Я давно работаю над романом. Эго должна быть книга, полная мыслен о человеке, о том, что человек — наше главное богатство и его надо охранять, как зеницу ока. Я еще не решил, как назвать роман. Может быть, я так его и назову: «Главное богатство». Чтобы с первых слов было ясно, что автор берет быка за рога.

Каждое утро я закладываю в пишущую машинку чистый лист бумаги и пишу: «Глава первая». Затем прислушиваюсь.

В подобных обстоятельствах автор обычно прислушивается к голосу своей писательской совести, к своему внутреннему «я», которое брыкается и ржет, как лошадь, рвущаяся на свободу. Но со мною этого не происходит. Я прислушиваюсь к парадной двери, что находится как раз под моей квартирой. Стукнет дверь или не стукнет?

Обычно в это время дня она стучит с интервалами в пять секунд. Вечерами чаще — каждые две секунды, ночью реже — раз тридцать за час. А на рассвете, когда рабочий люд спешит на заводы, дверь стучит со скоростью трех раз в секунду. Но вот внизу раздается хлопанье дверей, мощное, как артиллерийский залп. От него сотрясаются все одиннадцать этажей нашего нового дома.

Значит, все в порядке! Жизнь течет нормально, молено продолжать работать.

Да, так о чем я собирался писать? О том, что человек — наше главное богатство. Его надо охранять, как зеницу ока…

На то, чтобы восстановить в памяти тему моего будущего произведения, ушло, видимо, пять секунд, потому что дверь внизу опять оглушительно хлопнула. Интересно, сколько раз она в среднем хлопает за один будничный день?

Я беру карандаш и начинаю подсчитывать.

Получается, что только одна дверь в моем подъезде стучит 17 тысяч раз в сутки. Но ведь в подъезде две двери — наружная и внутренняя — итого 34 тысячи ударов. В нашем доме 32 подъезда. Перемножаю, получается солидная цифра — более миллиона ударов в сутки. Проживает в вашем доме около 5 тысяч жителей. Делю — получается в среднем 220 ударов на голову…

Не успел я закончить подсчет, как вишу послышался грохот куда более мощный, с металлическим акцентом.

«Все в порядке! — мысленно отметил я. — Жизнь идет нормальным чередом. Сдоба прибыла точно по графику».

Упаси боже, кто-нибудь из читателей, прожинающих в домах, где булочные еще не оснащены передовой техникой, может подумать, будто к нам завозят сдобу настолько черствую, что она гремит, как железо на отремонтированной крыше.

О нет! Сдоба румяная, только что испеченная. Но, как я уже сказал выше, булочная у нас в доме современная, и метод разгрузки хлеба применяется здесь передовой. В стене дома толщиной с метр, примыкающей ко двору, пробит желоб. Для лучшего скольжения он окован железом. Прямо с автофургона в этот желоб кидают крепко сколоченные, обитые для прочности железом деревянные лотки со сдобой. Попадая в желоб, лотки своим ходом прибывают к прилавкам. Каждое соприкосновение лотка с желобом сопровождается скрежетом и грохотом, сравниться с которым может разве только канонада тяжелых орудий. По кирпичным стенам грохот распространяется до самого верхнего этажа, и, таким образом, все домохозяйки нашего дома знают, когда им надо спуститься вниз, чтобы приобрести свежие калорийные булочки.

Со сдобой дело обстоит терпимо. Ее завозят днем.

Несколько менее продуман вопрос о доставке хлеба. Хлеб привозят ночью. Раз десять за ночь весь дом просыпается от пушечных сигналов, и совершенно зря. Никто из домохозяев не может спуститься за свежим хлебом ночью, так как булочная открывается только в семь утра.

Я поинтересовался как-то у заведующего булочной, нельзя ли перейти на менее передовой метод разгрузки и хотя бы по ночам носить лотки через двери, вручную. Булочник окинул меня взглядом черствым, как «ночной» хлеб, и сказал:

— Как вам не стыдно, товарищ. Вы не уважаете труд грузчика. А ведь грузчик — человек. А человек — наше главное богатство, его надо охранять, как зеницу ока!

Я ушел посрамленный. Как я мог заговорить об этом, я, который вот уже скоро год работаю над первой главой романа на эту тему!

Только я собрался подсчитать, какое количество человеко-сонно-часов каждую ночь вылетает в трубу, го бишь в окованный железом желоб, как внизу, справа, что-то завизжало, застрекотало и затряслось. Одиннадцатиэтажный домина заходил ходуном.

«Все в порядке! — подумал я, взглянув на часы. Ровно одиннадцать часов. Механизированная сапожная мастерская начала функционировать. Теперь этот визг и скрежет будет сопровождать в доме все телефонные разговоры, радиопередачи, семейные ссоры и объяснения в любви вплоть до шести вечера».

Нет, к заведующему мастерской я не пошел с рационализаторским предложением. Я мысленно увидел перед собой глаза холодного сапожника и услышал скрипучий голос:

— Как вам не стыдно, товарищ, тянуть нас к ручному труду! И это в то время, когда повсеместно идет борьба за человека, который является нашим главным богатством…

Я собрался было подсчитать, сколько хороших мыслей, сколько добрых слов толст ежечасно в визге моторов, но гул, донесшийся откуда-то слева, направил мои мысли по новому руслу. Домовая прачечная начала сегодня работать с опозданием. Видимо, что-то не ладилось с горячей водой. Теперь она заработала вовсю. Судя по гулу и тряске, количество пуговиц, вырванных с корнями из наволочек и кальсон, будет процентов на десять выше планового.

Я хотел было подсчитать ущерб, наносимый нервной системе человека работой этого бытового предприятия, но вдруг понял, что я просто старый ворчун Ну, хлопают двери, как молотом по голове! Так разве в одном моем доме хлопают? Ну, гудит электрифицированная прачечная, визжит механизированная сапожная, грохочут лотки в технически оснащенных булочных. Чего я хочу? Чтобы наступила в наших квартирах блаженная тишина? А что тогда будет со мной? Я, наверно, не сумею написать ни строчки! Я поспешил перечеркнуть свои вычисления. Секундная стрелка отсчитала пять делений. Внизу раздался оглушительный стук двери.

Ф-фу! Все в порядке! Стало быть, я все-таки напишу о человеке. О том, что он наше главное богатство. О том, что мы должны охранять его, как зеницу ока, в частности от разнузданных дверей, от беспощадных лотков, от распоясавшихся механизмов и от холодных заведующих, которые, прикрываясь заботой о человеке, поминутно портят человеку жизнь.

Санаторий находился в горах, высоко над морем. Мне отвели маленькую, уютную комнату. В столовой усадили за двухместный столик на веранде. Поглощая отбивные, я мог наблюдать, как снуют по лазурной глади пестрые пароходики, до отказа набитые полуголыми бронзовыми курортниками.

Погода стояла отличная, и я приготовился отдыхать, что называется, на полную катушку.

Утром я спустился в столовую в отличном настроении и с отличным аппетитом. За моим столиком уже сидел мужчина средних лет с круглым лицом, на котором почти с геометрической точностью были размещены круглые щеки, круглые губы, круглые глаза и круглые очки.

— Ласточкин, — представился он, протянув мне круглую ладошку, — будем, значит, вместе питаться.

— Очень приятно, — сказал я и, подвинув поближе тарелочку с салатом, потянулся за хлебом.

— Это правильно, что вы берете хлеб правой рукой, — неожиданно произнес Ласточкин.

— А что? Разве это не полагается?

— Да нет! Просто некоторые берут хлеб левой рукой. А вообще, конечно, практичнее брать правой. Правая рука у человека обычно длиннее левой, ею можно больше захватить.

Я отдернул руку и стал есть салат без хлеба. Без хлеба я съел и яичницу, и жареную печенку, и компот.

Возвратившись в свою комнату, я вместо того, чтобы собираться на пляж, стал разглядывать в зеркале свои руки. Мне показалось, что правая рука у меня действительно длиннее левой. Или, скорее, левая была короче правой.

К обеду я постарался прийти пораньше: очень уж не хотелось есть первое и второе без хлеба. Я уже доедал поразительно вкусные жареные грибы в сметанном соусе, когда появился Ласточкин.

— Привет! — сказал он, усаживаясь за столик. — Грибы едите? Вкусные?

— Очень.

— Очень… А знаете ли вы, что самый ядовитый из грибов, аманита-фалоидес, являющийся причиной всех отравлений грибами, обладает прекрасным вкусом?

Я поперхнулся.

Черт побери! У этих грибов действительно был прекрасный вкус…

— Что, небось, волос попался в соусе? — сочувственно осведомился Ласточкин. — Волос в еде разглядишь не сразу. Средний диаметр человеческого волоса равен всего десятой миллиметра.

Я поднялся из-за стола.

— Гулять собрались! — посетовал Ласточкин. — А ведь гроза может быть.

— Откуда гроза? С чистого неба?

— А знаете ли вы, что гром редко можно слышать на расстоянии больше двадцати километров? Может, там уже гремит…

— И-и-…— начал я заикаться от злости, но Ласточкин перебил меня:

— А знаете ли вы, что буква «и» одна из наиболее употребительных в европейских языках? Чаще ее встречается только буква «с». Так, например, во французском языке она встречается 184 раза на каждую тысячу букв.

Я сбежал. Было очевидно, что если мне не удастся подавить Ласточкина, я вынужден буду покинуть удобный двухместный стол на веранде с видом на лазурную гладь моря. И я разработал коварный план. Всю ночь я сочинял самые невероятные занимательные сведения, которые могли бы стать украшением любого еженедельника.

К завтраку Ласточкин явился с хорошим аппетитом. Как всегда круглый, он уселся за столик, потер руки и воткнул вилку в румяную котлету.

Но не тут-то было.

— А знаете ли вы, что каждая котлета, съеденная человеком, сокращает его жизнь ровно на то время, которое он затратил на еду? — невинно спросил я.

Ласточкин отодвинул тарелку и потянулся за молоком.

— А знаете ли вы, что в стакане коровьего молока содержится микробов, опасных для жизни человека, на 0,276 процента больше, чем в стакане прокипяченной воды?

Обмякший Ласточкин стал вяло намазывать на хлеб масло и мед.

— А знаете ли вы, — с ужасом воскликнул я, — что пчелы часто умирают от паралича?

Теперь уж из-за стола поднялся Ласточкин. Но я увязался за ним.

— Идете в свою комнату… — сокрушался я. — А знаете ли вы, что свиньи, коровы и овцы, проживающие в хлеву, имеют сердце в два раза меньшее, чем птицы, олени и скаковые лошади, находящиеся в постоянном движении?

Ласточкин попытался скрыться в туалете. Я последовал за ним.

— А знаете ли вы, что на каждые сто нормальных людей приходится 0,76 зануд, которые в состоянии испортить жизнь остальным ста.

Ласточкин схватился за голову.

— А знаете ли вы, что размягчение мозга наблюдается в большинстве случаев у мужчин, засоряющих свой мозг всякой белибердой?

Больше Ласточкин не появлялся. Его перевели за восьмиместный стол. Число жертв соответственно увеличилось.

В последние дни года склад готовой продукции фабрики «Колодка» напоминал станцию метро, на которой внезапно остановились все эскалаторы. Поезда каждые полминуты доставляют пассажиров, а эскалаторы их на поверхность не вывозят.

Стены до отказа набитого склада уже начинали приобретать форму эллипса, а цеха все доставляли обувь.

Видимо, что-то стряслось с потребителем. Фабрика гнала продукцию на предмет выполнения годового плана, а потребитель продукцию не брал.

Между тем ботинки фабрики «Колодка» ничуть не ухудшились за последние десять лет. Скорее всего даже улучшились, так как в связи с переходом на клеевой метод крепления подметок гвозди перестали рвать носки.

В канун Нового года директору «Колодки» позвонили из управления. Разговор был по-начальственному краток.

— Если не очистите склад от затоваренной продукции, зарплаты вам не видать.

Теперь, хлюпая по талому снегу, директор думал о том ужасном дне, когда кассир вернется из банка с пустым портфелем и доложит:

— Зарплаты не будет. Товар не реализован, план считается невыполненным…

Две старушки, нагруженные свертками, зашагали рядом.

— Слыхала? — сказала одна. — Страсти какие! Один заведующий складом ушел с работы и забыл запереть помещение. А ночью склад очистили до ниточки…

Будто электрическая искра пронизала весь директорский организм.

— Очистили!..

Глаза его забегали, как огоньки на электронной машине в момент наивысшего вычислительного напряжения. Он перешел на другую сторону улицы и затрусил в сторону склада готовой продукции вверенного ему предприятия.

Наступил новогодний вечер. Празднично одетый, надушенный и выбритый директор потчевал дома гостей в наилучшем настроении.

Захмелел он в этот раз раньше обычного. Гости еще чокались и чмокались, а хозяин дома уже безмятежно храпел на кухне.

Во сне к нему явился дед-мороз.

— Выручайте, — сказал он, тряся ватной бородой. — Я должен в новогоднюю ночь делать гражданам подарки, а ассигнования урезали.

Директор понимающе вздохнул.

— Могу дать обувь со скидкой в пятьдесят процентов при условии, что возьмете все сразу, — сказал он.

Ударили по рукам.

— Вставай, уже утро, — сказал кто-то сварливым голосом жены. — Нализался, как свинья! Перед людьми стыдно.

Директор протер глаза. Сквозь окно светило яркое солнце. Ночью похолодало, и мороз нанес на стекла абстрактную живопись. Внезапно вспомнив нечто весьма важное, директор натянул на плечи шубу и выбежал на улицу.

Двери склада готовой продукции были распахнуты настежь. Даже ребенок бы понял, что воры ночью пошуровали здесь вовсю.

— Порядок! — воскликнул директор. — Склад очищен! Теперь можно звонить в милицию. Ну, конечно, поставят на вид за расхлябанность…

Он переступил порог склада, но тут кто-то крепко схватил его за руку.

— Попался, голубчик! Я тебя тут с ночи дожидаюсь!

Перед директором предстала странная фигура в полушубке с меховым воротником, настолько заиндевевшим, что не поймешь, то ли это мех, то ли седая борода.

— Дед-мороз! — воскликнул директор, которому показалось, что он видит продолжение сна.

— Какой я тебе дед-мороз! — огрызнулась фигура. — Я дружинник 15-го отделения. А ты, ворюга, небось, с вечера склад отворил?

— С вечера, — признался директор.

— Сразу видно: опытный жулик.

— Почему жулик? — обиделся директор. — Просто у меня склероз. Открыть склад открыл, а закрыть забыл. Нормальное медицинское явление. Утром вспомнил и сразу прибежал… Я не виноват, что склад очистили…

Дед-мороз с минуту помолчал и залился смехом, совсем несвойственным дедам-морозам.

— Так, говоришь, ты директор? Склад открыл, а запереть забыл… — Дед-мороз посмотрел на него, как смотрят взрослые на придурковатых ребят. Потом засунул руку в гору ботинок, достал первую попавшуюся пару, пощупал верх из псевдокожи, постучал пальцем по псевдоподметке и сказал назидательно:

— Какой же ворюга такую продукцию красть станет?! Эх ты, дед-склероз…

Поэт Вовсев предпочитал творить в ресторанах. Не подумайте, что он был алкоголиком или не имел дополнительной жилплощади. Просто в домашней обстановке его муза начинала клевать носом после первой строфы. А в ресторанах — музыка, звон посуды и, главное, официанты. Пока официант появлялся на горизонте, Вовсев успевал покрыть не менее пяти бумажных салфеток самыми забористыми рифмами.

А рифмы в стихах Вовсева были фундаментом успеха. Отдельные поэты-ретрограды еще рифмовали «спать» и «кровать», а Вовсев уже рифмовал «кровать» и «бессонница». Двигайся официанты чуть проворнее, и Вовсев никогда бы до такого не додумался.

Творческий метод Вовсева приносил ему триумф за триумфом, среди молодых поэтов стали появляться подражатели, как вдруг…

Это случилось в обеденное время. Поэт, как обычно, появился в облюбованном им ресторане, занял столик между пальмой в кадке и березой, нарисованной на стене, вытянул ноги, уставил блаженный взор в потолок и стал ожидать появления рифм. Но появился почему-то официант.

— Чем будем питаться? — великодушно пошутил он, смахивая со стола невидимые миру крошки. — Селедочку-с? Графинчик-с?

Поэт посмотрел на него с недоумением.

— М-да, м-да! — протянул он, машинально подражая редактору издательства, у которого «м-да» означало «м-нет».

— Сей минут! Одна нога гам, одна тут, — примитивно понял официант и убежал, помахивая салфеткой.

Вовсев устроился в кресле поудобней и вдохновенно уставился в потолок…

стала обозначаться в мозгу первая строфа нового произведения, как вдруг что-то звякнуло на столе, и поэт, грубо возвращенный с потолка на землю, увидел графинчик, поблескивающий на фоне селедки.

— На первое-с соляночку-с? Осетровую-с? — как змей-искуситель, нашептывал над ухом официант.

— М-да, м-да, — с тем же значением промямлил окончательно растерявшийся поэт, и официант исчез, как Мефистофель в оперном театре.

Графинчик магнетически притягивал внимание поэта. После второй рюмки первая строфа вновь замаячила в мозгу, но тут что-то постороннее обозначилось в поле зрения. К потолку поднимался дым. Вовсев испуганно опустил глаза и увидел, что это не дым, а пар. Ароматный пар из приоткрытого официантом судка. Официант ловко выпростал из-под вилки едва тронутую селедку, и поэт стал торопливо хлебать первое.

Он еще пытался что-то вспомнить из так блестяще начатой поэмы, но официант уже тащил на подносе две скрещенные шпаги.

— Фирменное блюдо! — шепнул официант. — Только для вас… — и вывалил на тарелку гору дымящегося шашлыка. Тут уж было не до поэзии.

Окончательно выбитый из графика, поэт безнадежно икнул.

— Сей минут! — догадался официант, и действительно через минуту перед поэтом возник новый графинчик.

Спустя полчаса официант бережно провожал к выходу пошатывающегося поэта.

— Заходите! — напутствовал он, обмахивая гостя салфеткой. — Теперь мы вас не задержим. Теперь мы включились в движение… — Он указал на красочный плакат у дверей.

Вовсев хотя и удивился, почему плакат написан расползающимися буквами, однако все же прочитал:

«Наш ресторан включился в общегородской конкурс на быстрое обслуживание потребителя».

— Общегородской! — ужаснулся Вовсев и, еще раз икнув, констатировал: — Все кончено! Некуда податься поэту…

С той поры в кругу коллег поэта Вовсева стали называть «жертвой движения». А сам поэт, поразмыслив над происшедшим, понял, что не все потеряно, и подался в драматургию. Таким образом, хорошее начинание принесло пользу не только посетителям предприятий общественного питания, но и любителям настоящей поэзии.

Мой товарищ купил холодильник. Привез домой, поставил, включил. Холодильник шумел, как настоящий, только холода не давал.

Вызвали мастера. Посмотрел мастер и развел руками.

— На заводе одну деталь не поставили. Ерундовая деталь, маленькая, но без нее холод не получается, одно тепло.

— Так поставьте эту деталь, — попросил мой товарищ.

— Я бы поставил, да завод нам эти детали не поставляет. Попробуйте достать сами…

Другой мой приятель въехал в новую квартиру. Красивая квартира: стены, двери, потолок… Под окном батареи, новомодные, плоские. Совсем как настоящие, только тепла не дают.

Вызвал приятель мастера. Посмотрел тот, развел руками.

— Тут строители одну деталь не учли. Ерундовая деталь, говорить не о чем… только без нее тепла не будет, один холод.

— Так поставьте эту деталь, — попросил мой приятель.

— Я бы поставил, да нам их никто не поставляет. Попробуйте достать сами…

Мне заказали в редакции веселый рассказ. Я принес. Прочитали.

— Ничего рассказ, — говорят, — только что же в нем веселого?

— Ох, простите, — говорю, — одну деталь упустил! А без нее действительно веселый рассказ не получается. Попробуйте вызвать мастера, может, у него эта деталь найдется. А не найдется — придумайте сами.

Так уж повелось у нас в организации, что, приходя утром на работу, второй заместитель сразу же вызывал к себе своего первого помощника Сергея Сергеича.

Спустя полчаса Сергей Сергеич выходил из кабинета начальника с блокнотом, полным поручений и заданий, и приступал к работе, а второй заместитель приступал к телефонным разговорам.

На этот раз все было не так. Правда, Сергея Сергеича ровно в девять вызвали в кабинет начальника, но второй заместитель, вместо того чтобы начать беседу словами: «Стало быть, записывайте», — посмотрел на помощника заискивающе и придвинул ему стул.

Сергей Сергеич вздохнул и присел. Вздохнул он потому, что давно знал: за такой любезностью обычно следовало невыполнимое задание.

— Я имею для вас небольшое поручение, — начал второй заместитель. — Как вы знаете, мы шефствуем над Гороховским районом. Прямо надо сказать, шефство подзапущено. А тут конец года на носу, отчитываться придется… Вчера как раз звонили из района, у них тоже катастрофа…

Сергей Сергеич понимающе кивнул головой.

— Все бы ничего, да одна запланированная лекция срывается, — продолжал второй заместитель. — На тему «Есть ли бог на земле?». В данном районе преобладают женщины, основная масса — пожилые. Когда речь касается бога… вполне возможна обструкция…

Второй заместитель замялся и неуверенно поглядел на Сергея Сергеича. Тот невозмутимо ждал продолжения.

— Вы у нас на все руки мастер, — подобострастно сказал второй заместитель. — Поезжайте к подшефным, проведите там массовое мероприятие на эту тему, ну, вечер вопросов и ответов, что ли, в связи с наступающим рождеством. Только будьте осторожны!

Сергей Сергеич кивнул и записал в блокнот: «Гороховский район. Есть ли бог? Женщины. Обструкция…»

В субботу клуб Гороховского райцентра был набит до отказа. В зрительном зале пестрели головные платки, стоял бабий гомон.

За кулисами завклубом виновато говорил Сергею Сергеичу:

— Вы уж нас извините, конечно! У нас в районе старух больно много. Профиль у нас птице-молочный: молоко, сметана, яички. Климат здоровый. Вот и живут старухи до ста лет. Никак мы этой лекции провести не можем. Не дают старухи лектору рта раскрыть. Приезжал один, настырный, так его, поверите, бракованными яичками от усов до штиблет закидали. Но вы не беспокойтесь. Если что, я сразу занавес дам. Комсомольский патруль двину.

— Ничего, — сказал Сергей Сергеич, — обойдемся без комсомольского патруля.

Он вышел на авансцену, улыбаясь, оглядел зрителей и сказал:

— Гражданочки, у нас на повестке сегодня один вопрос: есть ли бог на земле?

Зал настороженно притих.

— На этот вопрос я могу дать только один ответ: бога на земле нет!

В зале будто бомба взорвалась. Женщины повскакали с мест, кричали, размахивали руками.

Сергей Сергеич стоял на сцепе, добродушно улыбаясь. Когда шум начал стихать, он сказал твердым голосом:

— Да, уважаемые гражданки, бога на земле нет, потому что он есть на небе.

В зале воцарилась зловещая тишина.

— Именно на небе, — подтвердил Сергей Сергеич. — Об этом ясно говорится как в Новом завете, так и в Ветхом. Правда, ни тот, ни другой не указывают точного адреса бога, что весьма затрудняет наше общение с ним. Небо, как известно, имеет площадь в сотни миллионов раз большую, чем земля, а мы с вами не знаем ни номера почтового отделения, ни улицы, ни даже лома, в котором находится божеская квартира. Чего же тут удивляться, если жалобы, адресуемые нами господу богу, остаются без ответа! На земле иной раз и улицу, и подъезд, и квартиру на конверте укажешь, и даже почтовый индекс — и то почта ухитряется заслать письмо неизвестно куда. Как же мы можем требовать, чтобы до бога доходили наши послания, если мы их шлем на деревню дедушке?

В зале послышались смешки.

С места поднялась дородная женщина.

— Ты чего нас путаешь! — зычно крикнула она. — Ты можешь прямо ответить: есть бог или нет?

— Могу! — сказал Сергей Сергеич. — Поскольку никто не в состоянии доказать, что бога нет, скорее всего он имеется.

В зале опять зашумели. Кто-то кому-то что-то доказывал, кто-то с кем-то о чем-то спорил. Сергей Сергеич, ухмыляясь, прохаживался по сцене. Когда спорщики утомились, он обратился к залу:

— Уважаемые гражданки! Может, лучше будем высказываться по порядку? Кто хочет слова?

Вверх взмыли десятки рук. На сиену выползла старая бабка в капроновом платке. Отдышавшись, она сурово поглядела в зал и сказала:

— Чтой-то нас гражданин лектор путает. Как это так: бог есть, а адреса у его нету! Каждое создание должно гдей-то находиться. А ежели оно нигде не находится, значит, что его пет.

— Правильно! — закричали в зале.

— И зачем только к нам присылают таких лекторов, которые тянут нас обратно, к старому прошлому! — продолжала бабка. — Нс для того наши внуки в университетах учатся, не для того мы в телевизоры футбол из заграничных городов смотрим! Ежели б бог имелся, мы бы его обязательно раз-другой в телевизор поймали. Когда космонавт Леонов единолично по небу плавал, его очень даже ясно видно было. А почему бога не видно? А?

Одна за другой на сцену стали подниматься женщины и на разные лады стыдили Сергея Сергеича за то, что он пытался их обмануть, доказывая, что бог есть. Когда страсти так разгорелись, что дело грозило дойти до бракованных яичек, завклубом поспешно дал занавес…

Через несколько дней в нашу организацию пришло благодарственное письмо из подшефного района. В нем сообщалось, что антирелигиозная лекция прошла на высоком уровне. Все старухи района единогласно постановили, что бога ни на земле, ни на небе нет.

— Как вам удалось втолковать это старухам? — с восхищением спросил второй заместитель у Сергея Сергеича.

— А я им этого не втолковывал. Напротив, я утверждал, что бог существует. Это они мне весь вечер доказывали, что я ошибаюсь.

Второй заместитель развел руками.

— Но как вам удалось так изучить женскую натуру?

— Очень просто, — сказал Сергей Сергеич, — я двадцать три года женат.

Городок у нас небольшой и административного значения не имеет. Однако жилищное строительство мы развернули столичными темпами. Реконструкцию начали с центра. Нам это было не особенно трудно. Центр нашего города исторически сложился из одноэтажных деревянных домишек. Снести их ничего не стоило. Приехали из области архитекторы, и работа закипела. В рабочих руках недостатка не ощущалось. На строительство выходило все население. Каждому хотелось поскорее зажить в уютной малогабаритной квартире с индивидуальными коммунальными удобствами.

Так что жилмассив у нас в центре быстро вырос. Улицы прямые, с палисадниками и скверами, дома трех- и четырехэтажные. Имеется даже одно высотное здание. Не верите, приезжайте, убедитесь сами: пять этажей!

Теперь можете приезжать. Еще неделю назад я бы вам не посоветовал.

Вы слышали, конечно, что и на солнце бывают пятна. Так вот, и на нашем жилмассиве было пятно, как на солнце. Дело в том, что в центре нашего старого центра издавна стояла керосиновая лавка. Построена она была добротно, из лучшего пиломатериала и долгое время считалась украшением города. На фоне старых домов лавка выглядела довольно отлично. Настолько отлично, что молодежь прогуливалась мимо нее по вечерам. Это не нравилось заведующему лавкой. Он писал заявления в разные организации, что, мол, товар у него огнеопасный и нечего создавать вокруг него гулянки с курением.

Когда стали сносить старые дома, керосиновую лавку не тронули.

Скорее всего приезжие архитекторы про нее забыли. Домишки, подлежащие сносу, отметили на плане крестиками, а лавку не отметили. И она перекочевала в план нового жилмассива. Когда же выросли новые корпуса, обнаружилось, что керосиновая лавка торчит на прежнем месте.

Тут Сергей Сергеич забил тревогу. Сергей Сергеич — это первый помощник второго заместителя, человек, который не пройдет мимо непорядка. Предложение его было, как всегда, конкретное: снести керосиновую лавку, чтобы ею и не пахло!

Второй заместитель ознакомился с архитектурным проектом и развел руками:

— Конечно, торчит эта лавка не совсем уместно в центре нового микрорайона-гиганта, но сделать ничего нельзя. Столичные архитекторы керосиновую лавку сохранили. Наверно, не зря сохранили. Керосин — это тоже химия!

Возражать второму заместителю было бесцельно, и лавка осталась стоять как памятник пережиткам прошлого. Чем больше новых домов вырастало вокруг, тем меньше в лавке становилось покупателей. Потому что товар ее был старомодный: свечи да керосин, — а в новых домах электричество, газ, центральное отопление и горячая вода.

Сергей Сергеич ежедневно проходил мимо керосиновой лавки, отправляясь на работу и возвращаясь домой, и каждый раз отворачивался: до того она ему была противна.

Однажды около полуночи Сергей Сергеич возвращался домой от друзей. Он шел по опустевшей улице, как вдруг почуял запах гари. Еще через секунду он услышал потрескивание горящих досок. Первый помощник со всех ног кинулся вперед и увидел, что горит керосиновая лавка. Двери оказались запертыми на два замка. За мутной витриной резвились первые языки пламени, освещая стеклянный транспарантик, покачивающийся на цепочке.

Сергей Сергеич вгляделся в него, сразу обмяк и медленно пошел к телефону-автомату. Уселся на приступочке будки и стал ожидать, как разовьются события.

Вскоре пламя пробило крышу, весело выскочило наружу и, поднявшись столбом, стало крениться в сторону новых домов. Тут Сергей Сергеич кинулся к телефону-автомату:

— Алло! Алло! — закричал он в трубку. — Пожарная! Срочно выезжайте! Горит керосиновая лавка в центре!

Не прошло и минуты, как прикатили две пожарные машины. Полились звонкие струи воды. Бревна зашипели, как сырые дрова в печке, керосиновая лавка из яркого факела превратилась в обугленную головешку.

Набежали жильцы из новых домов. Узнав, что это Сергей Сергеич вызвал пожарную команду, все стали жать ему руки.

— Вы герой! — кричали жильцы. — Если бы не вы, керосин мог взорваться и сгорел бы весь новый район!

Сергей Сергеич отбивался, как мог, но соседи ухватили его за ноги и за руки и подбросили в воздух.

— Граждане! — не своим голосом закричал Сергей Сергеич. — Не волнуйтесь! Вам ничего не угрожало! Посмотрите сюда! Убедитесь сами!

Все посмотрели в сторону керосиновой лавки и увидели болтавшийся на цепочке стеклянный транспарантпк, на котором было художественно написано:

Недавно наш второй заместитель вызвал к себе своего первого помощника.

— Что же это такое, Сергей Сергеич? — строго спросил он. — Уже почти месяц календарной весны за плечами, а мы еще не оказали никакой помощи труженикам весеннего сева!

— Кое-что сделано, — возразил Сергей Сергеич. — Силами авторемонтных мастерских восстановлены два трактора и шестнадцать сеялок. Девять…

— Довольно! — раздраженно перебил второй заместитель. — Довольно прикрываться сухими цифрами. Вы мне покажите живую помощь. Был ли организован хоть один массовый выезд коллектива нашего учреждения в помощь труженикам села?

— Нет, — честно признался Сергей Сергеич.

Второй заместитель сокрушенно покачал головой.

— Придется мне самому возглавить мероприятие. В ближайшую пятницу проведем выезд. Закажите два грузовика, выделите человек двадцать самых активных товарищей, пусть месткомовцы подготовят красочные плакаты мобилизующего содержания. Чтоб была музыка… можно в механической записи. И, конечно, буфет… можно с пивом. А вы подготовьте тезисы моего доклада… можно не стесняться размером. Доклад я сделаю прямо в поле, без отрыва от стерни.

Сергей Сергеич все записал в блокнот и уже направился к выходу, но второй заместитель остановил его:

— Насчет моего плана до поры до времени не распространяйтесь, а то не успеешь оглянуться, конкурирующая организация перехватит инициативу.

Сергей Сергеич понимающе кивнул.

В ближайшую пятницу двадцать самых активных товарищей нашего учреждения с бодрыми песнями отправились в ближайший пригородный колхоз. Некоторые ворчали, так как день был рабочий, а перед концом месяца у всех накопились незаконченные дела, но Сергей Сергеич, как мог, пытался нас утешить.

Мы были уже у цели путешествия, как вдруг наш второй заместитель, сидевший в кабине рядом с шофером, схватился за сердце. Сквозь запыленное лобовое стекло он увидел, как работники конкурирующей организации выгружали из самосвала стол, покрытый красным сукном, патефон, подносы с бутербродами и ящики с пивом — в общем, то же самое, что привезли мы.

Пока наши машины разворачивались на лесной опушке, второй заместитель конкурирующей организации зазвонил в колокольчик и закричал, надрывая голосовые связки:

— Дорогие товарищи колхозники, разрешите приветствовать вас от имени коллектива нашего учреждения! Весна на данном календарном этапе имеет решающее значение для предстоящей осенней уборочной кампании…

Тут мы тоже выгрузили стол, покрытый красным сукном, и наш второй заместитель зачастил, стараясь перекричать конкурента:

— Дорогие товарищи колхозники, разрешите приветствовать вас от имени коллектива нашего учреждения. Весна на данном календарном этапе имеет решающее значение для предстоящей осенней уборочной кампании…

Нам показалось, что оба вторых заместителя — наш и не наш — высказываются в одинаковых выражениях. Колхозники тоже, видимо, раскусили это.

— Здорово придумано, — сказал веселый паренек, — один доклад, чего доброго, стали бы слушать, а два одинаковых — это уже аттракцион.

— Так сказать, клин клином вышибается, — подхватила краснощекая девушка. — И вправду, время горячее, для докладов неподходящее…

Колхозники посмеялись и разошлись по своим делам.

Тем временем Сергей Сергеич посовещался о чем-то с коллегой из конкурирующей организации. Оба они собрали своих активных товарищей и разделили на две группы. Те, кто помоложе и посильнее, отправились в поле помогать колхозникам в качестве живой рабочей силы. А мы, что постарше, отправились в сельсовет и в правление колхоза. Целый день работали не покладая рук, помогли товарищам кто чем умел в планировании, в отчетности, в самых разных управленческих делах, которых здесь, оказывается, накопилось не меньше, чем у нас, в городе.

Уже вечерело, когда все вернулись к лесной опушке. Выездные буфеты бойко торговали. Колхозники, возвращавшиеся с поля, охотно задерживались у наших лотков. Только вторые заместители все еще читали свои доклады-двойники, стараясь перекричать друг друга.

— Сейчас они закончат, — пояснил колхозникам Сергей Сергеич, — это выступление написано с расчетом на полный рабочий день…

Мероприятие удалось как нельзя лучше. Мы получили письменную благодарность от сельсовета и правления колхоза за полезную и действенную помощь.

Только наш второй заместитель ходил мрачнее тучи.

— Как это получилось, — строго спросил он у Сергея Сергеича, — что конкурирующая организация оказалась в том же колхозе, что и мы? И откуда у ихнего второго заместителя тот же самый доклад, что у меня?

Сергей Сергеич сочувственно вздохнул.

— Ничего не поделаешь, у ихнего второго заместителя тоже есть первый помощник.

Мы часто жалуемся на междугородных телефонисток, дескать, они обслуживают нас недостаточно культурно, могут отключить в середине важного служебного разговора с женой, находящейся на курорте, и таким образом оставить нас в полной неизвестности, приезжает ли жена поездом в пятницу, или может нагрянуть самолетом через три часа.

Слов нет, культурно-воспитательная работа среди междугородных телефонисток еще оставляет желать лучшего. Но и у некоторых внутриведомственных секретарш по этой части примера заимствовать не стоит.

Вот, например, у нас в главном управлении есть Агнеса Гавриловна. Лет ей не так чтобы много, по с хвостиком. Фигурой она женщина видная, как бывает при сидячем образе служебных занятий. Согласно штатному расписанию, она присматривает за тремя телефонными аппаратами: один — внутренний, второй — городской, третий — прямой, — и по всем трем можно разговаривать с начальником управления, то есть, наверно, можно было бы, если б не Агнеса Гавриловна. А скорее всего дело не в ней. Сиди на ее месте Вера Макеевна или, допустим, Алла Аполлоновна, ничего бы не изменилось. Потому что распорядок устанавливает «сам». А у «самого» дел, конечно, многовато, одних совещаний — полного служебного дня не напасешься. Без совещаний тоже нельзя, потому что тогда надо иметь собственное мнение. А если иметь собственное мнение по всем вопросам нашей кипучей жизни, из этого тоже может получиться конфуз. История такие случаи знает. В общем, заколдованный круг, в центре которого Агнеса Гавриловна сидит на привязи у трех телефонов, как тот Трезор у калитки, и с теми же функциями.

Между тем в пашем учреждении накопились вопросы к начальнику главного управления: о жилом фонде для личного состава и нежилых помещениях для новых отделов, которые после сокращения штатов выросли на 17,8 процента.

Второй заместитель, получивший указание провернуть это дело, вызвал, как всегда в таких случаях, своего первого помощника Сергея Сергеича.

Сергей Сергеич, как всегда в таких случаях, записал все в блокнот и повис на телефоне. Не прошло и получаса, как он услышал контральто Агнесы Гавриловны:

— Аллоооо!..

Сергей Сергеич объяснил, что ему надо по важному вопросу переговорить с начальником.

Агнеса Гавриловна разъяснила, что начальник занят на совещании и когда освободится, неизвестно.

После этого Сергей Сергеич в течение педели по семи раз на день беседовал с Агнесой Гавриловной. И поскольку в неделе пока еще шесть рабочих дней, а шестью семь все еще сорок два, он именно столько раз услышал, что начальник занят на совещании и когда освободится, неизвестно.

Сергею Сергеичу начало казаться, что он беседует с магнитофоном, и он лично отправился в управление, чтобы выяснить, остается ли Агнеса Гавриловна по-прежнему женщиной выше средней упитанности или она уже «Яуза-5».

В приемной начальника магнитофона не оказалось. Агнеса Гавриловна вязала на спицах ярко-синее шерстяное платье, отрываясь от этого творческого занятия лишь для того, чтобы сообщить по телефону, что начальник занят и когда освободится, неизвестно.

Сергей Сергеич, как завороженный, следил за манипуляциями Агнесы Гавриловны, как вдруг один из телефонов затрезвонил с такой молодеческой силой, на которую это старое изобретение Белла способно только при воздействии междугородной станции.

— Аллооо! — оживилась Агнеса Гавриловна. — Откуда? Из области! Соединяю…

Сергей Сергеич вздохнул и удалился.

На следующий день Сергей Сергеич не явился на работу.

Товарищи забеспокоились.

— Никак, загрипповал, — вздохнула секретарь-машинистка.

— Грипп тут ни при чем, — многозначительно заметил плановик. — Нервное расстройство! Шуточное ли задание: созвониться с главным управлением… Тут до нервной клиники два шага.

Позвонили домой. Супруга ответила, что Сергея Сергеича нет дома.

Товарищи заволновались еще больше.

— Значит, не болен! — зашептала секретарь-машинистка. — Господи! Неужели прогул?

Прогулов за Сергеем Сергеичем не водилось. Такой поворот дела был весьма неожидан, и весь отдел загудел, как улей. Только главный бухгалтер сидел с каменным лицом и в обсуждении вопроса участия не принимал, словно ему что-то было известно.

На третий день Сергей Сергеич появился на работе. Поздоровался со всеми, будто ничего не случилось, и проследовал в кабинет ко второму заместителю. Там он доложил, что все вопросы с начальником управления утрясены. После телефонного разговора с Сергеем Сергеичем начальник лично его принял и наложил необходимые резолюции.

Вместе с письменным отчетом о проделанной работе первый помощник положил на стол второму заместителю заявление об оплате командировки в область. В графе «цель командировки» было указано: «Для телефонного разговора с управлением по интересующим нашу организацию вопросам».

Недавно у нас происходили выборы в местком. Когда подсчитали результаты голосования, все удивились: популярнейшая личность нашего учреждения — первый помощник второго заместителя Сергей Сергеич оказался забаллотированным. А между тем без него деятельность местного комитета нельзя было себе представить. При Сергее Сергеиче дела в месткоме шли как по маслу. А без Сергея Сергеича бог знает, как все могло повернуться.

После минутного замешательства с места поднялась секретарь-машинистка.

— Товарищи, — воскликнула она, — этого не может быть, я голосовала за Сергея Сергеича!

Тут председатель счетной комиссии резонно заметил, что этот факт хотя и очень знаменателен, но еще ни о чем не говорит. В выборах месткома участвовали двести человек, и из этого числа по крайней мере 199 вполне могли вычеркнуть Сергея Сергеича.

— Не могли, — сказал наш плановик, — 199 вычеркнуть не могли, потому что я лично его тоже не вычеркивал.

— И я тоже, — присоединился младший референт.

— И я! И я! — послышались голоса из разных концов зала.

Поднялся невероятный шум. Почти все двести участников выборов утверждали, что они Сергея Сергеича из списков не вычеркивали.

Председатель счетной комиссии замахал руками и закричал, что не даст себя сбить. Поскольку голосование было тайное, все эти утверждения выглядят голословно. Выборщики по каким-то соображениям вычеркнули Сергея Сергеича, а теперь заявляют, что не вычеркивали, так как боятся навлечь на себя гнев первого помощника второго заместителя. А между тем счетчики работали с полной ответственностью, и Сергей Сергеич, как ни верти, нужного количества голосов не набрал.

Но народ у нас оказался стойкий. Шум поднялся с новой силой. Все кричали: «Мы не вычеркивали!» — а члены счетной комиссии кричали: «Нет, вы вычеркивали!»

Тут неожиданно на трибуну поднялся Сергей Сергеич. Мы, конечно, сразу затихли. Очень интересно было услышать, что скажет сам виновник происшествия.

— Товарищи, — сказал Сергей Сергеич, — мне очень неприятно, что из-за моей личности такой сыр-бор загорелся. Извините, если бы я мог предвидеть такое происшествие, я бы сделал себе самоотвод.

Собрание зашумело и загудело в том смысле, что, дескать, о самоотводе не могло быть и речи.

— Но раз уж так все вышло, — продолжал Сергей Сергеич, — и раз уж из-за меня такая канитель получилась, я хотел бы для прояснения истины взглянуть на мой личный бюллетень.

— Еще чего выдумал, — запротестовал один из членов счетной комиссии, инженер без диплома, работающий в отделе дипломирования инженеров, такой язвительный мужчина, что просто сил нет. — Интересно, зачем вам этот бюллетень понадобился?

— А затем, что через этот бюллетень мы сможем установить истину, — объяснил Сергей Сергеич. — Хотя мне и очень неудобно, я бы сказал, даже стыдно, но я должен признаться, что свою фамилию я не вычеркнул. Силы воли не хватило. Вот я и хотел бы посмотреть, в каком положении мой бюллетень теперь, после того, как он прошел через счетную комиссию.

— Интересно, как это вы собираетесь свой бюллетень признать среди двухсот таких же? — съязвил инженер без диплома. — По глазам вы его будете узнавать или по голосу?

— По голосу, — мирно ответил Сергей Сергеич, — по голосу, который я из нескромности сам за себя подал. Дело в том, что ненужные мне фамилии кандидатов я вычеркивал особенной, только мне известной закорючкой, вроде подписи нашего главбуха на денежных документах. И вот теперь я хочу лично убедиться, имеется ли такая закорючка и на моей кандидатуре.

Инженер без диплома даже побагровел от злости.

— Это — безобразие! — закричал он. — Это подрыв авторитета счетной комиссии, это — выражение недоверия гражданам, облеченным доверием, это — нарушение профсоюзной демократии. И если кому-нибудь позволят рыться в бюллетенях, я покину помещение.

Но общее собрание постановило показать бюллетени. Сергей Сергеич порылся в них и выудил свой бюллетень. И что вы думаете— четыре кандидата оказались вычеркнутыми с закорючкой, а Сергей Сергеич — без. Когда же мы проверили все остальные бюллетени, оказалось, что кандидатура Сергея Сергеича во всех них была вычеркнута одним и тем же синим карандашом. А тетя Дуся, курьерша, засвидетельствовала, что именно такой карандаш марки «Светоч» она сегодня очинила и положила на стол нашему инженеру без диплома. Как он ухитрился в присутствии всей счетной комиссии сделать свое черное дело, я не знаю. Это осталось его секретом.

Конечно, результаты выборов признали недействительными. Машинистки отстукали новые бюллетени, голоса заново пересчитали, и на первом месте оказался наш любимый Сергей Сергеич.

Вот что иногда может сделать закорючка, если она на месте поставлена.

Несомненно, вам интересно, что руководило инженером без диплома в его аморальном поступке.

Тайну открыла секретарь-машинистка. Она вспомнила, что в прошлом году инженер без диплома пытался получить за счет месткома бесплатные путевки в санаторий себе, своей жене, своей теще, деверю, тестю, шурину и жене директора местного универмага, а Сергей Сергеич этому воспрепятствовал.

Подумайте, какие типы еще встречаются среди инженеров без диплома! Не исключена возможность, что они могут встретиться и среди инженеров с дипломом.

Вот почему наша общественность должна быть всегда на страже,

Когда на месткоме обсуждали перспективный план культурных мероприятий, кто-то заметил, что мы отстали по части юбилеев. У других уже по два-три юбилея отпраздновали, а у нас ни одного. Стали намечать кандидатуру. Все единогласно выдвинули второго заместителя. Он дольше всех проработал у нас в организации. Организации еще не было, а второй заместитель уже был.

Известие о предстоящем юбилее быстро облетело все два этажа нашего учреждения. У нас в отделе тоже стали судить да рядить, какой подарок преподнести юбиляру?

— А за что ему подарки делать? — неожиданно сказал плановик. — За Колобродова, что ли? Он от этого Колобродова без ума, пусть ему Колобродов и подарки преподносит.

— Я сам слышал, — вставил референт по общим вопросам, — как второй заместитель говорил Сергею Сергеичу: «Вы хоть и мой первый помощник, а Колобродова не трогайте. Он грамотный мужик!»

Тут секретарь-машинистка, которой Колобродов обычно диктовал свои докладные записки, почему-то тяжко вздохнула.

— Он вам всем форы даст, — продолжал цитировать второго заместителя референт по общим вопросам. — Элегантный — раз, остроумный — два…

— Между прочим, элегантным в наше время быть не трудно, — ехидно заметила секретарь-машинистка, — в любом универмаге к услугам желающих изделия лучших швейных фабрик социалистического лагеря.

— По части остроумия тоже появились кое-какие наглядные пособия, — вставил плановик. — «Юмор ваших друзей» печатается во всех газетах. А по части грамотности…

Секретарь-машинистка только собралась снова вздохнуть, но ее перебил референт.

— Грамотей! — воскликнул он. — Стоит кому-нибудь из нас получить личное письмо на учрежденческий адрес, Колобродов тут как тут. Будто нечаянно вскрывает конверт…

— А попробуйте внести ценное предложение, — добавил молчавший до того главбух, — Колобродов тут же внесет сомнение.

— Освободил бы нас второй заместитель от Колобродова, — резюмировал плановик, — я бы тогда ему десяти рублей не пожалел на подарок…

Мы все оценили щедрость плановика, хотя и понимали, что он ничем не рискует, так как второй заместитель Колобродова не уволит.

В это время дверь растворилась, и в комнату вошли Сергей Сергеич и Колобродов.

— Пожалуйста, пройдемте к моему столу, там у меня записан адрес этого магазина, — сказал Сергеи Сергеич.

— Буду весьма вам обязан, — пробасил Колобродов.

Сергей Сергеич порылся в ящике письменного стола, записал что-то на бумажке и передал Колобродову.

— Сделайте так, как я вам посоветовал, и все будет в порядке, — в сказал он, провожая Колобродова до дверей.

Мы переглянулись. Сергей Сергеич посмотрел на нас проницательным взглядом.

— Почему такой пессимизм в коллективе? — спросил он.

— Да мы тут Колобродова обсуждали, — проворчал плановик.

— И что постановили?

— Что он у нас сидит в печенках.

— Одна надежда на вас! — воскликнула секретарь-машинистка.

Мы знали, что Сергей Сергеич — человек чистейшей души и неуемной изобретательности. Нет таких бюрократических крепостей, которых не мог бы взять Сергей Сергеич. Мы обернулись к нему, но он уселся за свой стол молча, будто не о нем шла речь…

Юбилейный вечер состоялся в конференц-зале. За столом президиума сидело все начальство и с самого края — Колобродов. Хотя в президиум его никто не приглашал, попросить его оттуда никто не догадался.

Юбиляру зачитали поздравительный адрес. Все стали дружно хлопать. И тут неожиданно с места поднимается Колобродов, открывает портфель-чемодан, достает из него большую серебряную вазу из тех, что продаются в спортивных магазинах в качестве переходящих призов, затем подходит ко второму заместителю, ставит вазу перед ним на стол и говорит дрожащим от волнения голосом:

— Примите от моего личного чистого сердца.

Второй заместитель краснеет, президиум аплодирует, а мы все с недоумением оборачиваемся к Сергею Сергеичу, который сидит с такой невозмутимой загадочностью, что мы просто не знаем, что и подумать.

Между тем в президиуме происходит что-то непонятное. Сам управляющий берет в руки серебряную вазу и начинает читать выгравированную на ней надпись. По мере чтения лицо его расплывается в улыбке, потом он прыскает со смеху.

Тогда вазу берет в руки секретарь парткома и через полминуты чуть со стула не валится от хохота. Ваза переходит из рук в руки, и весь президиум начинает верещать на разные голоса.

Тут юбиляр, не понимая, что происходит, вырывает вазу из рук председателя месткома, водружает на нос очки…

Нет, он не смеется, он багровеет, он ищет глазами Колобродова, а Колобродов, скромно потупив взор, сидит на краю стола и, судя по всему, мечтает о повышении.

Юбилейный вечер прошел очень весело и непринужденно. Только юбиляр почему-то ушел раньше времени, сославшись на головную боль. Серебряную вазу он от расстройства забыл на столе президиума.

Едва окончилась официальная часть, мы окружили Сергея Сергеича и потребовали объяснений.

На первый взгляд дело обстояло весьма просто. Колобродов решил сделать юбиляру ценный подарок. За консультацией он обратился к Сергею Сергеичу. Тот, как бессменный первый помощник, несомненно, знал вкусы второго заместителя.

Сергей Сергеич порекомендовал купить серебряную вазу и выгравировать на ней трогательную надпись, что-нибудь в таком духе: «Дорогому юбиляру на память о сотруднике, растущем под его руководством».

Колобродов записал это в свои блокнот. Сергей Сергеич уголком глаза прочитал, что записал Колобродов, и дал ему еще один решающий совет:

— Для большей задушевности напишите это карандашом на вазе, и пусть надпись выгравируют прямо по вашему тексту. Получится очень эффектно: будто надпись выгравирована вашей рукой.

Тут мы начали кое-что понимать и бросились к столу, где стояла забытая ваза. Наискосок на ней было выгравировано почерком Колобродова:

«Дарогому юбеляру на паметь о сатруднике, ростушим под его рукавоцтвом. С увожением Калобродов»…

На другой день второй заместитель велел Сергею Сергеичу подготовить приказ об увольнении Колобродова по собственному желанию.

— Как! — удивился Сергей Сергеич. — Вы хотите уволить такого грамотного мужика?

— Безграмотная дубина! — закричал второй заместитель и в сердцах добавил: — Такую вазу испортил!..

Эта история может показаться неправдоподобной, однако, по свидетельству очевидцев, все происходило именно так.

Недавно в нашем городке развернулось строительство почтамта. До сих пор письма часто запаздывали. С возведением почтамта ненормальное явление, конечно, должно было прекратиться.

Когда строители начали рыть котлован под фундамент, они обнаружили глубоко в земле водочную бутылку.

Сам этот факт не мог вызвать удивления, водка не вчера изобретена, наши предки, надо думать, тоже с нею были знакомы. Необычным было содержимое бутылки. Вместо всем известной жидкости в ней находилась какая-то бумага.

Возник спор: в какую организацию следует отправить находку. Письмо в закупоренной бутылке — это признак кораблекрушения; в нашем же городке, как и поблизости, нет такого водоема, в котором мог бы потерпеть аварию корабль. До недавнего времени имелись солидные лужи, но перед выборами горсовет их ликвидировал.

Решили отправить письмо в отдел археологических раскопок.

Таким образом бутылка попала к нашему известному ученому Василию Васильевичу Семибулатову. Вскрытие сосуда состоялось в присутствии авторитетной комиссии. Товарищ Семибулатов извлек бумагу при помощи специального приспособления, именуемого пинцетом. Для прочтения бумаги никаких приспособлений не понадобилось. Чернила хорошо сохранились.

Ознакомившись с текстом, товарищ Семибулатов оглядел членов комиссии непонимающим взглядом и произнес:

— Честное слово, я этого не писал и в бутылку из-под водки не запечатывал.

Между тем под письмом стояла подпись: «Василий Семи-Булатов».

Правда, фамилия в подписи была разделена дефисом, но это ничего не означало. Всем было известно, что дефис из своей фамилии выбросил сам товарищ Семибулатов при перемене паспорта. Ему надоели остряки из стенгазеты, в каждом фельетоне снижавшие ценность его фамилии — сперва до Шести-Булатова, потом до Пяти-Булатова — и угрожавшие в ближайшем будущем совсем свести ученого на нет, доведя его до Нуля-Булатова.

Письмо, найденное в бутылке, было отправлено из некоего села Блины-Съедены и адресовано некоему приезжему ученому. Автор сообщал о своих научных открытиях.

Одно из этих открытий, озаглавленное «Отчего зимою день короткий, а ночь длинная, а летом наоборот», заставило членов авторитетной комиссии призадуматься.

«День зимою оттого короткий, — разъяснял автор, — что, подобно всем прочим предметам, видимым и невидимым, от холода сжимается… а ночь от возжжения светильников и фонарей расширяется, ибо согревается».

Именно на этом месте один из членов комиссии укоризненно заметил нашему Семибулатову:

— И вы хотите убедить нас, что это не ваш почерк!

Однако графолог, специально вызванный из областного центра, подтвердил, что почерк в письме не нашего археолога.

Другой специалист, присланный областным уголовным розыском, едва только взглянул на бутылку, сразу определил, что письмо было послано еще до революции.

— Этикетка не наша, — сказал он. — Слова «россiйская» и «монополiя» написаны через «и с точкой».

Это приблизило нас на один шаг к открытию тайны, но как сделать все остальные шаги, мы не знали. Кто-то предложил переотправить бутылку Ираклию Андроникову, но местное отделение Союза писателей полезло в бутылку, заявив, что нельзя надеяться только на центр, нужно выдвигать местные таланты.

Не знаю, как долго тянулось бы это дело, если бы не Сергей Сергеич. Как-то вечером, делая за сына урок по литературе, он напал на след. В первом томе полного собрания сочинений Антона Павловича Чехова Сергей Сергеич обнаружил «Письмо к ученому соседу», подписанное «Василий Семи-Булатов». Наш первый помощник второго заместителя сразу сообразил, что в бутылке находился оригинал этого письма. Оставалось выяснить, каким образом оригинал попал в бутылку, а его содержание — к Чехову. Почему бутылка оказалась зарытой в центре нашего города и какое отношение к В. В. Семи-Булатову из села Блины-Съедены имеет В. В. Семибулатов из нашего городка?

Здесь надо отметить, что Сергей Сергеич был самой подходящей личностью для расследования этого дела. У нас в городке он считался крупнейшим специалистом по разрешению бюрократических загадок, а здесь налицо был явный бюрократизм: письмо пролежало без движения самое малое пятьдесят лет.

Вчитываясь в текст, опубликованный Чеховым, Сергей Сергеич обратил внимание на следующие строки:

«Это письмо должен Вам доставить мой ключник Трофим ровно в 8 часов вечера. Если же привезет его позже, то, значит, в кабак анафема заходил».

Видимо, ключник Трофим не удержался от соблазна. Завернул в кабак. Там, несомненно, он приложился к бутылке, да так сильно, что позабыл, куда следует доставить письмо. Зная крутой нрав своего хозяина, он справедливо посчитал себя потерпевшим кораблекрушение и поступил соответственно: запечатал письмо в бутылку из-под выпитой монопольки и опустил ее в первую попавшуюся лужу.

За восемьдесят пять лет здесь образовались такие напластования, что бутылка оказалась зарытой глубоко в землю.

Теперь осталось разрешить последний вопрос, который Сергей Сергеич назвал «Г. Б. С.», а именно «Где Блины-Съедены». Ведь ни на одной географической карте села с подобным названием нет.

Эту тайну раскрыл наш знаменитый археолог В. В. Семибулатов. Он вызвал бурные аплодисменты, когда на ученом совете объявил результаты своей исследовательской работы: «В прошлом столетии село Блины-Съедены находилось на том месте, где теперь стоит наш город».

Таким образом, «Загадка Г. Б. С.» была разрешена местными силами. Это говорит о том, что настоящие таланты встречаются на местах, хотя могут и не состоять в Союзе писателей.

Что же касается Сергея Сергеича, то он из всей этой истории сделал полезный вывод: отправлять письма со знакомыми и подчиненными неразумно. Для этой цели существует почта.

Легенды в Америке сочиняются не зря. Бескорыстные сказочники давно уступили место высокооплачиваемым. Легенды работают на бизнес.

Вот легенда, работающая на целый город. Надо думать, над ней потрудился квалифицированный сказочник.

Есть на самой границе с Канадой американский городок Ниэгэр-Фолс. Так себе городок: несколько улиц с одноэтажными магазинчиками, пестрыми, как цирковые афиши. Все его достоинство в том, что расположен он на берегу всемирно известного Ниагарского водопада. Пожалуй, целое столетие тянутся сюда туристы со всего света, каждому охота посмотреть на чудо природы.

Река Ниагара, прежде чем стать Ниагарским водопадом, несет свои бурные прелести между причудливых островов с экзотическими названиями: «Остров луны», «Остров Козла», «Остров зелени», «Остров трех сестер».

Извиваясь, как в лабиринте, между этих и сотен других мелких, безымянных островков, река Ниагара делится на множество русел, ниспадающих с крутых берегов десятками каскадов. И у каждого своя прелесть. Одни разбрасывают на солнце бриллиантовые россыпи, другие, проходя сквозь мясорубку скал, дробятся в мельчайшую водную пыль, которая поднимается над берегами туманом, видимым за много десятков миль.

Вечерами к красотам дикой природы подмешивается красивость взнузданного электричества.

«Иллюминэйшен! — вопят рекламы. — Полтора биллиона свечей! За один доллар и десять центов вы можете увидеть самое великолепное зрелище в мире!!»

Один недостаток у Ниагары: она не принадлежит безраздельно Соединенным Штатам. И ее красоты и ее мощь приходится делить с провинциальной Канадой, расположенной на другом берегу. А там и отели дешевле и еда вкуснее. Все чаще экономные туристы подъезжают к Ниагаре с канадской стороны и на той же стороне оставляют свои деньги.

Тут-то и приходит на помощь легенда. Оказывается, американский Ниэгэр-Фолс обладает способностью, о которой и не мечтает его канадский соперник. Он приносит счастье новобрачным. Достаточно провести здесь медовый месяц — и ваш брак станет счастливым на всю жизнь.

Однако легенда, как и всякая другая реклама, требует доказательств фактами. Американские молодожены так. запросто, в Ниэгэр-Фолс не потащатся, тем паче, что стэйки и виски здесь стоят раза в два дороже, чем где-нибудь в скотоводческом Амарилло. Нужны авторитетные примеры. На роль «примера» ангажируют известного голливудского киноактера Глена Форда.

Еще в 1943 году он женился на популярной тогда героине голливудских музыкальных ревю Элеоноре Повэлл. И вопреки бытующим в Голливуде традициям до сих пор ни разу с нею не разошелся. Прочный брак! Счастливый брак! А кто его укрепил? Ниэгэр-Фолс. До сих пор здравствуют очевидцы. Они собственными глазами видели, как Глен Форд и Элеонора Повэлл проводили свой медовый месяц на Ниагаре. Вам недостаточно этого примера? Обратите внимание на другую голливудскую кинокрасотку — Грец Килли. Именно в Ниэгэр-Фолс она закрепила свой брак с князем из Монако. Вам и этого мало? А что вы скажете о знаменитой секс-бомбе Марии МакДональд? Несмотря на свою молодость, она замужем уже пятый раз и все пять раз проводила медовые месяцы на Ниагаре. Если вам и этого недостаточно, так вы либо застарелый холостяк, либо у вас в карманах гуляет ветер.

От легенды не ждут достоверности. И вот уже тянутся к Ниагаре новобрачные, прибывают дуэтами (он и она), трио (с заботливым папой), квартетами (с мамой и папой одной стороны) и даже секстетами (с двумя мамами и двумя папами).

И здесь рождаются новые легенды, на которых делают свой маленький бизнес местные бармены, приказчики и гиды. Ведь чтобы вытянуть из туриста зеленые бумажки, туриста надо расшевелить.

— Прошу вас обратить внимание на трио за тем столиком: он, она и ее папа. Вы заметили, как сияет папа? Он сделал миллион на пшенице. Нет, он не трудился над выведением нового сорта. Он просто застукал в пшенице свою хорошенькую дочку с холостым миллионером.

— А та престарелая дама за столиком слева — это миссис Вилкинс из Кентукки. Она приехала сюда, чтобы отдать дань месту, где сорок лет назад провела свой медовый месяц. Ниагара принесла ей счастье. Ее супруг скончался, оставив ей несколько миллионов.

— Вы хотите знать, почему так озабочен господин за столиком у окна? Он пытался выяснить у дочери фамилию молодого человека, за которого она сегодня утром вышла замуж, а она помнит только номер его автомобиля…

Влюбленные парочки, как завороженные, наблюдают иллюминацию на водопадах. Все-таки не зря они притащились сюда за тысячи километров. Будет о чем долгие годы рассказывать будущим детям и детям будущих детей.

Звезды иллюминации медленно угасают. В наступающей мгле все яростнее ревут водопады.

— Ты знаешь, почему сюда едут молодожены и почему я привез тебя сюда? — кричит своей невесте молодой человек, придерживая рукой модную короткополую шляпу с широкой полосатой лентой и стараясь перекричать Ниагару.

— Не знаю, милый! — кричит невеста.

— Здесь есть возможность воспользоваться древним обычаем индейцев!

— Что это за обычай, милый?

— Очень хороший обычай: индейцы сбрасывали неверных жен со скал в Ниагару…

— Бросим лучше по монетке, милый, чтобы еще раз вернуться сюда!

— Если ты этого хочешь, дорогая! Но помни, что я приеду сюда еще раз только для того, чтобы поступить, как индейцы…

Я не верю в обычай индейцев. Но в монетку, брошенную в волны, верю. Хочу ли я еще раз побывать на Ниагаре? Словно подсказывая мне ответ, ревут и извиваются каскады водопадов, окутанные зеленоватым туманом мельчайших брызг. Ниспадая по крутым, острым скалам, бешеные струи воды вздуваются и пенятся, как белковый крем в местном кафе «Луиза».

Нет! Даже самое усовершенствованное перо фирмы «Шефферс» не в состоянии описать всей красоты Ниагары… Я поспешно роюсь в кармане, достаю пятицентовую монету и, размахнувшись, швыряю ее в поток…

Джонс взглянул на часы. В его распоряжении оставалось ровно шесть минул. Тридцать секунд понадобится для того, чтобы открыть машину и завести мотор. Пять минут, чтобы доехать до угла Седьмой авеню и Тридцать четвертой улицы. Именно здесь, у Пенсильванского вокзала, ровно через шесть минут с американской точностью его будет поджидать Дженни. Остаются неиспользованными 30 секунд. Что с ними сделает Джонс? О, это небольшая мужская хитрость! За 30 секунд он успеет поставить машину к тротуару, выключить мотор и принять такой вид, как будто дожидается Дженни уже бог знает сколько времени. Ничего не поделаешь, даже точные американки любят, когда мужчины их ждут.

Джонс нажал на стартер. Его компактный «форд» ловко пробирался сквозь толпу разноцветных широкозадых автомобилей, как вдруг произошло нечто непредвиденное. На углу Пятьдесят третьей улицы машина резко остановилась, и Джонс замер за рулем в нелепой позе.

Впрочем, уже в следующую секунду он подъезжал к бензиновой колонке. Несколько парней в фирменных комбинезонах буквально набросились на его машину. В то время, как первый комбинезон наливал в бак бензин, второй проверял уровень масла, а третий добавлял в радиатор воду, четвертый, пятый и шестой мыли машину резиновыми щетками. Через две минуты она блестела, как зеркало. Комбинезоны так обрадовались, что стали повторять на мотив популярной песенки название бензиновой фирмы, предоставлявшей такие удобства.

Затем «форд» Джонса тронулся с того самого места, на котором внезапно застыл.

Вся операция заняла две минуты. Но ведь они нс были предусмотрены расписанием Джонса. Неужели его хитрость обернется против него, неужели Дженни его не дождется?

Не волнуйтесь, все кончилось благополучно. Джонс не опоздал к месту свидания. Его график оказался безупречным. Дело в том, что две минуты, проведенные у бензиновой колонки, не имели к нему никакого отношения. Они не имели отношения и к тем, кто следил за перипетиями этого телевизионного происшествия, то есть к зрителям. У них был свой безупречный график: пока комбинезоны наливали бензин в автомобиль, зрители откупоривали бутылки и наливали сода-виски в стаканы. Так что на первый взгляд все были довольны. Телевизионная компания получила от бензиновой компании деньги за рекламу, а телезрители получили возможность немножко отдохнуть от подробностей нудной любви между Дженни и Джонсом.

Ситуация повторилась ровно через десять минут, в тот момент, когда папаша Дженни, вылезая из шикарного «кадиллака», имел неосторожность закурить сигарету. Папаша тоже застыл на месте. Оцепенел он, видимо, оттого, что его зажигалка дала осечку. Но к нему тотчас же потянулись десятки зажигалок. Быстрее всех сработала элегантная зажигалка, действующая от электрической батарейки. Она услужливо выбросила узкий столбик пламени, одновременно озарив радостное лицо курильщика ярким светом электрической лампочки. Все окружающие пришли в восторг от чуда современной техники и стали повторять на мотив популярной песенки название осчастливившей мир фирмы.

Однако эти две минуты тоже не повлияли на судьбы героев, как, впрочем, и все другие двухминутные отрезки, которые прерывали через каждые десять минут ход событий для того, чтобы ознакомить зрителей то с новым сортом «потато чепс» (Джонс потому, оказывается, стал героем бейсбола, что употреблял именно этот сорт жареного картофеля); то с достоинствами ночного клуба «Белый медведь» (Дженни потому, оказывается, стала королевой моды в своем штате, что черпала фасоны туалетов именно в этом баре); то с новой моделью самопишущей ручки, которая пишет водой (герои потому, оказывается, обрели счастье, что скрепили брачный договор именно этой ручкой)…

Вся эта кутерьма могла неподготовленного человека довести до алкоголизма. Но, слава богу, на шкале телевизора имелось восемь делений. Поворот рычажка избавлял от общества Джонса и Дженни. Не избавлял лишь от «потато чепс» и бензиновых фирм. Вы могли мчаться с ковбоями по прериям дикого Запада, стреляя из кольтов и винчестеров, но ровно через десять минут на вашем пути возникала лавочка, в которой две минуты вас кормили горячими картофельными пластинками.

Увильнув от них при помощи все того же рычажка на телевизоре, вы попадали в компанию гангстеров, мчавшихся в шикарных автомобилях и отстреливавшихся от полиции из автоматов. Но и здесь ровно через десять минут сумасшедшая гонка прерывалась, так как у бандитов не было иного выхода, как подставить свои автомобили под резиновые щетки у бензиновых колонок.

Выхода не было и у нью-йоркских телезрителей. По восьми каналам за ними гонялись полицейские, гангстеры, ковбои. Кабаретные дивы норовили освободиться от своих туалетов прямо на глазах у несовершеннолетних домочадцев. Звероподобные борцы — мастера «кетча» — вырывали друг другу ноздри, выбивали зубы. Беспощадные камеры телевизионных операторов со всеми устрашающими подробностями показывали, как разбился под Денвером новейший воздушный лайнер «ДС-8-джет».

Но что бы ни стреляло, ни гудело, ни улюлюкало, каждые десять минут наступало царство рекламы. И выяснялось, что гангстерам потому удалось удрать от полицейских, что они пользовались сверхскоростными автомобилями фирмы «Де Сото», а кабаретная дива потому с такой легкостью освободилась от одежд, что они были сшиты из самых легких материалов в фирме «Лернер шопс», а громила, победивший в «кетче», изничтожил своего противника лишь потому, что питался все теми же «потато чепс», а жертвы авиационной катастрофы лишь потому были похоронены наилучшим образом, что это обеспечила фирма…

Как-то знакомый нью-йоркский журналист спросил, нравятся ли мне программы местных телевизионных станций. Я ответил, что американцы, видимо, народ терпеливый и с крепкими нервами, если в состоянии смотреть передачи, напоминающие скачки с препятствиями. Журналист удивленно поднял брови.

— А разве у вас в Москве фильмы и спектакли, идущие по телевидению, не прерываются рекламой?

— Нет.

Он очень удивился.

— Когда же вы откупориваете бутылки?

Увы, я не мог убедить его, что телевидение можно смотреть и не подкрепляясь виски.

— Тут что-то не так, — сказал он. — Телевизор — это изобретение для дураков. Его у нас так и называют: «Фонарь для идиотов». Нормальные люди в трезвом виде смотреть это не в состоянии.

Здесь я вспомнил об одном не менее авторитетном свидетельстве. Когда в американских газетах обсуждался вопрос, следует ли перевести все программы на цветное телевидение, один из сенаторов заявил:

«Считаю нецелесообразным. Вид крови в цветной передаче будет влиять на детей гораздо хуже, чем в бело-черной».

Я с упорством пытался смотреть (без помощи виски) телевизионные программы в Нью-Йорке, Чикаго, в Вашингтоне, в Дирборне, в Буффало. Вращая ручки телевизоров, с какой же нежностью я вспоминал наше родное руганное-переруганное, пока еще трехпрограммное московское телевидение с его человеческим достоинством и человеческими недостатками! Поистине все познается в сравнении. Да ведь самая захудалая московская программа прозвучала бы здесь как событие в жизни искусства. Я предвижу возражение: дескать, кому нравится поп, кому попадья, о вкусах не спорят и т. д. и т. п.

Действительно, может быть, американцы — чудаки. И им нравится, когда в них стреляют с экранов телевизоров. Может, они получают эстетическое наслаждение, когда любовная сцена героев прерывается песенкой, рекламирующей нейлоновые чулки. Вероятно, кое-кому нравятся подобные зрелища. Но, поверьте, не всем.

Подтверждение этому я нашел в жаркий июльский день в вашингтонском Капитолии. В продолговатом двухъярусном зале сената состоялось рядовое заседание. Разбирался вопрос о телевидении. Те, кому телевизионные передачи не нравились, завалили сенат жалобами и письмами. И сенат вынужден был поставить вопрос на обсуждение.

Малоопытный человек мог бы не обратить внимания на некоторые обстоятельства, сопутствовавшие этому делу. Но вашингтонские чиновники разговорчивы и не скупятся на пояснения.

Обсуждение было поставлено на дневное заседание в невыносимую июльскую жару, когда термометр на улице показывал 85 градусов по Фаренгейту. Накануне праздновался день независимости, и большинство сенаторов либо не вернулось из загородных вилл, либо с утра уехало туда отдыхать.

В зале сената стояла прохладная тишина, располагавшая к дремоте. Председательствующий сенатор из Миннесоты клевал носом. В разных концах пустого зала сладко дремали три сенатора, неизвестно откуда и для чего явившиеся на это заседание. Сенатор-докладчик читал монотонно, как дьячок на амвоне, и казалось, этому конца-края не будет. Он докладывал о претензиях телезрителей, о протестах против кровавых программ, о требованиях запретить рекламные двухминутки. Он излагал возражения телевизионных и рекламных фирм, подкрепляя их собственными соображениями, заверяя, что запрещение рекламных телепередач было бы равноценно катастрофе, ибо только благодаря рекламе существует и развивается в Америке телевидение, а ликвидация рекламы возложила бы непосильные расходы на государство, и что это в первую очередь отразилось бы на налогоплательщиках, которые, как малые дети, сами того не понимая, вносят предложения, ударяющие по их интересам.

Речь его лилась ровно и бесконечно. На ступеньках у подножия председательской трибуны сидели юноши, которые по традиции должны всегда присутствовать на заседаниях сената на случай неотложных поручений. Они жевали резинки и шепотом рассказывали друг другу истории, видимо, очень фривольные. Кроме докладчика, это были единственные существа, бодрствовавшие на заседании.

Я поймал себя вдруг на том, что клюю носом. Я обернулся. Переводчик дремал. Разбудив его, я поспешил выбежать на такую бодрящую, такую живительную восьмидесятиградусную вашингтонскую жару.

На следующий день мне рассказали, что предложение телезрителей было провалено сенатом.

Буря пронеслась, не сорвав ни одной крыши. Джонс и Дженни, как и прежде, не сходят с экранов телевизоров, отрываясь через каждые десять минут от своих чувств лишь для того, чтобы прорекламировать очередную торговую новинку. Как и прежде, палят из автоматов гангстеры, душат друг друга мастера «кетча», разбиваются самолеты, и каждые десять минут в это вселенское верчение, в стрельбу и шум врываются люди в фирменных комбинезонах, хриплые певицы и разнокалиберные королевы красоты. Врываются для того, чтобы навязать американцам покупку немнущихся купальников и патентованных напитков, которые в состоянии даже кролика превратить в чемпиона «кетча».

Она еще никого не ввела в грех. И по ее вине никто не был изгнан из рая. Напротив, она желает людям добра, стремится дать им хоть призрак счастья. И для этой благороднейшей цели (поверьте, не для какой-нибудь иной) она выставила в самом сердце Нью-Йорка, на углу 7-й авеню и 32-й улицы, большой рекламный плакат:

«Мадам Ева.

Гадание на картах и гороскоп.

Дом № 211».

Я не верю в гадание на каргах. Даже гадание на кофейной гуще не убеждает меня. Рискуя быть причисленным к самой отсталой части человечества, я должен признаться, что не верю и в гороскопы.

И все же я пошел к мадам Еве. Не знаю, что меня потянуло туда. Скорее всего нездоровое любопытство. Очень уж интересно было узнать, как должен чувствовать себя человек, заранее осведомленный о том, что его ожидает.

Мадам Ева оказалась упитанной дамой выше среднего возраста. Она выдавала себя за француженку. Я услужливо перешел со скверного английского на еще худший французский. Мадам Ева поспешила со скверного французского перейти на стопроцентный американский. Так была внесена ясность в некоторые анкетные данные гадалки. Я не знаю, были ли предки мадам Евы краснокожими индейцами, но что они не были подданными ни одного из Людовиков, сомнения не оставалось.

— Чем мы займемся? — спросила мадам Ева. — Предпочитает ли клиент определение судьбы по картам или гороскоп по звездам?

Я предпочел гороскоп. С юных лет к картам я испытывал отвращение. Дома и в школе я часто слышал, что игра в карты до добра не доводит. Мог ли я после этого доверить им свою судьбу? Другое дело — гороскоп. О гороскопах ничего дурного ни дома, ни в школе не говорилось. В нашей стране гороскопы вообще не водятся. Почему бы не позволить себе такое развлечение за рубежом?

— Значит, гороскоп, — сказала мадам Ева, посмотрев на меня проницательным взглядом многоопытной гадалки. — Вам придется сообщить кое-что о себе. Когда вы родились? Прошу вспомнить дату точно.

Она вооружилась шариковой ручкой из тех, что в любом магазине продавались по десятку на доллар, и приготовилась записывать.

— 22 апреля 1908 года, — покорно сказал я.

— Год не имеет значения, — снисходительно улыбнулась мадам Ева, давая этим понять, что видала на своем веку клиентов и более почтенного возраста. — Вам повезло. Вы родились под созвездием Быка.

Не могу сказан, чтобы это известие меня очень обрадовало. Хотя, с другой стороны, ведь мог же я родиться под созвездием Скорпиона или, чего доброго, под созвездием Барана. Пожалуй, Бык все-таки лучше.

Мадам Ева порылась в каких-то книгах, и сеанс начался.

— Друзья желают вам добра, — сообщила она доверительно, — поэтому еще раз хорошенько обдумайте свои решения, не слишком ли они поспешны.

Я бы охотно последовал ее совету, но не знал, на что она намекает.

— У вас много забот, — продолжала мадам Ева, — но в конце недели они окончатся, хотя и возобновятся в понедельник. Ваши личные дела идут успешно, но не похваляйтесь преждевременно. У вас будет для этого время, когда планы начнут исполняться. Вскоре вы начнете пожинать плоды своих трудов. Вы примете их со смешанным чувством облегчения оттого, что самое трудное уже позади, и грусти оттого, что результаты могли быть лучше. Верьте в себя, но не переоценивайте своих сил, и вы достигнете достойного успеха. Не отмахивайтесь от советов, но и не следуйте им слепо. Смело выполняйте задуманное; вы на верном пути.

Мадам Ева умолкла. Наступила неловкая пауза, и я торопливо полез в бумажник. После этого задерживаться у дамы было попросту неприлично, тем паче что в приемной! сидели другие клиенты.

Очутившись на раскаленном асфальте Седьмой авеню я стал раздумывать, не выбросил ли я доллары на ветер. Нет, кажется, я не выбросил доллары на ветер. После посещения мадам Евы я чувствовал себя намного бодрее и увереннее. Мне стало известно, как нужно бороться с собственными недостатками, и, главное, я был спокоен за свое ближайшее будущее. Меня ждал успех, я был на верном пути. Правда, мне показалось, что все сказанное мне мадам Ева могла с тем же успехом поведать любому из своих клиентов, но здесь она была ни при чем. Ведь в ее задачу входило лишь передать мне то, что было предначертано созвездием Быка.

— Скажите, пожалуйста, — обратился я к продавцу кока-колы, сидевшему в киоске у ворот, — у мадам Евы большая клиентура?

— О-го го! — воскликнул он. — Нам бы с вами такую.

— Значит, гадание — выгодный бизнес?

— Еще бы! Вот идет к мадам Еве жилец из соседнего дома, мистер Вернер. Дела его очень плохи. Он идет к мадам Еве, чтобы узнать, когда наконец ему станет хорошо. А ваши дела тоже плохи?

— Как вам сказать! По-моему, мои дела хороши.

— Ну вот, видите! А вы тоже были у мадам Евы. Когда человеку хорошо, он идет к мадам Еве, чтобы узнать, не грозит ли ему что-нибудь плохое.

— Вы психолог! Почему бы вам тоже не заняться предсказыванием судьбы? У вас бы это получилось неплохо.

Продавец кока-колы недоверчиво оглядел меня с головы до ног. Видимо, моя фигура внушила ему доверие.

— Если говорить честно, я подумывал об этом, — произнес он наконец. — Но на прошлой неделе отказался от этой мысли.

— Почему именно на прошлой?

— А вы не читали? И вы ничего не знаете?

Он порылся под прилавком и достал оттуда «Нью-Йорк тайме». В отчеркнутой красными чернилами заметке рассказывалось об опыте предсказывания будущего, проведенном кибернетической машиной. В нее заложили биографические данные и разные объективные показатели: возраст, рост, цвет глаз, вкусы клиента, — и машина в мгновение ока выдала подробное описание всего того, что в ближайшем будущем ожидает джентльмена.

— Вы когда-нибудь могли в это поверить? — воскликнул продавец. — Кибернетический гороскоп! Это почище, чем автомат для продажи кока-колы… Я не удивлюсь, если мадам Ева сама побежит к этой машине за гороскопом. И я даже знаю, что машина ей предскажет. Опа предскажет, что мадам Ева со своим бизнесом вскоре вылетит в трубу.

Продавец захихикал и потер руки.

— Уж лучше я буду продавать кока-колу. Не желаете ли стаканчик? Освежает, укрепляет, обнадеживает, прибавляет душевные силы, и все только за 15 центов.

Что я знал о винограде до этого дня?

Что он бывает красный и белый, сладкий и кислый, что от незрелого винограда можно схватить оскомину, а от перезрелого можно опьянеть. Что из винограда делают вино и ракию, но в то время как вино получается лучше из винограда, ракия несравненно лучше из слив.

Вот, пожалуй, и все. Я понятия не имел, что от винограда может заболеть поясница, покрыться загаром лицо и спина, что виноград может в один день освободить человека от килограмма лишнего жира и прибавить ему килограмм недостающих мускулов.

Я очень много нового узнал в тот день, когда отправился в горы, в болгарское село Винницу, помогать крестьянам из трудового кооперативного хозяйства «Черное море» собирать урожай.

Началось все так: кто-то из обитателей Международного Дома журналистов в Варне, понимавший толк в сельском хозяйстве, заявил, что если виноград не будет собран в течение последних дней октября, он может погибнуть.

Это сообщение нас очень встревожило, тем паче что в меню нашего ресторана виноград с каждым днем стал появляться реже.

Поняв весь смысл надвигающейся катастрофы, мы вооружились фотоаппаратами и кинокамерами и отправились в горы. Нас было около ста человек. Дома остались только самые молодые и сильные товарищи, которым невозможно было оторваться от пинг-понга и преферанса.

Крестьяне встретили нас радушно. Они решили, что к ним прибыла киноэкспедиция; женщины стали прихорашиваться.

Недоразумение вскоре разъяснилось. Крестьяне узнали, что мы не кинорежиссеры, а мы поняли, что киноаппаратами виноград не собирают.

Узнав, что мы журналисты, крестьяне обрадовались еще больше. Им никогда не приходилось видеть столько журналистов сразу. Некоторые даже высказывали удивление: мол, если на свете так много журналистов, почему на свете так мало хороших журналов? Но это к сбору винограда нс имело отношения.

Нам роздали ножницы, объяснили, как с ними обращаться. Мы были несколько разочарованы. Оказалось, что уборка винограда— очень простое дело. Нужно подойти к кусту, нагнуться, срезать кисть винограда, положить ее в ящик, опять нагнуться, опять срезать и опять положить.

Для нас, людей высокой квалификации, это было, конечно, слишком примитивным делом. Впрочем, к обеденному перерыву выяснилась некоторая особенность этого занятия. Согнуться было не так уж трудно. Неясно было, как разогнуться. Большинство отправилось обедать в согнутом состоянии.

Крестьяне угостили нас вкусным домашним хлебом, бараньей колбасой и ароматным сыром. Мы угостили крестьян сыром, колбасой и хлебом, которые нам дали на дорогу в нашем ресторане. В соревновании победили крестьяне.

После перерыва те из нас, которым удалось выпрямиться, перешли на укладку винограда. Они утверждали, что эта работа более тонкая и ответственная. Те, кому разогнуться не удалось, отправились опять в поле. Там они могли принести больше пользы. Я был в этом числе. Вскоре мы так наловчились передвигаться в сложенном состоянии, что завалили виноградом укладчиков. К концу рабочего дня почти весь виноград на нашем участке был собран.

Крестьяне поблагодарили нас за помощь, на прощание мы с ними сфотографировались. Я предпочел фотографироваться сидя. Стоя я не мог смотреть в аппарат.

Мы возвратились домой веселые и радостные. К следующему вечеру большинство из нас совладало со своими хребтами. Каждый хвалился количеством собранного винограда. По мере того, как мы рассказывали это разным людям, количество невероятно возрастало.

Мне чуждо подобное хвастовство. Я скажу правду: лично я собрал за этот день всего около трех с половиной тонн винограда! Я думал, что установил мировой рекорд, но, видимо, надо было поднажать еще. Виноград в меню нашего ресторана не стал появляться чаше…

С тех пор, как я стал переводить с польского, знакомые относятся ко мне с повышенным интересом.

Некая дама потребовала, чтобы я открыл ей правду.

— Не возражайте, мне все известно — таинственно сказала она. — Я слышала, что любовь — сильное чувство, но не предполагала, что до такой степени. Ах, боже мой! Влюбиться в прекрасную польку, которая не знает ни слова по-русски, и, чтобы объясниться ей в любви, выучить весь польский язык! Это героизм!

Начальник отдела кадров перехватил меня в коридоре редакции.

— В анкетке у тебя ничего не сказано о польском происхождении, — ласково сказал он, — зайди для уточнения.

Некий поэт заманил меня в бар Дома литераторов и, угостив коньяком, решительно заявил:

— Не будь гадом, дай телефон негра.

— Какого негра?

— Ну того поляка, который делает тебе подстрочные переводы.

В результате всех этих кривотолков я решил чистосердечно рассказать о том, как я научился читать по-польски.

На самом деле все происходило так: несколько лет назад в Варшаве я познакомился в отеле с одним польским инженером. Две недели мы бойко беседовали с ним при помощи отдельных немецких и французских фраз, завалявшихся у нас в памяти со школьных времен. Поскольку каждый из нас понимал далеко не все из того, что говорил собеседник, мы остались самого лучшего мнения друг о друге и, расставаясь, обменялись адресами.

Я возвратился в Москву и через некоторое время получил письмо из Польши. Написано оно было по-польски. Я оказался в сложной ситуации. Надо отвечать, иначе инженер подумает обо мне бог знает что. Однако, чтобы ответить, нужно знать содержание письма.

Приятель, которому я рассказал о своем затруднении, снисходительно хлопнул меня по плечу.

— Есть из-за чего расстраиваться! Польский язык очень легкий, в нем, собственно, и понимать нечего. Дай сюда письмо, я тебе переведу…

Видимо, за время нашей разлуки мой польский знакомый успел переменить профессию, ибо он сообщал в письме, что занимается доением коз в окрестностях горы Гевонт. Далее он уведомлял, что его жена недавно осталась вдовой, но что он лично не присутствовал на своих похоронах, так как находился в командировке. Письмо заканчивалось сообщением о состоянии жены. Она чувствует себя хорошо, но, к сожалению, не дает моему приятелю спокойно работать, так как ночи напролет кричит: «Уа! Уа!»

Все это меня очень огорчило. Сколько несчастий свалилось на этого симпатичного человека! На всякий случай я решил дать прочитать письмо еще кому-нибудь.

В редакции нашелся товарищ, который неплохо читал по-польски. Он взял в руки письмо и начал корчиться от смеха.

— Мировой мужик! — воскликнул он, хлопнув себя по бокам. — Великолепный юморист! Представляешь себе: дома у него живет старый козел по имени Гевонт. Как-то из хлева донеслись странные крики: «Уа, уа!»… И что ты думаешь?! Оказалось, что Гевонт вовсе не был козлом. Он был обыкновенной козой. Об этом свидетельствовала крохотная козочка, только что появившаяся на свет… Какой неожиданный поворот сюжета, а? Дай мне эту штучку, мы ее напечатаем. Читатели полопаются от смеха.

Мне показалось, что в первом переводе история козы выглядела иначе. Я решил это проверить. Мой сосед, поляк по происхождению, уже сорок лет безвыездно проживающий в Москве, охотно согласился перевести письмо. Вот что, оказывается, было в нем написано:

«Дорогой друг! Ура! Ура! Я защитил докторскую диссертацию на тему о том, как в сигаретах «Гевонт» никотин заменять казеином. В результате меня перевели из яслей в детский садик. Здесь мне очень хорошо, и я целый день кричу: «Уа! Уа!»

Я понял, что еще минута — и я сам начну кричать «Уа! Уа!», после чего меня заберут в детские ясли, где я смогу наконец защитить докторскую диссертацию.

Избежать этого можно было одним путем: надо было изучить польский язык и самому прочитать злополучное письмо.

Я так и сделал!

Через некоторое время письмо из Польши перестало быть для меня загадкой.

Вот что я прочитал в нем:

«Дорогой друг! Пользуюсь оказией, приятель летит в Москву в командировку, и посылаю тебе маленькую посылку.

Немедленно зайди в гостиницу «Урал», спроси Яся Садовского, он передаст тебе свежие фляки, которые ты с таким аппетитом уплетал в ресторане «Гевонт»…»

Ах, варшавские фляки! Только в Польше умеют приготовлять это острое, ароматное блюдо из обыкновенного говяжьего рубца… К сожалению, на этот раз мне не удалось их отведать. Пока я изучал польский язык, вы представляете себе, во что они превратились!..