немного скрашивало приятное послевкусие, навевающее мысли о хвойном лесе.

– У меня ощущение, что вы что-то знаете об этих людях, – Полина снова глотнула из кружки. – Я даже уверена, что знаете.

Саяра наградила её строгим взглядом.

– Нам сейчас о схватке со Стаей нужно думать, не об этом! – она тут же сменила тему: – Сколько у тебя было выходов в астрал?

– Семь, – ответила Полина. – Это был средний астральный план. В нижнем не была. А насчёт астрального боя… уничтожила трёх тёмных сущностей, но это были духи низшего порядка, анчутки. С более сильными сражаться не приходилось.

Одобрительно кивнув, Саяра взяла свою кружку с кухонного стола.

– Это ничего. Небольшой опыт – тоже опыт. К тому же, у нас нет цели уничтожать Надзирателя и всю его Стаю. Нам пока это не по зубам. Постараемся просто ослабить ублюдочного абааса. Или хотя бы попробуем узнать, какова его сила. Можешь считать, это будет разведка боем. Если что-то пойдёт не так, сбежим к чертям собачим.

Полина не сдержала усмешки.

– Мне ваш план нравится всё больше и больше, – она говорила без иронии. Слова якутки её действительно воодушевляли.

Из гостиной на кухню вошла Агата. Она деловито сполоснула в раковине грязную тарелку и уселась за стол.

– На нашей стороне внезапность, – обнадёжила Саяра. – Уверена, абаас не ожидает нападения. Так что, девчули, выше носы.

– И наглость нам в помощь, – добавила Полина, и поднесла кружку к губам.

Она поймала себя на мысли, что с нетерпением ждёт схватки со Стаей. Боится, сомневается, но всё же жаждет этого боя. Странно даже, ведь противник явно сильнее. Не слишком-то это стыковалось со здравым смыслом, но и чем-то безумным тоже не казалось. Как бы то ни было, такой настрой Полине нравился, он был словно щит от чего-то тёмного, тревожного, того, что всё же пыталось пробиться и отравить сознание.

Саяра уселась за стол напротив Агаты.

– Может, расскажешь нам, почему Надзиратель назвал тебя убийцей?

Её вопрос на целую минуту повис в воздухе. Агата боролась с собой, для неё прикоснуться к событиям той ночи из далёкого прошлого означало тоже, что прикоснуться к огню. Озвучивать вслух то, что тогда случилось, отчего-то было страшно, словно тот, кто иногда являлся к ней в кошмарах, Колюня, воскреснет, возникнет прямо здесь в виде призрака.

«А вот и я, доча! Заждалась меня?»

Но она решилась и заговорила:

– Мне тогда было тринадцать…

Глядя в пространство перед собой, но видя события прошлого, она рассказала про Колюню, про фанатично преданную этому алкашу мать, про свою страсть к рисованию, про домогательства Колюни, про Тиранозавра, про тень на стене, про то, как она, Агата, смотрела, как умирает ненавистный отчим, про то, что могла бы вызвать «скорую» но не вызвала. Она всё это рассказывала, словно бы находясь в трансе. Её лицо не выражало никаких эмоций. Зато когда закончила, Агата содрогнулась, скривилась, глаза злобно блеснули.

– То, что он сдох… как он сдох, было лучшее, что со мной в жизни случалось! Я ни разу не пожалела, что не вызвала «скорую». Я его могилу солью засыпала, чтобы ни одна травинка не проросла. Убийца ли я? Да мне плевать если так!

– Эй, тебя никто не осуждает, – попыталась успокоить её Полина. – Этот мудак заслуживал смерти.

Агата взглянула на неё с благодарностью. Гнев сменился облегчением. Удивительно, но теперь, когда она поведала свою тайну этим женщинам, в душе словно бы исчезла какая-то червоточина. Агата никогда не верила, что исповедь может принести облегчение, но, чёрт возьми, сейчас это сработало. А ведь эти женщины не священники и даже не психотерапевты. Они просто выслушали её и не осудили. Возможно, секрет исповеди не только в откровении, но и в том, чтобы изложить то, что тебя тяготит только определённым людям в определённое время? Возможно. И не поймёшь, тем ли людям ты изливаешь душу, пока не исповедуешься до конца. Саяра и Полина оказались теми самыми, нужными.

– Ты правильно поступила, дочка, – поддержала Полину Саяра. – Поверь, мы не из тех, кто будет тебя осуждать. Но меня сейчас очень интересует этот твой динозавр. Ты веришь, что он каким-то образом материализовался и до смерти напугал отчима?

Агата задумчиво почесала затылок.

– Знаете, когда это случилось, я верила, потом повзрослела и перестала, но, – она усмехнулась, – но теперь, когда я узнала, что существует магия… Пожалуй, я снова в это верю. Вы ведь не думаете, что у меня с башкой не всё в порядке?

Полина рассмеялась и сразу же осеклась, сделала серьёзное лицо.

– Агата, тебе не кажется, что задавать такой вопрос именно нам глупо? Ты сама видела, как я у куклы по имени Паскуда советы выспрашивала, а Саяра сегодня курила вместе со злым духом. Да про нас самих любой скажет, что с головой у нас не всё в порядке.

– Ну просто камень с плеч, – криво улыбнулась Агата. Она решила, что если и рассказывать свою историю, то рассказывать до конца. Пускай все секреты останутся в прошлом: – После Тиранозавра я ещё нарисовала Викинга. Рыжебородый, мощный такой, с секирой. Были, конечно, и другие рисунки, валькирии всякие, драконы, но только Тиранозавр и Викинг стали для меня… как бы это сказать, – она замялась. – Как живые, что ли. Я на полном серьёзе воспринимаю их как друзей. Это, пожалуй, выглядит совсем уж глупо.

Ей показалось, что последние слова выглядят как предательство по отношению к воображаемым друзьям, и, рассердившись на себя, поспешно добавила:

– Но мне пофигу!

Она поглядела на Полину, на Саяру, подумав о том, что доверила им сокровенное, настолько личное, что даже было не по себе. Если бы она заметила на их лицах хотя бы тень насмешки или даже сочувствия, то, пожалуй, взорвалась бы. Но лица женщин были серьёзными, а значит можно и дальше идти по дороге откровений. К чёрту личное, сегодня день раскрытых сундуков и вывернутых карманов. Всё наружу, не жалко.

– Когда мне плохо, я представляю себе или Тиранозавра, или Викинга. И мне становится легче. Они для меня как какие-то ангелы хранители.

Саяра потянулась через стол и взяла её за руку.

– У тебя не просто хорошее, а мощнейшее воображение. Наверное, Надзиратель это каким-то образом почуял, и это если и не напугало его, то смутило точно.

Агата хмыкнула, наморщила нос.

– Что-то меня такая фигня не радует.

– Пугает? – спросила Полина. – Должно бы пугать.

– Просто я пока понятия не имею, что вообще обо всём этом думать, – ответила Агата. – Терпеть не могу, когда что-то не понимаю.

– Ничего, разберёмся, – заверила Саяра, – но позже. Сейчас нам нужно хорошенько отдохнуть, – она допила напиток и поднялась из-за стола. – И вот что, девчули… всякие понурые мысли к себе не подпускайте. Возникнут – гоните их к такой-то матери. Со злостью гоните. Усекли?

– Так точно, главнокомандующий! – отсалютовала ей Полина, чем вызвала улыбку Агаты. – Хреновые мысли к себе не подпустим, зуб даю!

– Ох фифа, – проворчала якутка, впрочем, тоже с лёгкой улыбкой, и пошла в гостиную.

Полина задорно подмигнула Агате и с кружкой в руке отправилась следом. Агата зевнула. Отдых был действительно необходим. Стрелки часов на стене показывали 15:10.

Саяра зашла в свою комнату – оттуда доносилось её тихое бормотание. Полина устроилась в кресле, открыла ноутбук и принялась просматривать в интернете последние новости.

А Агата примостилась на диване, положив голову на декоративную подушку расшитую подсолнухами. Закрыла глаза и подумала о Глебе: смогла бы она его простить? Та, вчерашняя Агата, скорее всего, сказала бы «нет», но сегодняшняя, смотрящая на мир новыми глазами и сознающая, что некоторые вещи не такие, какими кажутся на первый взгляд… О да, ей очень хотелось его простить, найти ему оправдание. Что-то внутри неё противилось тому, чтобы вымазать Глеба чёрной краской, и это было так несвойственно девочке-танку. Мысли о Глебе навевали грусть. Пересекая зыбкую границу яви и мира грёз, Агата подумала: «Как он там?»

Ей снился Тиранозавр.

Древний ящер стоял неподвижно на каменистом берегу океана и глядел на заходящее за туманный горизонт огромное красное солнце. Шкура динозавра отливала медью, океан был цвета янтаря, он искрился, лёгкие волны накатывали на берег и растворялись среди россыпи блестящей гальки и причудливых ракушек.

Испытывая благоговение, Агата подошла и встала возле мощной лапы своего друга. Она слышала его дыхание – словно бы огромные меха с размеренным хрипом сжимались и разжимались.

Ей было так спокойно. Как будто попала в убежище, где нет никаких забот, нет горя, нет тревог. Солнце медленно уходило за горизонт, искрящаяся дорога на воде тускнела, зато на тёмно-фиолетовом небе начали высвечиваться звёзды, образуя доисторические созвездия.

– Ты ведь защитишь меня? Ты и Викинг? – спросила Агата.

Тиранозавр зашевелился, неторопливо и величественно поднял голову к вечернему небу, раскрыл пасть и заревел – словно сотни труб зазвучали, заставив дрожать пространство вокруг, заставив колыхаться воды океана.

Иного ответа на свой вопрос Агата и не ожидала.

Просмотрев новости, Полина отложила ноутбук, поудобней устроилась в кресле и взглянула на Агату. Той явно снилось что-то хорошее, это было видно по какой-то детской безмятежности озаряющей её лицо, по губам, которые едва уловимым намёком пытались сложиться в улыбку.

Полина хмыкнула: быстро же девчонка спряталась в мире грёз от проблем. Молодец. Так и нужно. С её воображением она наверняка видит яркие, прекрасные сны. Но увы, это палка о двух концах, без сомнения и кошмары её реалистичны. Люди с хорошим воображением чаще сходят с ума, фантазия может довести до края.

После напитка Саяры Полина чувствовала приятную воздушность во всём теле, и в то же время лёгкую тяжесть в голове. Странное состояние, медитативное. Полина закрыла глаза и скоро задремала.

Очнулась из-за того, что хотелось в туалет – напиток якутки оказался ещё и эффективным мочегонным средством. За окном зачинался вечер. Агата по-прежнему спала. Протирая ладонями глаза и зевая, Полина поднялась с кресла и отправилась в туалет. Через пару минут, как и прежде ощущая в теле приятную лёгкость, она зашла на кухню и застала там Саяру. Якутка сидела за столом, дожидаясь, когда закипит чайник на плите.

– Как же есть хочется, – пожаловалась Полина, устраиваясь на табурете по другую сторону стола.

Саяра пододвинула к ней пиалу, в которой было немного мёда вперемежку с изюмом и молотыми грецкими орехами.

– Вот. Это можно. А через полчасика ещё травки попьём.

Полина взглянула на содержимое пиалы с некоторым подозрением. Сладкое она всегда старалась исключать из своего рациона, но в этот раз привередничать не стала и быстро расправилась с медово изюмным угощением. И даже ложку облизала. Голод – не тётка.

Часы показывали 17:15.

«Уже скоро», – подумала Полина.

Чайник вскипел. Саяра добавила в уже заваренный травяной сбор в банке кипятка и закрыла банку крышкой.

– Мы пойдём к Надзирателю через Нижний астральный план, – как бы невзначай бросила она. – Поганое местечко. Оно всегда разное. Я там три раза бывала. Первый раз это было какое-то доисторическое болото – папоротники гигантские, зелёные испарения, хлюпающая трясина. Мерзость. Второй раз я попала в лес. Чёрный такой, будто после пожара. Деревья корявые, без листвы. Тоже зрелище не лучшее. А в третий… Даже не знаю, как объяснить… Это было что-то абстрактное и сюрреалистичное, будто взятое с картин Сальвадора Дали. Что мы увидим в этот раз, я понятия не имею. Лишь бы не болото, – Саяра брезгливо поморщилась. – Там ещё будет полно лярв, мафлоков, анчуток, но нам их опасаться не стоит, эти твари липнут только к ущербным.

Полина кивнула. О Нижнем астрале она знала лишь в теории и никогда не горела желанием там побывать. Но теперь придётся. И, слава Богу, что якутка будет рядом.

– Знаете, – расслабленно произнесла Полнина, – а я ведь однажды тоже собиралась забросить магию, – она печально улыбнулась и покачала головой. – Мне тогда двадцать только исполнилось. Я так гордилась собой. Гордилась, что у меня такие наставники, что я довольно способная ученица. Сейчас вспоминаю те времена… Я как будто постоянно была в восторженном состоянии, меня трудно было расстроить. Я сама себе казалась какой-то сказочной волшебницей, которую в будущем ждёт великая миссия: изменить мир к лучшему.

– Молодость, – поставила диагноз Саяра.

– Наивность, – криво улыбнулась Полина. – У меня тогда любовник был, Валера. Перспективный маг. Он обучался у Корнея Семёновича Чеснокова.

– Знаю, знаю, – кивнула Саяра. – Помню. Достойный был чародей и человек добрейший. Будто не от мира сего. Он кажется в автомобильной аварии погиб?

– Да, три года назад. Корней Семёнович был, пожалуй, лучшим экспертом в целительной магии. Поговаривали, что он всю жизнь работал над заклинанием, которое могло бы излечить церебральный паралич, но сам он это не подтверждал. Валера тоже был отличным целителем. Но он как-то всё принимал слишком уж близко к сердцу. Чужую боль воспринимал, как свою. Это, в общем-то, его и сгубило. В Центре узнали, что Валера в течение целого года занимался магической эвтаназией. Пятнадцать смертельно больных, изнывающих от боли человек, он отправил на тот свет. Чёрт, у меня даже язык не поворачивается сказать, что он их убивал.

Слушая её, Саяра рассматривала линии на своих ладонях. Из гостиной доносилось тихое похрапывание Агаты. Полина взяла пиалу, нервно покрутила её в руках.

– Это было гуманно, – сдавленным голосом продолжила она. – Валера усыплял несчастных с помощью магии и, прежде чем спокойно умереть, они видели прекрасные сны. Видели лучшие моменты своей жизни, моменты, когда были счастливы. Они словно бы заново переживали свою жизнь, но без горя, без тревог. Как Валера мне потом сказал: «Они умирали с улыбкой на устах». Но даже это ничего не меняло. Для Центра он был преступником. И то, что его «жертвы» сами желали расстаться с жизнью, его не оправдывало.

Полина подняла на Саяру угрюмый взгляд.

– Сами знаете, какое за это полагается наказание.

– Такое же, что заслужила и я, – продолжая сосредоточенно рассматривать линии на ладонях, сказала Саяра. – Смерть или сумасшествие.

– Смерть или сумасшествие, – повторила Полина. – Он был обречён. Для казни уже определили двоих корректоров, но… я упросила Совет, чтобы мне позволили совершить казнь самой. Все в Центре знали о моих отношениях с Валерой, но верховные маги поверили, что я справлюсь. Правда, мне пришлось едва ли не умолять их, и браться Великановы, разумеется, встали на мою сторону. Почему я вызвалась? Думала, что Валере будет легче, если это сделает близкий ему человек. К тому же, я надеялась, что свершится какое-то чудо и в последний момент приговор отменят… Боже, как же мне было тяжело! Во мне будто бы боролись два человека. Один был уверен, что Валера заслужил наказание, что он предал меня и саму магию, что он предал своего учителя, который, кстати говоря, в это время слёг после серии мини инсультов. А другой человек во мне всячески его оправдывал. Эта внутренняя борьба… Хуже всего, что неважно было, кто во мне победит, обвинитель или защитник, ведь приговор-то уже вынесен. Оставалось только положить голову Валеры на плаху и занести топор.

Тяжело вздохнув, Полина поднялась, налила из чайника в пиалу немного воды, выпила её маленькими глотками и продолжила, оставшись стоять возле плиты:

– Когда я пришла к нему домой, он сразу же всё понял. Обнял меня и сказал: «Я рад, что это будешь ты, Синичка». Валера меня Синичкой называл. Я потом пыталась вспомнить почему, но не смогла. Он как будто назвал меня так в первый раз, и это было настолько естественно, что я восприняла эту «Синичку» без удивления, – Полина хмыкнула. – Некоторые вещи так легко забываются, а когда пытаешься вспомнить, вдруг осознаешь, насколько эти вещи были важны. Он сказал: «Я рад, что это будешь ты, Синичка», а я влепила ему пощёчину, а потом разрыдалась у него на груди. В тот момент я жалела, что стала чародейкой, что вынуждена подчиняться Центру. Мне хотелось спасти Валеру, крикнуть ему: «Беги, беги!..» Но я понимала: сбежать он не сможет. Конечно же, в Центре подстраховались и исключили любой вариант его спасения. Казнь была неминуема. Валера сказал, что ни о чём не жалеет, и то, что он избавил тех несчастных от мучений, считал самым правильным поступком в своей жизни. «Своим страданием они заслужили лёгкую смерть» – это его слова. Я уже тогда сознавала, что не смогу его убить. Наверное, я это понимала с самого начала. А превратить его в овощ, лишить любимого человека разума… Я сама с ума сходила от одной мысли об этом. В тот момент я просто не могла быть сильной, решительной. Мы сидели с Валерой на кухне, разговаривали. Говорили о чём угодно, но только не о том, что должно было скоро случиться. Он отлично держался, не выказывал ни страха, ни тревоги. Не представляю, сколько усилий ему это стоило. А я совсем расклеилась. Валера сказал, что хочет посмотреть фильм. Что-то вроде последнего желания. У него была полная коллекция фильмов Такеши Китано. Он просто его обожал. И вот мы поставили фильм «Затойчи» про слепого самурая, устроились, обнявшись, на диване… Валера смотрел кино так, словно видел его впервые. То и дело восхищался игрой Такеши. А у меня все мысли были о предстоящей казни. Я мечтала, чтобы время остановилось, чтобы фильм не кончался, чтобы мы сидели вот так вечно. Я чувствовала, что вот-вот опять разрыдаюсь, глаза щипало от слёз, и я пошла в ванную, чтобы промыть их… А Валера как будто только и ждал этого момента. Он запер меня в ванной и сказал громко: «Не вздумай ни в чём себя винить, Синичка!» Я закричала, чтобы он меня выпустил, а потом принялась выламывать дверь. У меня тогда словно бы мозг отключился. Была только паника. Я кричала и бросалась на дверь, кричала и бросалась… пока не вышибла её… Окно в гостиной было распахнуто настежь. Как сейчас помню, как ветер вздувал занавески. Я сразу всё поняла. Валера избавил меня от обязанности палача, не дал мне совершить то, чего я потом себе никогда бы не простила. Он прыгнул в окно с девятого этажа. Я выглянула наружу и увидела его. Валера лежал на асфальте в свете фонаря. Эта картина навсегда отпечаталась у меня в голове. Она хранится, как фотоснимок в семейном фотоальбоме. Я помню, как тень от деревьев падала на его тело, помню пожухлую листву на тротуаре. Каждую мелочь помню. Этот образ до сих пор иногда всплывает в сознании, словно для того, чтобы я не смела об этом забывать, чтобы даже не пыталась. А я и не пытаюсь. Живу с этим. Валера успел написать записку. Оставил её на столе возле моей сумочки. «К чёрту магию!» – вот что он написал. Эти же слова я потом сказала братьям Великановым. Они меня не упрекали, не пытались что-то доказать.

– Знали, что ты магию не бросишь, – мягко встряла Саяра.

– Конечно, знали, – согласилась Полина. – Примерно через месяц я остыла и вернулась к своим обязанностям корректора. Моей упёртости хватило не на долго. Но с тех пор я стала больше сомневаться, и уж точно больше не казалась самой себе волшебницей из сказки. Юношеская восторженность магией осталась в прошлом. И это к лучшему.

Она не стала рассказывать, что после гибели Валеры почти перестала общаться с Верховными магами, кроме Игоря Ивановича и Бориса Ивановича Великановых. А когда один из близнецов пропал без вести, у неё остался только Игорь Иванович. Она делала свою работу и мало интересовалась внутренней политикой Центра. Не проявляла любопытства по поводу того, кто кого сменил на каком-нибудь ответственном посту, или какие решения приняли на Совете верховных магов.

Саяра вышла из-за стола, разлила по кружкам травяной напиток. Полина заметила на лице якутки странное выражение, словно она силилась что-то сказать, но отчего-то не решалась.

За окном шумел ветер – он то завывал надрывно, будто безумный пёс, то шипел, как змея. Вьюга, отдохнув днём, вернулась с новыми силами, но с прежней безрадостной песней.

– Не думала, что решусь тебе это рассказать, – заговорила Саяра, – но ты должна знать правду.

Она стояла, уперев руки в край стола, и как-то обречённо склонив голову. Её серебристые косы нависали над кружками с травяным напитком. Полина ощутила, как по спине пробежал неприятных холодок. Какую такую правду она должна знать? Что-то подсказывало, что эта правда ей не понравится.

«Не рассказывайте, Саяра, не надо!» – мысленно взмолилась она.

– Ты должна знать, – безжалостно повторила якутка сдавленным голосом. – Это касается твоего наставника, Бориса Великанова, – каждое слово ей приходилось вырывать из себя с каким-то страданием. – Он не пропал без вести, нет. Три года назад я с ним встречалась. Я тогда гостила у своей давней подруги в маленькой деревушке неподалёку от Вильнюса. Там меня Борис и нашёл.

Полина слушала её, не в силах вымолвить ни слова. Мозг с трудом воспринимал то, о чём говорила якутка.

– Он уже не был тем человеком, которого я знала, – продолжала Саяра, – которого знала ты, Полина. Он изменился. Не знаю, что произошло с ним, какие силы поработали над его разумом, но он превратился в какое-то злобное подобие прежнего Бориса. Я сначала подумала, что он одержим, что в нём поселилась какая-то тёмная сущность… Но нет, дело было в чём-то другом. Из него словно бы вынули всё хорошее, доброе и начинили злом. Видела бы ты его глаза… В них было что-то звериное, свирепое. А его аура была алой, с какими-то дымными тёмными разводами. Никогда прежде такой не видела. Я даже на какое-то время усомнилась, человек ли он вообще? Борис сказал, что теперь служит Ему. Кому «Ему» не рассказал, но в его голосе было такое благоговение, словно речь шла о самом дьяволе. Он уверил меня, что уже много магов встало на Его сторону, а меня разыскал, чтобы и я присоединилась. «Ты нужна нам», – говорил он. Я пыталась задавать вопросы. Спрашивала, что за силу он представляет, почему он так изменился. Но Борис на мои вопросы не отвечал. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Это я заметила. В его рассудке словно бы стояла стена, за которой была запретная для посторонних зона.

Саяра умолкла, искоса взглянула на Полину. Снова заговорила после долгой тяжёлой паузы:

– Я прогнала его. И мы больше с ним не виделись. Теперь ты всё знаешь, девчуля, и если пожелаешь, можешь рассказать правду Игорю Ивановичу. Я не смогла.

– Но почему? – простонала Полина.

– Просто не смогла. То, во что превратился его брат… Лучше считать, что он пропал без вести. Или погиб. Это моё мнение, а ты сама вправе решать.

Полина долго глядела в пол перед собой. В её глазах застыла тоска.

– Но мне вы рассказали, – наконец выдавила она.

– Ты сильная, – сурово произнесла Саяра. – Ты хотела знать, кто стоит за магическими преступлениями… Отчасти я тебе ответила. Делай вывод. Боюсь, Надзиратель и Стая это только начало. Впереди нас ждут беды посерьёзней.

Она подняла руки, давая понять, что на эту тему больше говорить не намерена.

– Часики тикают. Пойду-ка я готовиться к нашей разведке боем.

И, взяв кружку, как-то уж слишком поспешно вышла из кухни, словно скрываясь от тех вопросов, которые могла задать ученица близнецов.

А вопросов у Полины действительно хватало, но все они были всего лишь словесной обёрткой её эмоций. Как крик. Как удар в пустоту. То, что поведала Саяра, пока плохо укладывалось в голове. И всё это ещё предстояло осознать, проанализировать, пережить и вынести вердикт. А потом задаться мучительным вопросом: рассказывать ли про Бориса Ивановича его брату? Вот так правду преподнесла якутка. Как обухом по голове.

Глава девятнадцатая

Стая жаждала крови. Псы ныли, канючили, умоляли отпустить их на охоту. Наслаждаясь своей властью над ними, Надзиратель немного подразнил их полным игнорированием, а потом, словно милостивый архонт, которому вдруг стали небезразличны чаяния подчинённых, ослабил поводки: давайте, пёсики, порезвитесь. Заслужили сахарную косточку.

Но двоих, тех, что находились в квартире, не отпустил, оставил в качестве охранников тушки Пашки-дурашки. Всякое может случиться, а Надзирателю не хотелось искать новое вместилище. Он уже привык к этому телу. В нём ему было комфортно, несмотря на глаза всё видящие в чёрно-белом цвете.

Надзиратель зевнул и отметил, что зевать – это хорошо, приятно. Зевнул ещё раз, чувствуя сонливость. Тушке требовался отдых. А пёсики пускай себе резвятся, эти людоеды, потрошители, насильники тоже имеют свои права, хоть и ограниченные волей архонта.

Закинув ноги на журнальный столик, Надзиратель убавил громкость телевизора, расслабленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Двое одержимых – мускулистый блондин и женщина в полосатой шапке – уселись на диван. Возле их ног, на линялом ковре, обняв руками колени, лежал на боку Глеб. Его скула после удара блондина стала цвета спелой сливы, мутный отрешённый взгляд застыл на одной точке на ковре, из уголка стянутых чёрной нитью губ просачивалась слюна, которая тонким блестящим ручейком стекала по щетинистой щеке.

Глава двадцатая

Потянувшись и пару раз зевнув, Агата нехотя освободилась от нежных оков сна. Неплохо отдохнула, будто заново родилась. События нынешнего утра сейчас ей казались далёкими, словно барьер сна их значительно отодвинул во времени. Довольно приятный парадокс, если учесть, что утро выдалось тем ещё, и некоторые эпизоды даже вспоминать не хотелось.

– Отдохнула?

На вопрос Саяры Агата ответила энергичным кивком и мимолётной улыбкой.

Якутка сидела на стуле, выкладывала из картонной коробки на стол различные предметы: медную неглубокую чашу, несколько пузырьков из тёмно-коричневого стекла, нож с коротким лезвием, три пирамидки из какого-то чёрного отполированного до блеска камня.

Агата подумала, что неплохо бы сходить умыться после сна, но уж больно было любопытно поглядеть, что станет делать со всеми этими предметами Саяра. Отлучишься на минуту – и упустишь что-нибудь интересное. Нет уж, умывание подождёт.

Из кухни вышла Полина, но в гостиную проходить не стала – прислонилась плечом к дверному косяку, тоже глядя на приготовления якутки. Агата обратила внимание, что Полина какая-то задумчиво печальная. Неужели подпустила к себе пессимистичные мысли, размышляя о предстоящей схватке со Стаей? Или дело в чём-то ином?

А Саяра тем временем расставила вокруг медной чаши пирамидки, откупорила пузырьки. Вид у якутки был расслабленный, словно она готовилась не к магическому действу, а нарезала овощи к салату.

Несколько капель в чашу из одного пузырька, буквально одна капля из другого, не менее десяти капель из третьего. Воздух наполнился каким-то мускусным запахом, от которого у Агаты засвербело в носу, и она, поморщившись, принялась тереть переносицу.

Смешав жидкости из всех пузырьков, Саяра положила в чашу окурок сигареты. Раздалось тихое потрескивание, словно от статического электричества. Воздух над чашей заколебался. Окурок стал угольно-чёрным, он расползался по поверхности жидкости маслянистой кляксой. А потом эта лоснящаяся чернота всколыхнулась, как живая, вздыбилась, выплёвывая вверх крошечные вязкие щупальца.

Над чашей, в дрожащем мареве, начала формироваться тёмная бесплотная сфера. Она была неровной и какой-то беспокойной. От неё, словно пытаясь сбежать, то и дело отделялись маленькие сгустки, но неведомая сила внутри сферы притягивала их обратно. Маслянистая плёнка в чаше перестала колыхаться и начала выцветать: из чёрной стала серой, потом бледной с лёгким синеватым оттенком.

Глядя на тёмную сферу над чашей, Агата испытывала странную смесь восхищения и отвращения. Восхищение из-за того, что это, чёрт возьми, настоящая магия, чудо! А отвращение… сфера, помимо воли, навевала мысли о нечистотах заброшенных сортиров, какой-то разлагающейся гнили на мусорных свалках, зловонных язвах на грязных телах. Агата вспомнила слова Саяры: «Он оставил на сигарете свой энергетический отпечаток». И вздрогнула. Ей показалось, что в комнате стало холодно, и холод этот не походил на тот, что за окном. Холод был не зимний, не свежий, а такой, что источают кафельные стены моргов и замшелые плиты склепов. Мерзкая сфера, злая. Полная противоположность того прекрасного водяного шара, который позавчера – а кажется целую вечность назад, – сотворил Глеб. Магия – это разнообразие, в ней нет только чёрного и белого, красивого или уродливого. Ещё один урок, который усвоила Агата.

Саяра, с прежним расслабленным видом, взяла нож и сделала на ладони левой руки крошечный надрез. В ранке показалась кровь. Сфера задрожала, сгустки принялись вырываться из неё более настойчиво, но возвращающая их обратно сила была всё так же неумолима.

Сделав глубокий вдох, и медленно выдохнув, Саяра отодвинула пирамидки подальше от чаши, после чего поднесла ладонь к сфере. В узких глазах якутки словно бы льдинки блеснули, расслабленность сменилась напряжением.

Из сферы выполз извивающийся протуберанец. Он удлинялся, приближаясь к ладони Саяры – сначала медленно, как-то осторожно, будто хищник, крадущийся к своей жертве. А потом это бесплотное щупальце буквально нырнуло в ранку, и в течение пары секунд затянуло в неё всю сферу.

Якутку передёрнуло, кожа покрылась мурашками, лицо скривилось, словно от боли, но тут же черты смягчились. Она тряхнула головой и откинулась на спинку стула.

– С возвращением, – слегка обозначив на губах улыбку, поздравила её Полина, и чуть не добавила «Железное Лето».

Саяра кивнула и с нескрываемым торжеством расправила плечи. Льдинки в её глазах всё ещё сверкали, но не сурово, а как-то по-весеннему, словно в свете лучей апрельского солнца.

Агата глядела на неё с восхищением. Ей казалось, что якутка словно бы сбросила маску пожилой женщины и предстала в своём истинном образе – образе мудрой чародейки Севера, по отношении к которой определения «пожилая» или «старая» звучат кощунственно. Серебро её волос и не седина вовсе, а отблеск полярных сияний. Морщины – летопись таёжных чащоб, тайные звериные тропы.

Саяра не спеша сложила в коробку пирамидки, пузырьки, ножик, взяла чашу и отправилась в свою комнату. Проводив её взглядом, Агата поймала себя на том, что сидит с открытым ртом, как очарованный ребёнок. Она сомкнула губы и усмехнулась: есть чем очаровываться. И, чёрт побери, ей нравилось быть очарованной!

Полина вернулась на кухню, где её ждал травяной напиток, а Агата, позабыв о том, что собиралась сходить умыться, подошла к окну, открыла форточку. В комнату, с порывом ветра, залетели снежинки. Мускусный запах растворился в зимней свежести. Агата с наслаждением сделала глубокий вдох и, облокотившись на подоконник, прильнула к холодному стеклу.

Ветер, будто бы играясь, швырял снежные хлопья вправо, влево, закручивал в вихрях, разбрасывал в разные стороны белым фейерверком. За беспокойной завесой метели проступали контуры деревьев – тёмные силуэты, словно какие-то притаившиеся в ночи громадные существа.

Агата улыбнулась: воображение сегодня совсем с цепи сорвалось. Так и спятить недолго. Но улыбка вдруг померкла, дыхание перехватило, ведь за окном метель уже не просто бесновалась, а творила что-то странное…

Странное? О нет, страшное, жуткое!

Снежные хлопья слетались к единому центру, образуя вибрирующую голову того чудовища, которое Агата видела в туберкулёзном диспансере. Истинный лик Надзирателя. Вот вздулось на щеке и взорвалось снежными брызгами глазное яблоко. А вот и на лбу материализовался глаз. Прорезалась щель пасти… А на фоне, как тёмные призраки, шевелились деревья, а тусклый свет фонарей внизу казался каким-то потусторонним сиянием. Лик Надзирателя превратился в лицо Колюни – злобная гримаса, презрительный оскал.

Почуяв запах перегара, Агата застонала, закрыла ладонями глаза. Сначала демонические морды в окнах автобуса, теперь это!.. Неужели Надзиратель действительно заразил её безумием?

«Это всего лишь галлюцинация!» – твёрдо сказала себе Агата, и отняла от лица ладони.

Обычная вьюга. Обычный снег. Обычный свет фонарей.

И очередная ступенька по лестнице безумия.

Агате пришлось собрать все силы, чтобы унять зарождающуюся дрожь. А затем, стиснув зубы и глядя в окно исподлобья, она с напряжением подняла руку и показала метели средний палец, бросая вызов своим страхам.

Глава двадцать первая

Испытывая трепет, Полина отворила дверь.

За порогом её уже ждала Саяра – фигура якутки была размытой, как образ из сна. Полина не сомневалась, что сама сейчас выглядит так же.

– Вот мы и в астрале, – произнесла Саяра. – Я же говорила, мерзкое место. Хорошо хоть не в болоте очутились.

Место действительно было неприглядным: уродливые многоэтажные дома, в окнах которых горел бледный холодный свет. Из обшарпанных стен, точно сломанные рёбра, торчали обломки ржавых труб и погнутая арматура. На земле валялся всевозможный мусор: смятые газеты, консервные банки, бутылки, шприцы, рыбьи скелеты, истлевшее тряпьё, битое стекло. Всё вокруг выглядело серым, размытым, словно на чёрно-белой неудачно проявленной фотографии. Верхушки домов терялись в грязной дымке, и казалось, что в этом мире вместо неба одна сплошная бесконечная муть. Откуда-то доносился скрежет, а скорее, даже эхо скрежета, как будто где-то далеко работал гигантский плохо смазанный механизм.

А ещё тут было множество дверей – деревянные, железные, прогнившие – еле держащиеся на петлях, и крепкие, добротные. Нарушая все архитектурные законы, они теснились у основания каждого здания.

Полина поглядела на свою дверь: добротная, без изъянов. Так, очевидно, и должно быть, ведь она человек с хорошим здоровьем и нормальной психикой. А за дверью путь к физическому телу, путь домой.

Где-то вдалеке раздался грохот, будто что-то обрушилось. Дымка над домами всколыхнулась.

Саяра вытянула руку и из её ладони высвободилась чёрная сфера. Несколько секунд шар висел в воздухе неподвижно, затем встрепенулся, как хищник, учуявший добычу, и поплыл прочь. Якутка и Полина незамедлительно двинулись следом.

Они зашли в узкий переулок.

Осклизлые заплесневелые стены. Из трещины в земле вырывался пар с красноватым оттенком. Мятые, изъеденные до дыр ржавчиной, контейнеры. Возле убогой двери в тёмной нише стояли мужчина и женщина – серые полупрозрачные согбенные фигуры, вид которых заставил Полину подумать о лишённых влаги умирающих растениях. К спинам этих людей-теней, точно пиявки, присосались тёмно-красные, похожие на медуз, существа.

Полина достаточно знала о Нижнем астральном плане и населяющих его сущностях: похожие на медуз твари – лярвы. Эта мерзость присасывалась к тонким телам людей, истощённых наркотиками, алкоголем или тяжёлой болезнью. А похожие на призраков мужчина и женщина… В физическом мире, вероятней всего, они сейчас спали, а здесь, в Нижнем астрале, как неприкаянные отвергнутые изгои, бродили их болезненные копии.

Когда Полина с Саярой проходили мимо, люди-тени поглядели на них с мольбой, словно молчаливо выпрашивая хотя бы капельку жизненной силы. Лярвы на спинах несчастных пульсировали, в полупрозрачных студенистых телах паразитов извивалось что-то чёрное, напоминающее тонких червей.

Следуя за сферой, Полина и Саяра вышли на площадь, по которой бродило и ползало множество людей-теней. На спинах всех без исключения сидели лярвы, но на многих, помимо этих паразитов, были и другие – мафлоки, бледно голубые твари похожие на угрей. От их лоснящихся тел тянулись тончайшие, едва заметные, белёсые отростки, которые обвивались вокруг голов и шей призрачных людей. Огромное количество лярв и мафлоков плавало над площадью, в ожидании новых жертв, из которых можно вытянуть жизненные силы.

Убогие строения вокруг площади навевали Полине мысли о миражах. Всё было каким-то зыбким, неправильным, такое мог бы нарисовать в воображении пациент сумасшедшего дома.

В центре площади лежал на боку покорёженный троллейбус. Будто гигантский дохлый жук. Судя по его ветхому виду, он тут находился целую вечность. А возле одного из домов стояла столь же ветхая телефонная будка. Две каких-то допотопных инвалидных коляски медленно катили сами по себе, словно их толкал кто-то невидимый. Несколько серых раскрытых зонтов лежало тут и там. Из-под одного зонта выглядывали серебристые глаза-плошки крошечного, будто состоящего из дыма, существа. Анчутка.

От всего вокруг веяло скорбью, унынием. Полина невольно задалась вопросами: чьё воображение создало Нижний астрал? Кто архитектор этого мира? Ведь кто-то же должен быть. Некая могущественная сила, которая по своей таинственной прихоти создаёт в Нижнем астрале бредовые ландшафты: то доисторическое болото, то мёртвый лес, то убогий город как сейчас. Что это за сила? Бог? Дьявол? А может, всё это создаёт больной коллективный разум людей-теней?

Задавая себе такие вопросы, Полина сознавала: ответы, скорее всего, лежат за гранью человеческого понимания. А если всё же заглянуть за завесу тайны – лишишься разума и станешь как эти облепленные инфернальными паразитами тени. Некоторые вещи лучше не знать.

– Да уж. То ещё местечко. Безнадёга какая-то, – проворчала Полина, с отвращением глядя на ползущего мимо троллейбуса человека, к которому присосалось с десяток мафлоков.

– Это ещё ничего, – заверила Саяра. – В другие разы хуже было.

– Даже не верится.

Когда они, ведомые тёмной сферой почти пересекли площадь, перед лицом Полины зависла лярва. Расправив щупальца, тварь выпучила единственный жёлтый глаз с красной точкой зрачка, чёрные черви внутри желеобразного тела собрались в тугой клубок.

– Прочь! – отмахнулась Полина, жалея, что в руках нет огнемёта, ну или хотя бы увесистой дубинки.

Лярва издала шипящий звук, жёлтый глаз закрылся бледным веком, и тварь, нервно дёргая щупальцами, взметнулась вверх и затерялась среди мутной хмари.

Полина подумала, что лучший способ отвадить алкоголиков от пойла, а наркоманов от наркоты, это показать им тварей, которые вытягивают из их тонких тел жизнь. Такая жуть очень действенное лекарство. Надёжней целой армии врачей и самых совершенных медицинских препаратов.

Ещё один узкий переулок. На стене чем-то чёрным, похожим на гудрон, было размашисто намалёвано: «Он уже среди нас!» А чуть ниже: «Бойся! Бойся! Бойся!..» Полина даже гадать не хотела, кто этот «он», но в голову сразу же полезли мысли о свихнувшихся магах, толкающих неразумных девиантов к краю бездны.

Переулок остался позади. Дальше был колодец двора, тускло освещённый окнами домов. Мерно и как-то трагично раскачивались детские качели. На скамейке со сломанной спинкой лежали обрывки газет, а рядом, сбившись в кучу, недвижимо стояло пятеро человек. Их фигуры были настолько блёклыми и прозрачными, что почти сливались с окружающим их сумраком. Они с ног до головы были облеплены лярвами и мафлоками, а внутри одного, в области груди, сверкая серебром глаз, сидел анчутка.

Полина не сомневалась: это люди, которые уже даже не одной, а двумя ногами в могиле. Они доживали свои последние дни, часы, минуты…

И словно в подтверждение её мыслей, одна фигура вдруг расползлась в пространстве, исчезла. Паразиты, оставшись без пищи, заметались в воздухе, а потом полетели вверх. Полина представила себе наркомана, который сейчас в физическом мире только что сделал свой последний в этой жизни вздох. Остывающий труп лежит в убогой квартире, из которой продано всё, что можно было продать, а рядом с трупом валяется пустой шприц, как само олицетворение вселенского зла. Жутко, мерзко, но так обыденно.

Полина испытала облегчение, когда они покинули этот безмерно мрачный двор. Но то, что затем предстало перед её взором, затмило все чувства кроме изумления. Масштаб зрелища поражал, вызывал трепет…

Вниз вела длинная лестница с широкими ступенями, а дальше, до самого горизонта, ландшафт был усеян мелкими кособокими строениями. И над всем этим, как нечто из безумных грёз, возвышалась громада колеса обозрения. Циклопических размеров сооружение медленно вращалось, и его верхняя часть терялась в мутной пелене, заменяющей здесь небо. Это было просто чудовищно ирреально. Высший пик сюрреализма. Колесо издавало скрежет. Этот звук не был оглушительным, но он словно бы заполнял собой всё пространство, как жидкость сосуд. Он являлся неотъемлемой частью этого мира. Скрежет то утихал, то накатывал волнами эха.

Глядя на это чудо, Полина ощущала себя песчинкой в бесконечности вселенной. Только ради того, чтобы увидеть такое, стоило побывать в Нижнем астральном плане. Очертания колеса обозрения, как и всё вокруг, были размытыми, и в той эпичной безмятежности, с каким вращалась конструкция, чувствовалось что-то фатальное. Вот крошечная точка одной из тысяч кабинок погрузилась в тёмную небесную муть. А другая кабинка вынырнула. Погрузилась, побывала в сумрачных неведомых пределах, и вернулась. Но возвращаются ли те, кто находился в кабинках?

Указывая путь, сфера плыла над ступенями вниз. Полина с Саярой не отставали, удаляясь всё дальше и дальше от своих дверей. На лестнице было много людей-теней – кто-то поднимался, кто-то спускался, но двигались все одинаково медленно, точно сомнамбулы. Весь их вид был олицетворением уныния.

Внизу, за небольшой усеянной мусором пустошью, местность разрезала река, через которую был перекинут широкий дугообразный мост с корявыми, будто бы специально покорёженными, перилами. По каменному, прямому, как стрела, каналу, вместо воды текла какая-то маслянистая кислотно-жёлтая субстанция, источающая такого же цвета испарения.

На мосту, покачиваясь и задрав голову вверх, одиноко стоял человек-тень. Будто в трансе он монотонно бормотал:

– Выньте меня из колодца… Я чую, чую грозу… Гроза идёт… Крысы смотрят на меня из темноты… они крадут пространство… Вытащите меня из колодца…

– Мрак какой-то, – проходя мимо, тихонько прокомментировала Полина.

Сфера, огибая строения, вела их через площади, переулки. Иногда приходилось перепрыгивать глубокие трещины в земле, а однажды, когда на пути встретилась слишком широкая трещина, которую пришлось обходить, они едва не потеряли из виду своего шарообразного поводыря.

Полина старалась больше не смотреть на колесо обозрений. Теперь, когда изумление притупилось, вид исполинской конструкции давил на сознание, вызывал какое-то отторжение из-за своих неестественных размеров – будто смотришь на что-то, отчётливо понимая, что этого не может быть, что это нелогичная мистерия, обман.

Они миновали площадь, плотно заставленную чудовищными замшелыми статуями, и вышли к окружённому кованой оградой особняку.

Земля здесь была чёрной, словно выжженной. Само строение выглядело так, будто его спроектировал дьявольский архитектор. Это было какое-то нагромождение фигур: пирамиды, кубы, параллелепипеды, ромбы, многогранники, чья геометрия не поддавалась логике. И эти объекты медленно менялись, издавая звук напоминающий треск ломаемых костей. Пирамиды странным образом превращались в кубы, которые в свою очередь поглощались многогранниками. Из фигур как будто бы что-то пыталось прорваться наружу – то тут, то там матово чёрные плоскости вспучивались, растягивались, вырисовывая на своей поверхности какие-то неопределённые ребристые контуры. Неизменным в этом «живом» строении было одно – бледная дверь. Она точно подёрнутый катарактой слепой глаз притаилась в прямоугольной нише.

Вокруг не было ни людей-теней, ни паразитов, а окрестные здания выглядели совсем уж блеклыми, словно сотканными из тумана. Даже смог над чёрным строением расступился, образуя что-то вроде купола.

Переглянувшись, Полина с Саярой вошли через открытые решётчатые ворота. Сфера загудела и на большой скорости рванула вперёд. Через секунду она растворилась среди нагромождения геометрических фигур, воссоединившись с тем, от чего её когда-то оторвали.

– Ты готова? – сурово спросила Саяра.

Полина ответила уверенно:

– Да.

– Как войдём, сразу же оборачивайся в своего зверя. Не медли ни секунды.

– Ясно.

Чувствуя, как с каждым шагом сгущается воздух вокруг, и всей своей сутью ощущая энергию зла, исходящую от строения, они подошли к бледной двери.

Ещё шаг – и точка невозврата будет пройдена.

За порогом – разум Надзирателя, чудовища из самого дна тонких миров.

За порогом – Стая.

Глава двадцать вторая

Большинство магов не умеют обращаться в зверей, изменяя своё астральное тело. Если это не заложено в самой природе чародея, то никакие тренировки, никакие заклинания не смогут вызвать трансформацию. Но существует ещё одна тонкость: не ты выбираешь, в какого зверя превратиться, а зверь выбирает тебя. Причём, раз и навсегда.

Полину в своё время выбрала пантера. Подходящий зверь для астрального боя. Она знавала мага, у которого таким животным был крокодил – вот уж не повезло. Хотя, для уничтожения анчуток и прочих тёмных сущностей низшего порядка и крокодил сойдёт.

Учителя Полины, братья Великановы, изменять астральные тела не умели, но знали, как это работает, и дали ученице правильные наставления. И когда Великановы, с помощью гипноза, отправили её в Средний астрал, она смогла превратиться в зверя без особого труда. Полина тогда просто очень сильно захотела трансформироваться, и это желание пробудило в ней что-то древнее, свирепое, то, что таилось в генетической памяти и жаждало свободы. Это была прекрасная дикость, дыхание доисторических ветров, зов хищника, мощным эхом пробивший себе путь сквозь века. Это была сила, ловкость и грация большой кошки. Пантера позволила Полине стать собой. Мощный зверь и молодая чародейка стали единым смертоносным оружием.

И вот теперь, в Нижнем астральном плане, отворив бледную дверь и переступив порог, Полина с лёгкостью превратилась в гибкого зверя. Когти, клыки, чёткое зрение кошки. Она сразу же ощутила, как внутри неё заструились потоки первобытной животной силы. Пантера жаждала боя.

Превращение Саяры тоже прошло без затруднений: миг – и вот уже вместо маленькой коренастой женщины возвышается крупный грозный зверь. Чёрные глаза белого медведя блестели как влажные камешки, шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти вырывался протяжный утробный рык.

Здесь, внутри геометрических конструкций, царил мрак, в котором хаотично плавали излучающие мертвенный свет клетки. Это были состоящие из решёток кубы, одинакового размера, и они то поднимались, то опускались, то удалялись, то приближались. Стены, потолок, другие объекты – если они и были, то их надёжно скрывала темнота.

Во мраке вспыхнули две пары глаз. Слабый свет одной из клеток обрисовал очертания двух крупных, отдалённо напоминающих псов, тварей. Блеснули шипы на ошейниках чудовищ, оскалились пасти, обнажив ряды кривых острых зубов.

В сознании Полины-пантеры мелькнуло: «Я – дикость!»

Дав волю ярости, большая чёрная кошка бросилась в атаку – в каждом движении текучесть ртути и твёрдость стали. Влажно блеснули клинки клыков. Рядом, свирепо ревя, бежал медведь – белая громада буквально разрывала мрак, подминала его под себя мощными широкими лапами.

А псы пятились, угрожающе рыча, но рык этот был натужным, в нём ощущалась растерянность: это невозможно! Кто посмел вторгнуться в разум архонта? Кто настолько смел и глуп?

Выпустив когти…

«Я – зверь!»

…пантера прыгнула на одно из чудовищ, на другое обрушилась ярость белого медведя.

Мрак заполнился бесноватым рёвом.

Глава двадцать третья

В то время, когда в чёрной обители архонта разлетелась вдребезги ещё одна клетка, Полина, оббежав трещину, из которой с тонким свистом вырывались струи пара, нырнула в проём между домами. Над ней вились лярвы – паразиты чуяли, что она ранена, но слишком близко подлетать пока не решались, видимо, ожидая, что потенциальная жертва скоро совсем ослабнет.

Но сил у Полины ещё было достаточно. Злость питала её – топливо надёжное, неиссякаемое. Вот только в пантеру больше превратиться не получалось, а сильные кошачьи лапы сейчас были бы очень кстати, мигом домчали бы до заветной двери. Увы, большая чёрная кошка в логове подсознания зализывала раны и на зов чародейки не реагировала.

Тусклый холодный свет в окнах кособоких строений то загорался, то гас. К обшарпанным стенам жались люди-тени. В вечных сумерках, как жуткие существа из глубин океана, плавали мафлоки и лярвы.

Вот и мост через реку. А дальше – небольшая пустошь и широкие ступени длинной лестницы. Уже недалеко до двери. Только бы Стая не настигла! Только бы…

«Чёрт бы меня побрал! – мысленно выругалась Полина. – Накаркала!»

Она услышала сзади шум – словно множество мехов с хрипом втягивали и выдували воздух. Оглянулась на бегу – между домов мелькнуло что-то чёрное. Чудовищные псы! Совсем близко! Лярвы и мафлоки метались в воздухе, чуя угрозу. Даже люди-тени вышли из состояния безразличных ко всему амёб и теперь шарахались в стороны, скукожившись и затравленно озираясь.

Приказав себе не паниковать, Полина нырнула под мост, затаилась. Испарения реки окутали её кислотно-жёлтым саваном. Маслянистая субстанция в канале хлюпала, в ней гулко плескалось что-то сокрытое от взора.

Полина изо всех сил старалась блокировать тяжёлые мысли, но они всё равно прорывались как воины вражеской армии: «Саяры больше нет. Стая растерзала её…»

Глава двадцать четвёртая

Агата даже не пыталась сдерживать эмоции:

– Жива! Вернулась!

Полина тяжело дышала и часто-часто моргала, ей казалось, что вернувшись в физический мир, она попала в зону высочайшего давления. Тяжесть, тошнота, рассеянность сознания. Голос Агаты пробивался, будто бы сквозь толщу воды, а свет абажура причинял боль.

– Я чуть с ума не сошла! Саяра умерла. Слышишь меня? Саяра умерла!

Полина тяжело поднялась с кресла, пошатываясь, покинула гостиную, зашла в туалетную комнату, где её стошнило. А потом она долго, жадно пила воду из-под крана – жажда была просто чудовищной.

Стоя в коридоре, Агата оправдывалась сдавленным голосом:

– Я всё делала, как мне Саяра сказала… Чёртов порошок в пиалы сыпала. А что я ещё могла сделать? А она умерла! – удар ладонью по стене. – Хрень какая-то!

Напившись, Полина плеснула себе в лицо воду, вышла в коридор, взглянула на Агату.

– Ты нам сильно помогла. Без тебя мы так долго не продержались бы.

– Но Саяра погибла!

Полина схватила Агату за плечи и встряхнула, сурово глядя её в глаза.

– Да, погибла! Погибла, меня спасая! Её больше нет, и этого не изменить! Больно? И мне больно! А мы будем сильными, назло этим тварям! Слышишь, Агата? Ныть и скорбеть потом будем.

Она убрала руки с её плеч, тяжело вздохнула, потупив взгляд.

– Верь, что она всё ещё рядом. Верь, как я верю.

Агата отвернулась, чтобы не показывать слёз. Девочка-танк плачет? Никогда ещё такого не было. Это что-то из разряда «Невозможное». И ведь знала-то пожилую якутку всего каких-то десяток часов, а ощущение, что потеряла самого родного человека. Странно, непонятно, волшебно. Сглотнув горький комок, Агата прошептала:

– Она рядом. Я верю.

И вроде как легче стало, словно эти слова были магическим заклинанием, снимающим боль.

Полина мягко коснулась её спины, а потом проследовала в гостиную, подошла к дивану и поцеловала Саяру в лоб. Якутка выглядела такой умиротворённой, словно спала и видела прекрасные сны.

– Полина! – раздался вдруг из коридора встревоженный голос Агаты. – Скорей сюда, смотри!

Не мешкая, Полина устремилась в коридор. В каком-то оцепенении Агата указывала пальцем на круглое зеркало в прихожей.

– Что это?

Зеркало было чёрным, будто там, в зазеркалье, простирался беззвёздный космос. Ни единого отблеска на стекле, лишь глубокая чернота, от которой веяло холодом.

– Нам нужно убираться отсюда! – выпалила чародейка. – Это Стая! Твари выследили меня! Вот же чёрт!

Неожиданно из чёрных глубин зазеркалья словно бы тёмный болид вырвался, зеркало вспыхнуло паутиной трещин, осколки со звоном посыпались на пол.

Агата коротко вскрикнула, выставив перед собой руки. В неё и Полину врезалась плотная волна стылого воздуха. Со стен в коридоре посыпался декор, слетел с тумбы и раскололся старомодный телефон, распахнулась и с грохотом захлопнулась дверь туалета. А потом загрохотало в гостиной, в кухне, воздух наполнился гулом, словно вокруг носился огромный рой невидимых разъярённых пчёл.

– Они уже здесь! – выкрикнула Полина. – Живо хватай одежду, и сваливаем!

Но схватить Агата ничего не успела – что-то схватило её. Что-то плотное, но невидимое сдавило шею, впечатало в стену и приподняло над полом. В туалете взорвалась лампочка, на кухне зазвенела посуда. Вытаращив глаза, Агата дёргалась, словно попавшая в паутину муха, её лицо стало пунцовым, изо рта вырывались хрипы и облачка пара. Она дрыгала ногами и старалась отодрать от шеи невидимые руки, душившие её.

Полина бросилась было ей на помощь, но воздушная волна отшвырнула её в конец коридора. Чудом удержавшись на ногах, чародейка побежала на кухню. Она знала что делать – сейчас только одно средство могло им с Агатой помочь.

В гостиной гулял воздушный вихрь, в котором кружились сорванные со стен картины, фотографии, декор. Летали распахнутые книги, стол и стулья подпрыгивали, как живые. Абажур крутился на проводе, внося в общий хаос свой вклад: безумную пляску тени и света. Шкура медведя над диваном зашевелилась и упала на труп Саяры, прикрыв её меховым саваном. Окна задребезжали и разлетелись в дребезги, осколки, угрожающе сверкая, вплелись в хоровод вихря. Взметнув занавески, в комнату ворвалась метель.

Холодильник на кухне тарахтел и дёргался, его дверца распахнулась, продукты начали вылетать из него с огромной скоростью. Дверцы шкафчиков хлопали, звенела посуда и столовые приборы. На стене невидимая рука малевала клубничным вареньем: «Конец вам, сучки!»

Увернувшись от кружащейся в воздухе кастрюли, Полина схватила с полки пачку соли и тут же ринулась прочь из кухни. В затылок ударила металлическая коробка с чаем – плевать, не так уж и больно! Стопка тарелок врезалась в потолок, осыпав чародейку осколками – и на это плевать! Своей собранностью она выражала злым духам презрение, её учили не терять в таких ситуациях самообладание. И она, чёрт возьми, корректор, и в руке у неё лучшее оружие против призрачных тварей!

Полина швырнула горсть соли в коридор – сразу же раздался пронзительный визг, словно дисковая пила врезалась в крепкую древесину. Ещё горсть соли, и ещё…

Агата, задыхаясь и прижимая руки к горлу, рухнула на пол. Полина, сосредоточенно поджав губы, кинула в потолок очередную горсть соли, полностью очистив коридор от призрачных тварей. Её мутило, в голове была жуткая тяжесть – сказывалось ранение тонкого тела, – но пока она успешно боролась с недомоганием. Чувство опасности словно бы включило в ней запасной генератор.

– Вставай, одевайся! – скомандовала она и в голосе её звучала сталь.

Тяжело дыша, Агата поднялась, принялась лихорадочно крутить головой в поисках чудовища, которое только что её душило.

– А ну соберись! – рявкнула Полина.

Агата вздрогнула, будто получив оплеуху, бросилась к стойке с обувью и начала нервно искать свои сапоги.

Полина удовлетворённо кивнула, покинула коридор и бросила две горсти соли в потолок гостиной. Снова визг. Летающие в вихре предметы рухнули на пол, стулья и стол прекратили бешеную пляску, лишь абажур продолжал раскачиваться на проводе, да в разбитые окна с порывами ветра залетал снег.

Свою сумку Полина обнаружила в углу комнаты, а вот с ноутбуком случилась беда – от него остались обломки. Выругавшись, чародейка бросила последний взгляд на прикрытую медвежьей шкурой Саяру и поспешила в прихожую одеваться.

– Что это было? – застёгивая молнию пуховика, спросила Агата. Она слегка оправилась после нападения, но голос её дрожал.

Полина положила на пол пачку соли и принялась натягивать сапоги.

– Стая, вот что это было. Нас выследили. Теперь Надзиратель с нас глаз не спустит. Я разогнала этих тварей солью, но они всё равно где-то рядом.

– И что теперь?

– А теперь мы с тобой рванём из города так быстро, как только сможем. Мы под прицелом, подруга, на нас охота начнётся. Надзиратель сделает всё, чтобы нас из города не выпустить, – Полина зло усмехнулась. – Ещё не жалеешь, что ввязалась во всё это?

В Агате пробудилась девочка-танк.

– Не жалею.

Другого ответа от этой упрямой девчонки Полина и не ожидала, ведь упрямство для неё оружие и щит, а не сиюминутная блажь. Похвально, смело, безрассудно. Путь таких, как она, всегда ухабист, но, видя впереди чёткую цель, они бегут по нему сломя голову, не оглядываясь. И частенько шею сворачивают.

– Не жалею! – Повторила Агата с напором, всем своим видом подтверждая свои слова.

Одевшись, обувшись, Полина вынула из сумки телефон, набрала номер наставника. Великанов ответил после первого же сигнала:

– Полина? Какого дьявола ты на связь не выходила? – его голос звенел от гнева. – Я тут едва не спятил!

– Занята была! – резко ответила чародейка. – Очень занята. Послушайте, Игорь Петрович, у меня каждая секунда на счету. Мы тут попали в хреновую ситуацию, наши жизни на волоске висят. Нужна эвакуация. Мы сами попытаемся удрать из города, но помощь не помешала бы.

– Я уже выслал команду, – обнадёжил Великанов. – У вас там, в городе, чёрт знает что творится, кровавая баня какая-то! А ты пропала, на связь не выходишь!..

– Свяжитесь с командой, – перебила его Полина. – Пускай отслеживают нас по сигналу моего телефона, сидеть и ждать мы не можем. Всё, Игорь Петрович, отключаюсь, времени нет.

Она отключила связь и сунула телефон в карман полушубка.

– Ничего, ничего, выберемся, – пробормотала она, и подняла с пола пачку соли. За показным оптимизмом она скрывала плохое самочувствие. – Мы так припустим, что хрен нас кто остановит!

Прежде чем покинуть квартиру, Полина бросила немного соли на себя и на Агату.

– Соль для них как огонь.

Глава двадцать пятая

Они убегали – ведьма и та девка, от которой исходило сияние. Надзиратель наблюдал за ними, и выпускать их из города не собирался. О нет, сучки не уйдут, нет! Сдохнут, как та старуха-медведь. Они лишили его трёх псов. Трёх! От одной мысли об этом архонту хотелось орать от ярости, беситься, крушить. Но он уже на собственном опыте убедился: если дать волю гневу, потом долго нужно приходить в себя. Как после горчицы. А ему сейчас требовался ясный разум – ярость же пускай себе тикает внутри, как часовая бомба. Он сам решит, когда будет взрыв. Надзиратель учился контролировать себя.

Ведьма и девка выскочили из подъезда в мятежную ночь. Их призраками преследовало пятеро эгрегоров. Двоих Надзиратель оставил при себе, ещё двоих отправил искать автотранспорт, а одного послал в дом напротив, в квартиру той сияющей девчонки. Из памяти Павла он выудил информацию, что у её матери с головой не всё в порядке – подходящая тушка для эгрегора. Надзиратель криво улыбнулся, представив ситуацию: мамаша заживо пожирает свою дочурку, кусочек за кусочком. Вот так нужно наказывать наглых сучек, вставших у него на пути! Только такое наказание сможет утолить его жажду мести! А он будет смотреть, как жизнь вытекает из наглых гадин. Смотреть и наслаждаться.

Надзиратель приказал блондину связать Глеба, после чего отправился одеваться. Он собирался лично участвовать в охоте.

Глава двадцать шестая

Полина медленно продиралась сквозь что-то вязкое, липкое, то, что никак не хотело отпускать. Откуда-то доносился монотонный гул, в который вплетались неразборчивые голоса. Завыла и смолкла сирена.

Сознание продиралось, продиралось упорно…

Открыв глаза, Полина увидела размытые светлые пятна. Жутко хотелось пить. Она ощущала движение – её то ли везли, то ли несли куда-то. В голове изнутри что-то давило, словно пытаясь выбраться за пределы черепной коробки. Лицо горело, боль пульсировала и в боку, и в пояснице. Полина услышала стон и не сразу поняла, что звук этот вырвался из её собственной груди.

Светлые пятна перед глазами слились в одно большое пятно, на фоне которого мелькали неясные тёмные силуэты. Она больше не ощущала движение. Кто-то взял её за руку. Отпустил. В пятне света появилось бородатое лицо Великанова.

– Очнулась?

Полина закрыла и открыла глаза: да, очнулась.

Она слегка повернула голову и в туманной дымке разглядела суетившихся рядом людей в белых халатах.

– Ничего, ничего, – громко шептал Игорь Петрович. – Ты у нас барышня крепкая, скоро будешь как новенькая.

Сознание Полины снова окунулось во что-то вязкое, липкое. И тут же вынырнуло. Строгий голос распорядился: «Посторонние – на выход! Всё, всё, Игорь Петрович, снаружи подождите».

Полина приподняла голову и выдохнула:

– С Агатой что?

Глава двадцать седьмая

Клиническая смерть, искусственная кома, четыре недели беспамятства – об этом Агате поведал молодой улыбчивый доктор. Насчёт беспамятства она могла бы с ним поспорить – дьявольскую электричку захочешь, не забудешь, – но не стала. А потом пришла Полина с пожилым бородатым мужчиной, который представился Игорем Петровичем. Чародейка пододвинула стул к кровати, уселась, а старик встал возле окна, скрестив руки на груди.

– С возвращением! – горячо поздравила Полина.

Агата заметила на её лбу под чёлкой розовый шрам. И на щеке, и на скуле тоже были шрамы, но едва заметные, хорошо припудренные.

– Можно сказать, ты с того света вернулась. И да, подружка, без магии не обошлось.

Не спеша, будто рассказывая сказку ребёнку перед сном, Полина поведала, что трое магов-целителей несколько суток подряд колдовали над Агатой. Ну и само собой, львиную долю благодарности следует выказать Аглямову Раушану Ильясовичу – хирургу от Бога. Рана-то была такая, после которой редко выживают. Нож повредил внутренние органы и то, что Агату вообще удалось довести до больницы живой, не иначе как чудо.

– Чудо, – согласилась Агата.

Говорить было трудно и как-то непривычно, но ей очень понравилось слышать собственный голос, даже такой слабый, осипший. Она вспомнила нож с чёрной ручкой, торчащий из живота, и слегка поморщилась: ужас какой! Всё что угодно сделает, лишь бы стереть этот образ из памяти! Сейчас внизу живота даже не болело, а ныло и зудело, а внутри словно бы мураши копошились. Агата припомнила примету: чешется – значит, заживает. Очень оптимистично.

– А я отделалась сотрясением мозга, – невесело усмехнулась Полина. – И трещиной в ребре. Пустяки, – она встрепенулась, спохватилась, взяла Агату за руку. – С матерью твоей всё в порядке! Она после одержимости уже через пару дней в себя пришла. Сейчас она в санатории в Нальчике. Не переживай, о ней заботятся, за ней присматривают. Там наши люди, там врачи отличные, да и вообще…

Агату обрадовала эта новость, даже комок к горлу подкатил. Неожиданная реакция. Отчего-то больше не хотелось видеть в матери вечно ворчащее злобное существо. Не хотелось воспринимать её как предательницу, как ярую защитницу извращенца Колюни. Это ещё не было полноценным прощением – скорее, попытка что-то переосмыслить и посмотреть на родного человека в другом свете. Мать жива, лечится в санатории – слава Богу. Это было сродни тому, что в замусоренном доме начал наводиться порядок. И именно такими новостями нужно встречать тех, кто вернулся с того света. Солнечными лучами и позитивной информацией. Это ведь лучшее лекарство.

Однако, следующая новость не была столь же радостной, но и огорчения у Агаты не вызвала:

– Что касается Павла, – вздохнула чародейка. – В психушке он. Глаза таращит, слюни пускает, мычит и ни на что не реагирует. Надзиратель сломал его рассудок. Парень стал овощем. Кстати, в его квартире обнаружили трупы его родителей и соседа. А Глеба так и не нашли. Исчез с концами.

У Агаты ёкнуло в груди. Исчез с концами? И как это расценивать? С некоторым сомнением она решила пока не вычёркивать человека-цаплю из списка живых. Чувства к нему были смешанными – то его хотелось обвинять, то искать оправдания. Чаша весов постоянно колебалась. Но было желание снова его увидеть, и задать кучу вопросов. Ну и, возможно, по морде дать, коли ответы не понравятся. Сможет ли он найти оправдание своему предательству? Пускай хотя бы попытается, если, конечно, отыщется когда-нибудь.

– Слушай, – Полина подалась вперёд и стиснула ладонь Агаты, – я понимаю, говорить тебе ещё трудно, но… Чёрт, если ты сейчас не расскажешь, что тогда произошло, я просто-напросто взорвусь! Все эти недели только об этом и думала, и чего только себе не нафантазировала.

Игорь Петрович отошёл от окна, встал рядом с Полиной, всем своим видом говоря: «Рассказывай, рассказывай!» Агата подумала, что он очень похож на Хемингуэя. Раньше – лет тысячу назад – портрет писателя висел в комнате матери, а потом куда-то исчез. И свитер у Игоря Петровича был такой же. Агате этот пожилой маг – а она ни капельки не сомневалась, что он маг – нравился, от него веяло уютом и надёжностью.

Она почесала нос и начала рассказ:

– Я билась с Надзирателем и его Стаей…

Немного подумала и всё-таки решила начать с аварии. Рассказала, как выбралась из перевёрнутого «фольксвагена», как вытащила Полину, и как волокла её сквозь пургу по дороге. События той ночи совершенно не померкли в памяти, словно они только вчера произошли, а не четыре недели назад. Она рассказала, как её били и пинали призрачные твари. Поведала о синем микроавтобусе, из которого вышли Надзиратель и одержимые. И о матери рассказала, слегка скривившись. А потом Агата словно бы нырнула в прошлое с головой – перед глазами необычайно чётко и ясно представали образы и события, которые она тут же комментировала: остановившееся время, зависшие в воздухе снежинки, застывшие точно скульптуры Надзиратель и одержимые. Чёрное пространство. Псы, Тиранозавр, Викинг, хлыст, бой, боль, гибель ящера, бегство чёрного короля с тремя уцелевшими псами, возвращение в реальный мир… нож в животе.

Всё.

Пока она говорила, Полина сидела, затаив дыхание, а теперь с шумом выдохнула. Её, как чародейку, трудно было чем-то удивить – нет, скорее изумить, так, чтобы до дрожи, обомления, потери дара речи. Но сейчас Агата своим рассказом её изумила – аж в жар бросило, проняло до самого спинного мозга. Девочка, у которой свои демоны в голове, умудрилась уничтожить семерых псов – семерых, чёрт возьми! – ранить архонта среднего порядка и обратить его в бегство? Да это чудо столетия! Полина все эти недели места себе не находила, даже во сне гадала, что же произошло той ночью – так фанатичный математик, не ведая покоя, пытается решить сложнейшую задачу. Боже, какие только фантастические предположения не лезли в голову. Но она их все отметала. И предположения Игоря Петровича тоже отвергала. Во всех версиях чего-то не хватало. Пазл не складывался, главных деталей не было. А главной деталью, как выяснилось, была Агата с её ненормальным воображением. Пазл сложился, став чудеснейшей из картин – хоть бери и вешай в храме волшебства на самое почётное место. Смотрите, граждане, и любуйтесь! Так это ведь ещё и не всё… Она, Полина, к тому же, обязана Агате жизнью. Девчонка спасла её – кто бы мог подумать?

Как и его ученица, Игорь Петрович даже не пытался скрывать изумление. Запустив пальцы в свои седые волосы, он смотрел на Агату, как на сказочного единорога: уж не мерещится ли? Неужели существует?

А Агата наслаждалась их реакцией. Она чувствовала себя рок-звездой. Это была минута мощного триумфа. На волне самоуважения даже возникла мысль: «Саяра мной гордилась бы». И Агата вовсе не собиралась включать скромность и принижать свои заслуги.

– Мне всё это нужно переварить, – заявила Полина, как-то глупо улыбаясь и рассеянно глядя в пространство перед собой.

– Мне тоже, – сознался Игорь Петрович.

Он заложил руки за спину и с задумчивым видом принялся расхаживать по палате, что-то тихо и неразборчиво бормоча себе под нос.

Полина поднялась, обошла стул, снова уселась и нервно усмехнулась.

– А я, помнится, обзывалась на тебя.

Глаза Агаты озорно блеснули.

– Я тебя тоже кошкой драной и фифой крашеной называла.

– Не ты одна, – вспомнила Полина Саяру. – Я и есть фифа.

Они засмеялись как лучшие подружки. Игорь Петрович посмотрел на них как-то по-отцовски и тоже издал короткий смешок.

Перед уходом Полина сообщила, что больница находится под присмотром магов, и что Агата может чувствовать себя здесь в полной безопасности. А Игорь Петрович пообещал, что Надзиратель будет найден – на это уже бросили серьёзные силы.

Оставшись одна, Агата долго смотрела на окно и думала о матери, о Глебе, о Павле, о переплетении судеб и о слабых и сильных звеньях в играх провидения. Она закрыла глаза и попыталась представить Тиранозавра. Воображение с каким-то протестом, от которого кольнуло в висках, нарисовало нечто абстрактное – чёрные лини, красные пятна, серые спирали, фиолетовые квадраты. Какая-то сила упорно отторгала образ ящера. От верного друга осталось лишь имя, и на воскрешение стоял строгий запрет: не смей возвращать тех, кто ушёл в небытие! Воображение легко рисовало образы Викинга, однорукого Надзирателя, чудовищных псов, но все попытки возродить в памяти Тиранозавра вызывали лишь боль в висках и неприятную абстракцию перед внутренним взором.

Обидно.

Агата открыла глаза и вздохнула: один из её защитников ушёл навсегда. Она больше никогда не увидит его во сне, и не будет стоять рядом с ним на берегу океана. Ей стало грустно, но это была не траурная грусть, а светлая – так тоскуют о друзьях детства, которые давно разъехались кто куда.

Она снова сомкнула веки и скоро уснула. И в мире грёз не было ни электрички, ни чудовищ. Обычный спокойный сон.

Глава двадцать восьмая

Через неделю, поздно вечером, когда за окном выл ветер, Агата увидела в тёмном углу палаты какое-то движение. По спине пробежал холодок, заколотилось сердце. Тени в углу сгущались, под самым потолком что-то вибрировало и как будто бы набухало. Вырисовывался силуэт, проявлялись иссиня-чёрные лоснящиеся ленты. Серым пузырём вздулся и уставился на Агату огромный глаз с точкой зрачка.

Где-то на улице залаяла собака – лай с какой-то наглостью пробивался сквозь посвист ветра. Натянув одеяло до самого носа, Агата твердила себе: «Морок! Это всего лишь морок! Галлюцинация!..» Она зажмурилась и представила Викинга – рыжебородый берсеркер возник в воображении тут же, как и полагается надёжному защитнику. Он взмахнул секирой, и Агата разомкнула веки.

Морок исчез. Да и лай с улицы больше не доносился. Лишь ветер завывал тоскливо.

Агата тяжело вздохнула: опять галлюцинация. Надзиратель отравил её разум, и с этим кошмаром придётся жить. Бой не закончен. Чудовища где-то бродят, ждут своего часа. Ничего ещё не закончено.

Погрузившись в мрачные мысли, она уснула лишь после полуночи. И очутилась в вагоне проклятой электрички. Люди-манекены, плесень на стенах, мусор на полу… Всё как раньше – тоскливое однообразие и путь в никуда.

Утром она проснулась разбитая, словно ночной кошмар вытянул из неё все силы. Агата долго лежала, глядя в потолок, в голове звучала единственная мысль: «Надзиратель должен сдохнуть. Всё это дерьмо не закончится, пока он жив».

Глава двадцать девятая

Погода ухудшилась через два дня, целую неделю шли дожди. Целую неделю Агату мучили галлюцинации – то в углу возникнет чёрная фигура Надзирателя, то в зеркале промелькнёт злобное лицо Колюни, то из-за занавески выглянет девочка с дырами вместо глаз, то на шкафу появятся и исчезнут лысые куклы. Ну и, конечно же, кошмарная электричка в финале.

Каждый день Агата брала новый лист ватмана и рисовала воина, но получалось всегда бездушное изображение. Агату это злило, ей даже начало казаться, что новый воин просто-напросто не желает рождаться. Противится чему-то. Хоть бери да жертву ему кровавую приноси, как языческому божеству.

Клочья разорванного ватмана летели в мусорную корзину. Стачивались карандаши. Шло время.

Агата взяла за привычку бегать по утрам – по лесной тропке, до пруда и обратно. Поначалу часто останавливалась, отдыхала и думала, что всё это нелепо, она просто не создана для таких вот пробежек. Чувствовала себя бегемотихой. Но потом освоилась, ощутила лёгкость и уже бегала без передышки. В спортзал иногда ходила, очень ей понравились велотренажёр и приспособление для растяжки мышц. Не забыла она и о данном самой себе обещании – брала в библиотеке книги по демонологии, те, что посоветовал Игорь Петрович, и читала их запоем. Кое-что выписывала в тетрадку, запоминала, а когда возникали вопросы, всегда было к кому обратиться за ответами.

В конце мая они с Полиной ездили в Тулу, в психиатрическую больницу. Нужно было избавить от одержимости одного из пациентов, двадцатилетнего парня. Его сознанием завладела нечисть низшего порядка – анчутка.

На этот раз, прикоснувшись к одержимому, Агата попала в куб с серыми обшарпанными стенами. В углу этого унылого помещения сидела чёрная шарообразная тварь с большими серебристыми глазами-плошками – она хрипела недовольно и размахивала короткими отростками, отдалённо похожими на лапы. Викингу хватило одного удара секирой, чтобы разнести анчутку на сотни дымных клочьев. Агата даже удивиться не успела – р-раз, и нет твари. И тот, кому врачи поставили диагноз клиническая шизофрения, избавился от злобной сущности.

За победу Агата решила наградить себя эклером, но, уже купив пирожное, выкинула его – ей вдруг вспомнилось, как в прошлой жизни она в одиночестве сидела в парке и медленно поедала такие вот эклеры. Тоскливо стало от такого воспоминания, словно заглянула в окно, за которым вечная слякотная осень. А потому, как неприглядную частичку прошлого, и выкинула пирожное.

Наступило лето.

Июнь был жарким, солнечным. На какое-то время Агата забыла о галлюцинациях и электричке.

Однажды она проснулась посреди ночи и, повинуясь какому-то странному порыву, подошла к открытому окну.

Прекрасная была ночь, тихая. Пахло травами, из яблочного сада доносилось одинокое пение птицы, над гребнем леса сияла луна – такая яркая, близкая, казалось, протяни руку и можно её коснуться. Агата так и поступила… Но нет, не коснулась, у волшебства, как и у исполнения желаний, есть свои пределы.

В призрачном свете луны всё выглядело таким умиротворённым. Словно бы и не существовало шумных городов, нервной людской суеты, а было только это лунное спокойствие – истинная реальность. А всё остальное – морок. Агата улыбнулась, подумав, что пение птицы, запах трав, серебристое сияние ночного светила – это и есть магия. Кто хочет, тот почувствует её. Такой вывод почему-то обрадовал, но не удивил.

Агата взяла лист ватмана, закрепила его скотчем на поверхности папки, сунула в карман карандаши и поспешила на улицу. Когда вышла за территорию особняка, остановилась, вдохнула полной грудью тёплый летний воздух и закрыла глаза. Она чувствовала себя такой живой, словно раньше жила наполовину, какая-то часть её дремала, а теперь пробудилась. Волшебная ночь. В теле была приятная воздушность, да и мысли рождались лёгкие, радостные.

Распахнув веки, Агата увидела нечто потрясающее, то отчего у неё дыхание перехватило…

В лунном свете, как причудливые глубоководные рыбины, плавали странные существа. Они были полупрозрачные, и от них исходило слабое неоновое свечение. Некоторые действительно походили на больших длинных рыб с едва заметными крыльями как у бабочек. Некоторые напоминали громадных медуз с хитрыми узорами на призрачных телах. Были существа похожие на бутоны цветов – лепестки раскрывались и закрывались, оставляя шлейф из искрящейся пыльцы. Все они плавали в пространстве медленно, сонно, иногда растворялись, словно мираж, и появлялись снова. А вдалеке, над лесом, меланхолично двигалось чудище, напоминающее исполинского ската. Это существо как будто было частицей ночи, его контуры обозначались неверным лунным светом. Над полем струился поток из тысяч мелких тварей – то ли стрекоз, то ли бабочек. Этот живой ручей неспешно поднимался над травами, закручивался в спирали и снова припадал к земле.

Агата не знала, мерещится ли ей всё это или действительно для неё поднялась вуаль междумирья, предоставив взору иную реальность. Ей сейчас не хотелось задаваться вопросами, она просто наслаждалась этим зрелищем, не ощущая никакой опасности, не чувствуя тревоги. Эти существа в ночи заражали своим спокойствием. Агате казалось, что она смотрит на что-то древнее – то, чего нельзя отнести ни к добру, ни к злу. Какая-то тайная изнанка природы. Сокрытая от глаз простых смертных чудесная фауна. Агата ревностно, словно считая себя уже приобщённой к этому миру, подумала, что тайна должна оставаться тайной, пускай вся эта странная красота до скончания веков остаётся за завесой. Толпа осквернит её своим коллективным восхищением, опошлит, присвоит. Нет уж, толпа обойдётся!

Существо над лесом проплыло на фоне луны, неподалёку открылся и закрылся фиолетовый бутон – пыльца заискрилась и рассеялась в воздухе.

Улыбнувшись, Агата сделала по полю с десяток шагов, уселась по-турецки, положила на ноги папку с листом ватмана и карандаши. «Сегодня всё получится», – сказала она себе, и начала рисовать.

Существа плавали рядом с ней, не проявляя никакого любопытства. Хотя нет, какая-то маленькая тварь, похожая на морского конька с крылышками, всё же заинтересовалась – зависла над листом ватмана, излучая голубоватый свет, посмотрела бусинками глаз на эскиз и упорхнула. Но скоро вернулась с тремя такими же существами.

Агата рисовала самозабвенно, совершенно не задумываясь над очередным штришком или выбором цвета карандаша. Ей казалось, что энергия летней ночи струится по её руке и выплёскивается на бумагу. Она представляла себе грозу – яростные вспышки молний, мощные валы туч. Представляла ливни и полуденный зной.

Новый воин рождался.

Уже с десяток маленьких существ с любопытством рассматривали рисунок. Они беззвучно трепыхали крыльями и поворачивались в воздухе то так, то эдак.

Агата представила лесную чащу, кряжистые деревья с густой листвой, и нарисовала глаза воина. Вспомнила запах, какой бывает после дождя и изобразила губы. Луна медленно ползла по небу, лёгкий ветерок всколыхнул травы, сразу несколько существ-бутонов выстрелили искрящейся пыльцой и поплыли в сторону леса.

Всё.

Рисунок закончен. Новый воин рождён.

Агата смотрела на него с благоговением. Она чувствовала, что он сильнее Тиранозавра и Викинга вместе взятых. У нечисти теперь не будет ни единого шанса.

– Здравствуй, Саяра, – улыбнулась Агата.

И ей почудилось, что новый воин – женщина с белыми волосами и в платье из трав и листвы – улыбнулся в ответ. Агата вспомнила, как Полина после гибели якутки сказала: «Верь что она рядом. Как я верю». Теперь Саяра действительно рядом. С ней можно разговаривать, жаловаться ей на свои проблемы. Она будет являться во снах – вместе с Викингом, разумеется.

Забрезжил рассвет – бледно розовая размытая полоса над лесом. Застрекотали кузнечики, воздух наполнился утренней прохладой. Существа из иного мира растворялись в сумерках, словно бы лишившись того, что делало их видимыми – лунного сияния. Исчезали. Агате стало немного грустно: увидит ли она их снова? В голову вдруг прокралась подлая мысль: «А может, всё это было очередной галлюцинацией?» Она разозлилась и приказала себе не сомневаться: это было, и точка! В сознании, как нечто нерушимое высечет слова: «Я это видела!» Уже высекла – чёткими огромными буквами, сияющими лунным светом. Заклинание от сомнений.

Мысленно повторяя эти слова, она вернулась в свою комнату и улеглась спать. Ей приснились Саяра, Викинг и призрачные существа из иного мира.

А через три дня погода стала пасмурной, зачастили унылые дожди. Вернулись кошмары.

В начале июля Агата ездила с Полиной в одну деревушку в Калужской области. В молодую женщину вселились сразу восемь анчуток. Это случилось после того, как однажды к ней в дом постучался незнакомый старик. Она открыла дверь, и её едва не стошнило от отвращения – дед был в драной, грязной солдатской гимнастёрке, в дырявых сапогах, всё лицо в гноящихся язвах, а глаза – водянистые, точно лужи осенние. И смотрел он как-то по-птичьи – то так голову повернёт, то эдак. А уж как воняло от него. Старик даже не попросил, а потребовал дать ему еды и немного денег. Женщина опомнилась и прогнала его прочь – бродит тут всякое отребье, попрошайничает! Теперь, после этого деда, придётся крыльцо с хлоркой мыть.

Прежде, чем уйти, старик жутко улыбнулся, продемонстрировав гнилые пеньки зубов, и произнёс: «Ладно, девка, ладно. Жди теперь гостей. Восьмерых жди. Явятся – не прогонишь».

Тем же вечером женщина почувствовала, что с ней что-то не так – то чайник опрокинет, то вазу уронит, то споткнётся на ровном месте. Иногда ни с того ни с сего приступ хохота нападал, а иной раз слёзы душили. А потом хуже стало – проснётся посреди ночи, и мычать принимается, хрюкать, лаять, пугая мужа и сынишку. Врачи приезжали, так она сразу же нормальной притворялась, говорила, что ничего страшного, просто переутомилась. И лечить её не нужно. Муж у неё мямля, подкаблучник, дрожал от страха, но не настаивал.

Дальше было бы хуже, но один из агентов Центра прознал об одержимости женщины и сообщил куда нужно. Вовремя сообщил – «восемь гостей» ещё не успели разрушить рассудок несчастной.

Оказавшись в большой серой комнате её сознания, Агата вызвала нового воина. Саяра взмахнула рукой и послала в анчуток волну зелёного пламени. Твари сгорели в мгновение ока. Агата не ожидала, что победа будет настолько лёгкой. Ей даже немного жалко стало анчуток, ведь это был не бой, а истребление – тараканов труднее прихлопнуть. Вот так новый воин! Она мысленно извинилась перед Викингом за то, что в этот раз он остался не у дел.

Из этой деревни, по просьбе Агаты, они с Полиной поехали на могилу Саяры. По завещанию якутки, её кремировали, прах насыпали в две капсулы. Одна капсула была отправлена её родственникам в Якутию, другую захоронили в Подмосковье, на кладбище возле Светинска. Полина рассказала как-то, почему магов после смерти следует именно кремировать – каждое, даже самое простенькое заклинание, откладывает в костях чародея мистический энергетический осадок, словно монетка кидается в копилку. За годы жизни много накапливается такой энергии, и она удерживается в костях столетия после смерти мага, подобно благодати в мощах святых. Некоторые колдуны делают из костей своих собратьев эликсиры и амулеты. Сама Полина в мистический осадок в костях не слишком верила, считала это одним из множества мифов, которые сами же чародеи и выдумывают с испокон веков, дабы придать своей деятельности налёт ещё большей мрачной таинственности. Не верила, но с усмешкой сказала Агате, что всё-таки предпочла бы быть кремированной, чтобы не нарушать традиции.

Моросил дождик. Агата с Полиной, прикрываясь зонтами, долго стояли возле могилы якутки. Молчали. Место тут было хорошее – клёны, тополя, простенькие памятники и оградки. Тишина и покой. Никакой мрачности и тяжёлой энергетики смерти на этом кладбище не ощущалось. Напротив, было какое-то светлое умиротворение. Агате даже пришла в голову странная мысль, что этот погост достоин Саяры. Она подумала, что в хорошую погоду здесь поют птицы, сквозь листву пробиваются солнечные лучи, а по ночам ухает филин – не страшно ухает, а словно бы песню колыбельную поёт. Хорошее место. Но когда-то оно казалось ей поганым, ведь на этом кладбище похоронено чудовище по имени Колюня. Саяра очистила его своим прахом, не иначе.

– Знаешь, Агат, – вздохнула Полина, – а я ведь собиралась уйти из Центра. Вернее, дистанцироваться, так, чтобы действовать только по своему усмотрению. Чтобы никакого тебе начальства, никаких приказов. Свобода. Это мне в голову пришло после бесед с Саярой. Заразила она меня что ли своей независимостью. Мне и раньше такое в голову приходило, но… – она пожала плечами. – Не знаю, не всерьёз это как-то было.

– А теперь? – взволновалась Агата.

– Теперь? – Полина хмыкнула и потупила взгляд. – Сама видишь, что творится. Времена тревожные. Я нужна Центру, нужна Игорю Петровичу. Уйти сейчас было бы неправильно. Останусь пока. До лучших, так сказать, времён.

– Мне снятся кошмары, – вырвалось у Агаты.

Она только теперь осознала, что захотела сюда приехать не только ради того, чтобы почтить память Саяры, но и чтобы раскрыться, как раскрылась сейчас Полина. Словно это место было священной территорией откровений. И только здесь можно выплеснуть свои потаённые тревоги.

– А ещё у меня случаются галлюцинации. Страшные видения. Я вижу Надзирателя, его псов и ещё всякую разную хрень. Обычно это бывает, когда погода плохая. Такая как сейчас.

Полина взглянула на неё участливо и произнесла после длительной паузы:

– Я замечала, Агата, как ты иногда в пустоту смотришь. Будто видишь то, чего другие не видят… Ну, и почему ты молчала?

Агата поморщилась, глядя на стекающую с зонта струйку дождевой воды.

– Не знаю, Полин. Наверное, не хотела перекладывать свои проблемы на других, на тебя, на Игоря Петровича. И непривычно мне как-то жаловаться… Вот я рассказала тебе и теперь слабой себя чувствую.

– Глупость! – рассердилась Полина. – Не пойму, что за тараканы у тебя в башке? Рассказала – и правильно сделала. Такие вещи нельзя в себе держать. Галлюцинации, кошмары? Ну, мы придумаем что-нибудь, есть же способы.

Агата печально усмехнулась.

– Я вычитала, что лечить с помощью магии психические расстройства – последнее дело. Последствия могут быть хуже самой болезни. А таблетки там всякие, психиатры… Нет, Полина, это не для меня. Да и вряд ли лекарства помогут. Я уверена, что эти кошмары и галлюцинации связаны с Надзирателем. Понимаешь, он словно бы печать на меня поставил. Тогда ещё, при первой встрече. И пока он жив, кошмары не прекратятся.

Полина хмуро глядела себе под ноги. Ей очень хотелось сказать что-нибудь ободряющее и при этом не лживое, но на ум ничего не приходило. А успокаивать Агату, как какую-нибудь раскисшую девчонку – это и вовсе недостойно. Да и видела, что Агата не нуждается в жалости. Она нуждается лишь в полной победе над врагом, для неё это даже не месть, а путь к успокоению через навязчивую идею. Это её личный Белый кит.

– Ты же знаешь, – мрачно сказала Полина, – мы его ищем. Найти Надзирателя труднее, чем обычного человека. Кто знает, в кого он вселился. А тех, кто мог бы вблизи ощутить его энергетику, таких, как была Саяра, единицы. В Москве, в Ценре, к тому же, некоторые гниды из верхушки считают, что поиск нужно прекратить, мол, не беспокоит Надзиратель, и можно пока забыть о нём. Говорят, есть дела поважнее.

– Хреново, – подвела итог Агата.

Полина едва не сказала: «Мы обязательно его найдём!» Но сдержалась. Такое чёткое утверждение ей показалось обманом. Она сама себе в этом не хотела признаваться, но с каждым днём в ней зрела предательское сомнение, что Надзиратель будет найден. А теперь, после откровений Агаты, это сомнение вызывало чувство вины, внутренний прокурор твердил безжалостно: «Ты сделала меньше, чем могла бы. И почти сдалась». И даже спорить с ним не хотелось.

С тяжёлыми мыслями они покинули кладбище.

А спустя неделю кое-что произошло – то, что подарило надежду.

Глава тридцатая

Женщину звали Мария. Миловидная, стройная, двадцати пяти лет, она работала в московской туристической фирме, но когда у неё начались проблемы с поведением, взяла отпуск. «Проблемы с поведением» – она сама дала такое определение своему состоянию. В целом, её самочувствие было неплохое, вот только иногда Мария словно бы отключалась – застынет на несколько минут и смотрит в пустоту перед собой. И ничто – ни окрики, ни тормошение – не могло вывести её из этого транса. Она рассказывала, что в такие моменты у неё случаются видения. Причём видела она одно и то же: странный сад с какими-то совершенно фантастическими растениями – деревья, кустарники с лиловой листвой, ветви, корни и лианы шевелились, будто были частичками одного живого существа.

Такие «отключения» случались с Марией раз или два в сутки и всегда неожиданно. То в офисе застынет, то в магазине, то на улице. Как робот, у которого резко заканчивалась энергия в аккумуляторе. Однажды отключилась, спускаясь по лестнице в подъезде, и не упала и не расшибла себе голову лишь чудом – её успел подхватить сосед, идущий навстречу. А как-то застыла ровно в тот момент, когда заходила в лифт – одна нога тут, другая там, – дверцы смыкались, ударяя её по плечам, и размыкались. Так и простояла, пока не очнулась.

Мария прошла медицинское обследование, но никаких болезней у неё не обнаружилось. Врачи лишь разводили руками и рекомендовали пить свежевыжатые соки, побольше бывать на свежем воздухе и не перетруждаться. С одной стороны она была рада, что ей не поставили диагноз, но с другой её пугала неопределённость. Да и что это за жизнь такая, когда каждую секунду ожидаешь отключения и постоянно испытываешь напряжение? От вождения машины, само собой, отказалась, ванну принимала только под надзором подруги, по лестницам поднималась или спускалась в чьим-нибудь сопровождении… Много в жизни стало условностей и ограничений.

Но однажды о состоянии Марии узнал её бывший одноклассник. Они встретились с ним случайно в парке, она и пожаловалась ему на свой необычный недуг. По удачному стечению обстоятельств одноклассник оказался магом-корректором. Он был не слишком опытным, но всё же по некоторым признакам заподозрил, что у Марии какая-то форма одержимости. Но что за тёмная сущность в неё вселилась – понятия не имел. Корректор Марию обнадёжил, сказал, что есть способ избавиться от недуга, и если она не будет задавать лишних вопросов и полностью доверится ему, то скоро вернётся к привычной жизни.

Мария охотно доверилась. И на следующий день к ней приехали Агата с Полиной. Они тоже попросили воздержаться от вопросов и просто довериться. Мария печально улыбнулась.

– Никаких вопросов, обещаю.

Агата заметила в её глазах особый вид усталости – усталости от постоянного напряжения, непрерывной тревоги. Взгляд узника собственных страхов. Очень знакомо, Агата видела такой же измор каждый раз, когда смотрелась в зеркало.

Они пододвинула два кресла друг к другу, уселись в них и Агата, настроившись на путешествие у чужой разум, взяла Марию за руку. Прошла минута, вторая… Тикали часы на стене, с улицы доносилось карканье ворон. Ничего не происходило. Иногда Агата чувствовала, что реальность вот-вот расползётся, но сущность внутри Марии каким-то образом ставила барьер. Никак не получалось пробиться и Агату это злило. У неё не было личных инструкций для подобного случая. Дверца в разум одержимых всегда открывалась сама, без ключа и отмычек, но сейчас, похоже, нужен был таран. Уже минут десять прошло. Агата нахмурилась: всё, хватит. Нет смысла дальше так сидеть. Она взглянула на стоявшую у окна Полину и дёрнула плечами.

– Что-то не так. Не получается.

Чародейка озадаченно потирала лоб.

– Не знаю, Агат, что и посоветовать.

Мария нервничала. Да она пообещала не задавать вопросы, но её встревоженный взгляд был красноречивей всяких слов: что не так? Что не получается?

Агата поднялась, прошлась по гостиной. Она думала о таране, который мог бы вышибить дверь в сознание Марии. Воображение даже услужливо нарисовало этот самый таран – огромное бревно с торца обитое железом. Совершенно бестолковый образ, словно какая-то насмешка.

– Не знаю, что у вас не получилось сделать, – не выдержала Мария, но вы ведь можете ещё попытаться, – в её глазах появилась мольба. – Не нужно сдаваться. А пока давайте чаю попьём, у меня есть земляничное варенье. Вы всё обдумается хорошенько, и попробуете ещё раз.

Не дожидаясь ответа и прикусив губу, она вскочила с кресла и поспешила на кухню. Её лицо выражало растерянность, граничащую с разочарованием.

Агата проводила Марию виноватым взглядом. Конечно, она не собиралась сдаваться и намеревалась ещё предпринять попытку пробиться в разум несчастной, но что-то подсказывало, что толку не будет. Здесь нужен какой-то обходной манёвр, вот только какой? Агата чувствовала себя новичком, взявшимся решить задачу высочайшего уровня. А опыта и знаний для решения не хватает. Головоломка какая-то – в прямом и переносном смысле.

С кухни доносилось позвякивание посуды, шум воды в кране, звон… Агата с Полиной переглянулись. Это был стеклянный звон – что-то разбилось!

Они бросились на кухню и застали странную картину: Мария стояла без движения, её руки безвольно свисали вдоль тела, голова склонена к плечу. На полу валялись осколки чашки и чайная ложечка.

– Застыла! – выдохнула Полина.

Агата растерялась.

– И что теперь делать-то? Она же грохнуться может.

– Давай на диван её, что ли, отнесём. Или вот что… будем просто поддерживать, чтоб не грохнулась.

Они обступили Марию, взяв её за одеревеневшие руки. Начнёт падать – подхватят.

– Теперь понимаю, каково ей, – буркнула Полина. – Врагу не пожелаешь.

Агата хотела что-то ответить, но реальность вдруг принялась расползаться. Вот он – обходной манёвр! Началось!

– Полин, – дрогнувшим голосом сказала она, – обеих нас подхвати если что. Кажется, у меня получилось.

– Ясно. Поняла, – отозвалась чародейка.

Агата увидела, как по стенам, словно по водной глади, пробежала рябь. Потолок выгнулся, распался на множество шестигранных сегментов, которые стремительно унеслись ввысь, в чёрное пространство. Скомкались точно куски бумаги плита, холодильник, раковина, стол, стулья, окно. Занавески распались на тонкие лоскуты – они закрутились в спираль, наподобие спирали ДНК, и штопором ввернулись в космическую тьму. Туда же отхлынули стены.

И вот уже Агата стоит одна во мраке. Она ненавидела эту стадию перехода, чувствовала себя здесь потерянной. Какое-то междумирье, где время, словно тягучий сироп. Период тревожного ожидания.

Наконец что-то начало проявляться. Тьма оживала, вырисовывались контуры корявых деревьев с лиловой листвой. Ветви шевелились, по стволам змеились лианы. Ворс фиолетовой травы трепетал и тянулся то вправо, то влево, будто исполняя странный танец. Откуда-то пробивался мутный свет, в воздухе витали пунцовые, похожие на пыльцу, хлопья.

Агата рассматривала этот сад с изумлением. Было в нём что-то сказочное и в то же время пугающее, ядовитое, чуждое. Деревья, казалось, дышали, кора шевелилась, похожая на рыбью чешую листва как-то хищно блестела. Над «танцующей» травой вздымались корни – они сужались, расширялись. Всё вокруг было окутано испарениями, и в этом мареве, подхватывая пыльцу, медленно струились прозрачные потоки. Агате казалось, что она очутилась в фантастическом лесу чужой планеты. И где-то среди деревьев скрывалась тварь, которую нужно уничтожить. Опасная тварь. И хорошо, что есть мощное оружие.

Рядом, выплыв из гущи испарений, возникла Саяра. Её серебристые волосы были заплетены в тугую косу, платье из листвы и трав плотно облегало стройную фигуру. Лицо якутки было молодым, гладким, ни единой морщинки, в раскосых глазах плясали огоньки. Следом за Саярой материализовался Викинг – суровый как всегда, с нахмуренными густыми рыжими бровями.

Что ж, теперь Агата чувствовала себя уверенней, даже сад больше не казался таким уж враждебным. А если понадобится, её воины разнесут его в щепки. С таким настроем можно и поохотиться. Очень было любопытно, что за нечисть вселилась в Марию.

Все втроём, озираясь, они двинулись по саду. Тонкие ворсинки травы обволакивали их ноги, ветви, недовольно шелестя листвой, отводились в сторону, уступая дорогу.

Переступив шевелящийся узел корней, Агата подумала, что такие вот путешествия в чужой разум чреваты последствиями. Как скоро настанет момент, когда она перестанет отличать реальное от нереального? Ещё и галлюцинации эти… Порой ей казалось, что она так и не очнулась после того ранения, и вся её нынешняя жизнь не более чем спектакль, поставленный свихнувшимся воображением. И ведь, если всё так, то не хотелось пробуждаться, несмотря на кошмарные моменты. Это безумие устраивало. Даже этот, словно рождённый фантазией наркомана сад, был предпочтительней одинокого поедания пирожных на скамейки в парке. В новой жизни даже что-то плохое, страшное казалось предпочтительней скучного болота прошлого. Раньше был серый унылый сон, а теперь яркое безумие. Лучше сходить с ума изумляясь, восторгаясь, чем увядать в обыденном однообразии.

Деревья расступились, и Агата увидела то, что с жутковатой органичностью вписывалось в этот лиловый сад: странное существо, что-то среднее между человеком и растением. Нижняя часть тела состояла из переплетения мясистых корней, руки-ветви с растопыренными очень длинными пальцами медленно шевелились, голова была почти человеческая, если не считать корявых отростков вместо волос и фиолетовых выпученных глаз. Страшилище бесплотным коконом окутывали густые испарения, высокая трава вокруг извивалась в едином неспешном ритме.

Агата с некоторым облегчением отметила, что это существо скорее удивительное, чем страшное, и отчего-то не хотелось называть его «нечистью». Но, как бы то ни было, оно поганило жизнь Марии, а значит должно быть уничтожено.

– Ты всё-таки пробилась ко мне, – голос твари был хрипловатым и каким-то стонущим, словно каждое слово доставляло боль. – Явилась, чтобы меня уничтожить… Но не спеши, девочка. Не спеши, если не хочешь сделать ошибку, о которой потом будешь жалеть. Выслушай меня…

Агата кивнула, решив, что отдать приказ своим воинам она всегда успеет, и было очень любопытно, о чём поведает эта тварь. Хотя и существовала вероятность какой-нибудь неожиданной каверзы. Так что следует слушать, но быть начеку.

– Спасибо, – простонала тварь. – Ты должна знать, я не желаю зла Марии. Поверь, меньше всего мне хочется, чтобы она мучилась… ведь я её мать.

Агата если бы и захотела на это что-то ответить, то не смогла бы – потеряла дар речи. Даже усомнилась: правильно ли расслышала слова существа. А коли не ослышалась – не иначе это уловка, чтобы мозги запудрить.

Тварь приложила руки-ветви к груди, сделала глубокий вдох, втянув через ноздри испарения, и повторило с протяжным выдохом:

– Ма-ать, – фиолетовые глаза медленно закрылись и открылись. – Конченная алкоголичка, шлюха, подлая мерзкая гадина… Я умерла много лет назад, когда моей дочке Марии было всего четыре годика. Напилась однажды и не дошла до дома, в снегу замёрзла. Естественный финал никчёмной жизни. Не погибла бы тогда, сдохла бы через неделю, месяц, год… Я умерла, но не попала туда, куда уходят все мёртвые. Что-то меня не пускало. Так и бродила в астрале, питаясь энергией тех, кто уже был одной ногой в могиле. Я превратилась в нечисть, чудовище.

Существо снова медленно моргнуло.

– Иногда, будто в наказание за грехи, меня выбрасывало в физический мир. И я наблюдала, как растёт моя детка. Это была особенная мука – видеть, что я потеряла. Проклинала себя, мечтала исчезнуть. Совсем исчезнуть, чтобы и следа моего не осталось, чтобы не видеть, не слышать, не знать… А главное, не жалеть о том, что всё могло бы быть иначе. Я наблюдала за жизнью Марии в интернате, стояла возле её кроватки, когда она спала, и представляла себе, какая могла бы у нас быть жизнь, если бы я была нормальной матерью. Смерть научила меня ценить то, что потеряла. А Мария всегда хранила мою фотографию, а потом, повзрослев, увеличила её и повесила в рамке на стену в своей спальне. Она не держала на меня зла, а я себя ненавидела. Пыталась успокаиваться мыслями, что ей без меня лучше, что она выросла хорошим человеком только потому, что меня, непутёвой гадины, не было рядом. Но тоску такими мыслями было не унять. И вот недавно я почувствовала – в моей дочке зреет болезнь. Смертельная болезнь, которую врачам не излечить. Мария ещё не ощущала её и, думаю, только опытнейший врач мог бы диагностировать её на такой стадии. Но разрушительный процесс уже был запущен. Марию ожидала смерть.

Существо застонало, осело на переплетение корней и провело рукой по траве. Агата вдруг вспомнила, какую глубокую тоску испытывала, когда брела по вагонам проклятой электрички. А теперь видела перед собой ту, что была обречена прозябать в такой же тоске год за годом. Это ли не ад? Почему-то она не сомневалась, что каждое слово этого чудища правда, ощущала это каким-то шестым чувством.

– И тогда я поняла, почему я не попала туда, куда уходят мёртвые, – существо уставилось на Агату. – Мне был дан шанс. Да, девочка, шанс! Я поняла это, когда почуяла болезнь в Марии. У меня появилась возможность что-то сделать для своей дочки, искупит вину перед ней. Да, я нечисть, энергетический вампир, но у меня всё же есть возможность помочь дочери. Я вселилась в её тело и вырастила этот сад. Деревья, трава – всё здесь вытягивает из болезни силу. Знаю, Мария иногда «отключается» – это побочный эффект исцеления, и я тут ничего не могу поделать. Мне нужно ещё немного времени – месяц, два, и болезнь будет полностью уничтожена. И тогда я уйду, а моя дочка станет жить как прежде. Дай мне это время, девочка. Уничтожишь меня – умрёт Мария.

Уничтожать? После этой истории Агата даже мысли такой не допускала. Ей даже стало жутко от того, что она ведь могла сходу, не разобравшись в ситуации, отдать приказ Саяре всё здесь сжечь. Будет ей урок. Хорошо девочка-танк осталась в прошлом – та, возможно, не стала бы разбираться.

– Я не трону тебя, – заверила Агата.

Существо поклонилось, расставив руки в разные стороны.

– Благодарю. Но это ещё не всё, девочка… У меня есть кое-что для тебя. Вся нечисть связана друг с другом невидимыми узами, и я расскажу тебе, где скрывается тот, кого разыскивают маги.

Ошарашенная Агата не удержалась и закричала:

– Надзиратель!

– Он самый, девочка. Он самый. Архонт и его потрёпанная Стая.

И мать Марии рассказала Агате, где искать её врага.

Как выяснилось, Надзиратель не удрал за рубеж, не спрятался в каком-нибудь подземном бункере – видимо, гордыня не позволила. Он обосновался в особняке под Краснодаром, вселившись в тело молодого бизнесмена Владимира Малышева.

– Вся нечисть знает об этом архонте, – простонала мать, – но никто бы тебе не рассказал правды даже под угрозой уничтожения. Нечисть не выдаёт друг друга, это закон. Но я теперь не одна из них. Верю, моя тоска скоро развеется, и после излечения дочери я, наконец, отправлюсь туда, куда уходят все мёртвые. А теперь ступай, девочка, ступай… Надеюсь, скоро и ты обретёшь покой.

Всё вокруг стало размытым, будто дождик смешал краски на странной картине. Расплывались существо, растения, расползались деревья с лиловой листвой, «танцующая» трава.

Темнота.

Реальность.

Ощущая лёгкую тошноту и головокружение, Агата сообразила, что стоит на кухне. Рядом приходила в себя Мария. Полина встревоженно всматривалась в глаза.

– Эй, вы как?

– Я что, опять?.. – Мария поморщилась, будто от боли.

Полина что-то неразборчиво пробормотала и усадила её на стул, потом повернула к Агате.

– Всё нормально?

Та кивнула, подошла к открытому окну и сделала несколько глубоких вдохов. В голове прояснилось, тошнота прошла.

– Теперь вы видели, как это бывает, – тихо посетовала Мария. – Р-раз – и застыла. Вот так и живу. Простите, если напугала.

Агата подошла к ней, обняла за плечи.

– С вами всё будет хорошо. Через месяц или два эти приступы прекратятся. Обещаю, так и будет, – и добавила с нажимом: – Вы должны мне верить!

Мария робко подняла на неё глаза.

– А что мне ещё остаётся?

– Нет, так не пойдёт! – в голосе Агаты появились металлические нотки. – Вы должны твёрдо верить. Месяц или два вы будете очень, очень осторожны, а потом эти «отключения» прекратятся. Не думайте, я ни какая-нибудь шарлатанка, знаю, о чём говорю.

Мария долго всматривалась в её лицо, будто изучая, а затем произнесла почему-то удивлённо:

– Я вам верю.

Агата улыбнулась.

– Всё будет хорошо. И вот ещё что… гмм… Не могли бы вы мне показать фотографию вашей матери?

Мария захлопала глазами, просьба её смутила, но от вопросов она решила воздержаться.

– Да-да, конечно. Пойдёмте, покажу.

Все втроём они прошли в спальню. Фотография в резной деревянной рамке висела над кроватью рядом с простенькой бумажной иконкой, на которой Георгий Победоносец на белом коне пронзал копьём змея.

Агата кивнула, словно приветствуя старую знакомую: на снимке была некрасивая женщина с острыми скулами и усталыми глазами, она натянуто улыбалась, будто по указке фотографа, и в улыбке этой и в глазах Агате почудилась обречённость.

– Она умерла, когда мне было четыре, – вздохнула Мария. – Но я её хорошо помню.

«А она помнит о тебе, – подумала Агата. – Никогда не забывала».

Час спустя, попив чаю с земляничным вареньем, они с Полиной вышли из квартиры Марии, и Агата наконец дала волю эмоциям – выплеснула с изрядной долей злой радости то, что весь этот час удерживала в себе:

– Я знаю, где искать Надзирателя! Знаю, Поля!

Сбивчиво, быстро, словно боясь куда-то опоздать, она выложила всё о матери Марии, и о том, где скрывался архонт с остатками своей Стаи. Закончив, нетерпеливо ударила кулаком по ладони.

– Теперь ему конец, я грохну ублюдка! Скоро всё закончится, Поля.

Чародейка озадаченно почесала затылок.

У нас в Краснодаре есть свои люди. Сегодня же с ними свяжусь, пускай эту инфу проверят. Если всё подтвердится – будем действовать немедля.

Агата скривилась: она хоть сейчас готова была рвануть в Краснодар без всякой проверки «инфы».

– Терпение! – сурово сказала Полина, заметив на её лице разочарование. – Уже завтра мы будем знать всё, что нужно. Терпение, Агата.

Глава тридцать первая

Полина не обманула, на следующий день после обеда она зашла в комнату Агаты с довольным видом и заявила, что информация подтвердилась: с большой долей вероятности Надзиратель действительно обитает в особняке возле Краснодара. Она вынула из сумочки сотовый телефон и продемонстрировала фотографию пухлого лысого мужчины.

– Вот. Это Владимир Малышев, директор крупного деревообрабатывающего предприятия. Четыре месяца назад он забросил все дела и теперь из своего особняка даже не вылезает. Только там и живёт, хотя у него две квартиры в городе. Разогнал всю старую прислугу, ни с кем из друзей и знакомых не общается, но в особняке с ним проживают ещё трое – двое мужчин и женщина. Один из наших людей побывал возле этого особняка и почувствовал, как он выразился: «Ну очень хреновую энергетику».

Агата нетерпеливо взяла у Полины телефон, всмотрелась в фотографию: ещё одна жертва Надзирателя. У Владимира Малышева были строгие глаза, пухлые, как у хомяка, щёки и нос картошкой. Выбирая себе тела, архонт явно не руководствовался эстетическим фактором – то мелкий очкарик Паша, теперь вот лысый толстяк. Агата хмыкнула: чем руководствуется такая нечисть, как Надзиратель, лучше даже не гадать. Его разум даже не потёмки, а чернющая бездна.

– На этот раз он не сбежит, – заявила Полина, расхаживая по комнате. – Не сможет. Маги, кстати, уже вылетели в Краснодар.

Агату это «не сможет» не удивило, она была в курсе давно разработанного на этот случай плана: сто сильных магов со всей России соберутся вокруг места, где укрылся архонт, и одновременно сотворят сложное заклинание, которое не позволит нечисти покинуть физическое тело. Предположительно, коллективное заклинание будет удерживать Надзирателя более двух часов – вполне достаточно, чтобы разобраться с ним и его Стаей. Агата ощутила внутреннюю дрожь: уже скоро! И электричка навсегда умчится за горизонт сознания. И плохая погода, наконец, перестанет вызывать страх. Всё изменится. Уже скоро. Нынешней ночью она не спала, всё думала о предстоящей схватке с Надзирателем, и часто ловила себя на мысли, что больше не воспринимает его как грозную силу. Скорее, как подлую. Отчего-то в воображении архонт теперь представал мелким, ничтожным. Фантазируя, Агата давила его ногой точно таракана и кричала: «За Саяру, за Тиранозавра!» Это была приятная злость, умопомрачительная, праведный гнев, сдобренный чувством собственного превосходства. Превосходства не из-за того, что у неё были мощные воины, а ровно по той причине, что чёрный король однажды сбежал с поля боя, поджав хвост. Он трус. А она его не боится. Теперь уже – нет.

– Ты аэрофобией не страдаешь, надеюсь? – шутливо осведомилась Полина. – Мы с тобой вечером вылетаем. Ну и Игорь Петрович, конечно, куда уж без него.

Агата посмотрела на рисунки на стене: Саяра в зелёном платье, Викинг. Она чувствовала, что воины жаждут боя, и ей вдруг захотелось поддаться безумному порыву и выкрикнуть громко: «Ужа скоро!» – как боевой клич, как высвобождение бушующей внутренней энергии.

Сдержалась – испугалась, что Полина сочтёт её съехавшей с катушек дурочкой.

Глава тридцать вторая

Вдалеке, с другой стороны купола, начали проявляться тёмные силуэты. Надзиратель с обрубком вместо руки, двое чудовищных псов.

– Так вот он какой, – буркнула Полина. – Мерзкий ублюдок.

На вибрирующей голове архонта выдавился большой глаз, в руке появился хлыст. Псы, утробно рыча, беспокойно кружились на месте и выглядели скорее жалкими, чем свирепыми – предстоящая схватка их вовсе не радовала, они жалели, что вовремя не предали хозяина, как их собрат Лир.

Позади архонта пространство заколыхалось, начали появляться анчутки, гаулы, какие-то твари, напоминающие богомолов. Была нечисть похожая на огромные коряги, на червей, на большие кровавые капли и клубки белых нитей. Несколько сотен тварей, и эта инфернальная армия ревела, выла, хрипела.

– Вот засада, – прошептала Полина, сжав кулаки. – Адский зоопарк во всей красе.

Из-за спины Агаты вышли Саяра и Викинг. Воины проследовали вперёд на несколько шагов и остановились, хмуро глядя на Надзирателя. Волосы якутки искрились, словно были посыпаны серебряной пылью, платье из трав и листвы излучало изумрудное сияние. Берсеркер поправил рогатый шлем и взмахнул секирой, судя по его напряжённому виду, ему не терпелось ринуться в бой.

– Ого! – изумилась Полина.

Агата не раз подробно описывала ей своих воинов, но видеть это чудо своими глазами… Они ведь такие настоящие! Не какие-то там двухмерные картинки, а самые что ни на есть реальные, живые! Жаль не удалось застать Тиранозавра. Это был бы вообще взрыв мозга. Однако и эти воины мощно впечатляли Полину. Особенно Саяра. Правда, это какая-то сказочная версия якутки – эдакая лесная волшебница, словно с иллюстрации детской книжки, – но всё равно очень сильно. Вот так нафантазировала Агата – просто убийственное у неё воображение!

Надзиратель расправил плечи, заорал и взмахнул хлыстом. Нечисть рванула вперёд. Состоящее из чудовищ цунами, скрыв архонта, надвигалась с неумолимостью разрушительной стихии. Верещали анчутки, выли гаулы, ревели «богомолы» и «коряги», шипели «кровавые капли». Твари чувствовали, что из этого голубого купола им не сбежать, и что у них был единственный шанс на спасение – убить девчонку. Над чудовищами чёрной змеёй мелькал хлыст, его кончик щёлкал то по одной твари, то по другой, подгоняя.

Агата глядела на надвигающуюся армию сосредоточенно, исподлобья. Она слышала замешанные на животном страхе мысли архонта: «Вперёд, вперёд, падаль! Все сдохните, если не убьёте девку!» Ей нравился этот крик отчаяния.

«Я – пантера!» – сказала себе Полина.

Чёрная кошка отозвалась из глубин подсознания яростным рыком. Зверь рвался на свободу. Чародейка ощутила дыхание древних сил.

«Я – гнев!»

По телу заструилась дикая энергия. Первобытный охотничий инстинкт поглотил тревогу и остатки неуверенности.

Зверю хотелось рвать, раздирать.

«Я – мощь!»

Превращение произошло быстро. Наморщив морду, пантера издала утробное рычание, янтарные глаза свирепо блеснули.

Нечисть уже была близко. Пространство вокруг дрожало, все звуки слились в единый вибрирующий гул, на фоне которого, точно выстрелы, слышались хлопки хлыста. «Вперёд, погань! Сожрите её!» – мысли Надзирателя звучали в сознании Агаты чётко, параллельно её мыслям. На губах обозначилась злая улыбка.

– Пора!

Дождавшись команды, Саяра отвела назад руки, а затем резко выпрямила их, послав в нечисть волну зелёного огня. Пламя гудело, расширялось. Большинство тварей, на переднем фланге, рвануло назад. Хлыст щёлкал беспрерывно. Волна огня накрыла чудовищ – зелёный вал катился вперёд, сжигая пронзительно верещащих анчуток, сдирая плоть с монстров покрупнее, а некоторых просто опаляя. Над полем боя взметались смерчи из искр, они поднимались до самой вершины купола.

Огонь добрался до Надзирателя. Пламя, словно коконом окутало его фигуру, но почти сразу же отпрянуло, погасло. Под глазом архонта раззявилась дыра пасти, из которой вырвался трубный рёв.

Обгорелые твари, истекая белёсой туманной субстанцией, снова двинулись вперёд, но уже без прежней решимости. А некоторые из них, обезумев от ужаса, помчались к стенкам купола, в надежде пробиться сквозь преграду.

Размахивая секирой, в бой ринулся Викинг, а следом за ним и пантера. Вокруг Саяры, как астероиды кольца Сатурна, закружились отливающие медью кленовые листья. Она выхватила из этой круговерти один лист и швырнула его в паукообразную тварь. С осиным жужжанием снаряд вонзился в уродливую голову монстра. За первым листом тут же последовали второй, третий. Саяра кидала их с невероятной скоростью, ей глаза сверкали, как драгоценные камни.

С губ Агаты не сходила жестокая улыбка, она очень надеялась, что Надзиратель сейчас слышит и её мысли: «Скоро тебе придёт конец, мразь. Совсем уже скоро».

Берсеркер носился по полю боя как безумный, каждый удар секирой находил цель. Искрящееся лунным светом лезвие отрубало лапы, сносило головы, вспарывало плоть. Брызги белёсого тумана фейерверком разлетались в разные стороны. Викинг к тому же и от хлыста успевал уворачиваться, делая перекаты и ловко отпрыгивая. Он был в своей стихии. В эти минуты берсеркер по-настоящему жил, упиваясь болью врагов. Давным-давно, создавая его, Агата представляла себе заснеженные леса; кровавые битвы; драккары, плывущие сквозь штормовое море; молнии, пронзающие тяжёлые свинцовые небеса… Теперь сила этих образов питала его. Он был Агатой, её яростной частицей, и для него существовала одна задача – защищать остальные частицы.

Полина-пантера, как и Викинг, полностью отдалась схватке. Чёрная гибкая кошка прыгала с одной твари на другую, вырывая клыками куски плоти, раздирая когтями морды. Она получила несколько ран, но в запале не обращала внимания на боль.

Всё больше и больше чудовищ сбегало с поля боя и с тупым отчаянием бросалось на стены купола. Там их настигал хлыст Надзирателя, да и Саяра осыпала смертоносными дисками листьев – каждый снаряд неизменно находил цель.

«Падаль! Жалкая падаль!» – вопил Архонт в сознании Агаты, и она с удовлетворением отмечала, что крики эти истеричные.

Описав секирой широкую дугу, Викинг отрубил лапу одной твари, а другой снёс голову. Перекат. Удар ногой, взмах – и лезвие разрубило очередного монстра пополам. Порой и берсеркеру доставалось, на его теле уже было с десяток ран. Он бросился на следующую тварь, однако Саяра его опередила – один острый кленовый лист рассёк шею монстра, другой прошил череп насквозь.

Пантера увернулась от хлыста, прыгнула на спину «богомолу» и выдрала зубами из шеи кусок пористого мяса. Монстр взревел, замахал корявыми тонкими лапами. Чёрная кошка грациозно спрыгнула и распорола когтями осклизлое брюхо твари.

У Саяры накопились силы для следующей волны огня. Сдвинув брови, она отвела руки назад и теперь уже медленно, словно выдавливая из пространства смертоносную энергию, вытянула их перед собой. Зелёное ревущее пламя помчалось по полю боя, сжирая раненых чудовищ. Белёсый туман поднимался к вершине купола и скапливался там, образуя что-то вроде облаков. Огненная волна доставала и тех тварей, что пытались пробиться сквозь барьер, но пламя обошло Викинга и пантеру, не причинив им вреда.

Огонь окутал Надзирателя, однако и на этот раз архонт сумел отринуть от себя пламя, отделавшись опалённой плотью. Но Агата слышала его полный ужаса вопль. Чёрный король, сейчас не раздумывая отдал бы вторую руку, лишь бы сбежать. Он всё отдал бы. Она явственно чувствовала его отчаяние.

Добив подыхающего «богомола», Викинг заметил пса. Тот лежал, прикрыв морду лапами и дрожа всем телом. Шкура чудовища сгорела, осталась лишь состоящая из чёрных лоснящихся жгутов голая плоть, из которой обильно сочилась белёсая субстанция. Надзиратель теперь бил хлыстом как-то бесцельно, словно утратив силы, и Викинг, уже не думая об осторожности, подошёл к псу. Блеснуло лезвие секиры – чудовище успело взвизгнуть, прежде чем его голова отделилась от тела.

Второго пса прикончила пантера – растерзала горло в считанные секунды. Монстр даже не пытался сопротивляться, смирившись с неизбежным.

На поле боя осталось несколько десятков чудовищ, однако они были слишком изранены, чтобы вступать в схватку. Твари выли, скулили, стонали, некоторые ползли к стенкам купола. Листья Саяры настигали их, обрывая невыносимые мучения.

А затем якутка переключила внимание на архонта. Она пошла вперёд, метая в него листья. Поначалу снаряды отскакивали от Надзирателя, не причиняя ему вреда, но потом несколько листьев всё же вонзилось в плечо, в грудь, в живот. Он хрипел измождённо и с трудом поднимал хлыст для очередного слабого удара. Агата, Викинг и пантера тоже направились к нему. Всё больше и больше листьев вонзалось в его тело, из ран плотными струями вырывался бледный пар.

Агата чувствовала страх архонта – глубокий, безграничный, как чёрное пространство за пределами купола. Именно такой страх разрывает сердца людей и покрывает волосы сединой. Надзирателя ужасало то, что ждёт его в том аду, из которого он когда-то сбежал. Архонты высшего порядка придумают ему такое наказание, что все миры содрогнутся. Недолго он наслаждался свободой – всего лишь успел сделать её маленький глоток. И за этот глоточек расплатится вечностью невообразимых мучений. Чёрное солнце ждёт его. Двери тюрьмы распахнуты.

В последнем безысходном порыве, Надзиратель взмахнул хлыстом, однако ударить не успел – Саяра метнула диски листьев ему в глаз, в шею, в руку. Глаз лопнул точно воздушный шар, пальцы разжались и хлыст, падая, рассыпался в прах. Архонт пошатнулся и тяжело рухнул на колени. На его теле не было живого места, из сотен ран торчали отливающие медью листья.

Агата, Саяра, Викинг и пантера подошли и встали возле него. Он был весь окутан бледным паром, на вибрирующей голове, как колодец, ведущий в бездну, выделялась круглая дыра беззубой пасти. «Вот и всё», – подумала Агата. Ей хотелось сказать архонту напоследок что-то очень оскорбительное, но как назло на ум ничего не приходило. Она наслаждалась этими мгновениями: враг повержен. Но отчего-то была и толика грусти. Важный отрезок жизни уходил в прошлое. Ей странно было себе в этом признаваться, но в долгом противостоянии с Надзирателем были ведь не только ненависть и страх, но и что-то будоражащее, то, без чего она не стала бы той, кем стала. Именно архонт изменил её жизнь. Он был тем самым водоразделом между серым прошлым и ярким настоящим.

– Чёрное солнце, – прошептал Надзиратель, склонив голову. – Я уже вижу его.

Агата посмотрела на Викинга: действуй.

Тот кивнул, подошёл к архонту сбоку, сделал мощный замах и одним ударом перерубил ему шею. Вибрирующая голова, кувыркнувшись в воздухе, взорвалась, разлетелась на тысячи чёрных хлопьев. Тело, дёргаясь, словно через него пропускался электрический разряд, завалилось на бок.

«Он уже там, где чёрное солнце», – подумала Агата, глядя, как обезглавленное тело врага превращается в чёрный прах.

Полина отправила пантеру в логово подсознания – поднявшись на задние лапы, дикая кошка вмиг превратилась в человека, словно один кадр киноплёнки резко сменился другим. Чародейка поводила плечами, покрутила шеей, приходя в себя после обращения и при этом, как и Агата, не отводя взгляда от поверженного архонта.

От его тела отделались чёрные, точно сажа, хлопья, которые в потоке белёсого тумана поднимались к вершине купола и таяли. Скоро от Надзирателя не осталось и следа.

Растворились в воздухе и Саяра с Викингом. Агата взяла за руку Полину, улыбнулась.

– Пора возвращаться.

Чародейка кивнула.

– Пора.

Купол стал гаснуть, уступая место вечному мраку. Агате показалось на мгновение, что во тьме проступили контуры Тиранозавра. Почудилось? Она решила верить, что нет. От такой веры было тепло на душе.

Мрак резко отхлынул, и Агата услышала собственное сердцебиение. Она лежала на полу в комнате особняка, рядом, тяжело дыша, сидела Полина. Встревоженные спецназовцы помогли им подняться.

– Заставили же вы нас поволноваться, – сердито сказал Степан. – Вы как вообще?

Полина пошатнулась и выдавила улыбку.

– Нормально. Мы справились. Нет больше архонта.

– Слава Богу! – выдохнул один из спецназовцев.

Степан, не сдержав эмоции, ударил кулаком по своей ладони, его глаза радостно блестели. Агата взглянула на уже не одержимого Владимира Малышева. Тот безучастно сидел, откинувшись на спинку дивана, медленно моргал, глядя в пустоту перед собой, и пускал слюни. На его лице застыло дебильное выражение, по жирному животу ползали большие мухи, светлые бежевые шорты потемнели от мочи.

«Теперь он станет пациентом психушки, – сделала вывод Агата. – Как и Павел. Надзиратель ушёл, но его следы остались».

– Пойдём отсюда скорее, – поморщилась Полина, – а то меня сейчас вырвет от этой вони, – она взглянула на Степана. – В лагерь пока не звоните, купол пока рано убирать. Ещё кое-что сделать нужно.

Они спустились на первый этаж.

– Вы сделали это! – завопил одержимый. Он всё ещё лежал на животе в холле. – Вы отправили ублюдка в ад! О-о, чего его ждёт! Уж я-то знаю! – он порывисто захихикал, дёргаясь всем телом. – Так и надо говнюку, так и надо…

– Заткнись! – рявкнула Полина.

– Как скажете, – подобострастно пропищал тонким голоском одержимый. – Молчу, молчу.

Чародейка протянула руку к Степану.

– Дай нож.

Он, не колеблясь, вынул из чехла на поясе боевой нож «Катран» и вложил в её ладонь. Полина сделала маленький надрез на большом пальце левой руки, затем кровью нарисовала на лбу одержимого два замысловатых знака, напоминающие иероглифы.

– Чтобы не сбежал, – буркнула она, вернув нож хозяину.

– Я бы не сбежал, – промямлил одержимый. – Даже мысли такой не допускал. Я хочу магам служить.

– Теперь можно убирать купол, – сказала чародейка Степану.

Он кивнул, достал из кармана телефон и позвонил в лагерь.

Когда Агата с Полиной вышли из особняка, голубые лучи купола гасли один за другим. Операция «Архонт» завершилась. Можно расслабиться.

Они уселись на ступени фасадной лестницы, наслаждаясь свежим воздухом. Двое спецназовцев курили у ворот, из холла доносился обрывистый голос одержимого: «Я больше не его пёс… Архонт был гнидой…» Из дома вышел Степан. Он сделал глубокий вдох, улыбнулся, раскинув руки, выкрикнул в небо: «Э-эх!» и, решив обойти территорию особняка, спустился по ступеням.

– Странно как-то, – произнесла Агата, глядя на стаю ворон над особняком. – Надзирателя больше нет, и мне теперь хочется, чтобы появился другой враг, такой же сильный… Глупость какая-то.

– Да уж, – хмыкнула Полина. – Для спокойной жизни ты явно не создана. Не навоевалась ещё? А насчёт врагов… сплюнь лучше, а то накаркаешь.

Агата усмехнулась. Ей было хорошо. Она чувствовала себя так, словно, наконец, выспалась за очень долгое время. Энергия бурлила в жилах, хотелось танцевать и петь, не думая о том, как другие на это посмотрят. А главное, она больше не ощущала внутри себя источник кошмаров. То, что когда-то оставил в ней архонт развеялось. Она победила. И ей хотелось новых побед.

А Полина размышляла над тем, какими словами рассказать Игорю Петровичу о его брате, которого он считал пропавшим без вести. Она твёрдо решила: пора ему узнать правду. Сейчас самое время. Победа над архонтом немного смягчит удар. Но как же тяжело подобрать нужные слова, чтобы рассказать такое!

Из-за угла дома вышел Степан.

– Идите, гляньте, что я обнаружил, – его голос звучал как-то трагично.

Агата с Полиной встревоженно переглянулись, поднялись со ступеней и последовали за Степаном. Он привёл их к выкрашенному в серый цвет деревянному сараю за особняком. Дверь была открыта нараспашку, и они втроём зашли внутрь. Света из пыльных окон оказалось достаточно, чтобы разглядеть того, кто сидел в углу, среди вороха замызганного тряпья.

Глеб был почти чёрный от грязи, безумные, полные ужаса глаза, чётко выделались на чумазом измождённом лице, волосы свалялись в колтуны. Тощую шею сковывал железный ошейник, от которого тянулась ржавая цепь. На полу стояла мятая миска с водой, валялись обглоданные кости. Глеб прижимал к себе драную телогрейку, словно пытаясь за ней спрятаться, и, тонко поскуливая, старался плотнее втиснуться в угол сарая. Его располосованные шрамами губы дрожали.

– Человек-цапля, – выдохнула Агата, вмиг простив ему предательство.

Полина сокрушённо покачала головой.

– Такого никто не заслуживает.

– Он ведь не одержимый? – осведомился Степан.

– Нет, – ответила чародейка. – Он просто глупый парень, поставивший не на ту карту. Просто глупый паренёк.

Агата сглотнула подступивший к горлу горький комок. Она вспомнила, как Глеб сотворил для неё чудесную водяную сферу, как угощал самым вкусным чаем на свете. Какими бы ни были его грехи, он их искупил сполна. Человек-цапля заслужил прощение.

Тяжело было смотреть на него такого, и Агата поспешно вышла из сарая.

– Что с ним теперь будет? – спросила она Полину, которая тоже покинула сарай.

Чародейка вздохнула, развела руками.

– Его не накажут, если ты об этом. Исцелят. Он пройдёт реабилитацию, а потом… Чёрт, да с его талантами ему уж точно в Центре место найдётся. Но, разумеется, его свобода будет ограничена, во всяком случае, какое-то время, пока не станет ясно, что ему можно доверять. Лишь бы оклемался после такого…

Степан позвонил в лагерь, чтобы сообщить о найденном в сарае парне, которому требуется медицинская помощь. Агата с Полиной, не спеша, двинулись к фасаду особняка. Снова заморосил дождик.

– Как думаешь, – спросила Агата, – Я могла бы обучиться магии?

Полина рассмеялась, подставив лицо под дождевые струи.

– Обучится магии? – она тряхнула головой и посмотрела на подругу. – Да ты и есть магия.

Послесловие

После победы над архонтом прошла неделя.

Агата опасалась возвращаться в свой родной город, домой. Опасалась, потому что в памяти Светинск представал эдакой токсичной территорией, которая способна одурманить, воскресить призраков прошлого. Но Агата вернулась, ведь нужно было проведать мать.

Вернулась и испытала облегчение.

Всё с родным городом было в порядке – никакой мрачности, токсичности. Память всё это время врала. И больше не хотелось глядеть в прошлое, как в грязное окно, за которым сплошная тоска.

Погода была отличная, по небу плыли пушистые облака, солнце отражалось в окнах домов, лёгкий ветерок шелестел листвой тополей. По земле шагало Лето.

Агата не спеша прошлась по аллее парка, несколько минут посидела на скамейке – той самой, на которой она когда-то съедала ежедневное пирожное и размышляла о неприглядном будущем. Теперь же и пирожных не хотелось, и будущее казалось яркой долгой дорогой. Всё изменилось. Другие ощущения, иные мысли.

Покинув парк, она зашла в специализированный уютный магазинчик и купила три пачки того самого чая, которым её угощал Глеб. А потом отправилась в супермаркет, где накупила обычных продуктов.

С сумками в руках, она зашла в подъезд своего дома, поднялась по ступеням. Улыбнулась – на подоконнике третьего этажа лежал старый знакомый, большой рыжий кот. Он смотрел на неё изумрудными глазами и принюхивался. Агата подошла к нему и, поставив сумки на пол, погладила.

– Привет, рыжая морда.

Он ответил на ласку мелодичным урчанием. Агата решила, что за такую песню полагается награда и, вытащив из сумки сосиску, угостила мурлыку. Он посмотрел на неё с благодарностью и, продолжая урчать, принялся за трапезу.

Агата поднялась на свой этаж, открыла ключом дверь и вошла в прихожую. Сразу же отметила, что пахнет в квартире не так, как раньше. Запах освежителя воздуха с нотками хвойного леса, аромат чистоты.

В дверях своей комнаты показалась мать. Агата с удовлетворением подумала, что несколько месяцев в санатории определённо пошли ей на пользу: помолодела лет на десять, выправилась осанка, но главное, из глаз исчезло тупое безразличие. Теперь во взгляде матери были приветливость и толика вины.

Вина.

Меньше всего Агате хотелось, чтобы мать просила у неё прощение. Это лишнее.

Они молча разобрали сумки, разместили продукты в холодильнике и в шкафчике над кухонным столом, заварили чай, а затем, по-прежнему не проронив ни слова, пили горячий ароматный напиток. С улицы доносились смех и радостное повизгивание играющей во дворе детворы, на стене мерно тикали часы. Агата в сотый раз за день сказала себе, что всё теперь по-другому. Даже тиканье часов иное – смелое, какое-то напористое.

Но кое-какая мерзкая частица прошлого могла и остаться. Прямо здесь, в этом доме.

Осталась ли?

С подозрением взглянув на мать, Агата отставила чашку с недопитым чаем, вышла из-за стола и, уже почти покинув кухню, вдруг застыла в дверном проёме. Ей стало страшно: а если действительно мерзкая частица прошлого ещё здесь? Может, оставить всё как есть и не выяснять правду? Зачем портить такой прекрасный день? Порой лучше пребывать в неведении…

К чёрту неведение!

Злясь на свою нерешительность, Агата проследовала по коридору, зашла в комнату матери, открыла платяной шкаф… и облегчённо выдохнула. Одежды Колюни, которую мать хранила как самую большую драгоценность, не было. Дом чист.

– Его больше нет, – услышала она и повернула голову.

Мать стояла в дверях, прижав ладонь к груди в области сердца.

– Я уничтожила все его вещи. Все до единой. Отнесла на пустырь и сожгла, – она похлопала ладонью по груди. – Я прогнала его отсюда. Навсегда.

Агата почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. Ещё один демон повержен – страшное чудовище прошлого. Эта победа не менее важная, чем победа над архонтом.

– Его больше нет, – повторила мать. Её глаза тоже блестели от слёз. – Пойдём, допьём чай, дочка.

Агата закрыла шкаф и кивнула.

– Пойдём, мам.

Она больше не сомневалась: теперь всё, абсолютно всё по-другому.