Две страсти мирно уживаются в душе писателя Юрия Андреевича Арбата: русское народное декоративное искусство и… сатира. Сочетание не совсем обычное, но автор успевает писать и серьезные исследования о матрешках, прялках, вышивке и рассказы о творцах этой красоты и не один десяток лет печатает фельетоны и юмористические рассказы. Такая двойная нагрузка позволили Юрию Арбату написать двадцать девять книг. Из них две посвящены сатире и юмору. Книга «Можете жаловаться» — третья в этом ряду.

Александр Петрович и Николай Васильевич, инженеры из областного центра, должны были поехать на день в небольшой городок С.

Так как у нас все всем по всем поводам советуют, то один из провожавших не мог удержаться и дал совет:

— Городок миленький, тихий, любая командировка превращается там в сверхплановый отдых. Гостиница вместительная, двухэтажная, расположена в самом центре, на главной площади. Поживете не один день, а и два и три, с удобствами, в полное свое удовольствие.

Вечером, приехав в город С., инженеры прямиком с вокзала проследовали на главную площадь и постучались в двери гостиницы. Эти двери почему-то были закрыты.

— Вот тебе строгие провинциальные нравы, — сказал Александр Петрович, следя за тем, как вспыхнул огонек и кто-то со свечкой приблизился к двери. — Еще и полночи нет, а все на запоре. Туго, поди, тут гулякам.

За стеклом отдернулась беленькая занавесочка, и появилось освещенное пламенем свечи рыхлое, заспанное лицо тети лет за пятьдесят.

— Мы к вам, — усталым голосом сказал Николаи Васильевич, предвкушая отдых.

— Принимайте дорогих гостей, — с наигранной веселостью подхватил Александр Петрович, так же, как и его друг, слышавший об удобствах гостиницы, но на всякий случай решивший ласковым, чисто товарищеским словом задобрить администратора гостиницы.

Сонная тетя равнодушно спросила:

— Вы что, отравились?

Приезжие недоуменно посмотрели друг на друга, а потом Николай Васильевич переспросил:

— К-как это от-т-травились?

Тетя миролюбиво объяснила:

— Как другие травятся, так и вы. Консервами, творогом, колбасой.

— Нет, мы ничем не травились.

— А чем больны?

— Ничем. Даже вирусного гриппа нет. Так что никого в гостинице не заразим, — заверил Николай Васильевич.

— Нам на одну ночку бы, — просительно закончил Александр Петрович.

Тетя понимающе закивала головой.

— Так бы сразу и говорили. Не вы первые, не вы последние. Только это не гостиница. Была, да ее давным-давно выселили.

И занавеска закрылась.

Проходившая мимо сердобольная старушка растолковала:

— Наша больница второй этаж надстраивает, вот больных на некоторое время, вроде бы даже на год, и расквартировали в этом здании.

— А гостиница?

— Слышала я от внучонка, что ее устроили в Доме пионеров. Это во-о-он там!

Что ж, делать нечего, приезжие отправились по указанному адресу.

— Из области? — радостно спросил весьма приятного вида юноша, едва соискатели гостиничных мест переступили порог бывшего Дома пионеров.

— Из области, из области! — дружно закивали инженеры.

Более осторожный Александр Петрович спросил:

— А вы, простите, администратор?

— Точно.

— Найдется, куда нас пристроить?

Молодой человек приятной наружности явно счел эти слова шуткой.

— Ну что вы! Ждем вас.

— Ждете? — удивился Николай Васильевич. Но такова уж человеческая натура, сразу же солидно, будто он не инженер, а по меньшей мере директор треста, спросил: — Куда идти?

Администратор источал любезность:

— За мной, пожалуйста.

— Гостеприимство— ваш закон! — хохотнул Александр Петрович.

— Точно, — весело отозвался администратор и раскрыл дверь в большую комнату. — Артистическая здесь.

Сразу почуяв неладное, инженеры остановились как вкопанные, л снова осторожный Александр Петрович спросил:

— Почему артистическая?

Администратор ответил вопросом на вопрос:

— Вы фокусники?

— Какие фокусники?

— Простите, иллюзионисты?

— О боже! — простонал Николаи Васильевич уже совсем другим тоном, чем прежде, — тоном бывшего директора треста, снятого с работы, исключенного и так далее. — Нам сказали, что это гостиница.

— Была, — ответил юноша. — Целых полгода. Но сейчас здание отдали клубу, а гостиницу временно вселили в жилой дом.

— Это точно? — спросил Николай Васильевич.

— Точно.

— И этот дом не отдали в последнюю минуту под вытрезвитель или клуб молодежи «Бригантина»?

Юноша заверил:

— Гостиница там. Это железно. — Он прислушался и сразу затараторил — Вы извините: хлопнула дверь. Наверняка мои иллюзионисты. Я их так жду!

И он исчез.

Через минуту инженеры еще раз повстречались с ним. Он шел в окружении двух бледнолицых актеров госэстрады и нес два чемодана, сплошь оклеенных экзотическими ярлыками.

Прежде чем открыть дверь в жилой дом, ставший, если верить администратору клуба, отелем районного масштаба, инженеры долго искали вывеску. Отыскав, вздохнули и совсем уж было подготовились переступить порог долгожданного места отдохновения, как двери открылись, и из гостиницы вышел дядя с чемоданом. Увидев друзей, он недобро усмехнулся и ехидно заговорил:

— Рассчитывали переночевать? Битый час блуждаете по городу? И всюду вам шиш с маслом? Точь-в-точь как у меня. Не утешу я вас: здесь то же самое, хотя и гостиница, но мест нет. Я им паспорт сую, а они мне: «У нас битком набито: конференция». Я им возражаю, что, мол, голову морочите — тишина кругом такая, ни души нет. А администратор мне в ответ: «У нас конференция глухонемых». Ну, крыть и нечем.

Словоохотливый дядя помахал рукой и, прибавив, что идет искать пристанище у знакомых, исчез в темноте ночи.

А что было делать Николаю Васильевичу и Александру Петровичу? Знакомых в городе у них — ни души.

В это самое мгновение гениальная мысль мелькнула в мозгу Александра Петровича. Он кратко изложил спутнику план действий, и они дружно двинулись на штурм гостиничной твердыни.

Перед женщиной-администратором друзья предстали улыбающимися. Их не смутила давно знакомая всем приезжающим фраза:

— Мест нет.

Они продолжали улыбаться, как будто не слышали безнадежного приговора, дружно полезли в карманы, достали паспорта, молча протянули администратору и только после этого позволили издать несколько звуков, ясно доказывавших, что говорить они — увы! — не могут, так же как ничего и не слышат.

— А!.. воскликнула администратор, решив, что она особа догадливая. Затем сняла с крючка ключ, сначала показала пальцем номер, потом жестом же объяснила, что комната наверху.

Спали инженеры божественно: за долгие годы путешествий еще никогда в гостинице не царила такая полная тишина, как будто нм дали место в санатории.

Некоторые сверхпроницательные жители города С., прочитав эти строки, могут подумать: «А вдруг имеются в виду главный инженер облстройтреста и его первый заместитель? Ведь и зовут их так же: Александр Петрович и Николай Васильевич».

Разъясняю: нет, нет и нет! Руководящие товарищи из строй-треста не раз бывали в тихом городе С., отлично знают, что и где там строится. И гостиницу они поэтому искать не станут: на ночевку их сюда и калачом не заманишь. Познакомятся с безрадостным состоянием строительства, выдержат натиск жалобщиков, отдадут распоряжения, а чуть начнет смеркаться, — усаживаются в персональную машину и — фюить! — в родной областной центр. Только их здесь и видели!

Так что совпадение имен и отчеств у начальства и двух инженеров, притворявшихся глухонемыми, — это чистая случайность.

Когда товарища Бубенчикова звали еще не Сергеем Николаевичем, а просто Сережей, про него говорили:

— Посмотрите на эту рожицу: ох, должно быть, и хитрый парень!

А когда Сергей Николаевич вошел, так сказать, в полную силу, его после первой же встречи нередко характеризовали:

— Ну, этот парень себе на уме: пальца в рот не клади.

Именно выражение лица и послужило началом всей истории, которую я хочу рассказать.

Представьте себе тесную цеховую конторку металлургического завода. Три стола. За тем столом, на котором стоит телефон, развалилась конторщица Муся, довольно нахальная девица, мечтающая о чем-то таком, что не имеет никакого отношения к заводу: то ли о завтрашней прическе, то ли о вчерашней вечеринке. Возле второго стола, у большого окна, стоял и смотрел на заводской двор Иван Христофорович, человек уже немолодой, меланхолический и медлительный, по должности заместитель начальника цеха, по прозванию «Минуточка». Третий стол пустой, а когда он бывает занят, именно за ним работает тот самый, хитрый на вит Сергей Николаевич Бубенчиков, недавно поступивший на завод нормировщиком.

Излишне добавлять, что сакраментальная фраза о хитром парне, которому пальца в рот не клали, сразу же и чуть ли не хором была произнесена соседом и соседкой по комнате.

Однако на первых порах поведение Сергея Николаевича находилось для Ивана Христофоровича и особенно для Муси в непонятном противоречии с его коварной наружностью. Нормировщик сидел в своем уголке тише воды, ниже травы, ко всему присматривался и только один-единственный раз на производственном сове-танин намекнул на некоторые замеченные нм недостатки, в частности на грубое обращение Муси с рабочими.

Однако для Муси эта критика как с гуся вода.

Вот и теперь сидела девица возле надрывающегося телефона, и настойчивые звонки ее отнюдь не беспокоили.

Даже Иван Христофорович не выдержал.

— Муся, — с обычной деликатностью сказал он, — телефон.

Муся очнулась и ответила в обычном тоне:

— Слышу. Не глухая.

Она спокойно сняла трубку и положила ее на стол. В мембране что-то рокотало.

Ивану Христофоровичу пришлось напомнить:

— Ведь там человек ждет.

Муся лениво ответила:

— Ну и пусть ждет. Ничего с ним не сделается.

Она наклонила голову, прислушалась и недобро усмехнулась.

— Вот надрывается, ненормальный.

В следующее мгновение комната наполнилась криком. Это Муся начала свою обычную беседу:

— Ну что вы вопите? Что вы вопите?! Какое предложение? У нас их сотни, и все рационализаторские. Откуда я могу знать вашу фамилию?! Сидоренко? Ах, Сидоренко! Еще нет заключения.

Она с треском положила трубку на место. Но тут же снова зазвонил телефон, и все началось сначала:

— Да, да. Я уже вам сказала, Сидоренко. Вы что, глухой? А знаете пословицу, «На всякое хотенье есть терпенье»?

И, не слушая рокотания в трубке, обозначавшего, что собеседник еще продолжает что-то доказывать, Муся решительно положила трубку и вышла из конторки.

А Иван Христофорович подумал, что нехорошо Муся разговаривает по телефону, да и не только по телефону, что правильно отметил и покритиковал новый нормировщик Сергей Николаевич.

В эту минуту в контору, как вихрь, ворвалась запыхавшаяся Муся.

— Все ясно, — сказала она. — Все.

— Минуточку, — прервал ее Иван Христофорович. — Что именно?

Еще не отдышавшись, Муся трагическим жестом, подсмотренным у заводских драмкружковцев, указала на пустой стул нормировщика.

— Этот, как его, Колокольчиков или Бубенчиков, про нас написал.

— Минуточку. Ничего не понимаю. Куда написал? Что написал?

Муся презрительно поджала губы: вот, дескать, бестолковый.

— Что — это еще не выяснено. Но догадаться можно: не объяснение в любви, а совсем даже наоборот.

И горестно опустилась на стул.

— Ох, чуяло мое сердце! Как взглянешь на него, так и подумаешь: хитрит парень. Уж не то что этот растяпа Сидоренко.

И передразнила:

— «Вас беспокоит Сидоренко», «Будьте любезны…»

Обратилась тоном спокойным, даже, можно сказать, обреченным:

— Знаете, куда он пошел?

— В конструкторское?

— Знаете? С чем вас и поздравляю!

— Минуточку! Что ж тут особенного? — искренне удивился Иван Христофорович.

Муся стала растолковывать, как ребенку:

— Ой, боже ж мой! Святая простота! Ну слушайте. Вижу я: оглянулся Бубенчиков — и шасть туда. Я сделала вид, что и мне в конструкторское. Наклонился наш Бубенчиков к Ануфриеву и так горячо, так горячо ему что-то зашептал. А потом бумажку сунул. Я бочком, бочком — поближе. Вижу: Ануфриев головой закивал. Слышу: «Продвинем, — говорит, — ваше сочинение». — Муся торжественно, но с прежней обреченностью спросила: — Ясная картина?

— Ничуть не ясная. Ну, отдал Ануфриеву какое-то свое сочинение.

— Да вы что? Или забыли, кто Ануфриев?

— Инженер.

— Это неважно. А по нагрузке — редактор стенгазеты.

Иван Христофорович задумчиво почесал затылок и стал соображать:

— Погоди, погоди.

— А что мне годить? Нормировщик написал разоблачительную заметку.

— Минуточку… Знаешь, ты права. И потому плохо твое дело. Сколько раз я тебе говорил: ты обязана с людьми говорить вежливо. И бюллетени оформлять быстро. А на тебя найдет ленивая стихия, и ты кладешь бюллетени под сукно.

— Да я…

— Минуточку. Человек тебе звонит, спрашивает по-хорошему, а ты кричишь так, что родимчик может сделаться. Дела все запустила. Пользуешься моим мягким характером.

— Это я-то?..

— Ты-то. Недаром Бубенчиков, уходя сегодня, сказал: «Учить ее надо». И сразу после этого к Ануфриеву.

Муся поникла буйной головой, но только на секунду. Она тут же воспрянула духом и накинулась на Ивана Христофоровича:

— Вы в чужом глазу соринку видите, а в своем и бревна не замечаете! Бубенчиков и вас не обошел, будьте уверены!

Выражаясь образно, она принялась сыпать соль на раны Ивана Христофоровича: ведь на собрании еще две недели назад он обещал оформить всем лицевые счета экономии и не сделал этого.

— Минуточку! — опомнился Иван Христофорович. — Так ведь счета-то у тебя.

— У меня? Вот новости!

— Ты переписать их должна.

— Ну ладно, пусть так, — согласилась Муся. — А вы почему мне не напомнили? А с инструментом плохо в цехе тоже по моей вине? Пустяк, а по три дня не могут выписать даже кровельные ножницы.

И нашла эта зловредная девка немало грешков у Ивана Христофоровича, так что начальник тут же схватил требования и пулей помчался из конторки. А Муся осталась у телефона одна. И именно в это время раздался звонок.

Муся осторожно подняла трубку и заговорила медоточивым голосом:

— Я слушаю. Совершенно верно, товарищ Кубикова. Очень рада, дорогая. Можете, товарищ Кубикова, прийти за бюллетенем в любое удобное для вас время. Ну что вы, что вы, это товарищу Сидоренко, наверное, показалось, что я сердита. Просто я в перерыв мороженое ела, и голос у меня стал такой… холодный. Да, если хотите, я по пути с завода занесу вам. Что вы! Что вы! Не стоит благодарности за такие малости.

Она положила трубку и сказала зло:

— Ох, кляузник проклятый! А ты, Матреха, держи карман шире, так я и принесу тебе бюллетень. Скажу, что заболела. А что, факт! Человек я или не человек?

Но, видимо, эти самоуспокоительные слова на нее не очень подействовали, потому что она продолжала сидеть грустная-пре-грустная. Возвратившийся Иван Христофорович сел рядом, посмотрел на нее сочувственно, улыбнулся и сказал:

— Встретил я Бубенчикова.

— Ну и что?

— Дал ему требование на инструмент и послал в отдел снабжения.

Муся безнадежно отозвалась:

— Я думала, вы узнали, что…

— Узнал.

— Ну, не томите.

— Минуточку. Завел с ним осторожный разговор. Спросил: «Отдали, мол, свое сочинение?» Он говорит: «Отдал».

— В открытую, значит, действует. Худо.

— Минуточку. Я его спрашиваю: «А что, мол, вам конкретно не нравится?» А он: «Деталь одна».

— Это я-то деталь? — взорвалась Муся. — Вот нахал!

— Минуточку. Ты слушан. Я говорю: «Какая?» И, представляешь, что он мне сказал?

— Пакость какую-нибудь про меня.

— Он мне напомнил про пневматические устройства к станкам. Помнишь, был такой заказ?

— Ну что вы мне в такой серьезный момент про какие-то станки болтаете? Вы про заметку скажите.

— Минуточку. Бубенчиков предложил изменить последовательность операции. Третью деталь брать раньше второй. Сборка упрощается. Заводу выгода.

— Нет, вы нарочно меня травите. Вы о деле, о деле! — плачущим голосом закричала Муся.

Иван Христофорович разъяснил:

— А дела никакого нет. И заметки нет. Бубенчиков ходил к Ануфриеву не как к редактору, а именно как к конструктору. За техническим советом. И Ануфриев одобрил его задумку. Ясно?

Муся едва не кинулась Ивану Христофоровичу на шею.

— Милая вы моя Минуточка, это верно?

— Вернее быть не может.

— Значит, ложная тревога? И никаких жалоб? Красота!

Не думайте, что судьба бездействовала. Судьба была на страже. Именно в эту секунду зазвонил телефон.

Муся торопливо схватила трубку, по тут же, вспомнив, что никакие опасности ей не грозят, с явным пренебрежением поднесла ее к уху и заговорила так, как — увы — привыкла:

— Ну чего еще? Я! Вы что, русского языка не понимаете, что ли? Я, я, я! Теперь поняли? Ну вот, слава богу, и то хорошо. Сидоренко? Опять?! Это черт знает что. Вам давно сказано… Что? Дела на пять минут? А вы мне не указывайте. А? Вы не Сидоренко? Чего же вы про Сидоренко спрашиваете? Интересуетесь его предложением? Расследуете жалобу? Товарищ, бросьте мне морочить голову. Это ты, Петька, меня разыгрываешь? Не Петька? А кто это? Кто?

Муся судорожно сжала трубку обеими руками, попробовала что-то еще сказать, но смогла только беззвучно пошевелить губами. Трубка выпала у псе из рук. Иван Христофорович даже испугался.

— Что такое?

В полной растерянности, еще не совсем придя в себя, Муся прошептала:

— Сидоренко… ему… пожаловался.

— Минуточку… Кому?

Муся только молча показала на висевшую возле самого пола и что-то рокотавшую телефонную трубку.

— Да скажи ты толком, кто с тобой говорил?

Иван Христофорович передразнил:

— «А… а… а…» Ну, дальше. Ну?

— А… ну… фриев.

— Ануфриев? Из стенгазеты?

Муся кивнула головой.

Трубка продолжала рокотать. Наверное, добросовестный инженер из конструкторского, он же редактор, продолжал для очистки совести расследование дела, которое в общем-то ему было уже ясно.

Удар был нанесен в самое сердце.

Под сердцем редактор стенгазеты Лиля Кучерявенко образно понимала определенную личность. Девица столь же решительная, сколь и чувствительная к поэзии, она считала, что корень бюрократизма — это персонально начальник планового отдела Пушистов. Последняя его инструкция — о том, что считать дыркой на мешке, — содержала 39 страниц. Лиля поместила в степной газете шарж на Пушистова.

Чтобы было посмешнее, Лиля вырезала из отслужившего свой век учебника изображение летописца Пимена, очень ловко подклеила взятую в отделе кадров фотографию Пушистова, подрисовала длиннейший бумажный свиток, а внизу под эпиграфом приписала пушкинские стихи:

Пушистое перед уходом с работы взглянул на свежую стенгазету, обнаружил шарж, услышал смех сотрудников и обиделся. И не то чтобы его взволновало существо вопроса, уязвила Пушистова форма.

Придя домой, он написал протестующее заявление в местком.

Председатель месткома был в командировке, и его заменял экспедитор Замухрыгин, зять Пушистова. Хитро подмигнув своему тестю, он пообещал «как следует провести обсужденьице» и за четверть часа до конца рабочего дня предупредил о заседании редактора стенгазеты и трех членов месткома. Четвертому профсоюзному деятелю — ревизору Вершкову — он ничего не сказал.

— Ну его: опять начнет долбить: «Я за правду!» Как будто мы не за нее же!

Он доверительно сообщил об этом Пушистову, чем вызвал благодарственное пожатие родственной руки.

На заседании Замухрыгин без долгих слов зачитал заявление Пушистова:

«В № 2 (216) стенгазеты «Шило в мешке» помещена злопыхательски-клеветническая шарж-карикатура, порочащая меня как гражданина и общественника, три года являющегося членом рев-комиссии месткома. Не касаясь существа эпиграфа, где указан объем инструкции о задырявленностп мешкотары, я категорически протестую против того, чтобы меня уподобляли религиозному фанатику Пимену, который был монахом, чего не скрывал и наш великий классик А. С. Пушкин. Я требую опубликования опровержения в смысле упомянутого монаха Пимена».

Затем Замухрыгин спросил:

— Какие будут суждения, товарищи?

— Я считаю… — начала было Лиля, редактор «Шила в мешке», но Замухрыгин сразу же ее остановил:

— Ты, Кучерявенко, наш орган. И заявление подано на тебя. Так что пока, так сказать, ты помолчи. Тем более дело ясное: мы не можем порочить наших боевых товарищей.

Он обернулся к уборщице Улыбышевой.

— Может быть, начнем с тебя, Федоровна?

Он знал покладистый нрав старушки.

Анна Федоровна развела маленькими жилистыми ручками и сказала:

— Не из тучи гром. Почему товарищ Пушистое волнуется? По-моему, Пимен — приятный старичок. Рассудительный и все такое. Внучка при мне о нем читала. Понравилось.

— Позвольте! — вскочил Пушистое, на что экспедитор, то есть председатель, с готовностью ответил:

— Слово имеет Никодим Иванович.

— Я вынужден дать разъяснение! — с энергией начал Пушистое. — Вот выписка…

Он распахнул портфель и вынул школьную тетрадь, в которой круглым и ровным детским почерком было что-то написано. Это должно было внести исчерпывающую ясность в спор.

— Пожалуйста. Мало того, что сам монах, он и других монахов называет трудолюбивыми, а царей именует великими, агитирует, что они и славны и добры, предлагает их поминать. Кроме того, Пимен тесно связан с известным авантюристом Лжедмитрием, а этому типу во всех советских учебниках истории дана резко отрицательная характеристика. Разве можно что-нибудь подобное сказать обо мне?

Замухрыгии с подобающей председателю серьезностью сделал заключение:

— Да, безусловно, сравнение с Пименом корявое.

И тут же строго обратился к Анне Федоровне Улыбышевой:

— А ты, Федоровна, еще находишься в плену религиозных предрассудков. Это нам известно. Отсюда и твоя защита монаха Пимена.

Анна Федоровна смущенно прикрыла рот концом темного старушечьего платка и промолчала. А Замухрыгии опять обратился к собравшимся:

— Какие будут еще мнения, товарищи, в части ограждения ответственных сотрудников от клеветы и шельмования?

Заместитель начальника административно-хозяйственного отдела Бугаев хрипловато пробасил:

— Действительно, этот служитель культа ни к чему пристегнут. Допустим, захотела ты, Лиля, критикнуть, — подбери подходящую кандидатуру для сравнения. Мало, что ли, у нас классиков? Я, товарищи, предлагаю заменить этого монаха более современным типом, ну, что ли, Демоном.

Лиля прыснула, но председатель строго постучал карандашом по графину и обернулся персонально к ней:

— Если у тебя, Кучерявенко, есть отвод против Демона, ты выступи организованно, а не нарушай порядок ведения собрания. Что же касается этой кандидатуры, то Демона я и сам бы не пропустил. Во-первых, обидно. А во-вторых, кто он такой? Мифическая личность. Фантазия поэта. И как тебе взбрело в голову, товарищ Бугаев!

Бугаев пробормотал;

— Жена меня часто Демоном обзывает, вот я и решил, что для критики это в самый раз.

Несколько минут длилось молчание. Потом заговорил Пушистое:

— Мне, конечно, самому неудобно. По вот личность, часто упоминаемая в сравнениях у различных ораторов: Юлий Цезарь.

— Э-э, хитер, Никодим Иванович! — засмеялся Бугаев и погрозил Пушистову пальнем. — Популярную фигуру подсовываешь. Только ведь это тоже чуждый элемент: император.

Лиля Кучерявенко не выдержала и ворвалась в «порядок ведения собрания»:

— Хоть и император, а не бюрократ. Сделает много, а, сообщая об этом, уложится в три слова: «Пришел, увидел, победил». Вам бы так писать!

Замухрыгии дробно застучал карандашом о графин. Потом, вздохнув, сказал:

— К глубокому сожалению, предложение Никодима Ивановича отпадает. Есть еще кандидатуры?

Член месткома счетовод Свистунов, любивший выступать по любому поводу, поднял палец, свидетельствуя этим о своем желании высказаться.

— Ну! — с надеждой обратился к нему Замухрыгин. Он уже тяготился этим сложным заседанием. Отсутствие правдолюбивого Вершкова явно не спасало положения.

— Дон Померанце! — торжественно произнес Свистунов.

— Кто? Кто? Кто? — в один голос воскликнули Пушистов, Замухрыгин и Бугаев.

Свистунов вышел из-за стола, правую ногу выставил вперед, а правую руку возложил на боковой карман пиджака, слегка касаясь высовывающейся оттуда расчески. Затем он с чувством продекламировал:

А дон Померанцо все пишет и пишет, И черт его знает, когда он напишет…

Председатель скосил глаза на Пушистова и, увидев, что тот не выражает недовольства, кивнул головой.

— Годится! Ай да Свистунов! Недаром, видно, ты в пьесе «Бедность не порок» козла играл! Артист! Приношу благодарность от лица месткома.

Но тут же тучка набежала на его председательское чело, и он осведомился:

— Подожди, а кто автор?

Свистунов замялся:

— Автор? По-моему, Пушкин. Впрочем…

— «По-моему», «впрочем», — передразнил председатель. — Ты должен точно знать: автор, фамилия, имя, отчество, собрание сочинений, том такой-то, страница такая-то. Чтобы комар носа не подточил. Может, вспомнишь? Или кто из товарищей подскажет?

Но все молчали, и только Лиля улыбалась.

Тогда Замухрыгин сокрушенно покачал головой.

— Ничего не выйдет. А вдруг автор не тово… Или как раз именно тово. Что же, мы будем протаскивать в стопную печать чуждую или разложенческую литературу? Эх, Свистунов, Свистунов, сколько мы тебя учили бдительности!

— Память подвела! — весь багровый от стыда, бормотал Свистунов.

Тут вновь взяла слово уборщица Анна Федоровна Улыбышева:

— Вы, товарищи, все о том, кого бы зачислить вместо этого монаха, а о деле-то и забыли. В картинке критикуют Никодима Ивановича за бюрократизм. Как же с этим-то быть? Ведь здесь зло.

У Замухрыгина от такой смелости рядового члена месткома глаза полезли на лоб:

— Ты что, Федоровна, решила пас, глупых, учить уму-разуму? А пе лучше ли тебе подумать об искоренении пережитков капитализма в собственном сознании?

Но тут возмутилась Улыбышева. Она вскочила и закричала:

— Нечего меня каждый раз этими пережитками корить! Не ко двору я тут пришлась, так и скажите! — Я и уйти могу!

Вместе с ней встала Лиля.

— Я вам, тетя Аня, компанию составлю. А вас, — она обернулась к сидящим за столом, — предупреждаю: нам на роток пе накинешь платок. Вот!

Решительно завязав платок, Лиля Кучерявенко направилась к выходу. Улыбышева шла за ней. Их пе удерживали.

Секретарь парткома, толстый и добродушный Павел Павлович, смеялся до слез, когда Лиля и Анна Федоровна, перебивая друг друга, рассказывали ему о заседании месткома.

— Так вы считаете, что Замухрыгин нарочно не позвал Вершкова?

— Нарочно. Тот бы им и без председателя прописал, что надо.

— Ну, а про Демона ты все-таки присочинила?

— Честное комсомольское! Спросите хоть тетю Аню. Или вот что…

Лиля схватила Павла Павловича за руку и вывела в коридор. Учреждение уже опустело, и двери комнаты, где заседал местком, были открыты настежь. Не пришлось даже близко подходить к ним: так отчетливо доносилось каждое слово.

Ораторствовал счетовод Свистунов:

— Предлагается кандидатура Александра Дюма. Писал много и в смысле сатиры на одних правах с забаллотированным Пименом. В то же время в библиотеках на отличном счету, зачитываются им, можно сказать, до дыр, так что для Никодима Ивановича личность необидная. Я полагаю, принципиальных возражений не будет?

Павел Павлович замахал руками, а у себя в комнате решительно сказал Лиле:

— Права ты, редактор, на все сто. Полезно пропесочить их еще раз. Да посмешнее! Поядовитей! Пусть узнают, чем крапива пахнет.

Этому правдивому рассказу можно предпослать одну hi народных пословиц, вроде «Крайности сходятся», «Привычка — вторая натура» или даже что-нибудь более ядовитое.

Алексей Иванович Пузырьков отличался робостью, а Михаил Михайлович Дубов — напористостью. Первый был рядовым библиотекарем, а второй — личностью номенклатурной на уровне начальника отдела; первый всю жизнь сеял разумное, доброе, вечное в одной и той же библиотеке и не льстился ни на какие заманчивые предложения «развернуться в аппарате»; второй слыл могучей организационной силой, ибо вечно проводил всякие перестройки, и маленькая Надя Пузырькова часто его спрашивала; «А ты теперь уже не на макаронах, дядя Миша?» И дядя Миша отвечал: «Нет, несмышленыш, я теперь не на макаронах». Первый мог увлеченно трудиться ночами и читать запоем, даже опаздывал на работу, а второй, беря книгу вечером, быстро засыпал, но зато любил и грядок и систему; к примеру, звоня в квартиру, нажимал кнопку обязательно три раза, объясняя это тем, что первый звонок могут не услышать, второй заставит насторожиться, а третий «сыграет свою информационную роль».

Однако оба они охотно обсуждали варианты дебютов и гамбитов, могли подолгу сидеть за шахматной доской, и это их сближало.

Когда Алексей Иванович Пузырьков, честнейший работяга, получил на всю свою немалую семью роскошную квартиру, Михаил Михайлович Дубов появился на новоселье одним из первых. Как обычно, он позвонил трижды, вошел, привычно поздоровался: «Как ваше ничего себе?» — и обстоятельно стал осматривать комнату за комнатой, потрогал пружину дивана-кровати, заглянул за трюмо и загадочно изрек:

— Стандарт.

— Что стандарт? — удивился хозяин.

— Квартира.

Пузырьков растерянно пожал плечами, не понимая, хорошо это или плохо.

Михаил Михайлович продолжал:

— Ты знаешь, у меня есть реорганизационный опыт. Применить его в условиях квартиры — дело несложное. Где стоит у тебя диван? Чудак: чуть ли не посередине комнаты. Он съедает площадь. Дра-а-а-гоценную площадь. Его надо сдвинуть в угол. А шифоньер сюда вот. Полезной площади будет больше. В комнате просторней. Согласен?

— Пожалуй! — ошеломленный напором, подтвердил хозяин.

— Тогда за дело! — провозгласил Михаил Михайлович, снял пиджак и повесил ею на спинку стула. В общем-то он был рубаха-парень. — А ну, друзья, взяли! Еще раз — взяли! К стенке, к стенке поближе. Ты, друг, заходи с той стороны. Ну!

Диван и шифоньер поменялись местами.

Михаил Михайлович вытер пот с лица и уселся за шахматный столик с видом человека, который шел мимо пруда или речки и, увидев тонущих неразумных детей, спас их.

На следующий вечер в квартире Пузырьковых снова прозвучали три звонка. Заложив руки за спину, Михаил Михайлович постоял на пороге каждой комнаты, потом так же загадочно, как и накануне, изрек:

— Дурак!

— Это ты про кого? — несмело поинтересовался папа Пузырьков.

— Про себя! — добродушно отозвался Михаил Михайлович. — Диван мы передвинули, это правильно. И шифоньер тоже. А книжный шкаф так и будет стоять на пути?

— Почему на пути? Он в стороне.

— В стороне! — саркастически повторил Михаил Михайлович. — Ничего себе в стороне! Весь вопрос, в какой стороне. Вернее, спросим, на какой стороне? Ответим: на южной.

Книги вытаскивали всей семьей и потому справились с этой работой еще засветло. Книжные шкафы оказались нетяжелыми. Но попутно выяснилось, что ковер повесили явно не на месте, с чем согласилась даже бабушка, а ведь о ее упрямстве передавались в семье легенды. И торшер приткнулся в угол «как неприкаянный». Следовало внести коррективы. К полуночи перестановку закончили, и Михаил Михайлович, так и не дав мата Алексею Ивановичу, ушел домой, сопровождаемый несколько даже чрезмерными благодарностями Пузырьковых. (Не спала даже Надя, за что и была на следующий день наказана двойкой по арифметике.)

До субботы Дубов приходил ежедневно. Он принес вычерченную дома «схему реорганизации». Дедушка стал звать его Мишей и помогал снимать и разбирать люстру. Под руководством его и бабушки женское население квартиры определяло, как лучше передвинуть газовую плиту на кухне. («Для двух газовщиков работы на полвоскресенья».)

— В воскресенье же мы собрались пойти в цирк… — захныкала Надя.

— Отложим, невелико дело, — неуверенно сказал папа Пузырьков.

В выходной утром раздались три звонка.

Дедушка, не спавший по стариковской привычке с пяти утра, как-то судорожно дернулся, одетый снова лег в постель, натянул на себя одеяло и сделал вид, что задремал.

Бабушка побледнела и тихонько прокралась в комнатку рядом с ванной.

Мама, накрывавшая на стол к завтраку, встала у косяка и безнадежно закрыла лицо руками.

Сам папа Пузырьков замер, держа зубную щетку на полпути ко рту, как будто беднягу поразил паралич.

Несмышленыш Надя проговорила, тараща глаза.

— Ничего себе, это он!

— Т-с-с! — легчайшим шепотом остановила ее мама.

Раздалась вторая серия из трех звонков. Потом третья.

Никто не шевелился, точно вся семья играла в живые картины.

На лице папы Пузырькова, отделенного от гостя непроницаемой дверью, блуждала блаженная улыбка.

Мама заулыбалась тоже и нежно посмотрела на папу.

Из дальней комнаты в столовую, одетый, но скинув туфли, в одних носках прокрадывался дедушка Пузырьков. Его душил смех, но старик крепился изо всех сил.

А звонок надрывался. И все сериями: три звонка, три звонка, три звонка…

С тех пор Дубов обиделся и больше не приходил. Папе Пузырькову пришлось подыскать себе нового партнера для шахматных баталий.

Бастион Пузырьковых отстоял свою независимость. Очередной реорганизации не произошло.

В субботу, когда Сережа совсем уже собирался домой, редактор вызвал его и строго сказал:

— Вот что, юноша, вы теперь репортер со стажем: месяц проработали. Есть серьезное задание: районный прокурор прислал статью. Тема важная: борьба с нарушением трудового законодательства. Но слог, признаться, корявый. Выправьте деликатно, а в понедельник забегите к прокурору и согласуйте.

И прибавил поощрительно:

— Не все вам сидеть на мелкой хронике.

Сережа испытал горделивое чувство — доверяют! — и в то же время расстроился: только что он спускался в типографию, заглянул к корректорше Зое и условился в воскресенье с утра отправиться на речку. А когда же править?

«Ничего! — подумал Сережа. — Возьму статью с собой и после прогулки, не заходя домой, — прямо в редакцию. Часа за два сделаю».

Утром он с Зоей плавал, калился на пляже, бродил по лесу. Завтрак в соответствии с заранее составленным планом организовали на берегу реки в уютном местечке. Зоя стала вынимать из сумки разную снедь.

— Эх, память девичья, — самокритически заметила она, — салфетку, конечно, забыла.

В карманах Сережи тоже не оказалось ни салфетки, ни скатерти. Но он с деланной небрежностью вытащил статью районного прокурора и положил на траву:

— Используем этот научный труд. От этого он ничуть не потеряет своей актуальности.

Уже по одной такой фразе можно было предположить, что и лице Сережи растет фельетонист — будущий сатирический гений районного масштаба.

На листки, усеянные мелкими машинописными буковками, были положены пирожки с жареными солеными огурцами — коронный номер кулинарного искусства Зоиной мамы, — а кроме того, колбаса, сыр и поставлены бутылки клубничной фруктовой воды. Сережа налил в бумажные стаканчики шипучку и провозгласил тост:

— Как друг, ты, Зоенька, должна чокнуться и выпить за поворот в моей журналистской карьере.

Чокнулись.

— Пью! — торжественно ответила Зоя и осушила стаканчик.

Так как в сумке была припрятана еще одна бутылка воды, тосты следовали один за другим: за будущее, за полет космонавтов на Марс, за благополучную сдачу Зоей экзаменов в пединституте.

Завтрак прервали для внеочередного купания. Потом Зое взбрело в голову плести венки, и она кидала их, поддразнивая Сережу и загадывая, скоро ли пристанет венок к берегу и выйдет ли опа замуж в этом году.

Потом, все так же дурачась, Зоя сложила из бумаги кораблик и пустила по реке. Но кораблик почему-то быстро пошел ко дну. Пришлось вслед ему пустить второй, и тут девушка загадала на Сережу: если кораблик пристанет к берегу, значит, Сережа в этом году женится, а если потонет, подобно первому, следовательно, газетная карьера его лопнет.

Второй бумажный крейсер — увы! — пошел ко дну. Зоя вскрикнула.

— Ты что? — снисходительно улыбнулся Сережа. — Веришь в приметы?

— Кораблики-то были из твоей статьи… — прошептала девушка и испуганно поглядела на Сережу.

— Прокурорской? — трагическим шепотом спросил Сергей. — Ой, что ты наделала!

Кинулись искать кораблики. Сергей даже нырял, пытаясь в зеленой глубине разглядеть белые листки, но все напрасно.

Конец прогулки был испорчен.

Когда шли домой — конечно, гораздо раньше, чем предполагали, — Зоя сама взяла Сережу под руку. Ей хотелось загладить свою вину, что-то придумать. Но сколько она ни соображала, никакого выхода из создавшегося положения не находилось.

«А ведь за такие штуки могут и уволить», — вдруг пришла ей в голову противная мысль.

Как нарочно, то же самое подумал и Сергей.

В понедельник он пришел в редакцию первым и стал ждать появления Бухалова, старого репортера, прошедшего, как говорится, огонь, воду и медные трубы. В память Сереже врезалась фраза, сказанная когда-то Бухаловым:

— Для настоящего журналиста нет безвыходных положений.

Бухалов, выслушав сбивчивый и торопливый Сережин рассказ о безвременной гибели произведения прокурорского публицистического таланта, задал вопрос:

— Статья-то хоть дельная?

— К сожалению, да. Иначе редактор не дал бы мне править.

— А не знаешь, с прокурором он не говорил?

— Мне поручил согласовать после правки.

— Так! — глубокомысленно произнес Бухалов, соображая, как бы выручить своего молодого друга. Вдруг он нежно щелкнул себя по лбу и произнес сладчайшим голосом: — Варит котелок у старика, варит!

Пальцем поманил Сережу и, когда тот подошел, спросил:

— Вы часто ходите вниз, в типографию и, вероятно, наборную технику знаете назубок?

Сережа вспыхнул:

— Я знаю корректорскую, а наборную — слабее.

— Проверим! — отозвался Бухалов. — Что такое курсив?

— Наклонный шрифт, вроде рукописного.

— Отлично. А шпоны?

— Это такие металлические линеечки. Их прокладывают между строк, когда надо заполнить место.

— Соображаете. А бабашки?

— Такие большие металлические квадраты или прямоугольники, ими забивают пустоты в наборе.

— Академик полиграфии! — с преувеличенным восхищением воскликнул Бухалов. — Последний вопрос: что за штука гробе-цицеро?

Сережа замялся. Про цицеро он слыхал — это крупный шрифт размером в двенадцать пунктов, а вот гробе…

— Не знаете? Неважно! — смилостивился Бухалов, написал несколько слов на бумаге и протянул Сергею. — Вот вам текст. Выучите так. что, если ночью вас разбудят, вы без запинки произнесете. А когда выучите, — звоните своему прокурору и произносите. И посамоуверенней, понапористей…

В это время в комнату заглянул секретарь редакции, и конец фразы Бухалов сказал Сергею вполголоса.

Тот радостно заулыбался и сел в уголок, бубня текст себе под нос.

Секретарь, дав Бухалову срочное задание, исчез, и Сергей снял трубку телефона. Он с надеждой глядел на стреляного газетного волка, но тот помахал рукой и сказал на ходу:

— Сам, дружок, сам. Я бы это запросто провернул.

И ушел.

Тогда Сергеи решительно поднял телефонную трубку и попросил телефонистку соединить с районным прокурором.

— Здравствуйте, — непринужденным тоном, как учил его Бухалов, сказал Сергей. — С вами говорят из редакции. Вы прислали нам статью. Да, да, очень хорошая статья, мы ее обязательно поместим и даже не просто поместим, а напечатаем курсивом гробе-цицеро на шпонах и бабашках. Повторить? Пожалуйста. Мы ее напечатаем курсивом гробе-цицеро на шпонах и бабашках. Но для этого нам срочно нужен второй экземпляр статьи. Есть он у вас? Можете вы его прислать?

Конец фразы Сергей выпалил одним духом, стараясь поскорей закончить этот трудный разговор.

После паузы прокурор сказал, что немедленно пришлет копию статьи, и спросил Сережину фамилию.

Сережа положил трубку телефона, вытер пот со лба и вздохнул с облегчением, будто сбросил вязанку дров, которую он нес на пятый этаж.

Статья появилась в редакции через десять минут. Принес ее сам прокурор. Он был уже не молод: седые виски, глаза глядели устало. Левый рукав пиджака болтался: одна рука потеряна, наверное, на войне.

— Вот… — сказал прокурор, положив статью перед Сергеем. Он пристально и долго всматривался в Сережино лицо, потом положил руку ему на плечо и заговорил как-то по-другому — сердечнее и мягче: — А теперь давай начистоту? Потерял статью?

Сережа покраснел, кивнул головой и покорно рассказал, как шли ко дну кораблики, пушенные рукой Зои.

— Всю эту петрушку с гробе-цицеро ты придумал, конечно, не сам, — уверенно заявил прокурор. — Но вот тебе мой совет: если хочешь по-настоящему работать в советской газете, — не ври, не ловчи, не дурачь людей.

— Честное слово, больше никогда… — начал было Сережа, но прокурор перебил его, протянул руку:

— Понятно. Себе дай слово и держи его.

Он повернулся, чтобы идти.

Сергей остановил его вопросом:

— А как вы все-таки догадались? Следственный опыт?

Прокурор усмехнулся.

— До войны я наборщиком работал. Не один год, братец мой. А когда на Курской дуге потерял руку, пошел учиться. Был следователем, стал прокурором. Больше вопросов нет?

Уже стоя в дверях, сказал:

— Заходи ко мне. Интересный материал дам. Будет что напечатать курсивом гробе-цицеро на шпонах и бабашках.

И они оба засмеялись…

Призвание найти не так-то легко. Жора Кусачкин убедился в этом на собственном опыте.

Он долго был фотографом. Но после того как фотоателье «Рембрандт-1», «Красная светопись» и другие, носящие не менее звучные и эффектные наименования, стали вытеснять «пушкарей»-фотографов, Жора задумал сменить профессию. «Это не мое призвание!»— сказал он. Ему надоело ожидать клиентов, сидя со своим фотоящиком и треногой на бойком месте возле общественной уборной и с тоской смотреть на декорацию с серой, в яблоках лошади. Окончательно продралась и обмахрилась прорезь на полотне, предназначенная для тех, кто вздумал бы увековечить себя в этой романтически-кавалерийской обстановке. Жора мог бы, конечно, заказать новую декорацию, где лошадь заменена вертолетом, но в тот критический момент денег не оказалось, и, повторяем, он разочаровался в фотографии.

Куда идти?

Люди нужны всюду, но всюду спрашивают об умении что-нибудь делать или в крайнем случае о желании учиться. А у Жоры не наблюдалось ни того, ни другого.

Еще на заре туманной юности, не поладив с синтаксисом и десятичными дробями, он решил, что всякое учение ему противопоказано, как некоторым противопоказана езда в автобусах. Его укачивало от разговоров о науке.

Дольше всего Жора был маляром, помогал писать вывески старику мастеру с прокуренными усами и подвязанными ниткой очками. Но он понимал, что и это не его призвание. Жора ненавидел буквы: они напоминали школу, учительницу русского языка, терпеливо, но безуспешно учившую Кусачкина писать слово «итти». Жора считал, что в данном случае достаточно одного «т», а седая учительница упорно держалась иного мнения.

На вывесках попадались и цифры, например: «Гастроном № 13» или «6-я ремстройжилконтора». Подобно буквам, они воскрешали в памяти школу и учителя, стремившегося воздействовать на учеников личным примером и изысканно-вежливым обращением.

— Кусачкин, — говорил он, — передайте вашей уважаемой матушке выражение моего глубочайшего соболезнования по поводу вашего возмутительного поведения на уроках, а также фиглярства, неуважения к товарищам и феноменальной лени.

Маляра из Жоры не получилось. К такому выводу пришел старичок мастер с прокуренными усами. Он уволил Кусачкина.

Пожалел Жору только один человек — агент по приему заказов… Сеня Козырь, предприимчивый юноша, любивший говорить:

— Заработать можно где угодно и на чем угодно. Надо только знать, что больше всего любит начальство.

Жоре он помочь оказался не в силах. Ему самому грозил «вылет»: старик мастер оказался неподкупным.

Довольно долго Жора перебивался случайными заработками: преподавал бальные танцы и торговал в пригородных поездах открытками целующейся пары с надписью: «Верность до гроба».

Однажды на шумной московской улице, усаженной липами, Жору остановил дружок Сеня Козырь.

— Приветствую категорически! — раздался его бодрый голос.

Они разговорились. Сеня вспомнил, как Жора смешил всех в малярной мастерской, и предложил участие в «дикой бригаде», уезжающей на «культурное» обслуживание лесорубов Севера. В этой бригаде Сеня был главным администратором.

Так началась артистическая карьера Георгия Кусачкина — конферансье и «единственного в СССР исполнителя головокружительного полета вниз головой под куполом цирка на 5 метров 20 сантиметров».

В поселке, где выпускалась районная газета, Кусачкин распил с метранпажем типографии бутылку перцовки и ухитрился тиснуть анонс о чуде циркового искусства. Первыми зрителями первого номера были наборщик и метранпаж. Они же дали и первую, правда, устную рецензию:

— Ловкач!

Очевидно, это относилось к спортивным достижениям Жоры. Выполняя свой номер, Кусачкин долго крутился и раскачивался на трапеции и, наконец, уцепившись ногами в спальных тапочках за палку, повисал вниз головой. Его друг Сеня выбивал в это время тревожную дробь на барабане, взятом под честное слово в пионерском отряде.

Но как-то раз, выпив лишнее, Кусачкин свалился с трапеции. Образно это можно было бы назвать падением с Олимпа на грешную землю. Жора не ушибся, но со сцены ушел пошатываясь. За кулисы его провожал оглушительный свист зрителей.

Так оказалась запретной артистическая карьера. Опять встал роковой вопрос: что делать?

Недавно я встретил Кусачкина в доме отдыха «Голубой курган».

Утром после появления новой смены отдыхающих (это называется почему-то не приезд, а как на ипподроме — заезд) Жора появился в большом и светлом помещении столовой и сиплым голосом провозгласил:

— Доброго утра, товарищи! Меня зовут Георгий Петрович. Фамилия — Кусачкин. Тем, кто любит цирковое искусство, ока должна быть знакома.

Жора источал улыбки и обращался ко всем двумстам отдыхающих:

— Ну вот, я назвал себя. А вас как зовут?

Это надо было принимать за остроумную шутку. Чтобы отдыхающие по неопытности не пропустили остроты, Жора театрально засмеялся. Официантка Машенька, слышавшая это уже десятки раз, морщила безбровое, розовое, будто сделанное из целлулоида лицо, прыскала и прикрывала рот ослепительно белым передником.

С того времени, как Жора обосновался в доме отдыха, вся природа стала его данницей.

На второй день после «заезда» Кусачкин оглушил еще не опомнившихся горожан плакатом, написанным в гамме яичницы с луком (вот где пригодилась малярная выучка):

«ВНИМАНИЕ!!! ВНИМАНИЕ!!!

ПО УТВЕРЖДЕННОМУ ДИРЕКТОРОМ ПЛАНУ КУЛЬТМЕРОПРИЯТИЙ СЕГОДНЯ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА МАССОВАЯ ПРОГУЛКА ПО ИСТОРИЧЕСКИМ МЕСТАМ: «ПОЛЯНА РАССТАВАНИЯ», «ОБРЫВ ЛЮБВИ».

НАС СОПРОВОЖДАЮТ БАЯНИСТ И ФОТОГРАФ.

ОБЩЕЕ РАССТОЯНИЕ ПРОГУЛКИ — 3 КИЛОМЕТРА.

!!!ПРЕДУПРЕЖДАЕМ!!! ВСЕ, КТО НЕ ПОЙДУТ, — МНОГО ПОТЕРЯЮТ!!!»

Ставка была беспроигрышной. После завтрака у входа собралась молодежь — рабочие, студенты, — счастливые оттого, что отдыхают и окружены такими же веселыми и жизнерадостными парнями и девчатами. Потянулись толстяки с апоплексической шеей, рассчитывающие сбросить хотя бы пять кило, и увядшие девы, четырежды за день меняющие свои экстравагантные наряды в тщетной надежде заполучить жениха.

Пока шли, огибая столовую и кухню, на соседнюю поляну, Жора-баянист, фальшивя, наигрывал на аккордеоне «Ой, рябина, рябина». Добравшись до «Обрыва любви», Жора-экскурсовод рассказывал трогательную историю о том, как «в далекие времена крепостной помещик зверски задушил здесь крепостника-парня, жениха загубленной девушки из соседней деревни». Затем Жора-фотограф выстраивал группу возле сломленной бурей березы, брал у своего «ассистента» Васи, шестнадцатилетнего сына уборщицы, аппарат «Фотокор» и запечатлевал отдыхающих.

Утром, сидя на плюшевой тумбочке в вестибюле, Жора бойко, как бывало в пригородных поездах, торговал карточками.

Едва доход от снимков иссякал, Жора устраивал «музыкальную» или «литературную» викторину на приз, спрашивал, «какая картина Тургенева изображает событие, происходившее 300 лет назад, во времена Наполеона», вручал призы: толстому дяде — надувную резиновую рыбку, а меланхолической деве — розовую распашонку.

С особым подъемом он объявлял о «вечере художественной самодеятельное! и силами сотрудников дома отдыха» и вывешивал уцелевшую с былых времен афишу о полете. «Зарядившись» для храбрости двойной дозой, он показывал немудрящие номера на трапеции и лихо отбивал чечетку, предупреждая:

— Танец загнивающего капитализма, так называемая чечетка. Я именую этот номер «Акула».

Происходили с Жорой и казусы. На очередном «вечере отдыха» он покачивался и едва не падал. Прикладывая руку к красному (возможно, от солнца) лицу и икая, он скорбно произносил:

— Переутомился… Один… Но меня всему учили, и я все делаю. Простите….

И ему прощали: и добродушные отдыхающие, которым во время отпуска Нравится все, кроме дождя, и директор дома отдыха.

Этот директор большую часть времени проводил в своем коттедже, в кругу семьи. Изредка он с гордо поднятой головой проходил мимо стройки нового корпуса, возводимого не то третий, не то четвертый год. Наряду с этими отдельными недостатками у него было и несомненное достоинство: в тот же день, как поспевала клубника, несколько лукошек этой вкусной ягоды молниеносно нарочным отправлялись в город «нужным» людям. Впрочем, в зависимости от сезона клубника заменялась яблоками «золотой ранет», грушами «фердиианд» и другими дарами природы.

…Время шло. К «Поляне расставания» и «Обрыву любви» прибавилась «Роковая аллея», к истории о «крепостном помещике» — легенда о двух влюбленных, аппарат «Фотокор» был заменен «Зорким», сын уборщицы Вася взялся за ум, окончил школу и пошел работать. Как говорил древний философ, все течет, все изменяется.

А Жора Кусачкин никуда не уходил. Он нашел свое призвание.

Да. я совсем забыл сказать, что директором дома отдыха являлся Семен Иванович Козырь — бывший Сеня, друг Жоры.

В районном коммунальном отделе все сотрудники, начиная с курьера Миши, зарабатывавшего себе стаж для поступления в институт, и до бухгалтера Галины Павловны, готовящейся к выходу на пенсию, считали, что заведующий Матрехин держится на работе только заботами жены, женщины боевой, активной и занимающей немалый пост.

И не без основания считали.

Матрехин, как говорится, хотя и не раз был в темя колочен, все равно разумом непрочен. Для солидности он носил усы, однако и про то люди нашли острие слово: под носом-де взошло, а в голове и не посеяно.

Заместитель и разные специалисты и думали и делали за него, а он только руками водил да на совещаниях зачитывал справки и материалы, подготовленные ему заранее. Но все равно дела в райкомхозе шли плохо.

И вот чудо из чудес: стал Матрехин другим. Почти, можно сказать, переродился.

Началось с того, что председатель горсовета прислал ему бумагу насчет открытия Бюро добрых услуг, а всем известно, что это — дело хлопотное. Матрехин спокойненько распорядился:

— Не выполнять.

И что ж вы думаете? Назавтра известие: переводят председателя горсовета за тридевять земель, следовательно, он больше не фигура, а его бумага веса не имеет.

Люди решили:

— Не иначе как Матрехина жена предупредила.

Но сразу же новый факт: с отчетом за август бухгалтерия явно запаздывала, и причина та, что в эту работу некстати вклинился турнир по домино между комнатами № 3 и № 4. Страсти среди счетоводов так разгорелись, что «козла забивали» нередко и в служебное время. Матрехин вызвал главбуха Галину Павловну и сказал:

— С отчетом не спешите.

И вдруг — бах, сверху директива: месячная отчетность отменяется, а вводится квартальная.

Ну тут жена заведующего ни при чем. Так решили все.

Переродившийся Матрехин стал собирать совещания и высказывать (хотя и по бумажке) дельные предложения насчет животрепещущих вопросов бытового обслуживания населения.

Но что особенно удивительно: Матрехин стал другим человеком и внешне. Раньше он ходил заросший, как житель какого-нибудь одинокого острова, так что не отличишь, где кончаются усы и начинается борода, а тут его каждый день стали видеть в райисполкомовской парикмахерской. Нежнейший запах одеколона «В полет» весь день слышался не только в кабинете заведующего, но и в приемной.

Ответственная жена Матрехина, до которой дошли слухи о чудесном перерождении ее мужа, подумала: а не продвинуть ли его куда-нибудь повыше, коль скоро он обнаружил могучий талант руководителя и растет на глазах ошеломленных сотрудников.

Пролетел месяц. Промчалось два.

Вдруг…

Суеверные старухи сказали бы, что Матрехина сглазили. А в районных организациях все развели руками: дела у Матрехина, которые вроде бы шли на лад, опять поползли вразброд. А он, превращавшийся в работника осведомленного и даже многое предвидевшего, опять стал пентюх пентюхом: ничего не знает, ничего не умеет.

Тут чувствовалась какая-то тайна.

Но единственный человек, способный ее раскрыть, никому и ничего не сказал да и сказать не мог, ибо уволился в связи с переездом в областной центр.

Это парикмахер, мудрый Миней Михайлович. Его закуток под лестницей в исполкоме никогда не пустовал. Так уж повелось, что мир еще не видывал молчаливого брадобрея. Севильский цирюльник не исключение, и Миней Михайлович — тоже. К нему слетались волнующие новости района, и он оказывался в курсе всех событий, происшествий, начинаний и предположений, всему давал свою толковую оценку и знал, как решить любой головоломный вопрос. Завкоммунхозу Матрехину оставалось только сидеть в удобном парикмахерском кресле, ждать, пока словоохотливый мастер подстригает ему остатки некогда буйной гривы и пышные усы, и на эти подстриженные усы наматывать услышанное. Повторять подходящие чужие слова — это не столь уж сложно. Он и повторял.

Вот она, тайна!

Итак, невольный помощник Матрехина уехал, и все в деловой жизни завкоммунхозом полетело кувырком. Матрехин поблек и стал таким же, как и прежде. Его жена оставила всякие надежды на продвижение мужа по служебной лестнице.

А кто же подложил Матрехину такую свинью и переманил в областной центр мудрого парикмахера? Да его же начальник из облкоммунхоза, приезжавший в командировку и сообразивший, как много выиграл Матрехин от частого бритья. А у приезжего начальника в области и работы побольше и штат многочисленней — одним словом, хороший парикмахер нужен позарез.

Теперь и в облкоммунхозе дела пошли в гору.

Жили-были два соседа на берегу реки. Оба одинокие, оба уже в возрасте, оба пенсионеры. Жили, как говорится, душа в душу, пока не поссорились из-за какой-то пустяковины, как у гоголевских Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, — не то гусак разворошил землю на соседской грядке, не то кошка подкараулила и съела соседского цыпленка. А сосед-то, надо заметить, отличался некоторой скупостью. Ну вот, с тех пор стали друзья-соседи злейшими врагами: и не разговаривают и не смотрят друг на друга.

Как-то раз пошел один сосед по бережку в город, расположенный неподалеку, и услышал с реки истошный крик:

— Спасите! Тону!

Добрый сосед и рад бы спасти, да плавать он не умел. А без умения пользы мало: ну, кинулся в реку и сам бы пошел ко дну, как топор.

Видит, однако: у берега лодка соседа. Но не просто приткнута, а на пели и на замке.

Недолго думая, добрый сосед взял увесистый камень, сбил замок, вскочил в лодку, выплыл на середину реки и спас тонувшего человека, который к тому времени изрядно хлебнул воды, ничего не соображал и находился вроде бы в бессознательном состоянии.

Добрый сосед не посчитался со своим пенсионным возрастом, взвалил полуутопленника на плечи, донес до ближайшего медпункта, помог вернуть к жизни и только после этого отправился в город.

А на обратном пути поджидали его сосед и милиционер, потому как лодку со сбитым замком кто-то успел украсть. И ведь вот какое обстоятельство: когда неизвестный человек тонул, никого поблизости не замечалось, а на то, как добрый сосед сбивал замок с лодки, сразу свидетели отыскались.

Милиционеру доложили все подробности происшествия. Скупой настаивал, что лодка у него украдена и сосед должен ответить по всей строгости закона.

Вызвали доброго соседа в прокуратуру. Как ни доказывал он следователю, что хотел сделать все к лучшему и что не стоит лодка жизни человека, но то ли следователь оказался несведущим, то ли извел его скупой сосед своей настойчивостью, дело перешло в суд.

На судебном заседании добрый сосед повторял свое:

— Не стоит лодка жизни человека.

А скупой сосед ему в ответ:

— Захотел спасти человека, — позвони на спасательную станцию, и совесть твоя чиста. Незачем на чужую собственность покушаться, сбивать замок и красть лодку.

— Так я же не крал! — опять доказывал добрый сосед, по простоте душевной все еще надеясь убедить скупого в своей правоте.

А скупой криво улыбается:

— Поди знай: а может, ты с кем договорился, тот и взял лодку.

Он не о лодке помышлял, радовался, что может крепко насолить соседу за легкомысленные действия не знаю уж кого-гусака или котенка.

Народный суд все же здраво разобрался и доброго соседа оправдал вчистую.

Однако скупой не успокоился. Он нанял адвоката и подал жалобу в городской суд, а когда и тот одобрил благородные действия доброго, перенес дело в область, благо, город имел областной масштаб.

Пока каждая инстанция разбиралась, немало пришлось походить, пообъяснять, разные справки представлять. И уже не близкие, а дальние соседи стали коситься на доброго, потому как пополз слушок, будто совсем это и не добрый человек, каким слыл всю жизнь, а то ли совершил крупную растрату государственных средств, то ли кого-то ночью ограбил на большой дороге.

Похудел добряк от трепки нервов, бессонница его одолела, аппетит пропал. Иному расскажет, как спасал на реке человека, — его похвалят, одобрят и руку пожмут, а находились и такие, что усмехались:

— Э-э! Знаем вашего брата: тут без корысти не обошлось!

Вот когда дело находилось уже в судебных верхах, шел добрый сосед по очередному вызову в город и с тоской думал, что опять ему придется все повторять. Верил он, что справедливость восторжествует и ему скажут, что поступил он правильно. Ну, а вдруг лицо, которое решает вопрос, повторит слова скупого:

— А почему ты, такой-сякой, не позвонил на спасательную станцию?

И кто знает, вдруг да не примет во внимание, что неизвестно еще, где такая станция находится, какой у нее номер телефона, да и поспели ли бы кинуть спасательный круг тому, кто пускал пузыри.

Идет добряк, думает свои невеселые думы и слышит (в жизни-то все бывает) истошный крик с реки;

— Спасите! Тону!

Екнуло у добряка сердце, кинулся он к воде, но ведь плавать-то не умеет: и человека не спасет и сам ко дну пойдет, как топор.

И тут увидел добряк новую соседскую лодку. Но только цепь на ней вдвое толще и замок вдвое больше прежних. Хотел было добряк схватить камень, но, как вспомнил все, — рука у него опустилась: теперь-то двойную кражу сосед припишет.

А криков-то больше и не слышно.

Побрел бывший добряк в город на суд.

Однако суд не состоялся из-за неявки истца.

Только через день выяснилось, что тонул скупой сосед.

После этого дело прикрыли окончательно.

*

Я прочитал этот рассказ своему соседу (ведь и у писателей есть соседи, а не только у пенсионеров, живущих на берегу реки). Мой сосед сказал:

— Не типично. Никто рассказа не напечатает. Потому что так не бывает.

А я подумал: видно, мой сосед ни с кем не ссорился и никогда не тонул.

Жена что-то не так сказала Ивану Никаноровичу, и он, злой на весь мир, вышел, хлопнув дверью, из. дому, сел в маршрутное такси, рассчитывая добраться до магазина на улице Горького. Побродит он там от прилавка к прилавку и — кто знает, — может, и забудет о неприятностях.

Иван Никанорович полагал, что коль скоро он пенсионер, все — и в первую очередь жена — должны относиться к нему с особой чуткостью: как-никак сорок лет отбарабанил бухгалтером.

Себя Иван Никанорович считал отнюдь не злым, а только справедливым. Если бы в душе его заспорили два голоса, то победил бы тот, который утверждал, что на свете нет справедливее человека, чем Иван Никанорович. Поэтому он всех критиковал (жену в первую очередь), всех поучал (жену больше других), вне зависимости от того, просили у него совета или нет, нравилось это людям или не нравилось.

Раздумывая о своем высоком назначении — быть судьей чужих пороков и недостатков, Иван Никанорович сел в маршрутное такси и нервно закурил.

— Гражданин, здесь курить не разрешается! — довольно миролюбиво, но вполне определенно заметил шофер.

— То есть как не разрешается? — переспросил предельно пораженный Иван Никанорович; то же это на свете происходит, ему кто-то делает замечания?!

— А вот так, — объяснил шофер. — Если вы едете в персональной машине или берете такси для одного себя, — курите, сколько вздумается. А в маршрутной машине гляньте сколько народу. Могут быть и такие, что не выносят табачного дыма. К примеру, гражданка справа сразу закашлялась.

— Безобразие! — вскипел Иван Никанорович. — Имейте в виду, я буду жаловаться.

Он бросил папиросу в окно и пошарил в кармане, разыскивая блокнот, куда обычно заносил все замеченные им неполадки и неурядицы.

— Жаловаться? На что? — искренне удивился шофер. — Ведь правило…

Но Иван Никанорович зловеще и многозначительно молчал.

Заявление начальнику таксомоторного парка Иван Никанорович написал со свойственной ему обстоятельностью и не без сарказма:

«Обращаю Ваше внимание, товарищ начальник, на вызывающее поведение водителя, назвавшегося Грунюшкиным. Когда я, желая использовать культурный транспорт, существующий в столице нашей Родины, сел в машину, вышеуказанный водитель Грунюшкин (а может быть, он указал и не свою фамилию) заявил, что в машине не курят, чем посягнул на мои права как гражданина и пенсионера. К тому же закурил я исключительно на нервной почве. Надеюсь, вернее, даже уверен, что Вы строго укажете водителю или наложите соответствующее дисциплинарное взыскание, а заверенную выписку из приказа направите мне по адресу…»

Через несколько дней вместо выписки Иван Никанорович получил письмо начальника таксомоторного парка с сообщением, что шофер Грунюшкин действовал правильно и накладывать на него взыскание не за что.

— Ах, так! — угрожающе процедил сквозь зубы Иван Никанорович и сел писать заявление начальнику городского управления пассажирского транспорта с жалобой и на шофера и на начальника парка, «который по вполне понятной заинтересованности явно потворствует недисциплинированным водителям».

На жалобы у нас положено отвечать. Обязательно. Получил ответ и Иван Никанорович. Управление городского транспорта сообщило, что факты проверены и установлено: шофер прав, наказывать его не за что. И недисциплинированным его назвать нельзя, так как он один из лучших работников парка.

— Ах, так! — угрожающе сказал Иван Никанорович и сел писать жалобу на начальника городского управления пассажирского транспорта, прося тщательно проверить, кто занимает столь ответственный пост на важнейшем участке бытового обслуживания населения.

С тех пор прошло несколько месяцев. Иван Никанорович завел целое дело, куда аккуратно подшивал копии жалоб и ответы на них. Он стал адресовать свои вопли о попранной справедливости все выше и выше, сразу в несколько адресов. Свободного времени у пего оказалось предостаточно, и вот утром, позавтракав, он садился за стол с той же пунктуальностью, с какой, бывало, спешил на службу.

Я не знаю, в какую инстанцию послана очередная жалоба Ивана Никаноровича. Может быть, заявлений о «незаконном запрещении курения» не восемь, как я насчитал, а двенадцать. Или даже тринадцать. Соответственно, может быть, больше проведено и расследований.

Ио я предвидел, что после опубликования этого рассказа очередная жалоба Ивана Никаноровнча последует на меня с обвинением в защите чуждых нравов, а также в дискредитации недозволенными литературными приемами пенсионеров и бухгалтеров. Я даже догадывался, куда меня бы могли вызвать для расследования и проверки фактов:

а) в редакцию,

б) в Союз писателей,

в) в поликлинику, где я, наверное, должен был бы лечиться, затасканный по инстанциям.

Так вот, предвидя все эти мытарства, я и схитрил: заменил фамилию шофера и назвал первые попавшиеся имя и фамилию настырного крючкотвора. Сунется этот «Иван Никанорович» с жалобой на меня, а я скажу:

— Это всего-навсего плод моей фантазии.

Тогда с меня и взятки гладки: кому будешь жаловаться на плод фантазии? В Плодоовощторг?

А все добропорядочные граждане, которые столкнутся с этим сутягой-надомником, догадаются и без указания фамилии и будут гнать его, чтобы он не мешал людям жить.

Читателям же даю слово: все написанное здесь — чистая правда.

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 — в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно — когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы — «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая — В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).