Святая Троица — так прозвали в школе Андрея Кострова, Ивана Гусева и Юрия Хлебникова — учеников 6-го класса «Б» 263-й кунцевской школы. Это было их общее прозвище. Одно на троих. Но если говорить чистую правду, то до «святых» им еще очень и очень далеко.

«Их не разлить водой!» — так говорят все, кто знает этих неразлучных друзей. Водой их не разлить, это точно сказано. Был такой случай: прозвучал звонок на большую перемену, ребята выскочили из класса и мгновенно оказались на школьном дворе. Взявшись за руки, они двинулись на противоположную сторону улицы. Дворник — дед Чингиз — поливал из шланга газоны. Струей выделывал зигзаги, а над ним висела удивительная по красоте радуга. Святая Троица, прижавшись плечом к плечу, наступала на деда. Он покосился на них и хрипловатый голосом сделал угрожающее предупреждение: «Оболью!» Их не смутило его предупреждение. Дворнику надоела такая настырность, и он полоснул тугой струей по «противнику».

— Давай, давай! Поливай нас, дедуля! — визжали ребята и не отступали.

Промокнув до нитки, повернули к школе. У входа в школу, на самом пороге, друзей остановили двое дежурных старшеклассников.

— Мокрые курицы? Куда вы?

— Учиться, — как всегда бесхитростно ответил Иван Гусев.

— Сами просохнете или вас отжимать придется? — спросил дежурный, который был повыше ростом.

— Мокрой Троице следует погулять, — сказал второй дежурный.

— Не пожалейте потом! — пригрозил Андрей. — Вы еще о нас вспомните!

Дежурные рассмеялись.

— Смейтесь, смейтесь! — Андрей укоризненно покачал головой.

— Вы еще на наших партах мемориальные доски привинчивать будете.

Один из дежурных поинтересовался:

— А что же на мемориальных досках будет написано?

Андрей мельком взглянул на серое облачко, проплывшее над школой, взъерошил мокрые волосы, чуточку задумался и весело ответил:

— Здесь, на этих партах, сидели три друга… В школе их считали не самыми лучшими учениками, но… — Андрей поднял над головой руку с вытянутым указательным пальцем и продолжал: — Но!..

— И это все? — разочарованно спросил дежурный.

Андрей ненадолго задумался и закончил:

— Они прославились после того, как изобрели необычный аппарат с кодовым названием… — Андрей снова задумался. — С кодовым названием ПШИК-1.

С явной насмешкой дежурный переспросил:

— Что ж это за ПШИК? Это не то же самое: накалить железку добела и опустить ее в воду?

— Нет. Это не то же самое, — вполне серьезно ответил Андрей. — ПШИК — это сокращенно, а если расшифровать: получится: Полиглот с Широким Использованием Кибернетики.

Дежурные расхохотались.

Юрий Хлебников удивленно взглянул на Андрея Кострова. По лицу Ивана Гусева тоже можно было понять, что для него фраза Андрея о полиглоте была большой новостью. Он сморщил нос гармошкой (он морщил его всегда, когда чем-нибудь был чрезвычайно удивлен).

— Школьник, — продолжал Андрей — ты сидишь в классе, в котором училась Святая Троица, помни об этом и учись на «отлично»! — Пока Андрей убеждал дежурных, чтобы они в лице всей Троицы не проглядели бы Королевых, Курчатовых, Кулибиных и Гоголей, на гранитных ступенях школы появилась Раиса Ивановна Пугачева — директор школы № 263. Она с волнением в голосе потребовала, чтобы все трое пригласили к ней в кабинет своих родителей, сказав, что у нее есть огромное желание побеседовать с ними с глазу на глаз. Иван Гусев грустно взглянул на Раису.

Ивановну и тяжело вздохнул. Раиса Ивановна тоже вздохнула и бесшумно скрылась за парадной дверью.

— Все ясно, — буркнул Андрей. А когда удалилась Раиса Ивановна, он просигналил ребятам на второй этаж тремя пронзительными свистками. Из окон Святой Троице выбросили видавшие виды портфели. На прощание ребята помахали всему классу руками.

А дальше все было как у Некрасова в стихотворении: «…и пошли они солнцем палимы» к оврагу, который находился неподалеку от школы — возле деревни Давыдково.

Там, в овраге, была замечательная, ну просто мировая свалка! Она всегда, даже в пасмурный день, сверкала и искрилась битым стеклом, консервными банками и всевозможными другими разными вещами, которым, с точки зрения ребят, не было цены. На свалке можно было найти что угодно: старую столовую вилку и трехколесный велосипед, почти новую детскую коляску с клеенчатым капюшоном, никелированный чайник с невидимой дырочкой на ржавом дне и фикус с пожелтевшими листьями. Когда ребята спускались в овраг, они чувствовали себя самыми счастливыми людьми на белом свете.

В овраге был заброшенный, старый-престарый, заржавленный бульдозер. Он давно уже наполовину завален землей, и вокруг него растут лопухи и репейник. Вот уже два года, как он вонзил свой широкий скребок в желтую глину да так и замер навсегда. Что с ним произошло? Почему он оказался ненужным даже на металлолом, догадаться никто бы не смог. На бульдозере осталось лишь несколько заржавленных рычагов да решетчатое удобное сиденье. Но это совсем не мешало Святой Троице с помощью Андрюшкиной фантазии уезжать на поломанном бульдозере в неизвестные страны, улетать (со скоростью света) в бескрайний космос, уплывать к неизведанным берегам и опускаться на дно океана.

Для буйной, фантазии путешественников бульдозер оказался вполне пригодным и надежным транспортом. Во всяком случае, на своем «бульдолете» фантазеры никогда не попадали в аварию и из всех странствий, дальних путешествий всегда возвращались целыми и невредимыми. Такая уж у них была счастливая звезда.

Грустно им бывало только тогда, когда вдруг подумается, что очень скоро овраг исчезнет. Снесут деревню и отведут узенькое русло речки Сетунь в другое место. О том, что это произойдет очень скоро, говорил грозно ухавший механический молот, вколачивавший в землю железные сваи, да гигантский желтый башенный кран, возвышавшийся над уютными домиками, утопавшими в зелени садов.

Прощай, деревня!..

За деревянным забором у старого дома, на бугре, заливался ужасным лаем здоровый пес-дворняга. Он лаял на грозный молот. Казалось, что, если бы неожиданно этот свирепый пес сорвался с цепи, все исчезло бы в его огромной пасти: и башенный кран, и этот бухало-молот.

Пес, наверное, чувствовал, что скоро здесь, где он родился, вырос и состарился, всё будет по-новому, совсем не так, как было во время всей его жизни.

Ребята уже совсем обсохли после душа, который устроил им дед Чингиз, и теперь сидели на своем «бульдолете» и рассуждали о том, как жить на белом свете.

На эти рассуждения наводил их всё тот же молот-гигант, хлопавший полутонной кувалдой по металлическим швеллерам.

— Куда денутся сады, когда снесут деревню? — с грустью в голосе спросил Иван.

Выкорчуют и пересадят в другое место, — ответил Андрей Костров.

— А этот пес куда денется, когда его хозяева переедут в новую квартиру?

— С собой возьмут. Куда же еще?

— Вряд ли, — возразил Юрий Хлебников.

— Я бы взял пса с собой, — сказал Андрей, — ведь собака — друг человека. А получается: хозяин устроится в тепленькой квартире со всеми удобствами, а друг человека убирайся вон? Не по-человечески это. А делать что-то надо…

Андрей стукнул кулаками по заржавленному боку бульдозера.

— Всяких маленьких болонок, такс, пуделей, которые на пуховичках валяются и умеют руки хозяевам лизать, их-то заберут с собой, а таким здоровым, как этот… — Андрей показал рукой на хрипящего от злобы дворнягу. — Куда ему деваться?

— А знаете, ребята, нечего нам вмешиваться в собачьи судьбы, — сказал Юрий. — У каждого пса есть свой хозяин, и пусть они сами думают о своих джульбарсах.

— Нет, ты меня от собак не оттаскивай, — возразил Андрей. — Хозяева собак тоже разные бывают: пока пес сторожит его дом, его халупу в жару и в стужу, тогда Джульбарса Джульбарсиком называют, а как на новое место переезжать, так сразу: «Знаешь, пес, извини, такова уж твоя собачья доля: нам туда, — покажет на небоскреб, — а ты как знаешь». А ну пошли по дворам, списки будем составлять: кто возьмет с собой собаку, а кто откажется! Клички собак запишем.

— Адреса хозяев тоже, — вставил Иван Гусев.

— Ну а дальше что? — недовольно спросил Хлебников.

— Дальше?.. Будем ездить по пригородным дачам и спрашивать, кто нуждается в друге человека. Операция будет называться «Друг человека».

— Я — за! — поднял руку Иван. Чтобы не остаться одному, Юрий тоже поднял руку.

Выбралась Святая Троица из оврага и двинулась к деревне. Юрка шел последним и все время ворчал на ребят. Ворчал, пока ходили от дома к дому и записывали в тетрадку всяких жучек, трезоров, рексов.

Парты в 6-м классе «Б» стояли в три ряда. Андрей с Юркой сидели за одной партой в среднем ряду. Иван Гусев на пятой парте сзади своих дружков. Жизнь в школе протекала для них до поры до времени нормально, за исключением одного «но»…

В начале четвертой четверти учебного года в школу пришла новая учительница по английскому языку, Марианна Францевна Блушко-Карамельская. Она заменила Антонину Николаевну Степанову, по болезни оставившую школу и класс. Антонина Николаевна была классным руководителей 6-го класса «Б», а теперь классным руководителем стала Марианна Францевна. С ее приходом начались все несчастья, для Святой Троицы.

Марианна Францевна решила сразу же рассадить Троицу подальше друг от друга, сказав, что хотя она и новый педагог в школе, но уже успела наслышаться о Святой Троице предостаточно.

— В каждый ряд, — сказала она, — я посажу по одному «святому», чтобы никому не было обидно. Ты, Хлебников, сядешь… — Она внимательно оглядела класс, разыскивая место, куда бы его пристроить. Потом, взглянув в классный журнал, сказала: — Ты сядешь с Тоней Баклановой.

Это было неожиданным ударом для Хлебникова. У него от такого сообщения даже ноги подкосились.

— За что?! — закричал он. — Я уже с ней в прошлом году сидел! Хватит с меня!

— А почему тебе не хочется сидеть с ней? — спросила Марианна Францевна, внимательно взглянув на побледневшего Хлебникова.

— От нее всегда шерсть летит, а я от шерсти чихаю, и вы можете подумать, что я это делаю нарочно.

В классе все рассмеялись. Марианна Францевна хлопнула ладонью по столу.

— Здесь класс, а не балаган! Что за глупость ты сейчас сказал, Хлебников? Какая шерсть от нее летит?

— Откуда я знаю какая. Я в шерсти не разбираюсь, — заикаясь, промямлил Юра, — может быть, собачья, может, кошачья, а может, козлиная. Откуда мне знать какая.

Бакланова заплакала. Две крупные слезы упали на парту. Ей не понравилось, что Хлебников сказал при всех о шерсти, да еще о козлиной.

Марианна Францевна обратилась к Баклановой:

— Тоня, о чем сейчас говорил Хлебников? Какая шерсть? При чем тут шерсть?

Всхлипывая, Бакланова стала объяснять:

— В прошлом году, весной, у нас дома линяла наша кошка Дэзька, и ко мне случайно шерсть к платью прилипла. Марианна Францевна, — всхлипывая, просила Бакланова, — пожалуйста, не сажайте нас вместе…

— Хорошо. Он сядет с… — И она снова стала глядеть в журнал.

— Он сядет с Валей Прохоровой.

Прохорова даже завизжала:

— Не хочу! Ой не хочу!

— Почему? — поинтересовалась Марианна Францевна.

— Он списывать у меня будет.

Такого подлого выпада со стороны Прохоровой Юрий не ожидал. Это ужасно разозлило его. Он из-под парты показал ей кулак.

— Да если я у тебя списывать буду, то всю жизнь на двойках ехать придется.

В классе снова засмеялись. Но пересесть все же пришлось.

С приходом в школу Марианны Францевны Святая Троица поняла, что несправедливость на свете есть.

Дважды Гусева, Кострова и Хлебникова не брали в воскресные турпоходы. Марианна Францевна сказала, что у нее на это есть веские причины. Оказывается, она боялась, что мальчишки забредут куда-нибудь и за них придется нести ответственность. Никакие клятвы и обещания Святой Троицы не помогли. В общем, с уходом из школы по болезни Антонины Николаевны шишки сыпались на буйные головы Святой Троицы, как на железную крышу во время бури.

Недавно в овраге кто-то поджег старую автомобильную покрышку. Едкий и удушливый дым распространился по всему микрорайону, а неизвестное лицо свалило все на Святую Троицу. Марианна Францевна написала в дневники, чтобы в школу явились родители. Прошел слушок, что ставится вопрос об исключении Андрея из пионеров.

А слушок распространила Марта Злобина по прозвищу «По секрету — всему свету». Удивительный человек Марта Злобина, она все новости узнавала раньше всех. Она может сказать, какая погода в Москве раньше, чем об этом сообщит по радио Грета Михайловна из бюро прогнозов. Она знает, куда и когда выедет на гастроли Большой театр. Что ел на завтрак Муслим Магомаев. Все знала Марта Злобина. И уж если она сказала, что Андрею грозит исключение из пионеров, значит, ему несдобровать. Когда ее спросили: «А за что его исключат?», Марта хитро подмигнула своим всевидящим глазом и ответила:

— Будто не знаете? А кто первоклашке Яшке Богомолову зуб выдернул антисанитарно? А кто со второго этажа прыгнул с зонтиком и приземлился на тележку с кефиром и тогда же продавщице ухо зонтиком поцарапал, кто?

— Знаешь, Марта, про Яшкин зуб ты лучше молчи, — угрожающе сказал Иван Гусев, — я был свидетелем и знаю, как все произошло. Яшка сам пришел к Андрею домой и попросил выдернуть зуб, который у него очень болел. Андрей согласился. Закон моря: услыхал сигнал бедствия SOS — спеши на помощь!

— А зачем вы его связывали? — ехидно спросила Марта.

— Да никто его не связывал, — вставил Юрка Хлебников, — просто он надоел своим нытьем. Орет и орет; в рот грязными пальцами к себе забирается, хватается за свой паршивый молочный зуб, качает его, как телеграфный столб.

— Ну и как вы тащили его зуб? — потребовала ответа Марта.

— Очень просто: повалили мы его!..

— Ага! «Повалили». Значит, и связывали. И ты, Юрка, участвовал в этом кошмарном деле, и ты его связывал и кляпом рот затыкал? Оба вы хороши!

— Да ты что разошлась? Он ведь сам попросил, чтобы его связали. Он сказал: «Свяжите меня, а то брыкаться буду». Мы выполнили его просьбу. Дальше Андрей взял щипцы, подержал их над разовой влитой, в общем, дезинфицировал их. Подождал, когда они остынут, и приступил к делу.

— Если Андрея будут исключать, я выступлю, и все расскажу как было, — храбро заявил Юра.

— И тебя тоже исключат.

— А меня за что?

— За то, что за руки Яшку держал, пока Андрей добирался до его зуба.

— Так он же сам просил, чтобы его держали.

— Ничего себе «приступили к делу». Просто сгребли ребенка и душить начали.

— Да ты что, Марта? Вот скажет…

— Душили, душили! И нечего отказываться, — выкрикнула Марта и побежала распространять слух.

Надо сказать, что в четвертой четверти учебного года, перед самыми каникулами, слишком много накопилось записей в дневниках Святой Троицы, которые привели к тому, что Марианна Францевна решила поговорить с ребятами «по душам». Начала она с Хлебникова.

— Юрий Хлебников, — Марианна Францевна наставила на него палец с бледно-розовым, блестящим как солнце ногтем, — у тебя хорошие родители… — Твоя мама — депутат райсовета, папа — мастер цеха завода «Компрессор», брат — комсорг конструкторского бюро, а ты… лентяй с большой буквы! Ты дружишь с голубятниками, не собрал ни грамма цветного металлолома, да к тому же еще и очень, очень посредственный ученик. Нет, ты не поедешь с нами в цирк.

На этом разговор «по душам» с Хлебниковым был закончен.

Палец с блестящим маникюром был переведен на Ивана Гусева.

— У тебя, Иванушка, — начала она, — тоже неплохая мама. Ты вот собрался в цирк, но даже не почистил как следует свои ботинки.

— Они уже не чистятся, — сказал Иван. — Они старые.

Кто-то в классе засмеялся. Андрей и Юрий не успели заметить, кто позволил себе смеяться в такую жуткую минуту. Марианна Францевна продолжала:

— Ну хорошо, оставим ботинки в покое… Два дня назад нам сообщили в школу, что ты был доставлен в детскую комнату милиции за бесплатный проезд в электричке с огромной собакой. Было это или не было?

— Было, — признался, Иван.

На передних партах захихикали, но те, кто сидел на «Камчатке», даже не улыбнулись.

С Гусевым тоже разговор «по душам» был окончен.

Марианна Францевна строго взглянула на Андрея. Она начала, как обычно, с восхваления родителей:

— Андрей, твой папа прекрасный агроном, работает на опытном участке Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Недавно он защитил диссертацию. Так ведь?

— Так, — ответил Андрей.

— Прекрасно. Мама твоя работает на телефонной станции. А вот Андрей, их сын, с зонтиком в руках прыгает с балкона второго этажа на продавцов кефира и тем самым наносит людям травмы. И еще: Андрей Костров оказался большим специалистом по удалению зубов у младенцев… Ну… в общем, на эту тему разговор у нас еще предстоит.

Андрей помолчал, не решаясь сказать что-то, видимо, очень важное. Марианна Францевна заметила это.

— Что же ты молчишь? Я же вижу, что ты что-то хочешь сказать.

Андрей глядел в глаза своей учительницы и молчал. И класс молчал. И Марианна Францевна молчала. Наконец он еле слышно произнес:

— Я скоро уеду из Москвы. Папа переводится на Украину… Там; где мы будем жить; нет такого цирка. Возьмите нас в цирк.

— Вас? Или тебя? — спросила Марианна Францевна.

— Нас. Я за них тоже ручаюсь.

— Твоего поручительства недостаточно. Да, чуть не забыла! Это правда, что ты изобретаешь какой-то небывалый аппарат под названием ПШИК? — В классе зашептались. — Ты не можешь объяснить, что это такое? Говорят, что это удивительный аппарат-полиглот, что в переводе с греческого означает «многоязычный». Почему же ты по английскому еле тянешь на тройку? Почему же ты не обратишься к своему аппарату за помощью?

Андрей молчал, опустив глаза, и тихо добавил:

— Он еще не закончен.

— Значит, это правда? — Марианна Францевна улыбнулась. — Засядь за учебники, Андрей. Спустись с облаков на землю. На земле безопасней.

— Не спущусь! — упрямо сказал Андрей.

Марианна Францевна пристально посмотрела на Андрея и наконец произнесла:

— Ты дерзкий, ясно?

— Ясно, — ответил Андрей.

— Выйди из класса! — приказала Марианна Францевна.

Как только захлопнулась за ним дверь, Юрий с Иваном переглянулись. До них только сейчас дошло, что Андрей скоро уедет. Его не будет в школе, в классе. В черных глазах Ивана Юрка увидел фиолетовый туман тоски и растерянности. «Что же будет с нами, когда уедет Андрей? Без Андрея с лица земли исчезнет. Святая Троица. Без Андрея погибнем мы с Юркой со скуки, как мухи», — промелькнуло у. Ивана в голове.

Хлебников думал об отъезде Андрея как о неожиданном факте: «Марианне Францевне безразлично, если Андрей Костров исчезнет из Москвы, а вот другим учителям наверняка будет жаль его».

Викентий Амосович — учитель математики — скажет, как всегда, иронично: «Андрюша, ты мог бы быть ну если не Эйнштейном, то, по крайней мере, кассиром средней квалификации в одном из московских универсамов».

Петр Максимович Кондрашов — учитель по рисованию — сделает печальное лицо (у него это здорово получается) и тоже выскажется по поводу отъезда Андрея: «Москва теряет человека, в котором заложены грандиозные задатки крупного живописца! Теряет человека; который, как никто другой, умел рисовать телеграфные провода разного сечения. Каждому свое: Айвазовскому — море, Кострову — провода. Прощай, мой друг, и помни, что я тебя любил». Петр Максимович уже говорил Андрею такие слова, когда однажды удалял его из класса за представленную (в который раз!) картину под названием «Зазвенели, загудели провода». Правда, он говорил Андрею и другие слова. Как-то Андрей не сделал домашнего задания по рисованию и не нарисовал даже своих знаменитых на весь класс проводов. Петр Максимович сказал ему: «Андрей Костров! Подойди ко мне со своим «открытым забралом» («забралом» он называл школьный дневник). Андрей передал ему «открытое забрало», и Петр Максимович вкатил ему жирную-жирную красную двойку.

Андрея ребята нашли в овраге. Он сидел возле свалки и что-то задумчиво чертил щепкой на земле. Иван и Юрий быстро разыскали его, и первым обратился к Андрею Ивану.

— Ты чего же до самого последнего дня молчал, что уезжаешь?

— Но ведь сказал же.

— На Украину уезжаешь?

— Да.

— А как же мы тут?.. Без тебя развалится наша Троица.

Иван говорил, отвернувшись, от Андрея, часто моргая глазами.

У Юрки тоже защекотало в горле, он стал откашливаться. Андрей хотя и улыбался, но улыбка его была печальной. Это было заметно:

— Без вас… мне будет очень плохо. — Эти слова Андрей выговорил с трудом.

— Лучше бы мы совсем не были знакомы, чем так вот… — Иван взял Андрея за плечо и подтянул к себе. — Зачем уезжаешь?

— Я буду часто писать вам письма. Я письмами вас закидаю…

В овраге замелькало синенькое пятнышко. Это бежала в синеньком платье Марта — «По секрету — всему свету». Она спешила сообщить новость, которая несла ее как на крыльях.

— Ребята! Новость! В зоопарке у тигрицы Джеди родился тигренок Степа! Это же просто чудо! Это же просто ой-ля-ля!

Сообщив ошеломляющую новость, Марта, как мотылек, вновь улетела к школе. Андрей поглядел ей вслед и расхохотался:

— Не может дня прожить без новостей.

— Да ну ее, — отмахнулся Иван. — Скажи-ка, Андрей, а когда ты должен уехать?

— У меня остались считанные дни. Я уже почти украинец, хиба не бачите? — Андрей рассмеялся.

— Вот скажите: почему хорошие люди должны расставаться? — спросил Иван.

Андрей взглянул на Ивана. Пожал плечами.

— Каникулы совсем, на носу, — продолжал Иван, — теперь бы нам втроем жить, как мушкетерам, а ты сматываешься. Вредный ты. Ну если писать будешь редко, мы тебя везде найдем.

— Закидаю письмами, — повторил свое обещание Андрей.

— ПШИК так ПШИКом и остался, да? — спросил Юрий.

— Нет. Я ведь не шутя о нем заговорил. Я ведь уже всю схему подготовил. На Украине сборку деталей сделаю, и открытие будет готово. Только, ребята, пока не надо о нем никому рассказывать. Ведь не поймут. Смеяться будут. А ведь это очень серьезно.

— Молчок! — Иван зажал рот ладонью. Андрей внес предложение:

— Ребята, я вам буду писать, а вы моим письмам придумывайте заглавия, ладно? — Предложение ребят обрадовало.

Юрий Хлебников принес домой свой дневник. В нем были выставлены переводные отметки за весь учебный год. Нельзя сказать, что он был в восторге от своих отметок. В дневнике было все на грани «среднего ученика» (выше троек не было, за исключением пения). Дневник немедленно пошел по рукам ближайших родственников. Первым протянул к нему свою ужасно сильную руку старший брат Анатолий. Молча отпивая глотками чай из стакана, пожимал широченными плечами, изучая отметки. Раза два бросил на Юру насмешливый взгляд, укоризненно качнул головой.

— Все как в старом анекдоте: «Он еще поет». Пятерка по пению не украшает твой замызганный дневник. Да, а какой все же у тебя голос?

Взглянув на брата, Юрка с гордостью ответил:

— Хороший.

Вторым «открытое забрало» взял отец и вслух стал зачитывать отметки. Он читал их так, как будто делал необычайное открытие, и в конце многозначительно произнес: «М-м-да». Юрию так хотелось, чтобы мама промолчала и не делала бы никаких замечаний. Ведь и так все ясно. Он подошел к ней и тихонечко пальцем ткнул в единственную пятерку по пению и жалобно сказал:

— Все же это пятерка, мама.

Грустно улыбнувшись, она спросила:

— А как твои друзья? — Но тут же безнадежно махнула рукой: — Впрочем, догадываюсь.

Пасмурный день. Ужасный день! Сегодня уезжает Андрей. Юрий шарил по полкам и в шкафу; своего письменного стола, отыскивая какую-нибудь безделушку, чтобы подарить ее Андрею на память. В два часа дня назначили последнее свидание. А в 20.30 вечера поезд умчит Андрея из Москвы. Юрий решил подарить Андрею книгу Жюля Верна «Дети капитана Гранта» и написал внутри на обложке: «На память Андрею, Кострову — лучшему моему другу!!! Помни, как мы в Сетуни раков ловили и ничего не поймали. Твой закадычный друг Юрий Хлебников».

Потолкавшись немного в комнатах, он незаметно для родителей выскользнул на лестничную площадку и через пять минут был в условленном месте. В овраге его дожидались Андрей и Иван. Они разожгли прощальный костер из щепок, которые ветер занес в овраг со стройки, и глядели на синий дымок.

— Билеты вы уже купили на поезд? — спросил Иван.

— Зайцами не поедем. В мягком помчимся. Я завалюсь на верхнюю полку и буду глядеть в окно. Ох люблю я в вагонное окно глядеть.

— Я тоже, — сказал Иван.

— А ты куда-нибудь ездил на далекое расстояние хоть раз? — поинтересовался Хлебников.

— Нет, — смущенно ответил Иван. — В поезде я не ездил, а с отцом в кабине МАЗа далеко ездил. Хорошо куда-нибудь ехать… — мечтательно произнес Иван.

— Еще бы! — согласился Андрей.

«Ну, пора им закругляться насчет вагонных окон, подумал Юрка, — а то это будет продолжаться без конца». Эффектно выхватил из-за пазухи книжку Жюля Верна и передал ее Андрею со словами:

— Возьми на память «Детей капитана Гранта».

Андрей от неожиданности даже покраснел.

— Спасибо, — сказал он и протянул руку.

— Читай на здоровье! — неожиданно выпалил Иван.

Хлебников удивился, услыхав: «Читай на здоровье».

— А ты-то тут при чем?

— Да так… — смутился Иван и отвернулся.

— Ишь какой добрый — разрешил читать чужую книжку. А сам-то ты что-нибудь подарил Андрею на прощанье?

Иван ничего не ответил.

— Мне не нужны подарки! — со злостью сказал Андрей и сунул Юрке книгу назад. — Забери. Не надо мне подарков, которые дороже друга.

Хлебников испугался. Не ожидал он от Андрея такого поворота.

— А я ее уже надписал, — быстро открыв, обложку, он показал Андрею надпись. — Читай! И нечего совать ее обратно. Бери, бери и не разговаривай. А то подумаешь, какой гордый…

— Ну, тогда так… Ты, Иван, тоже напиши здесь что-нибудь на память.

— Нет! — Иван отрицательно покачал головой. — Не буду. — Потом порылся в карманах. Вынул маленький заржавленный шариковый подшипник, сказал:

— Возьми это.

— Спасибо. Он мне очень нужен. В моем аппарате ПШИК-1 не хватает именно такого подшипника: Спасибо, Иван. Это же то, о чем я мечтал.

Юрия разозлило поведение Андрея.

— Да у меня дома таких подшипников навалом, — соврал Юрка, — и все блестят как зеркало. Хочешь я принесу?

— Других мне не надо. — Андрей разглядывал на своей ладошке подаренный Иваном малюсенький металлический шарик.

— Диаметр подходящий. А блеск я наведу. Я его в керосине подержу, ржавчина вся отойдет. — Иван и Андрей крепко пожали друг другу руки. Юрка понял, что это они делали ему назло.

«А все равно Жюль Верн дороже подшипника», — подумал Юрка и перевел разговор на аппарат ПШИК-1.

— Андрей, расскажи про свой аппарат поподробнее.

Андрей на минутку задумался. Посмотрел по сторонам, подошел к бульдозеру, забрался на него. Подергал за рычаги. Иван и Юрка пристроились на капоте. Стали ждать, что им расскажет Андрей.

— Все началось с пустяка, — начал Андрей. — Просто я как-то подумал: «А что, если изобрести такой аппарат, который бы воскрешал…»

— Людей? — спросил Иван.

— Нет. Звуки.

— Зачем?

— А вдруг с помощью аппарата я услышу голос древнего бронтозавра, или мамонта, или доисторического ящера, или голос первобытного человека. Вхожу я, например, в древнюю пещеру… В руках мой аппарат ПШИК-1… — Андрей щелкнул пальцами, словно уже включил его. Поднес ладони к ушам и стал прислушиваться. — Аппарат включен! — объявил Андрей. — Слушаю, как оживают звуки, которым пятьдесят тысяч лет. Звуки непонятные, таинственные: «Хр-р-бу-ляу; тр-р-р, дзынь; пекла, пекла; стрик-стрик».

— Что такое «пекла-пекла»? — поинтересовался Хлебников.

— Ну… Может быть, по древнечеловечески это означало: «Опять каменный топор затупился, а мне завтра на мамонта идти охотиться». Или такие звуки: «Фихта, фихта, бра кис-кис. Фигуш паста укс».

— А это про что говорит первобытный? — спросил Иван.

— Ну… Это, может быть, первобытная мать первобытному сыну выговор делает: «Какого ты дьявола тигра сожрал? Для тебя одного, что ли, отец его ухлопал — прожорливая ты скотина, а не сын из приличного племени».

Гусев Иван и Юрка Хлебников рассмеялись.

Андрей продолжал: «Ха-пау-пау-бу».

— Что это за «ха-пау-пау-бу»? — потершись спиной о ржавый рычаг бульдозера и почесав затылок, не отрывая взгляда от рассказчика, спросил Хлебников.

— В переводе с первобытного это означает: «Бери лук, отправляйся на охоту и домой без мамонта, не возвращайся».

— Ну ты даешь! — вставил Юрка… — Это же сплошное вранье…

— Надо знать разницу между враньем и фантазией. Вот скажи мне, — Андрей потряс над головой подаренной книжкой, — Жюль Верн тоже врал?

— Жюль Верн — это Жюль Верн, и нечего себя сравнивать с ним.

— Жюлю Верну, значит, можно фантазировать, а мне нет, так, да? — спросил Андрей.

— Ну хорошо, хорошо, раз это фантазия, можешь топать дальше по первобытным пещерам, у тебя это здорово получается.

Андрей стал рассказывать про другую пещеру:

— Пещера № 2. Следы, следы, следы! Царапины на стенах. Пятьдесят веков назад! В пещере пахнет сыростью и жареными хвостами динозавров.

— А почему хвостами? — удивился Юрка.

— Ну хорошо, ушами.

— А почему ушами?

— Ну потому, что, может быть, в те времена это было самым, любимым блюдом для первобытных людей.

— У каждого свой вкус. Я, например, люблю кукурузные хлопья, — сказал Иван.

— Аппарат ПШИК-1 сообщает мне, что в этой пещере жило племя из семидесяти человек. Племя называлось УП — УП. Слов у племени было немного, но каждое было на вес золота.

— Но ведь звуки, Андрей, они же невидимые. Их ведь рукой не потрогаешь, лопаткой со стен не соскребешь… Слово сказал, оно и исчезло. Навеки. Как же это твой аппарат?.. — Иван толкнул локтем Юрку, что означало: «Не перебивай».

— До Эдисона тоже никому не приходило в голову, что человеческую речь можно записать на восковой барабан. Вот и до меня тоже не было такого аппарата, а скоро будет. Вот только подумайте: мой аппарат расшифровывает давно исчезнувшие звуки и переводит их на наш русский язык… А разве не интересно было бы перевести язык птиц на человеческий язык или услышать, о чем говорят деревья и животные?

— Почему же ты раньше ничего нам не говорил об аппарате? — спросил Юрий. — Мы бы тебе помогли его делать.

— Мне нужно было сначала разработать схему, — многозначительно ответил Андрей. — Но теперь, кажется, все в порядке. Думаю, что работать будет. Ну а теперь, друзья, до встречи на вокзале.

В 19 часов 40 минут Юрка помчался на остановку автобуса. Сел на 45-й номер автобуса и через 20 минут был уже на перроне вокзала. Несколько человек из 6-го «Б» тоже пришли проводить Андрея.

Оставались секунды до отправления поезда. Говорить уже было не о чем, и теперь все глядели друг на друга да похлопывали друг друга по плечам. Девчонки притворялись грустными, а некоторые делали вид, что плачут (жалостливыми хотели выглядеть).

Раздался гудок… Вздрогнул зеленый состав. В окно вагона высунулся Андрей. Юра Хлебников успел на прощанье сказать ему, чтобы он писал почаще. Андрей в ответ утвердительно кивнул головой. Родители Андрея тоже махали рукой на прощанье. Поезд набирал скорость. Провожающие сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей шли рядом с вагонами, потом стали отставать. Юрка с Иваном не отставали, они бежали рядом с вагоном и только у самого конца платформы встали как вкопанные. «Прощай, Андрей!» Последний вагон простучал на стыках, быстро превращаясь в маленький квадратик, оставляя за собой лесенку шпал и ниточки рельсов. Полотно дороги уходило далеко вдаль — до самой Украины.

Привет, друзья!

Вы, наверное, ругаете меня в хвост и в гриву и небось думаете, что я болтун, — пообещал писать, а сам канул как в воду. Нет, нет, ребята. Надо же мне было оглядеться и пообтереться среди местной флоры и фауны. А вот теперь уже могу более или менее складно докладывать вам о своем житье-бытье. Все, что вы прочтете в моих письмах, это будет самое интересное в моей жизни здесь, на Украине. Об остальном — второстепенном не буду писать, чтобы не отрывать у вас время на чтение.

Сначала, ребята, взгляните на фотографии, которые я посылаю вам. Это мои знакомые. Сейчас в нашем поселке мало ребят, все разъехались на каникулы кто куда; а эти трое остались дома. Они заявили своим родителям, что им и здесь хорошо.

Вот этот, с грустными, глазами, в длинных черных штанах, худой и костлявый, с застенчивой улыбкой, — Семка Галкин. Он под водой может целую минуту просидеть. Застенчивый и добрый, мне он очень напоминает тебя, Иван. Только он слабее тебя. Но зато по деревьям лазает как обезьяна. Хороший Семка. Я с ним подружился. Ручаюсь, что он вам очень бы понравился.

А вот Вилен Кацура. Видите, у него на руках серый кот. Сибирской породы. Смотрите, хвост какой пушистый! Цыплят соседских давит безжалостно. Поэтому Вилен таскает его с собой, чтобы соседи не прихлопнули его как хищника. За ним давно уже охотятся. Да, чуть не забыл сказать о главном: портрет Вилена Кацуры на совхозной доске Почета висит. Он спас совхозных жеребят. Загорелась конюшня, а Вилен перемахнул через забор и пооткрывал все перегородки, где был молодняк. В общем, проявил храбрость. Ребята с каникул возвратятся, еще больше его уважать будут.

А на этой вот старой, потертой фотографии Генка Зеленский улыбается вовсю. Волосы ежиком. Хороший он парень, но иногда бывает вредным. Знает, где в роще фундук крупный растет, но это место никому не показывает. Не все его любят, но к нам он примкнул.

Здесь, в поселке, я уже как свой хожу. Правда, есть тут и другие ребята, но мы вот как-то больше вчетвером.

Нет, хлопцы, не с этого надо было начинать письмо… Ехал я на Украину и смотрел в открытое окно. А за окном мелькают деревушки, кружатся поля. Мчит нас экспресс, а на буксире у него: леса, мосты, рощи. Нет ничего лучше, как смотреть в вагонное окно. Мимо нас промелькнуло стадо коров пятнистых. К самому железнодорожному полотну вышел пастушок с медным рожком на плече и длиннющим кнутом в руке. Когда наш вагон поравнялся с ним, мальчишка так хлестнул кнутом, что даже в вагоне был слышен хлопок. Я помахал ему из окна рукой, а он мне показал язык и погрозил кулаком. За что погрозил — не знаю. Наверное, он подумал: «Ездят тут всякие». Секунда, и промелькнул пастушок, как мотылек над полем. А колеса вагона стучат и стучат: турух-тук-тук, турух-тук-тук. Я стал придумывать слова под этот стук: «Спешим домой, спешим домой». И еще: «Друзья в Москве, мои друзья».

От Киева мы еще километров 150 прокатились до нашего поселка на «газике».

Поселок, где мы теперь живем, очень большой. Часть домов стоит на горе. Наш домик у подножия горы. Дома у реки похожи издали на перевернутые вверх дном лодки. Если сверху взглянуть на совхозный поселок, слева простираются поля, справа — лес, а перед лесом разные совхозные угодья. Речка пересекает весь поселок. Есть места, где глубина речки доходит до двух метров. Вдали она скрывается в лесу. Мост через нее новый, высоченный, на железобетонных опорах. Кинешь с моста камешек и долго смотришь, когда по воде пойдут круги. Хожу здесь, как и все ребята, босиком по траве, по речному песку. Вы там, хлопцы, наверно, в сандалетах да в кедах по асфальту щеголяете, а мы бо-си-ком! Ученые говорят, что ходить по земле босиком очень полезно — организм человека освобождается от электрического заряда.

А вы там, городские, накапливаете в себе электричество. Накапливайте, накапливайте — аккумуляторы ходячие! Лет через двадцать в вас столько электричества накопится, что можно будет от одного к другому провода тянуть и троллейбусы пускать. Это я в шутку говорю, чтобы напугать вас. Юрка, Иван, у нас здесь два пруда есть, один зовется Небесным, на нем белые гуси совхозные плавают, как айсберги, стайками, никогда не видал столько гусей. Другой пруд в самом лесу находится, его Бусинкой зовут. Ох, как там хорошо! На Бусинке: камыши, осока, плакучие ивы над прудом. Сосны есть в лесу такие, что троим взрослым не обхватить. В самом поселке мельница большая у реки. Когда идёт помол, возле нее телеги стоят и грузовики. Собак у нас в поселке дюже много (это значит по-украински — «очень много»). Про одного лохматого дворнягу я вам расскажу.

Полканом пса зовут. Шерсть рыжая с подпалинами и морда умная: Только невесело ему живется. Но про это потом. Этот Полкан первый кандидат на испытание моего аппарата ПШИК-1. Чуть-чуть про речку: есть там омут — глубина жуткая. Местные жители говорят, что в этот омут во время войны, когда фашисты бежали отсюда, бросили железный ящик с награбленным добром и золотом. Ребята здешние каждый год шарят там, но пока еще до ящика с золотом не добрались. Попробуем в этом году еще раз понырять, может быть, повезет. А какие леса тут, разве опишешь их…

Вы знаете, ребята, если зайти в лес километров на десять вглубь, наткнешься на запретную зону. Недавно там на мине корова подорвалась (представляете: прошло столько лет после войны, а мины еще попадаются). Корова была собственностью одной местной тетки. Ох, как она голосила, если бы вы слышали: платком слезы вытирала и причитала: «Красавица была моя Маня! — так звали ее корову. — Молоко давала — чистейшие сливки четыре ведра. Ни одной такой коровушки во всем совхозе, и в районе, и в округе не найти». Я, слушал ее причитания и все ждал, что она вот-вот скажет, что ее корова готовый сыр давала и творожники с изюмом. Ходят слухи, что эта тетка самогон гонит из сахара и пшеницы. Ловкая тетка — никто своими глазами, не видел, как она самогон гонит, но об этом все говорят. Глазки у нее узенькие и будто насквозь, просверливают. Вот сколько я вам порассказал, даже рука онемела. Да вот еще занозу из пятки вытащить надо (босиком хожу).

Друзья, пищите чаще. Адрес на конверте точный.

А. Костров.

Здравствуйте, хлопцы!

Помните, я писал вам, что у нас тут есть два пруда. Так вот, сначала про Бусинку.

Вчера у папы, выдался совсем свободный день. Мама очень обрадовалась. Я пристал к папе, чтобы он со мной пошел в лес — на пруд порыбачить. Папа согласился, а мама рассердилась, стала упрекать его за то, что он ни один выходной не посидит дома. В общем, с трудом, но мы ее уговорили отпустить нас.

Мама шлепнула меня полотенцем по спине, и сказала: «Ладно уж, украл отца и не ухмыляйся».

Мы с папой, уложили в рюкзак картошку для ухи, я зеленого луку нарвал в огороде, укропу, огурцов и… (Вы пошевелите мозгами, у нас — свой огород! Редиска, лук, морковь, десять подсолнухов, растут, их, правда, никто, не сажал, не сеял, они сами по себе выросли.) В общем, взяли мы все, что нужно для рыбалки: кастрюльку, две ложки, миску и подались за калитку.

Мелколесье начинается сразу же, в пятидесяти шагах от дома. Идем по обочине дороги. Свистим, песни поем, загадки друг другу загадываем, чтобы веселее было. Вот скажите, когда человеческие руки становятся сразу тремя местоимениями? Ага, заело!.. Ладно, не ломайте голову. Отвечу: когда руки бывают вымыты. Три местоимения: «вы», «мы», «ты».

Или вот еще: когда местоимения мешают машинам ездить по дорогам?.. Ну-ка поскрипите, подумайте… Туго, да? Ну ладно, так и быть: когда на дорогах ямы. Местоимения: «я», «мы». Когда кончилось мелколесье, начался сосновый бор. Мы остановились. Папа снял свои ботинки, связал их шнурками и повесил мне на плечо. Идем по лесу и все вокруг разглядываем. Вдруг сзади нас послышался топот. Оглянулись. Видим, Вилен Кацура бежит.

— Узнал, — говорит, — что вы на Бусинку пошли, и припустился за вами.

Через час мы уже были у пруда.

Эх, ребята, такой пруд и такую природу можно увидеть разве только в цветном кино и один раз в тысячу лет! Ну представьте себе: идешь по лесу, а между деревьями колонны солнечных лучей, а между кронами деревьев синенькие пятнышки неба, а муравейники словно огромные перевернутые ласточкины гнезда. Птицы как будто слетелись на птичье собрание. На полянах ромашек миллиарды.

Сразу же за поляной пруд — Бусинка. Воду пруда сдерживает насыпная дамба. Нашли мы втроем мировое местечко, размотали удочки (Вилену тоже одна досталась), насадили червяков на крючки и закинули лески, а сами сидим разговариваем между собой. Зайчишка неподалеку от нас пробежал скачками и запетлял в глубь леса. Папа оторвет взгляд от поплавка, оглядится вокруг и вдруг произнесет: «Надо же… красиво-то как». В общем, часто он восторженно ахал да руками всплескивал.

Из камышей два чирка выпорхнули. Полетали, полетали над прудом и снова опустились на воду в камышах.

Вот так… сидим себе тихонько и рыбачим. Кое-что поймали. Вдруг из леса к нам человек приближается в черном кителе с дубовым листом на рукаве и на фуражке. Через плечо ружье-двустволка.

— Здравствуйте, товарищ Костров Павел Савельевич! — обратился он к папе.

Папа поздоровался с ним. Это был лесной обходчик.

— Кому-кому, а главному агроному совхоза надо бы знать, что рыбку ловить в этом пруду запрещено. Тут мы карпа зеркального запустили. Вам как новичку на первый раз предупреждение, — сказал лесничий, чуть улыбаясь.

— …Ну что ж, нельзя так нельзя. — Папа выплеснул пойманных рыб из ведерка.

Короче говоря, удочки мы смотали и пошли домой…

Устал я писать вам, а толком так ничего и не рассказал. Ну да ладно, в следующем письме продолжение прочитаете… Хотя нет. Еще немного поцарапаю бумагу.

Письма я вам пишу на чердаке при свете карманного фонаря. Кругом тишина, и я пишу. Сюда, на чердак, я притащил матрац и простыню. Так что теперь спать буду здесь, на чердаке. Эх, вас бы сюда ко мне!

Вот бабочка ударилась в фонарик… Тихо, ребята… Где-то играет скрипка… Вот интересно: никогда раньше не любил скрипку… А тут… Как здорово! Недалеко где-то играет. Совсем недалеко. Дома через три от нас… Может быть, в нашем поселке какой-нибудь лауреат проживает инкогнито, а мы и не знаем… Скрипнула дверь в нашем доме… Это моя мамуля. Я ее по шагам узнаю.

— Спишь, Андрей?

— Давным-давно сплю.

— Одеяло второе возьмешь?

Я ей с чердака:

— Я же на матраце, а под ним сено. Мягко.

— Ну спи. Спокойной ночи!

И вновь дверь скрипнула. В дом ушла.

Вот она: «Тиха украинская ночь». Ой тиха. Мне кажется, что такую тишину рукой пощупать можно. Вожу фонариком по старым балкам чердака, по всем темным углам. Все кажется таинственным, загадочным, Немного жутким. Но это оттого, что ночь кругом. Вот где мечтается! Слуховое окно открыто настежь. Я смотрю из темноты в него, и кажется, что я в иллюминатор Наутилуса гляжу. Над поселком бледным шариком плавает луна. Я встал со своей постели, пробрался к окну, оперся руками о самый край и гляжу на ночной поселок. Совсем рядом пролетела какая-то, ночная птица и растворилась в лунном свете. И даже шороха крыльев не было слышно. Вот простор для ночной путешественницы! Правда? Луна медленно проплыла над совхозным клубом. Вот чуть задержалась над домом Вилена. Пристроилась на чьей-то телевизионной антенне и дальше… По полям… по лесам…

Вернулся я на свою постель и теперь лежа смотрю на мутно-молочное пятно слухового окна. Кажется… я уже… засыпаю… Вот дослушаю сверчка… Он где-то совсем рядом… Я его обязательно дослушаю. Привет…

Здравствуй, Юрка! На днях у нас произошло большое несчастье. Такое, что я никогда не забуду.

Прибежали ко мне вчера Вилен Кацура и Семка Галкин, бледные, запыхавшиеся, сообщают, что Бусинки больше нет. Сначала я не поверил им. Семка схватил меня за руку и говорит дрожащим голосом: «Бежим, бежим с нами в лес — сам увидишь». И мы припустились во всю прыть.

Примчались к Бусинке… И что же там увидели: камыш весь повален, истоптан, лодки исчезли, и только замшелые большие камни громоздятся в грязи на дне пруда, да в тине головастики шевелятся. На дамбе валяется деревянный заслон, который сдерживал воду.

У пруда (теперь уже бывшего) застали мы совхозного плотника деда Лагутина. Сидит он на старом пне, голову склонил на колени и что-то, шепчет про себя: то ли молится, то ли ругается. Нагнулись мы к нему. От него водкой пахнет. Семка спросил его:

— Это кто же такое натворил?

Дед голову приподнял, мутным взглядом на нас посмотрел и говорит:

— Я виноват, ребятки, во всем я виноват…

— Ты? — закричал Семка. — Ну, дед, мы тебя сейчас судить будем за такое дело.

Он взглянул на нас дымчато-серыми глазами. Зашмыгал носом и сказал:

— Свяжите меня чем-нибудь покрепче, оттащите, где тина пожиже, и киньте с размаху, чтобы меня там засосало. Я вам даже спасибо скажу за это.

Мы растерялись и не знаем, что с ним делать.

— Вяжите! — приказал дед Лагутин.

Мы стали связывать его, по его личной просьбе, своими ремнями от брюк. Когда мы его связали, Семка ухитрился сунуть ему под ребро кулаком, дед ойкнул и говорит: «Кулачишка у тебя остренький, внучок». А Семка ему:

— Я не внучок тебе, дед проклятый! Топить в тине мы тебя не будем, а милицию вызовем, чтобы тебя, посадили лет на сто в тюрьму.

— Не проживу столько, ей-богу, не проживу, — говорит дед. — Вы уж лучше меня туда, в тину, настаивал он.

Сначала мы его понесли: туда, куда он просил. Но потом раздумали. Да и тяжелым он оказался. Посадили мы его, связанного, у пня и стали допрос чинить.

— Отвечай, дед Лагутин, как ты пруд загубил, подробно рассказывай.

Дед стал рассказывать:

— …Значит… так дело-то случилось, — волнуется дед, носом шмыгает. — Стою я у Бусинки, любуюсь; как в пруду тучки отражаются. Вдруг слышу: где-то в отдалении «тыр-тыр-тыр», вроде автомобиль или трактор шуршит. Потом это «тыр-тыр-тыр» все громче и громче. Вдруг у дамбы показался сначала «газик», а за ним «Волга» голубая подкатила. Въехали они на дамбу, остановились. Из «газика» вылезли четверо людей, а из «Волги» один, толстый, лысоватый. Руки под помочи засунул и глазами вокруг себя рыщет. Стали они о чем-то между собой шептаться. А мне, — говорит дед, — страсть, как захотелось услышать, какие они слова про наши места говорят. Я взял и приблизился. А они, приезжие, прямо обалдели от красоты нашей неземной. Лысоватый каждого приехавшего в лоб поцеловал и сказал: «Не Бусинка, а жемчужина найдена. Всем премия будет».

— Ничего даже и не подозревая, — говорит дед, — я встрял в их разговор. «А чего делать собираетесь? — спрашиваю. — Рисовать будете, что ли?» А тот, лысоватый, говорит: «Хотим увековечить эти места. Кино снимать будем, дядя». Я обрадовался, думаю: «Давайте, давайте, не всякий сюда приехать сможет, а потому и не всякий увидит все это». — А вон что из этого вышло… — Лагутин захлюпал в бороду. — Облюбовали они это место и укатили куда-то за разрешением для спуска воды из пруда. Оказалось, что этому толстяку, что в голубой «Волге» сидел, Бусинка нужна была совсем без воды и без карпа. Лысому нужны были камыши да тина. Режиссер он. У них в кино через тину должен был бежать какой-то преступник из тюрьмы, а потом его болото засосать должно было… Чтоб их всех засосало… — дед Лагутин нехорошо выругался.

Потом он попросил нас развязать его. Покурить ему дюже захотелось. Мы развязали его и разрешили закурить. Дед стал крутить самокрутку. Долго лизал языком листочек курительной бумаги. Потом подсунул Семке и говорит: «Послюни, а то в горле пересохло».

Семка даже отшатнулся.

— Ты что? — говорит. — Я не умею.

Тогда я послюнил и заклеил ему самокрутку. Дед закурил. Глубоко, с хрипотцой затянулся и стал дальше нам рассказывать. Моргает своими серо-дымчатыми глазами и все всхлипывает.

— Когда, — говорит, — воду-то спустили, главный из них взглянул и повертел башкой, скривил губы, заложив руки за спину, долго прохаживался по дамбе, на тину смотрел. Потом говорит:

— Нет. Это я себе не так представлял. Нет, нет, не так… Это болото нам не подойдет:

— А как насчет премии? — спросил один из них.

— Премия отменяется. Камыш жидковат. Нет, все это не то. Будем другое место искать.

И снова их автомобили задымили и «тыр-тыртыр» — умчались другое болото искать: Бусинка наша им не подошла.

Вот, Юрка, вроде бы и не браконьеры они, а дело свое сделали: пруда как не бывало вместе с карасями и с зеркальными карпами. Помнишь, я писал вам, как нас за двух карпов лесничий чуть не оштрафовал. А эти… Такое натворили и хоть бы что.

В этот раз мы окончательного приговора не вынесли, да и не придумали еще, каким он будет.

Привет вам, друзья, от всех нас.

Если что-нибудь станет мне известно про Бусинку, напишу тут же.

Андрей Костров.

Иван и Юрка (Юрка и Иван) в скобках я написал для того, чтобы вы не обижались, кого я первым назвал.

Из-за Бусинки здесь такой шум идет, хоть уши затыкай. Вот что произошло у нас три дня тому назад.

Корреспондент к нам из Киева приезжал. Выспрашивал: что, да как, да где, да почему?

Хотел он с плотником Лагутиным поговорить. А дед как в воду канул.

Три дня никто его не мог найти. Одни говорили, что он уехал в Киев режиссера разыскивать, другие предполагали, что он переехал жить в другой район. А кто-то сморозил, что дед Лагутин отшельником стал, забрался в пещеру и не вылезает из нее, а если кто к пещере подходит, он тому язык и кукиш показывает. В общем, кому что вздумалось, тот то и говорил.

А на самом деле он в деревню Богдановку махнул к своему внуку Тарасу. У внука его и разыскали. Он лежал на печке и стонал. Что-то невнятное говорил (разобрать трудно было). А когда ему напомнили про Бусинку, тут, говорят, он разошелся. Заметался по комнате. Разорвал подол своей рубахи. Табуретку два раза поднимал над головой и грохал ею об пол (ну прямо как Чапаев). Потом стал горько плакать и требовать, чтобы ему дали любимый пистолет ТТ. Из него я, говорит, изрешечу того режиссера зараз. Не мучьте меня, скорее дайте мне пистолет ТТ.

Глядеть, говорят, на него было жалко. А те, кто хорошо знал деда Лагутина, смеялись и говорили, что никакого пистолета у него сроду не было. И тем больше его успокаивали, тем больше он суматошился. Расхорохорился дедушка. Постепенно успокоили его. Дали, ему выпить какого-то лекарства, после чего дед попросил, чтобы принесли ему малосольный, огурец. Схрумкал он его и тут же крепко заснул. Во сне вздрагивал выкрикивал разные слова: «Ура!», «Вперед!», «Окружай режиссеров справа. Загоняй их в угол, а там мы с ними расправимся!»

Всякие толки шли по поселку о гибели Бусинки. Но пока что никто не мог сказать, кто в этом виноват. Ко всему красивому как-то быстро привыкаешь и не можешь себе представить, что этого красивого уже нет. Я новичок этих мест, но уже и для меня все-все в нашем поселке стало близким и дорогим. И мне совсем не безразлично, что Бусинки не стало. Нельзя закрыть глаза и сделать вид, что нас это не касается. Нет, так не пойдет!

Мы с ребятами ушли в лес, чтобы все это увидеть и подумать, что делать нам теперь. Молча обошли пруд вдоль всего берега. Жаль было смотреть на поваленный камыш, на валуны, лежащие в тине, на деревянный заслон, когда-то сдерживавший бирюзовую воду Бусинки.

Разные мысли шли вместе с нами по берегу пруда.

— Нет, ребята, кто-то обязан ответить за все это, — сказал Вилен. — Ведь на спуск воды должно быть разрешение, а если разрешения не было, значит, за это должен кто-то отвечать.

Мы согласились с Виленом.

— Но как нам поступать дальше, ребята? — спросил Семен и задумался. — Допустим, что мы найдем виноватого, а как мы с ним поступим? Какое наказание придумаем? А ведь приговор придумать надо. Обязательно надо. Вот и давайте соображать сообща. Нельзя же надеяться только на взрослых. Мы ведь тоже давали торжественное обещание и тоже отвечаем теперь за все.

Я подумал: «А ведь Семка прав. Кто мы есть? Подрастающие мальчишки… А ведь через два года нас будут называть комсомольцами. Вспомним мы про Бусинку, и нам будет стыдно, что мы без боя отдали такой уголок природы».

В тот раз мы долго вчетвером просидели у пруда. Обдумывали, прикидывали, прицеливались, какой придумать приговор тому, кто сотворил такое варварство над Бусинкой.

Семка убеждал нас, что во всем виноваты только режиссер и все его помощники и что следует написать об этом письмо в киностудию, да такое, чтобы всыпали им как следует за это. А еще он предложил: как только появится кинокартина этого режиссера на экране, у нас в поселке, расклеить листовки на домах и сказать в них, чтобы никто не покупал билетов на этот фильм. Предложение Семки нам понравилось, только мы не знали, а как же будет называться тот фильм.

— Узнаем, — сказал Семка. — Не думаю, что фильм такого режиссера будет интересным. Такой режиссер не может снимать хороших фильмов.

Вот так и порешили. На этом мы уже собрались вернуться в поселок, как вдруг Гошка заметил на тропинке в лесу идущую по направлению к нам женщину с кузовком в руках.

— Ребята, стойте, от этой тетки мы кое-что выведать сможем, она ведь главный беспроволочный телеграф у нас в поселке. — Тетка шла быстро, опираясь на тонкую суковатую палку. Иногда она останавливалась, чтобы походя успеть пошевелить палкой траву, растущую вдоль тропинки. — Калган-корень ищет — средство от сорока болезней, — сказал Семен. — Потом настойки делает и продает во флакончиках. Ловкая тетка — из ничего деньги умеет делать.

Взобралась она на дамбу и прямо к нам. Поставила кузовок у пенечка и присела. Глазками-буравчиками сверлит нас и ехидновато улыбается.

— Что, хлопчики, у разбитого корыта сидим? Лягушек считаем? — спросила тетка. — Ну, ну, любуйтесь на безобразие директора совхоза Дзюбы. Ведь это он бумажечку подписал на погибель Бусинки. А вы, пионеры всему примеры, сидите тут да глазки пучите на эту трясину. Эх вы!..

— А откуда вы знаете, что бумажечку подписал Георгий Степанович Дзюба? — поинтересовался Вилен.

— Я, пионерия, все знаю, потому как всем интересуюсь, не то, что вы. Это я вам по особому секрету сообщаю, а вы уж дальше сами кадило раздувайте, чтобы. Дзюбе этому жарко было.

Я смотрел на хитрое лицо этой тетки, на ее с проседью волосы, на серьги с разноцветными камушками и почему-то не верил ни одному ее слову, выскакивавшему сквозь щель тонких, ярко накрашенных губ. Суетливые движения ее рук, бесцельно перебиравших в кузовке набранную «лечебную» травку, словно отыскивали на ощупь самые нужные травинки. Но это было для нее не главное. Она что-то нам не досказала и сейчас выбирала удобный момент для сообщения. Мы молча наблюдали за теткой. Помолчав немного, она встала с пенька, отряхнула юбку, ухмыльнулась лукаво и как бы в шутку ткнула пальцем Семку в лоб. Семка оттолкнул ее руку и с удивлением спросил:

— Вы что, тетенька, в лоб меня тычете? Что я, ваш родственник, что ли?

— Да нет. Какой, ты родственник. Просто указала на пустую голову. Все вы и галстуки имеете красненькие, и иногда в строю ходите, в трубу медную дуете, а толку от вас чуть. Проморгали Бусинку.

Упрек был, может быть, и справедливый, но разве кто-нибудь мог предвидеть, что такое случится?

— Эх вы… — с упреком произнесла тетка и направилась было уходить. Вилен встал поперек ее пути и вновь спросил:

— А все же почему вы считаете, что виноват в этом Георгий Степанович Дзюба? Вы что, видели, как он подписывал бумажку?

— Не видела, — со злостью сказала тетка. — Но такие слухи по поселку ходят.

— А про вас тоже разные слухи ходят, — вставил Семен. — Да еще какие.

— Какие же про меня слухи ходят, а ну говори? — Тетка угрожающе шагнула к Семену. Семен не отступил. Он смело глядел в ее глаза.

— Да ну, тетя, стоит ли говорить. Вы лучше научите нас, как нам дальше поступать? — с нескрываемой иронией спросил Семен.

— А поступать, если хотите знать, я вас научу! Возьмите да побейте окошки в кабинете у Дзюбы. И никто вам за это ничего не сделает. Дело-то ваше все равно будет правое. Вот и делу конец. А если что, вас все поддержат. Вы же пионеры, за природу боретесь. Только не говорите, что я вас на это толкала. А уж если что, то мы вас всем народом выручать будем.

Смотрел я на эту хитрую гражданку и думал: «Вот же бывают на земле на нашей такие гражданки».

— Скажите, а чего вы так на директора совхоза окрысились? — спросил я ее. Тетка как-то изучающе взглянула на меня. Потом повернулась к Вилену и, кивнув в мою сторону, спросила:

— Это что за хлопец? Не тот ли, который из Москвы с ученым агрономом приехал?

Я ей сказал, что я действительно приехал из Москвы.

— А интересно, почему мы все-таки должны стекла побить у директора?

Тетка сверкнула очами на нас и махнула рукой:

— А идите вы к шуту. Ничего я вам такого не говорила.

— Говорила. Только что говорила. Но бить стекла мы все же не будем, — сказал Вилен. — А знаете почему? Вы же сами говорили, что мы пионеры. Вот по этому самому и не будем.

Тетка резко повернулась, взяла свой кузовок и быстро зашагала по тропке к поселку, Остались мы у спущенного пруда сноба втроем. Проводили мы ее взглядом, пока она не скрылась из виду.

— Ишь на что нас толкала, куркулька, — сказал Семка и показал вслед этой гражданке кукиш.

— А кто она такая? — спросил я у Семки. Но он не ответил мне. Пожал плечами. Махнул нам всем рукой и сказал:

— Пошли домой.

По дороге к поселку кое-что все же выяснилось. Понемногу, понемногу, и ребята рассказали мне разные разности об этой гражданочке. Узнал я от ребят и о нашем директоре совхоза Георгий Степановиче Дзюбе. Оказывается, он был командиром партизанского отряда. Имеет девять боевых наград. Четыре раза был ранен. Фашисты его считали «неуловимым». Охотились за ним и обещали тому, кто укажет, где находится отряд Бороды (такая была его подпольная кличка среди партизан); дать надел земли, корову и немецкие марки. Да только предателей среди местного населения они не нашли.

Говорили ребята и про здоровье Георгия Степановича. Сердце у него шалит очень, и частые приступы сердечные бывают. Ему бы уже и на пенсию пора, да только он не соглашается, говорит: «Вот построю Дворец культуры из стекла и бетона, библиотеку отгрохаю, баню для любителей попариться и кое-что еще успеть бы, а там и пенсионную книжку в карман положить можно будет».

Вот, ребята, что я узнал еще за один день наших каникул.

Дни мчатся быстро и события накапливаются. Будет о чем вспомнить. А вот Бусинка из головы не выходит. Вечером, когда я забрался на свой чердак на ночлег, перед сном пришла мысль: прийти с ребятами к Георгию Степановичу в кабинет и выспросить у него все поподробнее, кто же все ж таки будет отвечать за Бусинку? Неужто все так и останется загадкой для всех и станут ходить разные тетеньки и распространять всевозможные небылицы? А может быть, предложить Георгию Степановичу свои услуги: съездить, в киностудию и там сказать, что дело у нас такое небывалое приключилось из-за вашего режиссера и что вы теперь с ним делать будете? Заявить об этом от имени всех школьников нашего поселка.

Я уверен, что ребята согласятся с моим предложением. А что? Вполне нормальное предложение. Директор занят, у него дел по горло здесь, в совхозе, а у нас каникулы, нам ничего не стоит съездить в Киев и наделать там шороху. Пусть только нам поручат. А что, если нам взять и написать письмо в «Пионерскую правду»? Как вы думаете, ребята? Если будут у вас какие-нибудь мысли по этому поводу, немедленно пишите мне.

Вот, пожалуй, и все про Бусинку. Если будут какие-либо новости, я дам вам знать. Выключаю карманный фонарик. Засыпаю.

А. Костров.

Иван и Юра, привет!

Все, что я рассказываю вам в письмах, может быть, вам совсем не покажется таким уж ярким и занимательным, ну что ж поделаешь… Конечно, день на день непохож. А это и хорошо, что непохож, а то будут дни как матрешки одинаковые, только и разница, что одна больше, другая меньше.

У нас тут с опереттой смехота получилась. А в общем, все по порядку: умылся я утром, почистил зубы. Мама мне белую рубашку погладила. Надел я коричневые шорты, на пробор волосы зачесал и отправился в клуб на оперетту областного передвижного театра, который должен был в воскресенье показывать новый спектакль «Баранкин, будь человеком!» (музыка С. Туликова, пьеса В. Медведева).

Направление взял я на Зеленую улицу, где должен был ждать меня Семка Галкин. Встретились мы с ним и двинулись к Вилену. Вилен и Семка тоже принарядились ради «Баранкина». Семка полный карман семечек тыквенных прихватил, чтобы скучно не было. Я спросил его: «А разве у вас в клубе можно семечки грызть?» — «Сколько хочешь — и никто слова не скажет».

Начало спектакля назначено на афише в 11 часов, но мы подошли к клубу в 10.30, чтобы места занять получше.

Возле клуба уже народ толпится, ждут, когда впускать будут. Мы к дверям поближе протиснулись. Клуб наш совхозный, прямо скажу, не Большой театр и похож он на большой складской сарай. Только хотел я вам рассказать не о стареньком клубе, а самом спектакле.

Загремел ключ в замке, отворились двери, и мы сразу предъявили свои билеты. Припустились на первый ряд.

Когда все расселись по местам, на сцену вышел высокий артист с черным бантиком на ковбойке и в спортивных трикотажных брюках. Оглядел зрительный зал. Потом потер ладонь о ладонь. Дождался тишины и вежливо сказал:

— Здравствуйте, дорогие зрители!

Мы ему тоже:

— Здрасть.

Потом он заметил, что двое мальчишек залезли на сцену, приподняли занавес и подглядывают, что там на сцене делается. Артист с бабочкой на ковбойке прогнал ребят. Покачал головой и сказал: «Ай-яй-яй». Потом прищурился и уставился в зал.

— Дорогие дети! Дорогие мамы и папы! Мы рады вас видеть на сегодняшнем спектакле. Товарищи зрители, — продолжал он, — в связи с тем, что артистка, исполняющая в спектакле роль Баранкина, заболела, дирекция театра вынуждена была произвести замену спектакля. Сегодня мы вам покажем классическую оперетту Кальмана «Сильва»!

Что тут началось в зале, если бы вы видели. Зрители затопали ногами, зашумели. Артист поднял руку и долго ее так держал, пока не наступила тишина.

— Товарищи! Товарищи! Тот, кто не пожелает остаться на спектакле, — сказал артист, — билеты могут вернуть в кассу. Но я не советую этого делать, потому что в спектакле «Сильва» заняты лучшие силы нашего театра.

Из зала начали выкрикивать:

— «Сильва» спектакль не для детей!

— Это халтура!

— Мы напишем куда следует!

— Подумать только, ребятишкам «Сильву» привезли показывать!

Кое-кто стал выходить из зала. Я, Семка и Вилен остались. Перешли из первого ряда в третий, чтобы свет от прожектора не бил в глаза. Матери детей тащили из зала за руки. Ребятишки упирались, ревели. Им очень хотелось «Сильву» смотреть. В клубе осталось человек двадцать пять всего-навсего. Человек шесть старушек, нас трое, девчонок человек семь, да в темноте, на последних рядах, мужчины какие-то беспричинно хохотали.

Спектакль начался. Ну когда говорили на сцене, это еще ничего, понять можно, а как только петь начинали, ни слова не разберешь.

Досидели мы до того места, когда артисты начали петь: «Без женщин жить нельзя на свете…» Мы стали потихоньку в темноте к выходу пробираться. У дверей билетерша схватила меня за руку и шепчет: «Лохматые черти, куда вас дьявол понес? Зал вон совсем пустой».

А Семка сказал:

— Нам, тетенька, в одно место надо. Мы скоро вернемся.

Она поверила и выпустила нас, а вслед строго прошептала:

— Приспичило всем сразу. До антракта дотерпеть не могли, деревенщина. — Подняла она крючок на двери, да как поддаст Семке в спину. Потом и нас с Виленом таким же способом выпроводила. А мы не обиделись. На улице — солнышко. Хорошо!

Так мы и не посмотрели оперетту «Баранкин, будь человеком!». Хотели сколько-нибудь денег назад получить, но и тут нам не повезло. Кассирша очки на лоб сдвинула и стала на нас смотреть как на полоумных.

— Вы что, — говорит, — спятили? Никто вас в шею не толкал из зала, надо было сидеть до конца. Чему вас только в школе учат?

— Знаем чему, — огрызнулся Семка. Вместо «Баранкина» «Сильву» какую-то подсовывают, да еще и деньги не возвращают.

Вот вам и еще один день каникул пролетел, совсем непохожий на другие дни. Настроение у нас было неважное, такое же, каким бывает на рыбалке, когда рыба не клюет.

А. Костров.

Привет, ребята! Как хотите, но у нас тут история на историю налезает.

Помните: я вам писал про тетку, у которой корова в лесу на мине подорвалась? Давно я эту тетку не встречал в поселке, а тут как-то, гляжу, идет она рано утром по направлению к шоссе. Мне бросилось в глаза, что уж очень она быстро потолстела. А главное: верхняя часть потолстела, а ноги какими были, такими и остались. Удивительная история: словно ее насосом накачали. «Ну, — думаю, — может быть, она водянкой заболела или еще чем».

Шла она грузно, но быстро. Подобрала ее на шоссе грузовая машина и куда-то увезла. Вечером снова я ее увидел. Домой она шла бодро (от шоссе) и снова худой стала. «Это что за чудо? — размышлял я. — Не может же человек за один день потолстеть и за полдня похудеть». Рассказал я об этом Вилену, Гошке и Семену. Семка сказал, что, может быть, она ведьма. Гошка заспорил с ним и стал доказывать, что ведьмы на нее вовсе непохожи. Вилен спросил:

— А ты разве видел ведьм своими глазами?

Гошка сказал, что не видел, но зато у него есть о них свое представление.

Пока они спорили, какими бывают ведьмы, мимо проходила Гошкина сестра Нюся. Лучшая птичница на совхозной ферме. Она как раз возвращалась с работы.

— Вот… — показал Гошка на сестру. — Вот кто на ведьму похож как две капли воды! Видите: волосы, наполовину черные, наполовину белые. А завтра, может быть, сиреневыми будут.

Нюся, наверное, слова Гошкины услыхала. Остановилась как вкопанная. Поманила Гошку пальцем. Но Гошка отрицательно покачал головой и сказал:

— Если что сказать мне хочешь, говори, я и так услышу.

— Ладно, сама подойду, — сказала Нюся и, шагнула к Гошке. Гошка припустился бежать. Сестра за ним. Гошка здорово бегает, никто из нас его ни разу не перегонял, а тут еще страх его подстегивал, так он такую бешеную скорость развил, что его и на лошади не догнать. Но сестра его тоже отлично бегает. Припустилась она за ним во всю прыть. Гошка в овраг, а сестра за ним, Гошка вокруг колодца, и Нюся не, отстает. Гошка бегает и жалобные слова произносит: «Нюсенька, прости меня, родная сестричка, это я пошутил».

Но сестра его не слушала, гонялась за ним. Гошка, не сбавляя скорости, уговаривал, ее: «Родненькая, я тебе туфли почищу, когда ты на танцы пойдешь!»

Расстояние между ними сокращалось с каждой секундой.

Пробегая мимо нас, Гошка на ходу клялся: «Нюсенька, всю жизнь красавицей тебя звать буду».

Между ними осталось крошечное расстояние. И наконец схвачен голубчик! Потащила она его к дому. Гошка упирался. Пятками землю пахал. А она его волоком тащила и приговаривала:

— Иди, иди, миленький мой братик с голубыми глазками. Я крапивку приготовила.

Дотащила она его до самой калитки, как вдруг над дорогой коршун появился и кинулся камнем вниз, где куры в пыли лежали. Гошка как заорет:

— Нюся, бросай меня! Спасай наших кур!

Коршун схватил одну хохлатку и, как вертолет, потащил ее вверх. Нюся бросила Гошку, стала руками махать и кричать: «Шшугу! Шугу!» Потом схватила палку и запустила в хищника. Докинуть не докинула, но кобчика напугала. Курицу кобчик из когтей выпустил. Хохлатка немного пролетела камнем, а потом замахала крыльями и пошла на приземление. Опустилась прямо во двор к Зеленским.

Гошка отбежал на безопасное расстояние от сестры и стал вслед кобчику кричать:

— Спасибо тебе, кобчик! Птица ты хорошая! Пусть курицей ты не поживился, зато меня спас!

— Ничего, ничего, — пригрозила Нюся. — Есть-то все равно домой придешь. Вот там я твои слова припомню.

Хохотали мы все до упаду. Потом дошли к конюшням на жеребят смотреть.

Привет вам, А. Костров.

Ребята, если только вы меня не так поймете, писать больше вам не стану. Значит, так…

Объявился в наших краях неизвестный музыкант, и, по-моему, он где-то недалеко живет. Каждый вечер играет на скрипке. Мне захотелось узнать, кто же это?! И вот я пошел прямо на звуки. В самом деле, это оказалось совсем недалеко, четвертый дом от угла по нашей Пролетарской улице. Я подошел к невысокому заборчику. За кустами сирени увидел дом в глубине двора. Вокруг дома — большой фруктовый сад. Уже надвигались сумерки. Там, за забором, увидел я застекленную веранду. Скрипка пропела какую-то руладу и вдруг смолкла. Я подождал немного. Любопытство меня взяло. Тихонько толкнул ногой калитку, она заскрипела и приоткрылась. Я вошел в сад и остановился. Кто же играл, не пойму?! Увидеть никак не удалось. Присел, надеясь, что снизу виднее будет. Ни-ко-го! Сквозь ветки деревьев, как светлячок, мелькал слабенький огонек. Это в какой-то комнате дома уже горел свет. Я нагнул ветку. Вдруг за моей спиной раздалось: «Зачем ломаешь? Лучше попроси».

Я даже вздрогнул от неожиданности. Обернулся. Передо мной стояла девчонка в синеньких шортах. Небольшие косички лежали на ее плечах, а в косички вплетены бантики. Трудно было определить, какого они цвета: то ли зеленого, то ли салатного.

— Ты чей? — спросила девочка.

— Я — Костров.

— Почему ты здесь и зачем ломаешь сирень?

Я объяснил ей, что совсем не собирался ломать, а только нагнул, чтобы понюхать. Девчонка сказала:

— Ну а теперь уходи!

— Это ты так хорошо играешь? — спросил я.

Девчонка отбросила за плечи свои косички, удивленно посмотрела на меня и спросила:

— Ты разбираешься в музыке? — хмыкнула она и приоткрыла калитку, намекая на то, чтобы я уходил.

Но я не спешил уйти.

— Так это ты по вечерам играешь?

— А тебе не все равно? — заносчиво ответила девчонка.

Ей было лет тринадцать, а может быть, четырнадцать.

Она молчала и в упор рассматривала меня. Я тоже на нее глядел в упор. Смотрим друг на друга и молчим: Наконец я снова спросил:

— Так кто же играл?

— Это очень важно для тебя? А если я не скажу, что будет?

— Да ничего не будет. Сон у меня от этого не пропадет.

— Ух ты какой… — с чуть заметной улыбкой произнесла девчонка и совсем несердито сказала: — Я играю.

Мне пришлось признаться, что раньше я не любил скрипку, а теперь, когда я слышу ее по вечерам, она мне начала нравиться. Совсем осмелев, я попросил ев что-нибудь сыграть.

— Сыграть? А что сыграть?

Этим вопросом она застала меня врасплох. Вспомнил я, что в Москве на балалайке сам разучивал «Светит месяц», и хотел было заказать ей эту популярную музыку, но сказал совсем, совсем не то. Хотелось знающим себя перед ней показать. Я сказал ей:

— Сонату… фу мажор можно? — и молчу. Жду, что будет. Лицо девчонки как-то вытянулось. Она расхохоталась. Я, наверное, выглядел перед ней дураком со своим музыкальным заказом.

— Разве такой сонаты не бывает? — спросил я.

— Бывает, бывает, — успокоившись, сказала она, — и фу мажор бывает, и фи мажор. — Она снова захохотала.

Я не стал дожидаться, когда она опять подковырнет меня, резко толкнул ногой калитку и выскочил на улицу. Вслед я услышал:

— Почему ты обиделся?

Но было поздно. Я уже шел к своему дому, проклиная себя за сказанную мной глупость. Это мне наука. А дом этой девчонки-скрипачки я буду теперь далеко обходить. Фу мажор получился у меня. Но она тоже хороша — смеялась чуть ли не до слез, будто с ней такое не может случиться.

В тот вечер у себя на чердаке я долго не мог заснуть. Закрою глаза, а мне в голову лезут всяческие неправдоподобности: то розовый туман через слуховое окно пробирался и все собой заполнял, то виделись какие-то полосатые лилипуты — они гонялись за синим мотыльком, старались оторвать, у него крылья, а мотылек человеческим голосом заговорил: «Андрей, спаси меня, и тогда я буду вечно, играть для тебя на скрипке твою любимую сонату — фу мажор». Я вскочил, но ни мотылька, ни полосатых лилипутов нигде не было. Ну раз такое дело, зажег я карманный фонарик и стал, первый раз в жизни, сочинять стихи. Хотелось придумать что-нибудь обидное для скрипачки. И вот:

Вы мне потом напишите, понравились ли вам стихи? Если понравились — я буду дальше все в стихах писать! Всю жизнь свою зарифмую!!!

Жду от вас сообщений. Пока о скрипке все.

А. Костров.

Привет, Иван и Юрка! Вот и еще одна встреча состоялась у нас с той гражданкой, которая советовала нам стекла побить директору совхоза из-за Бусинки. Заметили мы, что эта гражданка иногда превращается в худую и наоборот. Мы решили в этом разобраться. Это было рано утром у шоссейной дороги.

Смотрим — топает она, как утка с боку на бок переваливается. Мы стали наблюдать за ней. Как только она поднялась на насыпь шоссейной дороги, мы пошли за ней… Идет, идет тетка и вдруг приостановится; поглядит по сторонам, возьмет себя за живот, потрясет его из стороны в сторону и дальше по шоссе двигается на перехват машины. На шоссе стала «голосовать». Мы подошли к ней и остановились. Наше появление было для нее явно неожиданным.

— Сыночки, а я вас знаю… Вон ты, прыщавенький, Галкин будешь. Ты, рыжулька, — Гошенька Зеленский. И Кацуру знаю. А вот тебя, белобрысый, — указала на меня, — тоже теперь знаю.

Мы молчим.

Тетка залебезила:

— Да какие же вы все хорошенькие, да складненькие, да симпатичные какие! Вот из города вернусь, гостинцев вам привезу. Петушков сладеньких на палочке. Любите небось?

Мы молчим как в рот воды набрали.

— А что за повязочки красненькие у вас на рукавах?.. A-а, догадалась! Дружинники вы. Хулиганов ловите с утра пораньше. А я вот… захворала. Какая-то отечность одолевает. В город к доктору собралась, да вот никакого грузовичка не поймаю, никто меня больную подобрать не хочет. Может быть, как есть вы дружинники, поможете?

— Поможем, — сказал я, а сам гляжу, как Семка проволочку тонкую из кармана вытаскивает и сзади тетки заходит.

Я стал допытываться:

— Что же вы, гражданочка, только посередине отекаете, а ноги как были спичками, так и остались?

— Такая уж у меня болезнь, — отвечает, — как ее называют… Запамятовала. Тромболифтит какой-то.

— Плохая болезнь, — сказал Гошка и к Семке приблизился, да как подтолкнет его плечом. Семка нарочно упал возле тетки, а сам во время падения ткнул проволочкой в то место, где тетка «отекла», и тут же извинился. Тетка даже не почувствовала, что ее укололи. Только затараторила:

— Упал, сыночек? Не убился? — И нагнулась помочь Семке встать. Тут все и началось: только она нагнулась к Семке, фонтан как ударит у нее на спине. Тетка почувствовала неладное, присела и защебетала:

— Ой сыночки, извините старую, огрех со мной приключился. Отвернитесь, миленькие.

Я как сверкну на нее глазами.

— Нет, — говорю, — никакого огреха нет. Мы тут не дураки. Самогонка это.

Тетка затряслась вся, губы у нее посинели сразу!

— Ребятишки мои, сыночки, вы уж меня простите.

И за пазуху полезла. Деньги достала. Руки трясутся.

— Нате, — говорит, — здесь много — целый месяц можно мороженое с утра и до ночи есть. Только никому ни гугу, ладно?

— Ваши деньги, нам не нужны, — категорически заявил Семен.

— Сыночки, — взмолилась она, — корова Минька у меня на мине взорвалась. Жить стало не на что. Одинокая я. Пожалейте, ребятки…

Это неправда все. У нее дом большой. Летом отдыхающим чуть ли не весь дом сдает. Сад у нее есть. Гусей штук двадцать.

— А если мы возьмем сейчас и за милиционером сбегаем, тогда что?

Как услыхала тетка эти слова, узенькие глаза свои расширила, бока кулаками подперла, ноги широко расставила и злобно задышала. Куда ее плаксивое выражение делось. Свернула она два кукиша и сунула их Семке в нос (он к ней ближе стоял).

— Шиш вам с маслом! — сказала. — Раз уж на то пошло, лучше разойдитесь, а не то я вас всех сейчас поубиваю! — Нагнулась за камнем. А как только выпрямилась, у нее из-под сарафана автомобильная камера шлепнулась в пыль и резиновая грелка. Вокруг нее озеро самогонное образовалось.

Семка тоже камень поднял.

— Ты, тетенька, не очень-то… Мы тоже камни кидать умеем.

Хитрая тетка в другую крайность ударилась:

— Что же вам, сыночки, легче будет, когда меня засудите? Пожалейте… Никогда в жисть даже с напёрсток не буду гнать самогонку.

Глазки-щелочки зло и ядовито смотрели на нас. Кинула она на землю бывшие у нее за пазухой, грелки.

— Завязала, — говорит. — Навек завязала.

Семка погрозил ей пальцем.

— Ну если обманешь нас, тетенька, мы к этому ещё вернемся, так и знай.

Напугали мы ее крепко. Может быть, и правда, не будет она больше заниматься таким злом.

— Смотри, тётенька, мы это запомним, — сказал Семка.

— Не сомневайтесь. Я тоже все запомнила.

Так мы и расстались с ней. Вечером, за ужином, я дома рассказал папе все подробно. Мама все слышала и погрозила мне:

— Суешь свой нос куда не надо.

Папа ходил по комнате, скрестив на груди руки, о чем-то думал. Остановился напротив мамы.

— Нос у него нормальный, чуть-чуть курносый. Но это не беда.

Разговор происходил при мне, и я понял, что мне следует уйти. Из другой комнаты мне было слышно, о чем они говорили. Мама очень сердилась:

— Подумать только, мы здесь живем без году неделя, а у Андрея каждый день события. А ты спокоен.

— Кто тебе сказал, что я спокоен? Ему тринадцать лет — спокойным быть нельзя. Только не жури его. Сломать характер легко.

— Андрей, войди! — послышался папин голос.

Я вошел.

— Только не говори, что не подслушивал.

— Я не подслушивал, но вы говорили так громко, и я все слышал.

Мама просила меня поутихомириться. Я не обещал, но сказал:

— А почему же втолковывают всем нам: «Не проходите мимо!» Это что же, для красного словца?

Ну пока все, ребята.

А. Костров.

Здравствуйте, ребята! Видите, стихами больше не пишу, я вас хорошо понял: «Не в свои сани не садись». Иван, ты спрашиваешь, как зовут скрипачку? Да никак. Она мне не сказала, а я напрашиваться не стал. Письмо прерываю… За мной пришли ребята купаться. На речку двинемся. Гошка на велосипеде примчался, значит, по очереди ехать будем, если, конечно, Гошка нам разрешит.

Мама крикнула мне вслед:

— Возьми плавки! Они уже высохли.

Я отмахнулся:

— Зачем, плавки? Обойдусь трусами.

Кеды свои я снял и нес в руках. Пыль на дороге была уже горячей, и стало припекать. Я перешел на обочину и пошел по траве. Мы вышли за дворы к водокачке, и вдруг… перед нами в красненьком сарафане, как из-под земли, предстала скрипачка. Вот не ожидал! Я поравнялся с Семеном и шепнул:

— Я домой побегу, плавки возьму.

— Но трусы-то на тебе?

— А как же, — удивился я его вопросу.

— Тогда пошли! Что-нибудь придумаем.

Скрипачка подскочила к нам, веселая такая, и спрашивает:

— Ребята, вы купаться? Я тоже. Можно с вами?

Гошка ответил:

— Воды не убудет, топай!

Вилен толкнул меня вперед.

— Знакомься, Андрей! Это наше: «до-ре-ми» — Олеська Капралова, дочка главного врача нашей больницы.

— А я уже его знаю. Он у нас на днях сирени в саду хотел наломать.

«Вот врет!» — подумал я, но сказал:

— Неправда, у нас своя сирень под окном растет. Зачем мне чужая?

Олеся усмехнулась, посмотрела на Гошку.

— Груши доже у всех в саду свои есть, а вот Гошка у соседа их рвет. У соседа они, наверное, вкуснее.

— Что ты болтаешь? — возмутился Гошка. — Никто не рвет.

— А Лопушенко Игнат Васильевич кого крапивой хлестал?

Вилен положил Гошке руку на плечо и сказал:

— Он его не хлестал, он из него пыль выбивал, верно, Гошка?

Гошка, нахмурил брови, оттолкнул Вилена, вскочил на свой велосипед и поехал вперед. Я время от времени поглядывал на Олесю и ничего заносчивого в ней не заметил.

С одной стороны, хорошо, что Олеся как-то неожиданно примкнула к нам, а с другой стороны, я ведь плавки забыл. Что буду делать? Трусы у меня ситцевые, широкие. Такие сейчас и не носят. Но я же не знал, что встретится Олеся.

На берегу все разделись и пошли к реке, а я под кустик — в холодок. Не удалось мне показать ни брасс, ни баттерфляй. Но ничего, зато я можжевеловый куст нашел и стал вырезать палочку. У меня в кармане было увеличительное стекло, я выжег на палочке «Олеся», не знаю зачем. Жарко сидеть у реки и не искупаться. Интересно, что думает Олеся? Наверное, думает, что я не умею плавать. Пусть думает. Время летнее, я еще успею показать ей, на что я способен. Сижу строгаю палочку. Вспотел даже затылок. Семен поглядывал в мою сторону. Взгляд у него был сочувствующий. Он подошел ко мне и тихо сказал:

— Хочешь, я тебе свои плавки отдам, а сам вместо тебя посижу? Мне уже не хочется купаться. Мои плавки тебе подойдут.

Я сказал Семке, что сегодня купаться не буду.

— А то, пожалуйста, бери. У меня хорошие плавки, на них даже маки цветут. Ни у кого таких нет. У нас в сельпо продавались: — Пока мы шептались с Сёменом, к нам подбежала Олеся, схватила меня за руку и потянула к реке.

— Идем, москвич! Или боишься утонуть?

— Кто боится? Он? — возмутился Семен. — Да Андрей лучше нас всех плавает. Просто он… Трусы не взял, если хочешь знать.

Семкины слова словно кипятком меня ошпарили.

— Ты чего болтаешь, Семен?!

Олеся, как тогда в саду, залилась хохотом:

— Тогда сиди, соната фу мажор, — сказала она и побежала к воде.

— Ну и удружил ты мне, Семка. Лучше бы я тебе не говорил про трусы.

— А чего же она: «Боишься утонуть?»

Пошли мы с Семкой подальше, где густые заросли, и поменялись трусами. После чего я шел к реке смело.

Я нырял, плавал баттерфляем, кролем, брассом. В общем, показал, что кунцевские кое-что умеют. На обратном пути Олеся попросила у меня палочку. Я с удовольствием подарил ей палочку.

— Хорошенькая, — сказала Олеся И стала ею по лопухам дубасить. Босоножки свои она несла в руках и чуточку прихрамывала (наверное, на колючку наступила). А еще я заметил у нее на подбородке розовое пятнышко: Я тихонько спросил у Семена:

— Она ударилась?

— Нет, — шепотом ответил Семен, — это от скрипки мозоль.

Гошка с Виленом шли чуть впереди и о чем-то разговаривали.

Ну вот, на сегодня все…

Привет вам.

А. Костров.

Как поживаете, городские жители, Юрка Хлебников и Иван Гусев? Вот и еще один день каникул наступил. Что принесет он нам?

Иван, ты мне писал, что Юрка по телевидению выступал. Как это я проглядел? Юрка теперь небось нос кверху задерет. Ну пусть задирает, а мы вешалку из его носа сделаем. Что, трудно вам было написать об этом? Я бы ребят пригласил, посидели бы у телевизора, послушали бы, как он там в хоре на весь Советский Союз ноты длинные вытягивает. Я вам обо всем пишу, а вы утаиваете. Ладно, я вам это припомню.

Иван, скажи Юрке, что он мне надоел со своими вопросами про ПШИК-1. Делать его осталось немного. Вот только достану плоскостные и транзисторные диоды, несколько полупроводников, мультивибратор — и тогда все, чудо к нам придет на своих ножках. Если вы сумеете где-нибудь достать эти детали, то напишите мне — здорово облегчите дело. А не достанете, ничего, обойдусь. Что-нибудь придумаю самостоятельно. Безвыходных положений не бывает.

Иван, ты просишь расшифровать слово «полиглот». Это дело несложное — в иностранном словаре говорится: полиглот — это значит «многоязычный». Вот и мой аппарат будет многоязычным чудом. Мы с ним еще наделаем шороху!

Ребята, вы спрашиваете меня, что стало с теткой-самогонщицей? Мы иногда встречаем ее, но редко. При встрече она отворачивается и платком физиономию от нас закрывает. Не хочется ей нас видеть. Теперь она, наверное, всех нас считает своими врагами. «Тромболифтит» у нее, по-видимому, прошел. Ха-ха! А ну ее, эту тетку. Лучше я вам про сельмаг расскажу.

Мы тут с ребятами воздушного змея задумали смастерить. Возле магазина есть небольшой дворик, там мы и бумагу раздобыли. Шли мы по улице и завернули в этот дворик посмотреть; что там находится. Смотрим, чья-то свинья с поросятами расхаживает по двору. Хрюкает, из бумаги макулатуру делает. Поросята пятачками под сельмаг подкапываются. По всему двору бочки разные разбросаны, от селедочных разносится такой запах — хоть помирай. От капустных тоже затхлостью несет. Разные бочки валяются: и из-под масла, и из-под повидла. Семка долго глядел на бочку из-под повидла, потом нашел щепку и давай со стенок соскребать остатки и в рот запихивать. Когда я увидел это, у меня даже мурашки по спине пошли. «Ты что, с ума сошел? — спрашиваю. — Посмотри, сколько мух там ползает!» А он губы ладонью вытирает и говорит: «Вкусно зато».

В самом углу двора, на земле, лежал огромный рулон бумаги. Мы сразу же прикинули, сколько школьных тетрадок могло бы получиться из этого рулона. Бумага мировая валяется под открытым небом. Жалко ведь.

Посовещались мы на сельмаговском дворе и тут же пошли к заведующему, чтобы он распорядился прикрыть бумагу чем-нибудь от дождя, клеенкой или досками (тары во дворе разной навалом).

Бумагу, которую мы для змея взяли, Семка держал под мышкой…

Прошли по узкому коридору.

Заведующий сидел за столом, у, маленького окошка с решеткой. Какие-то бумаги возле него лежали, а сам он на счетах что-то подсчитывал: может быть, прибыли, а может, убытки. (По-моему, все же убытки. Какая тут может быть прибыль, когда в школьные тетрадки масло заворачивают.)

Места в его кабинете с гулькин нос. Тесно. Я подумал: «Как он, такой толстый, к своему столу пробирается?»

Над ним, на полках, какие-то коробки лежали. Тут же стояли пирамидой; до самого потолка, оцинкованные ведра. Заяц, пластмассовый, розовый, в мешке с солью сидел. Шляпа заведующего (соломенная) висела прямо на картине «Аленушка».

Разглядываем мы все это молча, а заведующий почувствовал, что кто-то вошел к нему, и, не поднимая головы, спросил:

— Кто там?

Мы сделали шаг вперед. Вилен первый начал:

— Товарищ заведующий, мы к вам…

Заведующий перестал гонять колесики на счетах. Взглянул на нас.

— Кто такие? Зачем пришли? — спросил он сердито.

— Там, на дворе, бумага лежит в косую линейку, — сказал Семен, — целый рулон. Неужели вы в нее продукты заворачивать будете?

— Ну будем, а что?

Семка робко спросил:

— А не жалко?

А он, знаете, что ответил?

— Жалко, — говорит, — у пчелки… — И захихикал.

Тогда я ему, сказал:

— Вы бы хоть навес какой-нибудь сделали. Пропадет ведь бумага.

— Все у вас? Или еще какие вопросы есть?

— Есть, — говорю, — не можете вы нам сообщить, откуда бумагу к вам завозят?

— Ну, с базы, а что?

— А где эта база находится? — спросил Вилен.

Директор стал что-то быстро писать на клочке бумаги и протянул ее мне.

— Тут адрес и фамилия завбазой. А теперь дуйте отсюда! Некогда мне с вами заниматься.

Только мы шагнули за порог, он вдруг окликнул нас:

— Стойте! Что это у тебя там, под мышкой, — спросил он Семена. — Что стащили? — и показал на свернутую бумагу.

— Мы не стащили. Взяли немного для змея.

— А ну положи на стол. У нас с бумагой дефицит. Твоей же мамке крупу не во что будет завернуть.

Гошка положил бумагу и пробурчал:

— Я скажу ей, что вы о ней заботитесь.

— Э-э-э, да вы не те ли дружинники-самозванцы, которые под суд подвели Настю Фролову за самогон?

Я обрадовался, когда услыхал это, и говорю:

— Это мы.

— А ты не сын ли агронома?

— Сын, — сказал я.

Он на меня пристально взглянул.

— Откуда ты такой бойкий взялся в наших краях?

— Из Москвы мы приехали, — говорю.

— А за нос свой не боишься, москвич? Вдруг оторвут его невзначай.

— А кто оторвет? — спросил я.

— Найдутся. Этот оторвут — другой не вырастет. — Заведующий загадочно улыбнулся и вернул Семке бумагу со словами:

— Ладно, дружинники, возьмите эту бумагу.

Ушли мы от него, но на базу письмо все же написали:

«Товарищ заведующий базой! Мы пишем вам это письмо вот зачем: целлюлозу добывают из деревьев. Вы, наверно, это знаете. Для этого рубят ценный лес. А лес украшает землю. Но бумага нам тоже нужна. Такую хорошую бумагу на обертку по магазинам раздавать нельзя, да еще уже разлинованную для тетрадок». И подписались, указав свои адреса.

Ребята, время бежит… Ведь уже скоро половина каникул пролетит. Мы так давно расстались.

Вспоминаю я о вас часто. Повидать вас хочется; до смерти.

Я рассказываю о вас Гошке, Вилену и Семке.

Сёмка Галкин часто приходит ко мне на чердак послушать о вас.

На завтра план у нас такой: у моста клад начнем искать, который фашисты на дно реки опустили. Здесь они во время войны всех ограбили, мародеры. Мы всё обшарим, но клад найдем. Как вы думаете, на что мы золотишко потратим? Нет, мы не станем приобретать «Жигули», каждому по машине. Этого мы делать не станем. Мы так решили: Семке штаны новые купим. Он просит джинсовые, и чтобы на карманах была этикетка с ковбоем и мустангом. «Купим», — согласились мы. Он еще просит, чтобы мы не мелочились и купили его матери лакированные туфли на «платформе». Таисия Карповна (это Семкина мать) будет на ферму в лакированных ходить — у коров глаза на лоб полезут. Мы сказали: «Купим». А вот что Гошка с Виленом потребуют, — не знаю. Да что потребуют, то и купим.

Вы, наверное, гадаете, а что Андрей для себя приобретет на золотишко?

Во-первых, билет до Москвы (на самолет), чтобы с вами повидаться. А в Москве куплю для ПШИКа всевозможных недостающих деталей, чтобы потом об этом не думать. А в общем, сколько добудем золота, от вас ни капли не утаю. Вам тоже перепадет. А вы, пока подумайте, что вам хочется приобрести.

Ваш старый друг А. Костров.

Привет, ребята!

Скажите: кто-нибудь из вас видел настоящий восход солнца? Не московский, когда солнце только часам к девяти выбирается из-за домов и бродит целый день без устали по крышам. Нет, не о таком: восходе солнца я говорю. У нас восход начинается раньше. Его не загораживают дома. Вдалеке от посёлка, над соснами дальней рощи, бледнеет небо. Туман в низинах зашевелится, поплывет над рекой, и медленно начинает небо розоветь. Утренняя перекличка петухов по всему поселку разносится. Поют они как в хоре Пятницкого. А вот и Сёмка прибежал. Кончаю рассказывать про восход.

— Ну, ты готов? — и, не дождавшись ответа, сказал: — Пошли.

Мы захватили с собой веревку: вытаскивать из воды клад. На всякий случай он взял мешок, чтобы перекладывать в него найденное. Поесть взяли, побольше захватили, может быть, придется подъемом клада заниматься весь день. Я предупредил дома, что обедать не приду, пусть не волнуются. Мама посмотрела мне вслед и крикнула:

— Только не встревай в ссору ни с кем!.. Ты, Сема, одергивай его, если что.

— Одерну! — согласился Семен.

Мама, конечно, не знала, куда и зачем мы идем. Узнала бы — вряд ли пустила.

Идем не спеша. Семен рассказывает мне о том, чего я не знаю:

— Вот в этом дворе, с той стороны, есть в заборе лазейка. Груши у Лейкиных — мед с сахаром!

Вышли переулком к мельнице. Вилен уже ждал нас.

Для отвода глаз он прихватил с собой удочки. Минуты три постояли возле лошадей. Они привезли на мельницу мешки с зерном.

Солнце поднялось высоко и стало здорово припекать. Сняли мы рубашки, свернули их жгутом и подпоясались. Примчался Гошка.

— Стойте! — говорит. — Пойдемте по улице Гоголя.

— По Пятницкой ближе, — сказал Семен.

— Ближе-то ближе, но у Сахаровых, на Пятницкой, собака взбесилась. Голову вниз опустила, пена изо рта в пыль падает. Я сам видел. От нее даже другие собаки разбегаются.

— Пойдем посмотрим! — предложил Вилен.

— Чего смотреть, а если укусит? Пошли куда собрались, — сказал Семен.

— Верно. Смотреть не надо, — сказал Гошка. — Василий Иванович Сахаров с берданкой пошел за псом, наверно, застрелит.

Только он это проговорил, раздался выстрел, потом второй!

— Все, — сказал Семка. — Конец пришел псу.

— Раз бешеный, что с ним делать. Укусит — не вылечишься. — Гошка опасливо посмотрел, откуда донеслись выстрелы.

Минут через пятнадцать мы были уже у моста. Под мостом, как всегда, сидел киномеханик Мускатов Николай. Он удил рыбу, на три удочки.

— Вот уж он-то здесь ни к чему, — сказал Вилен. — Будет глазами рыскать, а если что достанем со дна, обязательно подойдет посмотреть. А тогда весь поселок знать будет.

— Ну и что? — сказал Семен. — Отвалим ему какой-нибудь перстень золотой, чтобы молчал, и все в порядке будет.

— Так он и согласится молчать за перстень, он все у нас отобрать захочет, — сказал Гошка.

— Не отберет. Пошли! — Я спрыгнул с крутого обрывчика на тропу у реки.

Вилен крикнул Мускатову:

— Николай, привет! Клюет? — Это он так, чтобы киномеханик не очень обращал на нас внимания.

— Клюет, — ответил Мускатов. А вы, хлопцы, небось клад добывать идете?

— Вот черт, догадался! — шепнул Вилен, а громко сказал:

— Да нет… Понырять хочется.

Мускатов, хитро улыбнулся и сказал:

— Валяйте! Если что добудете, про меня не забудьте!

— Перепадет и тебе! А что за кино сегодня показывать будешь?

— «Еропку на тропке» или «Кота в сапогах».

— Пропустишь нас?! — спросил Семен.

— Смотря сколько вы подкинете мне из своей добычи!

— Жирно будет! — крикнул Гошка.

— Тогда чешите отсюда! Не пугайте рыбу.

Мы подошли к могучей иве. Вилен как местный главный знаток взял дело в свои руки. Смотрим на омуток.

Вилен потер ладонь об ладонь.

— Значит, так… Вон там будем искать. — Он поднял камень и кинул. По реке пошли круги.

Мы предвкушали удачу. Каждый из нас почему-то был уверен, что именно сегодня тайна омута будет раскрыта. Семка прыгал на берегу как козел, хлопая себя по впалому животу и повизгивая:

— Ой, ребята, это здорово, что мы живем и дружим! Ищите, черти! Мы найдем клад; найдем!

— Перестань каркать! Сглазишь, — цыкнул Гошка.

Семка сразу замолк и уставился туда, где речка резко замедляла движение. Там было глубоко. Небольшие воронки сердито крутили щепки. Их несло оттуда, где достраивалась новая библиотека.

— А что, если не найдем?..

Для Семки это было бы катастрофой: он мечтал о джинсовых штанах с мустангом и о лакированных туфлях на «платформе», которые он обязательно подарит своей матери на день рождения.

Было еще рано, чтобы кто-то из ребят нашего поселка следил за нами. Так что мы распоряжались рекой сами, под командованием Вилена. Он указал места, кому где нырять. Предупредил меня, что мне место досталось корявое (корней много), но так как я хорошо плаваю, мне досталось именно это злополучное место.

По команде Вилена «пошел!» мы все исчезли под водой. Иногда открывали глаза, но ничего не было видно — сплошная муть… Я сидел под водой, пока становилось невмоготу, выныривал, отфыркивался и снова нырял. Корни от ивы, коряги разные, ил и песок. Каждый выныривал и оглядывался, кто еще появится над водой.

Первую добычу поднял со дна Семка. Сначала он вытащил зеленую замшелую бутылку, поглядел в горлышко и сообщил нам, что пусто в ней, как в древнем замке. Через минуту он вытащил оловянную ложку, выбросил ее на берег («потом разглядим») и вновь ушёл под воду. Я нырнул под корягу и нащупал что-то плотное и гибкое. Сердце заколотилось. Неужто?.. Я сообщил им, что, кажется, что-то есть, да только вытащить будет трудно, тина всосала неизвестный предмет довольно основательно. Передохнул и снова по корням стал нащупывать место. Наконец я сильно рванул и выдернул тяжелый, скользкий, продолговатый предмет. Подумал: «Сумка какая-то» — и чувствую: «молния» на ней.

«Ну, — думаю, — это то, что надо». Выныриваю из воды, радостный, и довольный удачей. Все вопросительно посмотрели на меня.

— Есть?! — спросили ребята и подплыли ко мне. — Показывай!

Я держу добычу под водой, боюсь показывать. Ведь никто не знает, что там. У меня трясется челюсть. То ли от волнения, то ли от холода, ведь уже давно ныряем.

Мускатов услышал наши вопли, бросил ловить рыбу и бегом к нам.

Я медленно стал вытаскивать драгоценную добычу. Все замерли, все надеялись, что наконец-то клад найден. Даже Мускатов потирал руки.

Я вытащил добычу. И что бы вы думали: в руках у меня был голубой перламутровый женский сапог, хорошо сохранившийся. Все удивились: почему сапог и почему только один?

Мускатов расхохотался:

— От своей доли отказываюсь. Если бы два сапога достал, это было бы стоящее дело. Берите все себе, — и направился под мост.

Мы были разочарованы находкой. Я сунул руку в голенище. Что-то живое зашевелилось там и больно схватило за палец. От страха сапог я выронил. Вместе с водой на землю шлепнулся большой зеленоватый рак. Семка схватил его и запустил в Мускатова.

— Возьми свою долю! — крикнул Семен.

— Что ж будем делать дальше? — спросил Гошка. — Неужели и дальше такие находки попадаться будут?

— Ничего, будем нырять, — сказал Семен. — Золото вот так нам нужно. — Семка провел ладонью себе по горлу. — Давайте отогреемся.

Гошка вышел из-под тенистой ивы и лег на солнышке. Вилен ходил до берегу сердитый, глядел на воду, на проплывающие щепки, на воронки в воде и ничего не говорил. Раздобыли мы со дна много разных вещей, но они были не золотыми, и все же некоторым из них, по-моему, не было цены. Я вам перечислю все добытые нами предметы. Значит, так:

1. Ложка (оловянная, погнутая, наверное, из местной столовой).

2. Две винтовочные гильзы.

3. Винтовка с четырехгранным штыком (на ней даже номер сумели разглядеть). Ее можно привести в порядок.

4. Две каски (одна немецкая, другая наша. Обе проржавели).

5. Немецкий автомат вытащили со дна. Весь как труха: ржавчина съела.

6. Бинокль достали. Сейчас в него ничего не видно.

А золото мы так и не нашли. Да его, наверное, и нет. Просто кто-то наболтал про золото.

Ничего. Найденные трофей нам пригодятся. Вилен предложил все почистить, смазать и начать создавать музей боевой славы. Как-никак, а для начала у нас уже есть дорогие вещички. Я закругляюсь, ребята. Все уложили в мешок. Пока отнесем его к Вилену, а потом будем искать место для музея.

В нашем поселке живет Алексей Кумач — секретарь комсомольской организации. К нему обратимся. Может быть, он нам поможет в этом. К нему все обращаются, когда трудно. Вот какое я вам письмище накатал. Читайте, а я послушаю скрипку. Олеся играет.

Привет вам.

А. Костров.

Здорово, хлопцы! Вам, наверное, интересно узнать, а какие же люди у нас в поселке? Разные; Всякие. Когда моего папу спрашивают: «Какие люди?», он так отвечает: «Хорошие. Есть в веснушках, а есть и без веснушек».

Об одном без веснушек — Алексее Кумаче — расскажу вам.

Он приехал сюда из Харькова. Молодой агроном. Теперь он избран секретарем комсомольской организации. О нем Николай Иванович Басов, главный конюх совхоза, сказал: «Лучшего секретаря не найти».

У Алексея Кумача приговорка смешная есть: когда что-нибудь сложное решить надо, он задумается и обязательно скажет сначала: «синий воробей». В поселке его некоторые так и называют — Синий Воробей.

Так вот, узнал я, что Синий Воробей на баяне хорошо играет (по слуху), а теперь хочет «по науке» играть и часто приходит к Олесе Капраловой учиться музграмоте.

Ходили мы к директору совхоза Дзюбе насчет помещения для музея. Он нас сразу переправил к Кумачу.

— Дело, — говорит, вы задумали неплохое, но решить его я один не могу. Пусть Кумач подумает, как помочь вам.

Нашли мы Кумача на стройплощадке библиотеки. Постояли, пока он с плотниками разговаривал. Кумач заметил нас. Поинтересовался, какое у нас дело. Присел на свежевыструганные доски, пахнущие смолой, закурил и сказал:

— Где же взять для вас помещение? Нет такого.

— Так вы же библиотеку строите, — сказал Семка. — Вон сколько у вас досок и бревен, а для музея нету?

— Слушай, Галкин, так нельзя — запрещенный прием. Вот я приду к вам, увижу гармошку тульскую и скажу: «Дорогие хозяева, уступите гармошку, мне она вот как нужна! А у вас все равно на ней никто не играет». А вы мне скажете: «Мало ли что тебе нужно». И это будет справедливо.

— А если мы скажем: «Бери, пожалуйста»? — вставил Семен.

Кумач засмеялся.

— Ну, тогда вы чуткие люди. Но то все шутка, а как быть с вашей затеей?

Вилен включился в разговор:

— Пока библиотека еще не построена, можно ведь выкроить пристройку, небольшую, всего в одну комнату.

— Во-первых, нельзя. Есть архитектурный план, есть чертежи, наконец, есть плановики, которые подсчитают материал, учтут все расходы и…

— Пошла писать контора, — язвительно вставил Вилен. — А куда мы повесим фотографии партизан, которых в нашем поселке нашлось уже одиннадцать человек? Где разместим автоматы и каски, которые мы со дна реки добыли? Пусть ржавеют, да?

— Нет, ржаветь не должны, но, синий воробей, я не могу вам сразу ответить на вопрос.

— А когда ответите? — спросил я.

— Когда? — Семка хмыкнул. — Когда тот рак свистнет, которого ты с сапогом из воды достал.

Алексей Кумач покачал головой.

— А ты, парень, с перцем, синий воробей. Отвечу я вам тогда, когда согласую, все вопросы с архитектором о частичном изменении архитектурного плана библиотеки, согласую, на чем мы сможем сэкономить лесоматериалы, вот тогда и сообщу вам. Постараюсь сделать это побыстрее.

На этом разговор с Алексеем Кумачом закончился. По пути домой Семка внёс предложение:

— Ребята, я так предлагаю: у нас во дворе сарай есть. Вы все его видели. Неважный сарай, но в нем можно на первых порах кое-что разместить. Выкинем на него все лишнее, проведем уборку, а что нельзя выкинуть — перенесем в дом. Я уверен, что мамка согласится. И пока Кумач улаживает дела, у нас уже будет музей.

Мы уцепились за Семкино предложение. Сначала пусть будет так, а что будет потом — увидим.

Будем очищать добытые в реке трофеи от грязи и ржавчины. Ведь кто знает: может быть, винтовку со штыком держал в руках один из сыновей Лукерьи Матвеевны Сухановой? У нее четверо сыновей погибло в Отечественную войну. Мы все добытые в реке фронтовые вещи приведем в порядок и определим их в музей. Выпросим у строителей краску и покрасим, стены сарая. Ступеньки при входе сами отремонтируем. Вставим разбитые стекла, и заживет наш музей боевой славы.

Строим музей! Хламу всякого из сарая вытащили целую гору. В хламе попался нам старинный барометр «Анероидъ», заметьте, что написано с твердым знаком. По кругу на нем: «Буря», «В дождь», «Переменно», «Ясно», «X. погода». Ему, наверно, лет сто. Ударили по стеклу щелчком — и стрелка барометра на «дождь» отклонилась. Мы не обратили на это внимания и вынесли его вместе с хламом, а вечером такой ливень пошел! Я выскочил из дому — и к Семке, в мусорную кучу сразу сунулся. Семка увидел меня, обрадовался:

— Вот здорово, что ты примчался! А я уже из лопухов зонтик сделал и сам к тебе направиться собирался.

Ни слова не говоря, разгреб я весь мусор, ищу барометр.

— Чего ты там роешься? — спросил Семен.

— Нашел!

— Что нашел?

— Барометр.

— Зачем он тебе? Ведь старье? С твердыми знаками.

— Нет, Семка, мы его сохраним. Ведь он сто лет стоял на посту и днем и ночью, тысячи бурь успел показать, тысячи дождей и ясных дней. Его выкинули, а он свое дело делал и ни разу не сказал: «Я устал». Вот это труженик!

Встали мы под лопуховый зонтик с Семеном, завернули барометр в белую тряпочку (ее Семка, из дома принес) и пошли ко мне. А назавтра решили еще порыться в хламе, может быть, еще что-нибудь ценное найдем. На чердаке мы барометр поставили на маленький столик, чтобы всегда он нам виден был. Соединили стрелочки и еще раз щелкнули по стеклу. «Дождь» показали стрелки. Летний дождь! Мы смотрели из слухового окна на тучу, которая тащила на себе сотни тонн дождя и миллиарды бриллиантовых капель. Молчали. Ну а чего тут скажешь — летний дождь идет!

Скрипка играет. Тихо… Олеся занимается.

А. Костров.

Здорово, ребята! Иван, ты что-то редко писать стал. Почему?

Ребята, а я на лошади научился ездить. Конь — красавец! Серый в белых яблоках, а на лодыжках у него белые «чулки». Глаза, у него похожи на фиолетовые мыльные пузыри, в которых все окружающее отражено. Зовут коня Франтом. Два раза я уже с него падал: один раз в воду, а другой — на землю. Когда на землю упал, локоть и колено разбил. Я люблю его гладить и чистить. Когда водишь скребком по его шелковистой шерсти, он даже не шелохнется, а только похрапывает и водит ушами.

Когда входишь к нему в конюшню, надо обязательно подать голос, чтобы Франт услышал и узнал, кто вошел. Бывают случаи, когда кони бьют задними ногами даже своего хозяина. У него рефлекс самозащиты. Звери обычно нападают на лошадей неожиданно, сзади. Вот почему следует подать голос.

Франт всегда радуется моему приходу. Косит глазами. Смотрит что я ему принес. Хлеб и сахар он захватывает с ладони одними губами. Губы у него мягкие, словно бархатные, и теплым дыханием из ноздрей обдает. Мне очень нравится, когда Франт жует сено: челюсти у него похрустывают, и время от времени он переступает с ноги на ногу.

Если я: захочу, он может дать мне свою ногу, только надо нагнуться и тронуть его чуть повыше колена, а другой рукой прикоснуться к лодыжке.

За это, конечно, следует угостить его сахаром или хлебом.

В конюшне девять лошадей. Я шефствую над Франтом, Вилен — над Резвым, а Семен — над Искрой. Мы помогаем конюхам разносить сено по кормушкам, чистить лошадей, убирать стойло. Делаем все это мы с удовольствием и катаемся на своих красавцах тоже с удовольствием. У нас два конюха. Николая Ивановича Турбина мы все очень любим. А вот Трофим Хамко — зверь. Как придет пьяный в конюшню, тут уж коням достанется: то вожжами, а то хворостиной ни за что начнет хлестать Зорьку или станет пинать ее под брюхо ногами и всегда ругается разными словами.

На днях он, как всегда, явился в конюшню, покачиваясь, и прямо к Зорьке направился. Хлестнул ее сыромятными вожжами по голове. Она даже на дыбы встала. Он ее еще и еще хлестать начал. Зорька бедная все голову прятала: то вздернет ее вверх, то в сторону отведет, уши прижимает. А знаешь, какая боль для лошади, если попасть вожжами по носу? У них ведь болезненный хрящик у ноздрей. Это, наверное, все равно что щиколоткой удариться об острый угол. Трофим издевался над Зорькой, а мы вошли в конюшню и всё это увидели. Мы сразу же бросились к нему и повисли на нем. Трофим отшвырнул нас. Семку он ударил так, что у него на спине рубец остался. Семка схватился за спину и стал плакать в углу конюшни. А когда Трофим на нас с Виленом замахнулся, Зорька его в это время зубами за плечо грызнула. У него даже пиджак разорвался, и кровь пошла. Трофим так заорал, да так выругался…

Тут же он кинулся в угол конюшни, выдернул деревянную перекладину от стойла и снова к Зорьке. Бить ее этим засовом собрался, а у нее в стойле жеребеночек маленький, коричневый, прижался к стенке, дрожит весь. Зорька его загородила собой и задом к входу встала. Поняла, видно, что задумал Трофим. Начала подбрасывать круп и задними ногами о перегородку бить. Жутко было глядеть. Щепки летели. Трещали доски. Трофим один раз все же ухитрился огреть ее по боку. Мы думали, что она разнесет все стойло. Изо рта ее пена хлопьями падала на солому. Мы так перепугались, что даже не знали, что нам предпринять: то ли за помощью бежать, то ли самим нападать на Трофима. А он хоть и пьяный был, но близко к Зорьке подойти не смел. Ударит — отскочит, ударит — отскочит. Мы стали просить его, чтобы он не бил Зорьку.

Семка про свою боль забыл, подбежал к конюху и стал уговаривать не трогать лошадь:

— У нее же жеребеночек. Она же не понимает, потому и укусила.

Трофим толкнул Семку ногой, да так сильно, что Семка отлетел и растянулся прямо в навозной жиже. Но тут же вскочил на ноги, нашел что-то похожее на палку и кинулся на Трофима. Трофим, почуяв опасность, прыгнул за перегородку к коню Зяблику и даже перекладину деревянную выронил из рук от страха:

— Что ты? Что ты? — заворчал Трофим: — Убьешь ведь, окаянный!

Мы с Виленом успели перехватить Семку. Отобрали у него железный прут, Семка сразу упал на солому и заплакал навзрыд. Громко плакал, аж плечи вздрагивали. Солому руками хватал и мял.

Трофим прижался к доскам, молчит, тяжело, с хрипом дышит.

На наше счастье в конюшню вбежал Николай Иванович Турбин.

— Что тут происходит? — спрашивает.

Трофим молчит. Лошадки ушами шевелят. Зорька мелкой дрожью дрожит, жеребеночка лижет. Увидела Зорька Николая Ивановича и заржала, как будто пожаловалась: «Ну за что он меня всегда так сильно бьет?..»

Мы с Виленом рассказали, что и как все произошло.

— Мальчишку ударил? Лошадь бил?! — закричал Николай Иванович. Подошел вплотную к Трофиму, глядит на него в упор.

Трофим нашарил рукой короткую доску и заревел:

— Не подходи, убью!

Николай Иванович ловко выбил у него доску из рук, подтянул Трофима, к себе за пиджак и стукнул его по скуле. Трофим вылетел в открытую дверь и упал уже на дворе. Но тут же вскочил и стал искать камень.

Николая Ивановича не так-то просто ударить. Да и сильный он очень. На сельских соревнованиях первое место занял по поднятию двухпудовой гири. Он ее выжал 78 раз. Николай Иванович прижал Трофима к стене и сказал:

— Чтоб я тебя больше не видел, возле конюшни… А за то, что мальчишку ударил, ты еще ответишь!..

— Так он же на меня с железом полез. Убить же мог… — оправдывался Трофим и как-то скис весь.

— Такую скотину, как ты, не жаль и прихлопнуть.

— Отпусти. Задушишь! — взмолился Трофим.

Отпустил его Николай Иванович. Пошел Трофим вдоль забора конюшни, покачиваясь и что-то зло ворча себе под нос. Николай Иванович подошел к Семке. Погладил по голове:

— Успокойся, Сема, больше его в конюшне не будет.

Вот такое дело произошло здесь у нас.

Трофима, наверно, из совхоза выгонят или переведут на другую работу.

Да, Юрка, я ведь, научился сам запрягать. Франта в телегу. Это не так просто, как тебе кажется.

Ну, будь: здоров! Большой привет Ивану Гусеву.

…А хочешь, я новость тебе сообщу? Думал, вытерплю, умолчу, да вот не получается. Юрка, возможно, мы с папой скоро будем в Москве! Свалюсь как снег на голову!

Да, чуть не забыл: вчера увидел нас из окна своего кабинета Георгий Степанович Дзюба и позвал к себе. Сообщил, что режиссеру всыпали за Бусинку по первое число. Дал нам почитать копию приказа. Вот какие дела.

Сейчас уже 10 часов 30 минут вечера. На чердаке надрывается кузнечик. Это ведь он коленку об коленку трет (а получается громко). Скоро засну. Спокойной ночи! Скажи Ивану, чтобы он в молчанку не играл. Что-то он очень короткие письма мне пишет. Да, главную новость чуть не умолчал: Олесю. Капралову мы приняли в нашу компанию. Я доволен. Только она часто на часы смотрит, боится занятия на скрипке пропустить. Семка обрадовался, что Олеся будет с нами, даже в ладоши захлопал. Меня это чуточку разозлило.

— Чего это ты? Уж не влюбился ли, случайно? — спросил я его.

— Нет. Но с ней хорошо, — ответил Семка.

Все. Засыпаю.

A. Костров.

Ребята, тут вот; в самом начале письма, я нарисовал план поселка, чтобы вы могли ориентироваться. Вы знаете, что художник я неважный, поэтому в схеме нашего поселка я только делаю намек штрихом и тут же пишу название, что это значит. Все линии, похожие на провода, будут считаться улицами, елочка — лесом, кружочек — озером или прудом. Правда, карта немножко путаной получилась, сами видите; но пока запомните этот квадрат.

Это дом Сережки Бобрикова. Волосы у него кудрявые, сам белобрысый, глаза черные как угли. Веснушки у него на лице, на ушах, на спине, на коленках и, наверное, даже на пятках.

Ногти он свои грязные грызет с утра до ночи. Штаны носит почти совсем без пуговиц. Держатся они у него на веревке, а иногда на честном слове. Один раз мне довелось услышать, как ему мать выговаривала: «Опять все пуговицы оборвал?! Ты что, откусываешь их и глотаешь, что ли?» Серега огрызнулся: «А зачем мне пуговицы? Так прохладней. Везде продувает!»

Сережке 14 лет. Когда меня Вилен знакомил с ним, то сказал:

— Это наш «Прощайте, голуби». Большой специалист головы голубям откручивать.

Так мы познакомились с Сережкой Бобриковым. Второй раз я его увидел, когда он шел к себе домой, держа на веревке лохматого пса. Пес огромный. Дворняга. «Прощайте, голуби» Полканом его назвал. На одном боку у пса было рыжее пятно и черное, а на другом — черное и коричневое. Одно ухо заваливается. Он был весь в репьях и очень пыльный. Язык набок, как флажок. Хвостом из стороны в сторону чирик-чирик-чирик. Потом стал гоняться за своим хвостом.

— Куда ты его ведешь? — спросил я Бобрикова.

— Да тут недалеко. — Он подвел меня к забору, ткнул пальцем в приклеенную, к доске бумажку. — Читай, — говорит. — Только этот бой уже состоялся.

Я стал читать: «Объявление! Всем! Всем нашим! Сегодня будет бой между псом Полканом и котом Яшкой. Все будет происходить на паляне Зеленуха. Время мачта назначено, как только солнце костьнется поломанной сосны. Приходите, будит очень весела! С. Бобриков».

Прочитал я его воззвание и спросил:

— А ты в каком классе учишься?

— В шестой перевалил. Два года в пятом сидел.

— А объявление ты нарочно безграмотно написал? — спрашиваю.

— Вот еще… — смеясь, ответил Сережка.

— Тут миллион ошибок, — показал я на его объявление.

— Сосчитал! Да тут и букв-то не больше, чем пятьдесят.

— А животных, — спрашиваю, — зачем стравливать?

— Интересно, — говорит. — Это мы с Зябликовым придумали.

— А вы что, нормальные или того?..

Сережка даже покраснел от злости.

— В зоб хочешь за это?

Я не знаю, чем бы все кончилось, если бы его не позвали домой. Привязал Сережка Полкана на цепь, а сам в дом пошел. Заглянул я к ним во двор через щель в заборе. Будка Полкана находилась в самом конце двора. Проволока натянута от будки до калитки. Когда Сережка ушел к себе в дом, я через выломанную доску в заборе позвал Полкана. Пес медленно подошел ко мне. У меня был кусок хлеба, я нес его своему Франту в конюшню, но решил отдать Полкану. Кинул я хлеб. Он, как фокусник, клацнул зубами, и хлеба как не бывало. Полкан лизнул мне руку, как будто хотел сказать спасибо. Пригляделся я к нему и заметил на носу большую царапину и запекшиеся капельки крови. Он от времени до времени лизал царапину языком. «Наверняка, — подумал я, — это у него после драки с котом». Попросил я у Полкана лапу. Он мне ее дал. Стал я гладить руками его лапу, а он тут же лег на траву и хвостом повиливает. Я спросил: «Кто же это тебя так?» Он стал поскуливать, глазами своими умными моргать и грустно на меня глядеть.

Вот тогда-то я сказал Полкану: «Ничего, друг, ничего, скоро приду к тебе с аппаратом ПШИК-1, и мы поговорим с тобой по душам».

Ушел я домой. Забрался на чердак и стал думать о Полкане. Я решил узнать все-все про этого пса, а уж когда узнаю, то поговорю с Сережкой по-своему (хотя Бобриков очень здоровый). Слышу, кто-то взбирается ко мне по лестнице… Показалась голова Вилена, а после и Семен забрался ко мне на чердак.

Семен и Вилен улеглись на соломе. На чердак залетела стрекоза. Мы поймали ее и по очереди стали глядеть друг на друга сквозь прозрачные крылышки. Семка задал вопрос:

— Зачем стрекозе прозрачные крылья? Почему они не такие, как у жука?

— У жука тоже прозрачные, только у него еще есть толстые футляры для крыльев, — сказал Вилен.

— Крылья у стрекозы прозрачные для красоты, — утверждал я.

Поспорили о стрекозе.

Потом я показал ребятам написанное Бобриковым объявление. Сообща решили, что Сережке следует всыпать за кошку, собаку и за голубей. Вписали это в свой план.

Ребята! Вы спрашиваете меня: как обстоит дело с нашим музеем боевой славы и что же это Кумач так и не помог нам с помещением?

Стоп, ребята! Его не обвиняйте. Он просто не хотел, не подумав, говорить: «Будет, ребята, сделано». Сложно в совхозе отвоевать помещение… Но мы знаем, что он ставил этот вопрос на совещании у Георгия Степановича Дзюбы. Заседание тогда затянулось за полночь. А теперь сообщаю вам: будет у нас помещение, скоро будет! А Семкин сарай мы под филиал оборудуем.

Как видите, Кумач есть Кумач! Вот вам и Синий Воробей!

Пригласили мы его посмотреть на экспонаты. Кумач разглядывал их внимательно, кое что в блокнот записал. Нам сказал: «Молодцы!»

Вдруг Кумач увидел на стенде сапоги, которые дед Лагутин принес нам в музей как важную ценность, и спросил:

— А это что такое?

— Сапоги деда Лагутина, — ответил Семка. — он в них до самого Берлина дошагал.

Алексей Кумач как-то странно пожал плечами. Долго разглядывал дедовы шкрёботы.

— Ничего они не видели, — сказал. Кумач и убрал дощечку с надписью.

— Да как же так? — возмутился Семен. — Он же нам сам рассказывал!

— Снимите их, — потребовал Кумач. — Это дед Лагутин пошутить вздумал. Видите, внутри голенища штамп стоит: «Артель «Красный луч». 1977 год».

Семка ахнул.

— Ну ладно… Мы это запомним, сказал Вилен и швырнул сапоги в угол сарая.

— А мы ему поверили, — с обидой произнес Семка.

Обманул нас дед Лагутин. А тут как-то встречаем его веселенького, он проходил мимо в коричневых босоножках. Подмигнул он нам и спрашивает:

— Ну как? Скоро вы мне замену дадите заместо «бывалых»? А то ведь в босоножках мне несподручно щеголять.

Заманили мы его в сарай. Вилен спрашивает деда:

— А в каком году Берлин брали?

Дед задумался, стал на пальцах считать. На руках пальцев не хватило, он посмотрел на свои босоножки и добавлял к своему счету те пальцы, которые из босоножек торчали. Потом махнул рукой.

— Да какая, — говорит, — разница, в каком году. Ведь до Берлина все же дошли!

Вилен показал внутри голенища штамп.

— А это что?

Дед растерялся, стал шаркать босоножками по деревянному полу, начал выкручиваться:

— Это ошибка. Я не те сапоги вам отдал, перепутал, значит. А те, фронтовые, настоящие, я вам завтра принесу, честное слово!

Вилен зло смотрел на деда.

— Вот, гляди, дед Лагутин! — Вилен вынес сапоги из музея, раскрутил их у деда перед самым носом и швырнул через забор. Шмякнулись они в пыль прямо на середине улицы. Дед взъерепенился, замахал руками.

— Вы что? Музейное добро швыряете?! — а потом рассмеялся.

— Ушлые вы. Правильно сделали, — сказал дед Лагутин и тихонько пошел со двора. У калитки остановился, задумался и даже слезу смахнул. Сказал, не поворачиваясь к нам:

— Не надо мне замены, я и в босоножках прохожу. Зато ноги не потеют. Ух ты! — И пошел дед вдоль улицы Зеленой, качаясь и пританцовывая.

Вот такой казус произошел. А пристройку к библиотеке уже делают. Кумач — Синий Воробей помог.

А. Костров.

Здравствуй, Иван! Позавчера мы были в ночном: Вилен, Семка и я. Николай Иванович Турбин поинтересовался, отпустят ли нас родители в ночное?

Нам не пришлось долго их уговаривать. С Николаем Ивановичем всегда отпустят.

Цокают копыта по мягкой проселочной дороге. Я ехал на своем Франте, Семен — на Резвом, а Вилен — на Искре. Солнце спряталось за рощу. Подбирался вечер. Где-то вдалеке слышалась протяжная грустная песня. Пели её на украинском языке — «Звезды мои, звездочки». Ехали мы вдоль реки. С противоположного берега женский голос кого-то настойчиво звал: «Степка, иди домой! Тетя Фрося из города при-е-ехала! Привезла тебе курточку на «молнии»! Бе-еги до-омой ско-орей!»

А с нашего берега раздалось в ответ: «Не ври-и! Дубасить меня будешь за по-одсолнухи! Только это Мишка Ко-о-о-льцов их переломал, а не я-а-а-а!»

Семен взглянул на меня, засмеялся:

— Готовится этому Степке горячий ужин, если он клюнет на курточку с «молнией»! Ночуй, парень, на нашем берегу и никуда не ходи.

— Далеко еще, Николай Иванович? — спросил Вилен.

— А ты что, устал ехать? — смеясь, спросил Николай Иванович.

— Да нет. Просто так спросил.

Минут через десять прибыли на место. Напоили коней. Николай Иванович показал нам, как следует спутывать их. Разбрелись кони на лужайке у реки. Николай Иванович стал готовить костер. Мы за хворостом сбегали. В небе стали появляться редкие звездочки. Запылал костер. Вот представь, Иван, что у костра лежат два рюкзака с провиантом. В одном — шоколадные конфеты, трюфели, бутерброды, пирожные тоже на выбор. Десертные ложечки позванивают в фарфоровых чашках для кофе, там же лежит белоснежная скатерть. Это все в первом рюкзаке. А во втором рюкзаке — чайный сервиз из одного граненого стакана, алюминиевой кружки и эмалированной крышки от чайника. Рядом с рюкзаком стоял бы трехлитровый бидон с квасом. Зеленый лук и огурцы лежали завернутые в газету. Сырой картошки было килограмма четыре, и целая матрешка соли, да еще три вяленые воблы. Какой бы ты рюкзак выбрал, первый или второй?

Догадываюсь, что ты ответишь: «Зачем мне трюфели, когда в алюминиевой кружке звезды отражаются? А воблу есть, да запивать ее квасом, да обжигаться печеной картошкой плохо, что ли? И не нужна в ночном белая скатерть. Лучше пусть будет черная скатерть, украшенная звездами, над головой». И это правильно.

Только первого рюкзака у нас не было и в помине. Был только тот, в котором лук, да вобла, да каравай хлеба, да матрешка с солью. Первый рюкзак я приплел сюда для сравнения. В общем, с картошкой мы расправились быстро и до утра чумазыми сидели. А утро незаметно появилось. Ночи летние на Украине тихие, короткие и пугливые: заметит ночь, что зорька утренняя к горизонту подкрадывается, вильнет черным шлейфом, и все — только ее и видели.

До самого рассвета Николай Иванович рассказывал нам разные истории про войну, про друзей своих, живых и погибших. А перед рассветом Вилен, лежа на спине, уставившись в звездное небо, вдруг тихо прошептал: «Звезды, сколько же вас? Кто ваш хозяин? Кому вы принадлежите?..» Наверное, в ответ на его вопросы Николай Иванович стал рассказывать сказку.

Я перескажу вам ее как смогу.

— Жил, и сейчас живет, и жить будет вечно сказочный волшебник великан-великанище. А зовут его Селеном, а величают Бесконечновичем. Велик он был бескрайне. Когда ложился отдыхать, под голову себе клал миллиарды звезд. Есть у Селена красавица дочь, одна-единственная, по имени Вселена. Селен не чаял в ней души. Косы Вселены были длинней, чем сотни млечных путей. Глаза Вселены ночью бывают черными, как угли, а днем — голубыми, как чистое небо.

Селен был добр к своей дочери, но строг.

Давно-давно, по нашему земному времени миллиарды лет прошли, как подарил он дочери небольшую шкатулочку с драгоценностями. Поместились в ней 100 галактик, весь Млечный Путь, ну и еще несколько триллионов звездочек, больших и малых.

— Развлекайся, — сказал Селен, передавая шкатулку. — Это все твое.

Среди удивительных сокровищ, оказавшихся в шкатулке, больше всех понравилась Вселене небольшая звезда — жемчужина с голубым ореолом. Звезда была удивительной красоты. Вселена больше всех уделяла внимания этой звезде с голубым ореолом…

Я слушал сказку Николая Ивановича и представлялось мне все как на картине: и сказочный Селен Бесконечнович, и его красавица дочь с косами необыкновенной длины, и шкатулка, полная чудес — сверкающих звезд и созвездий. Вот только жаль, что все это было лишь в сказке, придуманной Николаем Ивановичем. Ведь в сказке можно умчаться в самое далекое неведомое, где никто и никогда не был.

Слово в слово я не смогу вам все пересказать, но постараюсь.

…Как-то Вселена захотела вынуть из шкатулки самую красивую звездочку, чтобы разглядеть ее получше. Селен угадал ее намерение и удержал за руку.

— Не смей, — сказал он. — Эти драгоценности слишком хрупкие, и лежат они в строгом порядке. На них следует только смотреть.

Вселена не стала брать звездочку в руки. Она знала, что отец всегда говорит правду.

— А как мы назовем эту красавицу? Я вижу на ней реки, океаны, озера, вижу горы необыкновенной красоты.

— Назовем ее Землей, а тех, кто на Земле, — людьми, — сказал Селен. — Более красивых слов я не могу придумать.

— Ты — Земля! — воскликнула Вселена. — Горам твоим седым — желаю вечно сверкать! Морям твоим желаю вечно голубой чистоты. Рекам — полноводья! Полям — изобилия! А всему живому, населяющему тебя, — желаю добра и счастья! Отец, я вижу, как люди на Земле ухитряются приблизить к себе целые созвездия и галактики. Они разглядывают их с большим вниманием. Там, на Земле, каждую секунду совершаются чудеса! Как быстро мчится время!.. Я вижу человека, преодолевшего притяжение Земли… У него добрые и смелые глаза. А улыбка его такая, словно у него полные карманы звезд. Спасибо тебе, отец, за подарок! Я по ночам буду для них украшать небо фейерверками, чтобы земляне видели их и восторгались. Я буду кидать для них хвостатые кометы, причудливые метеориты. Пусть они ловят моих жар-птиц, и пусть исполняются все их добрые пожелания.

— Дитя, — сказал Селен, — я заметил, что ты порою слишком увлекаешься разноцветными фейерверками. Бросаешь их в ночное небо. Твои «светлячки» способны испепелить целые миры. С огнем нельзя шутить. Это опасно и для твоих друзей-землян, которых ты полюбила. — Селен замолчал и тут же начал передвигать в бесконечности миллиарды звезд, передвигать в строгом порядке.

— Отдохни, отец, — сказала Вселена.

— Нет. Мне отдыхать нельзя. Ведь стоит мне прозевать долю земной секунды, все может кончиться катастрофой. — Селен Бесконечнович обвел вокруг себя рукой.

— В просторах вселенной не должно быть хаоса; Я слежу за этим не смыкая глаз. Вычерчиваю параметры, параболы, траектории движения звезд. Я вывожу их на орбиты в строгом порядке. Это помогает землянам делать точные расчеты полетов и следить за течением времени.

— Смотри, отец! — воскликнула Вселена. — Прошло всего одно мгновение во вселенной, а земляне уже прогуливаются между звезд! Миллионы километров пролететь для них уже не составляет никакого труда. Люди делают первые шаги от звезды к звезде!

Вот и вся сказка, которую мы услышали в ночном от Николая Ивановича.

Лежа у костра, мы смотрели в звездное небо, а в нем пролетали кометы с огромными хвостами, прочерчивая небо в разных направлениях. Я подумал: «Не для нас ли Вселена устраивает этот ночной фейерверк? Конечно, для нас. Для тех, кто не спит, для тех, кто в ночном».

Слышался колокольчик, побрякивавший на шее жеребенка. Слышалось журчание реки на перекатах. Дело близилось к рассвету. Николай Иванович разгребал хворостиной золу почти догоревшего костра.

Тихо подобралась зорька. Просыпались птицы. В эту ночь мы совсем не сомкнули глаз. Проспать такую, ночь было бы обидно… Вот уже светлеет у горизонта. Какой тут сон. Через некоторое время стали розоветь кроны деревьев. Кончилась ночь. Кончилась сказка. А. Костров.

Р. S. Друзья! Сообщаю вам новость: папу вызывают в Москву по делам службы. Он обещал меня взять с собой! Очень, очень хочу вас видеть. Дорогие москвичи, я так думаю: «Пусть Тула славится самоварами, Вязьма — пряниками, Валдай — колокольчиками, а Москва — москвичами!» Вы часто мне снитесь, друзья!

Ребята, привет!

Через два дня нам с папой уезжать в Москву, а у меня фингал под глазом красуется. Правда, он у меня не ярко-синий, но все же… Сначала он был у меня дымчато-черным, потом сине-фиолетовым, а сейчас он бледно-желтый. Это значит, что его существование кончается. Мне хочется появиться перед вами целым и невредимым.

А вот как появился синяк у меня под глазом, сейчас узнаете. Шел я мимо дома, где живет Олеся. Думал, что встречу ее. Хожу возле забора, по сторонам глазами рыскаю. Нигде Олеси нет; надписи к экспонатам в нашем музее надо делать, а Олеси нет. Без нее мы как без рук (у нее почерк красивый, никто другой так не напишет).

Хожу я возле забора, но завернуть в калитку не решаюсь. Мало ли что подумает Олесина бабушка… Она мне не очень нравится: смотрит добро, а в глазах у нее всегда хитринка. Чувствуешь себя перед ней всегда почему-то в чем-то виноватым, а в чем? Никогда не догадаешься. Есть такие старушки, я таких даже побаиваюсь. Мне кажется, что зайди я во двор, и Олесина бабушка тут же станет допытываться: «А что привело сына агронома к нам во двор? Какие фрукты ему больше всего нравятся? Или что-нибудь другое интересует сына агронома?» Эти ее добавки «сына агронома» к месту и не к месту даже в дрожь бросают. Четвертый раз делаю я заход от угла забора и прохожу мимо Олесиной калитки. Заглядываю в сад. Сад выглядит совсем уже не так, как тогда, когда мы только приехали сюда. Уже нет сирени. Еще стоят теплые дни, а уже чувствуется приближение осени. Что-то витает в воздухе неуловимое — осеннее. Еще не скоро пожелтеют на деревьях листья, но уже где-то недалеко ходит осень. Еще теплая в реке вода, и аисты не собираются улетать, а осень где-то совсем рядом.

Олеси в саду не видно, и скрипка ее молчит. Мама моя проходила мимо и заметила, что я стою у забора, спросила, что я тут делаю. Я сказал, что Семку жду и скоро приду домой. Подождал я; когда уйдет мама, и тогда рискнул все же войти в калитку.

Я стою на дорожке и все надеюсь, что появится Олеся. Простоял минут пятнадцать и уже собрался уходить, как вдруг на веранде появилась ее бабушка. Приставив ко лбу ладошку, стала всматриваться в сад. Я не успел юркнуть за яблоню; и она, увидев меня, поманила рукой.

— Зайди, — сказала. — Тебя видела Олеся в окно. Она хворает.

— А что с ней? — спросил я.

— Непослушная она, простудилась. Вчера купалась в речке и домой пришла в мокром купальнике. У нее температура. Но ты зайди к нам, зайди. Меня Олеся за тобой послала.

— Да нет, я постою здесь, — сказал я.

— А ты не бойся. У нее не грипп и даже не коклюш.

— Да что вы, я никаких болезней не боюсь.

— Гость не заходит в дом? Это нехорошо, нехорошо.

Ну, тут уж надо было зайти, а то и в самом деле подумает, что я струсил. Прошел по скрипучим доскам веранды, успел заметить висящие на стене ракетки для игры в бадминтон и женский велосипед, прислоненный к подоконнику. Увидел горшки с кактусами, круглый стол, покрытый цветной клеенкой, и оленьи рога над дверью. Дорожка на полу постелена. На веранде, у входа в комнату, пар шесть босоножек стояло, одни из них наверняка Олесины: из соломки связаны, обшиты по бортику красной материей. Из прихожей две двери вели в разные комнаты. Олесина бабушка приоткрыла одну из них и сказала:

— Входи, Олеся здесь.

Кровать ее стояла у самого окна. Веселые цветные шторки были раздернуты. (На будущее я учту, что отсюда просматривается дорожка до самой калитки.) В комнате стояло пианино «Октябрь». Крышка инструмента была открыта. Нот было всюду навалом: они лежали и на пианино и на стульях.

Олеся приподнялась на подушках, повернулась ко мне лицом.

— Здравствуй! А я заболела.

Бабушка, уходя, потрогала у Олеси лоб и вышла. После ее ухода мне стало как-то спокойнее на душе, я даже осмелел и спросил:

— Тебе, наверное, в это окно все видно, что там на улице делается, да?

— Как на ладошке, — рассмеялась Олеся. — Ты четыре раза прошел мимо нашей калитки. Стеснялся зайти, да? Рассказывай, что нового в музее?

Я даже не успел спросить, чем больна Олеся. Заметив на тумбочке термометр, взял его и стал смотреть, сколько градусов. Было всего лишь тридцать семь и три.

— У тебя что-нибудь болит? — спросил я.

— Нет. — Олеся отрицательно покачала головой.

Косички с ленточками запрыгали на подушке. Волосы Олеси сдвинулись на лоб и на щеки.

Мне почему-то стало очень жаль ее.

— У тебя все лекарства есть? — спросил я. — Может быть, сбегать в аптеку?

— Не нужно.

— Семка Галкин сказал мне, что твой отец доктор. Это правда? Он хирург?

Олеся дотянулась рукой до окна и раскрыла рамы настежь.

— Нет, терапевт. Заведующий нашей больницей. Расскажи, что нового есть в нашем музее?

Я сказал ей, что мы упросили директора совхоза товарища Дзюбу отдать нам в музей немецкую листовку, в которой фашисты требовали за большое вознаграждение выдать командира партизанского отряда Дзюбу. Теперь этот документ наше новое приобретение.

Разговаривали бы мы, наверное, до утра, но в дверь два раза просовывала голову бабушка. Наверняка намекала, чтобы я улепетывал. Я привстал со стула, но Олеся взяла, меня за руку и сказала: «Посиди». Рука у нее была холодной и узенькой, а у меня, я чувствовал, рука горела, как будто я ее держал над плитой. Я снова сел на стул. Олеся достала из-под подушки книжку, перелистала несколько страниц и спросила:

— Читал Буссенара «Капитан Сорвиголова»?

— Еще не читал.

— Тебе понравится. Прочти.

В дверь опять заглянула бабушка Олеси и кашлянула. Пора уходить. На дворе стемнело. Олеся дотянулась рукой до зеленого ночника и включила его. Узкий луч света упал ей на лицо.

За окном уже едва заметна была дорожка, ведущая к калитке. Знаете, что мне подумалось в тот момент? «Олеся будет знаменитой скрипачкой. Ей будут аплодировать и кричать, «браво!». Но никому не придет в голову, что я знаком с ней. После концерта Олеся скажет: «Пропустите ко мне за кулисы Андрея Кострова». Я пройду сквозь толпу. Один пройду, и никто другой!»

Еще раз в комнату заглянула бабушка. Я поднялся, чтобы уйти.

— Придешь еще? — спросила Олеся.

— А можно?

— Можно, можно, — сказала она и так улыбнулась, что мне даже показалось: на улице посветлело.

Уходя, я сказал ей, что на днях я уезжаю в Москву.

— Значит, вы сюда приехали не насовсем? — как-то испуганно спросила Олеся.

— Да нет, мы едем с папой ненадолго. К занятиям в школе вернусь. До свидания!

Бабушка проводила меня до двери веранды.

У открытой калитки я столкнулся с Сережкой Бобриковым.

— Здорово! — растопырил руки Сережка и преградил мне путь.

— Здорово, — ответил я.

Я понял, почему в вечерний час «Прощайте, голуби» оказался в саду Капраловых — сливы воровать пришел.

Я посоветовал Бобрикову уходить подобру-поздорову, но Серега не из трусливого десятка: вечерний налет на сад вовсе не собирался отменять.

— А ты что тут делаешь? Нанялся сад сторожить? — Серега сильно толкнул меня в плечо.

«Интересно, смотрит в окно Олеся?» — подумал я и в то же мгновение решил, что она смотрит.

Бобриков неожиданно схватил меня за грудки. Оторвать его рук я не смог, Сережка старался повалить меня, а мне не хотелось быть в лежачем положении, ведь в окно смотрит Олеся. И, хотя Серега сильней меня, я ухитрился крепко залепить ему. Но тут же в ответ получил такую оплеуху, что в глазах у меня фейерверк засверкал. «Сдаваться нельзя, — звенело у меня в голове. — Там, в окно, за нами смотрят».

Жилистый Сережка сбил меня с ног. Ворованные сливы посыпались у него из-под рубашки. Я брыкался, вертелся, но бесполезно. Он сидел на мне, как наездник, и дубасил по чему попало. В ту минуту я думал только об одном: «Хоть бы меня никто не увидел валяющегося под деревом».

— Ну как? Хочешь получить еще или хватит? — спросил меня Серега как победитель.

У меня из губы текла кровь.

— Может, пощады попросишь?

Вместо пощады я ногой столкнул его с себя и тут же вскочил, приготовившись встречать новую атаку.

В это время кто-то удержал Бобрикова. Я услышал мужской голос:

— Что здесь творится?

Кругом на земле валялись сливы. Бобриков резко рванулся в сторону, слышно было, как затрещала у него рубаха. Он бросился к открытой калитке и исчез.

Мужчина крепко ухватил меня за руку.

— Вы хотели слив? Пожалуйста, я разрешаю нарвать сколько хочется. Но зачем так, по-воровски?

— Мне ничего не надо, — сказал я.

— А почему вы подрались? Что не поделили?

На веранде зажегся свет. К нам спешила бабушка. За ней следом появилась Олеся.

Я стоял перед ними с разбитым носом. Обидно было. Но что поделаешь Сережка сильней.

Обидно, что все это произошло перед отъездом в Москву, а так бы я про драку и не вспомнил. Подумаешь, драка… Это ведь не первая и не последняя на нашем веку. Вот только не вовремя. Хотя такие дела бывают всегда не вовремя. Ну хватит об этом…

Скоро наяву увидимся. Я дам знать о приезде.

Ждите меня. А. Костров.

Иван, ты просишь меня побольше рассказать о нашем музее.

Что ж, расскажу. Рассказать есть что. Наш поселок окружен полями, лесами, небом и речкой. На западной стороне, километрах в пяти-шести от поселка, есть большой заброшенный песчаный карьер. Теперь там запрещено брать песок, и глубокие овраги стали зарастать бурьяном. Но неподалеку от карьера есть кизиловая роща. Вилен и Семка направились туда за кизилом (Семкина мать, Таисия Карповна, умеет делать из кизила кисло-сладкий «витаминный морс»). К сожалению, в этот раз я не пошел с ними.

В кизиловую рощу местные жители ходят не только по ягоду, но и полюбоваться природой. Какие места здесь — я вам описать не сумею, таланта художника нет во мне. Ну да это неважно, только вы мне поверьте, красиво там очень! Набрали ребята два бидона ягод и стали возвращаться домой. Шли через Долину смерти. Раньше, до войны, это место называлось Сорочий базар.

Долина смерти стала памятным местом для жителей поселка и окрестных мест. Сюда в День Победы приходят люди с цветами и кладут их у берез и сосен. Семка с Виленом постояли на поляне и положили к березам свежие ветки сосны. Долиной смерти названа эта поляна потому, что тут расстреляли фашисты попавших в засаду партизан. С тех пор прошло так много лет, что за это время даже маленькие деревья так выросли, что кроны их шумят уже под облаками.

Идти домой тропинкой ребята не захотели. Через карьер путь был хоть и более неудобный, зато километра на полтора короче. Этим путем они и возвращались. Преодолевали канавы и рытвины. Ветры выдули ложбинки, по которым вода стекала в самый низ карьера, образовав там огромное болото.

Вилен и Семен от самого болота взбирались по крутой насыпи вверх, цепляясь за колючий репейник. Оставалось подняться на небольшую ровную площадку. Вилен выронил нечаянно из рук свой бидон и рассыпал кизил. Вместе стали собирать. Вдруг Семен нащупал руками какой-то металлический предмет, торчавший из песка. Вдвоем им удалось вытащить медную, попорченную временем, музыкальную трубу. Что за труба — определить они не могли, но раструб говорил им, что она непременно музыкальная. Слегка очистив ее от песка, они увидели четыре рваные дырочки на трубе. Им показалось, что это пулевые дыры. Это потом подтвердили приехавшие эксперты. На следующий день я тоже с ребятами направился в карьер, надеясь на удачу. Взяли с собой Олесю. Там же мы нашли еще одну трубу, только на этот раз она была деревянная, с клапанами. Олеся сразу сказала, что это фагот (в переводе с французского языка это вязанка дров) — инструмент с очень красивым мягким звуком. Загадкой были наши находки. Кому они принадлежали? Почему оказались в карьере? Кто были музыканты? По крупицам, по воспоминаниям старожилов восстанавливались жизнь и гибель музыкантов военного оркестра, сыгравших «Интернационал» под пулями фашистских автоматов. Об этом мы узнали позже. Так, геройски, музыканты сказали свое прощальное слово. Вот главные новости о нашем музее…

Да, Иван, а зачем ты спрашиваешь у меня адрес Сережки Бобрикова? Я тебе его посылаю, только напрасно. Он переписываться с тобой не будет. В общем, твое дело.

Пиши почаще и побольше.

А. Костров.

Есть новость, ребята! Помните, я писал вам про заведующего сельмагом? Так вот: выяснилось, что на такой работе не всем можно кресло занимать. Заведующий сельмагом товарищ Зуб уже у нас не работает.

Многое изменилось здесь. Теперь у нас в сельмаге даже витрина появилась. Ну прямо как в московском универмаге.

За стеклом витрины сидит кукла в оранжевом платье. На груди у нее дощечка с надписью «Ляля». Ресницы у нее черные-пречерные, длиной сантиметра три, похожие на два веера.

В самом центре витрины стоит манекен женщины в натуральную величину. Лицо у нее темно-сиреневого цвета. Понавесили на эту сиреневую гражданочку все, что можно было навесить: на плече у нее черно-бурая лиса, на всех пяти пальцах кольца надеты с разными разноцветными камушками.

Одна гражданочка глядела-глядела на сиреневую манекеншу, потом руками всплеснула и сказала: «Ну как живая!» А мужчина поглядел на нее и тоже сказал: «Королева красоты!»

Справа от манекенши — розовый мальчишка, вырезанный из фанеры, в школьной форме.

Многие, кому делать нечего, стоят у витрины, глазеют. Когда папа посылает меня в сельмаг, он мне говорит: «Сбегай к «Ляле» за маслом».

Но как-никак, а в магазине стало светлее, и продавщица Анна Павловна теперь фартук белый надевает. Руки после соленых огурцов о живот не вытирает и не говорит: «Бери, что есть», а теперь часто добавляет «пожалуйста». Правда, иногда она еще по инерции прикрикивает на покупателей. Но теперь уже очень редко. Разгонится по старой привычке, но тут же вспоминает, что попадет ей за это. Однажды она гаркнула на одного старика: «Селедка вся калиброванная. Где я тебе с икрой искать стану?! Не чуди, старик!!! С молокой тоже под бормотуху сойдет». Старикашка аж присел на корточки от страха и голову руками закрыл, думал, наверное, что Анна Павловна селедкой бить его станет. Но в это время вошел новый директор сельмага. Анна Павловна сразу по-другому заговорила: «Де-ду-у-у-уль, а дедуленька, тебе селедку с красной али с черной икрой? А может, с молокой, гладенькую подобрать?» — «С молокой», — тоненько пропищал дедушка, все еще прикрывая голову ладошками. Про сельмаг это я вам попутно рассказал…

Ребята, не получается у меня прожить ни один день гладенько, что-нибудь непременно произойдет.

Утром, прямо перед тем как спуститься с чердака, каждый раз даю себе слово: ни к кому не приставать, ничего не замечать, за что можно зацепиться, в общем, буду паинькой. Отъезд в Москву немного задержался; и в этот промежуток я ухитрился снова схлопотать от Сереги Бобрикова. И знаете, из-за маленького лесного паучишки. Видно, невезучий я человек.

Отправились мы с ребятами в лес поискать орехи. Олеся с нами пошла. Сначала все было хорошо. Напали на рощицу боярышника, кислицу ели, мимо шиповника тоже не прошли. Неглубоко мы вошли в лес, а уже отведали разных лесных даров. Олеся попросила нас помолчать и послушать птиц. Стоим слушаем.

Вдруг раздаются голоса и смех. Смотрим, на поляне появился Сережка Бобриков с каким-то мальчишкой.

Я сразу вспомнил свой многоцветный фингал и подумал:

«А может быть, мне рассчитаться с ним здесь, в лесу? Нет, — думаю, — я же целеньким обещал домой вернуться. А с Сережкой свяжешься, вряд ли целым будешь».

Олеся, увидев Бобрикова, тихо шепнула мне: «Только не связывайся».

Но меня злило, что Бобриков от нас не отходил ни на шаг. Куда мы, туда и он со своим дружком. Мы их с собой не приглашали. Чего они увязались?

Набрели мы на огромный муравейник, присели на корточки, наблюдаем. Интересно! Ходят они по своей тропке от муравейника к толстой сосне, при встрече друг к другу прикасаются и уступают дорогу тому, кто из них что-либо тащит. Идут и идут вереницей. Муравейник из сосновых иголок сложен, как большая скирда сена.

Бобриков со своим дружком тоже уставились на муравьиное жилье. Бобриков ухмыльнулся и сказал:

— Ничего хорошего в них нет. А вот за муравьиные яйца в аптеке хорошие деньги дают! Скоро я этим делом займусь. Добывать буду целыми килограммами. Разворошу палкой муравейник, сколько захочу, столько и наберу. Могу сейчас показать, как это делается.

— Только посмей, — сказал я, — мы тебя за это разденем и голым бросим муравьям на съедение.

— Что? — угрожающе произнес Сережка. — Ты еще получить хочешь? Я не посмотрю, что вас трое и еще эта… — Он кивнул в сторону Олеси. — Она-то помнит, как я тебя дубасил.

— Нет! — сказала Олеся. — Я все видела. Ты трус, удрал тогда.

Сережка отбросил палку, которой хотел разворошить муравейник, и, засунув руки в карманы, прислонился к сосне, вызывающе заявил:

— Пусть он меня только тронет. Ты увидишь, что с ним будет. Ну выходи, москвич, стукнемся, чтоб земля задрожала!

Дружок Сережкин встал между нами.

— Да ладно вам. Подраться всегда успеете.

Семка зашел ко мне со спины и тихо сказал:

— Оставь его. Он с перочинным ножом. Я видел.

Вилен сказал дружку Бобрикова:

— Ну что вы увязались за нами? Идите себе своей дорогой.

Дружок его понятливый был и, по-моему, толковый. Он подошел к Сереге, обнял его и потянул в сторону.

— Пойдем, — сказал он, — пусть они козявок изучают. Чего мешать?

Сережка оттолкнул его.

— Отстань. Мне хочется подраться с москвичом. Из-за него я в тот раз рубаху разорвал.

Серега внимательно оглядел всех.

— Ну что уставились? Думаете, испугался? А вот… — И он вынул из кармана перочинный нож. Раскрыл лезвие и ловко полоснул им по ветке кустарника. Тонкая веточка торчком упала в траву.

Ножичек Серега вертел перед своим носом, словно любовался им. Глаза у Сереги заблестели. Чувствовалось, что у него пробуждался азарт подраться. Мне подумалось: «А ведь он все может. Недаром ребята прозвали его «Прощайте, голуби». Дружка своего он звал Хмель. Семка шепнул ему: «У Гришки фамилия такая — Хмель. Он в седьмом учится». Подбросив ножичек в воздух, Серега ловко поймал его и спрятал в карман. Обняв Гришку Хмеля, спросил:

— Ну как, боимся мы их?

Хмель ничего не ответил.

— Мы тоже не боимся, — сказал Вилен, — а шутки с ножичком плохо кончаются.

— Ничего мне не будет. Я несовершеннолетний. Не пугай. Ох когда-нибудь припомнятся вам все ваши штучки!

Серега взобрался на сук сосны и стал болтать ногами.

— Тебе тоже кое-что припомнится, — сказал я.

— Мне нечего припоминать.

— Голуби припомнятся и Полкан.

— А что Полкан? Полкан собака хорошая, его я обижаю, когда надо. А голуби… их столько развелось…

— Да человек ты или кто? — возмутился Семка.

— Ну, ну, вякни еще что-нибудь.

— Я не вякаю, а говорю.

Олеся поняла, что перебранка разгорается и ее надо как-то приостановить.

— Ребята, ребята, зачем вы задираетесь?

Серега продолжал болтать ногами и ехидно улыбался.

— Знаешь, скрипачка, не вмешивайся в мужские дела. Ты лучше скажи, чего это москвич вокруг тебя петухом ходит? Чего он в тебе нашел? Если ты думаешь, что ты раскрасавица, то это сплошная чепуха. Я бы в твою сторону даже не посмотрел. А то, что ты на скрипке пиликаешь, — подумаешь, я тоже свистеть могу, как соловей.

— Слезай с дерева! — дернул я его за ногу. — Слезай! Драться будем.

Серега спрыгнул вниз.

— Значит, драться хочешь? Ну ладно. Пошли вон на ту поляну.

Но тут ко мне подбежала Олеся.

— Не будете вы драться. А если будете, то ты, Андрей, тоже дурной.

На глазах у Олеси появились слезы. Она взяла меня за руку и потянула в сторону.

— Не надо драться, — просила Олеся.

Мне стало очень жаль ее, и я подчинился. Отошел от Сереги. Минут через десять Семка позвал нас всех.

— Ребята, посмотрите, что я увидел!

Мы подбежали. Семен уставился на корни толстого дуба.

— Видите? — спросил он.

У мшистых корней увидели мы паутину с крупными росинками на ней. Паутина была похожа на хрустальную люстру. Упал на нее солнечный свет, бусинки росы стали переливаться разноцветными красками. В каждой росинке была радуга.

Мы присели на корточки и стали разглядывать эту сказочную люстру. В самом углу, в тени, прижался небольшой паучишка. Он тоже смотрел на нас и, наверное, думал: «Ну как? Кто сумеет сделать такое?»

Сережка Бобриков не присел на корточки. Он стоя глядел.

— Нет там никакой радуги, — сказал Серега…

Семка предложил ему присесть, но в это время солнце, как назло, зашло за облако и радуга исчезла. Сережка обрадовался:

— Ну и никакой радуги нет!

Все стали уверять его, что радуга была.

— Была, да сплыла, — с ехидством сказал Серега.

Но тут снова вышло солнце из-за туч.

— Теперь-то видишь? — спросил Вилен.

— Не вижу.

— Да вот же радуга! — злился Семен. — Все видят, а ты слепой, что ли? Смотри, как сверкает!

— Не сверкает. — И тут Сережка как ткнет ногой в паутину, и все исчезло. Пропала радуга. Сбежал паучишка. А может быть, Сережка просто, раздавил его.

— Вот вам и радуга! Насмотрелись?

— Что ты наделал? — вскрикнула Олеся. Бобриков оттолкнул ее. Я ударил Сережку. Он попятился, зацепился ногами за корни дерева и упал. Я прыгнул на него и стал колотить. Сережка вывернулся и огрел меня по голове чем-то твердым. Когда нас растащили, мы уже еле дышали. Хмель помогал Сереге вытирать разбитый нос. Я на ощупь нашел на затылке у себя шишку размером с грецкий орех. Как мне теперь появиться домой с таким шишаком? Может быть, под волосами не заметят? Но у мамы есть привычка гладить меня по голове. Я, конечно, постараюсь увернуться от ее ласки. Только рано я успокоился. Олеся с близкого расстояния уже узрела мою шишку. Она тут же сломала тонкую ветку и начала хлестать Бобрикова и Хмеля, приговаривая: «Вот вам! Вот вам! Получите!» Хмель не разозлился, он увертывался и сквозь смех говорил: «А, меня за что?»

Сережка тоже отмахивался от ветки и, свирепея, говорил:

— Дура! Больно же! Перестань, говорят тебе!

Олеся отшвырнула хворостину и заплакала.

Сережка оправдывался:

— Вот чудачка, сама дерется и сама ревет. Вы же все видели, что она первая начала веткой нас лупить. Смотрите: даже осталась на руке полоса малиновая, а ревет, как будто ей досталось…

Серега и Хмель отошли в сторонку. Семка подошел к Сереге, усевшемуся на корявом, трухлявом пне и потиравшему ладонью разбитый нос. Гришка Хмель стоял поодаль у сосны, и ему было интересно узнать, о чем этот щуплый и, конечно, несильный Семка, думает, глядя на Сережку.

Семка молча покусывал верхнюю губу, часто моргая глазами, глядел на Серегу Бобрикова. Еще несколько минут назад Семка готов был наброситься на Серегу за погубленную радугу и раздавленного паучка, сейчас же он с болью и состраданием уставился на Бобрикова, не зная, чем помочь ему, чтобы утишить боль распухшего Серегиного носа. Постояв молча возле Бобрикова, Семка подошел к нему поближе, положил руку на его плечо, мягко и даже как-то по-дружески предложил:

— Серега, а ты ложись вот на ту полянку лицом вверх, кровь перестанет идти. Хочешь, я лопухов нарву, ты приложишь их к носу, и все пройдет.

— Уйди. — Серега резко отдернул плечо и сбросил Семкину руку. — Не приставай!

Гришка Хмель тоже приблизился. Ему жаль стало и Серегу и Семку.

— Чего ты на него? — спросил Гришка. — Он ведь без зла. Разве ты не видишь, что Семка чуть не плачет?

— Паука ему жалко, вот он и состроил печальную рожу, — буркнул Серега.

Мы находились рядом, и нам было видно все и кое-что слышно. Семка сел напротив Сереги на узловатые корни сосны, шишками торчащие на тропинке, и вновь уставился на Серегу. Олеся спросила у меня:

— Чего он у ног противника уселся?

Я не знал, что ей сказать. Об одном я подумал: «Не вздумал бы Семка мирить нас. От него, миролюбца, всего можно ожидать». Вдруг мы заметили, что Серега и Семка вскочили с мест и кинулись, как обезьяны, к двум огромным соснам и, цепляясь за сучки, быстро полезли вверх. Семка более ловко продвигался вперед (ну прямо как белка). Гришка Хмель наблюдал за ними снизу и хохотал.

— Чего это они? — спросила Олеся.

— С ума спятили, — сказал Вилен.

Мгновение — и Семка уже был на невероятной высоте. Серега забирался не с такой ловкостью и проворностью. Добравшись до вершины сосны, Семка торжествующе крикнул оттуда:

— Ну что, худосочный я, да?!

Серега находился чуть выше середины ствола сосны и, махнув безразлично рукой, стал спускаться вниз по сучкам. Но и тут Семка обогнал Серегу и спрыгнул на землю.

Хмель подошел к нему и пожал руку как победителю.

Серега, спустившись вниз, хмуро отошел в сторону.

Семка подскочил к нам, а Серега с Хмелем подались по дорожке к выходу из леса. Бобриков обернулся и показал нам кулак, тут же поддел ногой красную шляпку гриба мухомора и далеко ее зафутболил.

Семка, довольный своей победой лазания по деревьям, наспех рассказал нам, о чем они говорили с Бобриковым.

Сначала Семка упрекнул Сережку за радугу и паучишку, за что чуть было не схлопотал от него по шее, но дело кончилось тем, что Серега послал его подальше, обозвав «худосочным прихлебателем». И тогда Семка предложил скоростное лазание по деревьям и был доволен, что выиграл соревнование. Правда, в конце от Бобрикова он услышал несколько витиеватых слов, о которых Семка умолчал.

Настроение после столкновения с Бобриковым было у всех здорово подпорчено, и ни у кого уже не было желания бродить по лесу. Олеся предложила идти домой. Мы согласились с ней и тоже пошли на выход из леса. Только не той тропинкой, какой ушли Серега Бобриков и Гришка Хмель.

Все, ребята! Разве угадаешь, чем кончится день?

Если бы мы с папой не задержались с отъездом в Москву, глядишь — и схватки этой не произошло бы. Но ничего, фингальчик мой идет на убыль.

А. Костров.

Письма Андрея. Кострова, присланные с Украины, хранились в синей картонной папке, на которой Иван Гусев и Юрий Хлебников печатными буквами написали: «ПИСЬМА ДРУГА».

Синяя папка поочередно меняла свой адрес: то Юра был временным владельцем ее, то перекочевывала она к Ивану до следующего письма Андрея. Я благодарю своих юных друзей за то, что они сохранили тепло наших добрых отношений и по старой дружбе разрешают мне читать письма Андрея. Возможно, потому, что в письмах не было особых мальчишеских тайн, которые следовало свято хранить. Знакомя читателя с письмами Кострова, я это делаю с разрешения моих друзей.

…Телефонный звонок заставил Ивана вздрогнуть. Это был звонок Андрея. Иван ждал его с самого утра.

Ему так хотелось увидеть своего лучшего друга, увидеть, как изменился он за эти два месяца разлуки. И поболтать ему хотелось от души. Много накопилось за это время. Иван очень ценил душевную отзывчивость друга и был всегда готов доказать Андрею свою дружескую преданность. В душе он надеялся, что когда-нибудь все же представится такой случай.

— А где же вы остановились? — почти кричал в трубку Иван. — А почему в гостинице? Ехали бы сразу к нам!.. Юрка уже звонил мне, спрашивал, нет ли каких новостей о тебе? Готовится к встрече. Ты же вчера приехал, почему сразу не позвонил? А я ждал. Ну да ладно, встретимся, тогда расскажешь. Приезжай прямо ко мне.

Положив трубку, Иван окинул комнату беглым взглядом. Все прибрано, и гостя не стыдно встретить. Сел на стул. Напротив, на стене, висел увеличенный портрет отца в рамке, обвитой небольшими восковыми цветами. Задумался… Вспомнил тот день, когда к ним в дом пришло большое горе… Произошла автомобильная катастрофа, в которой погиб отец Ивана, Егор Матвеевич Гусев. Беда обрушилась на их маленькую семью неожиданно и беспощадно.

Узнав о несчастье, первым в дом Гусевых прибежал Андрей. Он не хотел, чтобы Иван и Ольга Ефремовна оставались с горем наедине. До поздней ночи тогда они пробыли вместе. Уходя, Андрей сказал: «Иван, ты приходи ко мне почаще. Дома у нас все будут рады тебе. Ведь ты это знаешь».

Здравствуйте, Иван и Юрка!

Пишу я вам это письмо, а за окном мелькают города и деревушки. Я, как всегда, на верхней полке.

Папа лежа читал газету и заснул.

Я вот сейчас смотрю на папу, а газета на его лице как живая, то поднимется, то опустится. Я слез с полки и подсел к окну. Напротив меня сидит усатый дяденька, толстый и смешной. Пошарил он в своей кошелке и вытащил из нее красное огромное яблоко, каких я еще в жизни не видел. Запах — на все купе! Потом он стал его бумажной салфеткой начищать. Взял его за хвостик и стал крутить, а сам на меня поглядывает, хитро так поглядывает, даже глаза прищурил.

Сидим мы друг против друга, молчим и улыбаемся. Потом он протянул это яблоко мне и сказал:

— Откуси, сделай милость.

Я его поблагодарил, но есть не стал. Жалко. Больно уж оно красивое.

В нашем купе едет на верхней полке (как и я) еще один гражданин (лет ему, наверное, пятьдесят). Я видел, что он записывал какие-то цифры в тетрадку. Наверно, математик или бухгалтер. Я буду звать его «математиком».

А поезд мчится. А колеса стучат. Подъезжаем к какой-то большой станции. Стоим глядим в окно. Дяденька с усами в окно высунулся.

— Взгляни-ка, — сказал он мне. — Нравится эта станция?

Я посмотрел: дома как дома, панельные, пятиэтажные. Деревьев возле домов совсем нет. Только вдали виднеются лес и река.

— Хотелось бы тебе здесь жить? — спросил меня усатый дяденька.

— Нет, — совершенно честно ответил я.

— А почему?

— Дома очень одинаковые, скучные, — сказал я.

— Я бы тоже не захотел здесь жить, — поддержал меня дяденька с усами.

В это время человек на верхней полке перестал цифры писать и тоже уставился в окно, подложив кулаки под подбородок.

Потом обратился к нам:

— Значит, не нравится вам этот пейзаж? А то что люди еще в бараках живут — это нравится? — с каким-то укором сказал «математик». — В этих домах газ, а не русская печь, которую дровами топят. В квартирах электричество, а не лучина. В этих домах большие окна, много света, и ванна есть, и теплая уборная. Давно ли ты, дед, — обратился он к моему усатому соседу, — по морозу до уборной метров пятьдесят отмеривал?

— Давно, — ответил усатый. — Только окна делаются не только для того, чтобы свет в дом поступал, но чтоб и на мир смотреть через них. Я ведь чем недоволен, дорогой мой человек, да тем, что все по шаблону здесь сделано.

Как заспорили они друг с другом, как заспорили, не унять. А я слушаю их и не пойму: кто из них прав? Говорит один, я слушаю и думаю: «Прав дяденька с усами». Говорит другой, думаю: «Прав «математик» — на верхней полке».

— В однообразии, — говорит дяденька с усами, — человек заскучать может сильно, а когда человеку скучно, работа у него из рук валится. Вот тут поди и посчитай, где больше убытка будет…

«Математик» доказывал свое:

— Сейчас не до излишеств. Блочные, там, неблочные, а квадратные метры народу нужны в первую очередь.

— Да я не спорю, — словно оправдываясь, говорил усатый дяденька. — Только хочу сказать, что из одной и той же елки можно и голый столб вытесать, и Буратино вырезать рукой умелой, и новогодний праздник веселый для детворы устроить. Это ведь смотря кому в руки елка попадет и с какой меркой к делу подходить. Вот ведь в чем дело.

— Дома все как спичечные коробки, — вмешался я.

— А ты помолчи… Рано тебе в споры взрослых встревать, — осадил меня «математик».

— Э, нет, — вступился за меня усатый дяденька, — именно ему-то больше, чем нам с вами, небезразлично. У него будущее впереди!

Горячо они спорили. Поезд уже давно отмеривал дальнее расстояние от той станции, из-за которой они сцепились. Усатый дяденька не сдавался. Тогда «математик» нагнулся с полки и спрашивает:

— Если не секрет — какая у вас профессия?

— Шеф-повар я и кондитер еще к тому же!

«Математик» расхохотался.

— А я-то думал, что имею дело с инженером-строителем, архитектором, скульптором, наконец, а вы всего-навсего шеф-повар. С вами можно говорить только про шашлык да про кулебяку.

Он это так сказал, что меня даже зло взяло: «Почему это повар не может с ним спорить?»

— А вы, кроме шашлыка, ели еще что-нибудь вкусное? — спросил усатый дяденька «математика».

— Ел, — говорит. — Деваляи ел, антрекоты ел, бланманже ел, да мало ли что я ел…

— И всегда было вкусно?

— По-разному было.

— А почему — по-разному? — донимал его усатый повар.

— Да потому, что повара халтурят и лучший кусок домой прут. Вот почему.

Шеф-повар тяжело задышал. Рукой салфетку стал мять и даже закурил.

— За такие слова, дорогой человек, можно было бы вас выкинуть в окно, как муху, да только тогда мне некому будет объяснять, как вы заблуждаетесь. Обидели вы меня очень. И не только меня. Скажу вам, что, если бы я вам приготовил любое блюдо, тогда бы вам не пришлось говорить такие оскорбительные слова.

Шеф-повар стал перечислять названия разных блюд и рассказывать, как они приготовляются; под каким соусом, с какими специями. Названия были такие, каких я в жизни не слыхал.

— Хвастаетесь, — сказал «математик».

— Нисколечко.

— Когда я готовлю блюдо, никогда не смотрю на него худо. А иной повар смотрит на сковородку, как на злую мачеху. Иной повар жарит, к примеру, отбивную, а сам на нее ворчит нехорошо: «Такая она да сякая». А ее нужно пошевеливать нежненько на сковородочке и приговаривать: «Жарься, голубушка дорогая, тебя там, в зале, хороший человек дожидается: аппетит у него неважный, а ты должна ему понравиться».

Знаешь, Иван, этот дяденька с усами как сказку рассказывал про свое поварское дело.

— Перейдем теперь к тортам, — сказал усатый повар. — На каждый торт отпускается определенное количество масла, сахара, сливок, шоколаду. Ни всяких разных разностей вкусных. Иной кондитер, который свою профессию не любит, настроит по шаблону панельных домов вместо фигурных тортов, не вложит в дело ни выдумки, ни любви, ни души… А если из этих же продуктов сделать торт — башню со звездой наверху, или лебедя, взлетающего над водой, или парусник с надутыми алыми парусами. Слыхали про алые паруса? Или Иванушку, поймавшего Жар-птицу. Скажи-ка, Андрейка, — обратился он ко мне, — красиво будет на столе?

— Еще бы… — сказал я.

— Вот где экономика зарыта, мил человек.

«Математик» криво усмехнулся и сказал:

— Из вас неплохой Дед Мороз мог бы получиться. Вон мальчишка даже рот разинул, — кивнул он в мою сторону.

— А что ж, Дед Мороз старик хороший, он радость людям приносит. Без него и праздник не праздник. Так я говорю, Андрейка?

Папа мой, наверно, давно проснулся и молча слушал этот затянувшийся спор. Он отложил в сторону газету, сел. Посмотрел на шеф-повара и сказал:

— Правильно вы говорили. Извините, не знаю вашего имени и отчества.

— Егором Платоновичем меня величают. — Повар даже чуть привстал.

— Очень приятно, Егор Платонович. Вы замечательно сейчас говорили о своей профессии. На этом месте можете смело поставить точку и считайте себя победителем.

— А я и есть победитель. — Повар повернул висящий у окна пиджак. А на лацкане пиджака красовалась золотая медаль.

— Не для хвастовства показываю. В Брюсселе на конкурсе кулинаров удостоен.

— Поздравляю, — папа пожал ему руку. — Вы и сейчас одержали замечательную победу. Гражданин на полке все равно не поймет, что крылья у лебедя — это совсем не архитектурное излишество, даже если лебедь из шоколада или сливочного масла сделан. А может быть, этот товарищ вообще не знает, для чего у лебедя крылья существуют, тогда мы ему посочувствуем, — сказал папа. — Я очень доволен, что мне посчастливилось ехать с вами в одном купе, Егор Платонович, и что ваш рассказ слышал мой Андрюшка.

Егор Платонович в такт папиным словам кивал головой и поглаживал усы.

На какой-то станции «математик» вышел из купе с двумя чемоданами. Как только закрылась за ним дверь, Егор Платонович поднялся, приоткрыл окно. В купе ворвался прохладный, свежий воздух.

Конечно же, не из-за меня разгорелся этот спор. Но, по-моему, спорили они не столько про торт «Жар-птицу» и не в кулебяке вся соль была. Подумать стоит.

А. Костров.

С чего начать?.. Привет, друзья! Я — дома. От вас я уже далеко. Когда мы с папой приехали на место, за нами был прислан «газик» с брезентовой крышей. Мама встречала нас у калитки. На колышках заборчика справа и слева от нее сушились крынки из-под молока. В первый день приезда я отсиделся дома. Мама никуда меня не пустила. Отмылись мы с папой от дорожной пыли, отдыхали. Мама разглядывала меня, как новый сувенир: то зайдет справа, то слева. Весь вечер я рассказывал ей, как изменилось Кунцево. Мама восторженно ахала, всплескивала руками.

Утром узнали ребята, что я приехал, и первым прибежал ко мне Семка. Веселый, радостный. Передал мне четыре цилиндрические батарейки, чтобы испробовать наш аппарат ПШИК-1.

— Ух, как я ждал тебя! — сказал он. — А сейчас Вилен к тебе примчится, ставь новые батарейки. Пойдем аппарат пробовать.

К приходу Вилена батарейки в аппарате были заменены. Отправились мы на поиски хорошего разговорчивого пса. Вилен сказал, что на соседней улице есть такой, Альмой зовут. Овчарка.

— Ну Альма так Альма. Давай Альму — нам все равно. — Подошли к дому, где живет Альма. Посмотрели через ограду. Есть такая. Лежит у крыльца. Я включил кнопку аппарата, настроил микрофон и направил его в сторону Альмы. Ждем. Молчит овчарка. Только уши подняла. Мы тоже молчим. Надоело нам ждать, когда она залает. Я попросил Вилена, чтобы он швырнул что-нибудь во двор (растревожить ее следовало). Вилен запустил камушек, а в это время хозяин овчарки на крыльцо вышел. Увидел нас, да как ругнется! Здорово у него получилось: с дерева аж два спелых яблока упали! Мы аппарат под мышку и бежать. Отдышались на другой улице. Стали новый план придумывать, куда нам податься. Вилен посоветовал к Сережке Бобрикову направиться. Махнули к Сережке.

Дом Бобриковых был на замке. В самой глубине двора стояла жилая собачья будка. Это было то, что нам надо. Вилен провел нас задами дворов. Там была подходящая дыра. Посмотрели мы в нее и увидели протянутую проволоку до самой калитки. Окна соседей выходили прямо на бобриковскую территорию. После мы узнали, что у соседей Бобриковых снимает комнату старушка из Киева. Она приехала с маленькой собачкой на все лето. Нам повезло. Огромный пес Полкан лежал возле будки, глядел на собачонку, которая сидела на подоконнике соседского дома. Собачонка негромко перелаивалась с Полканом. Судя по всему, разговор у них был мирный и задушевный. Мы пробрались через дыру в заборе и замаскировались в кустах малинника. Семка нетерпеливо дергал меня за руку и требовал: «Включай». Я щелкнул кнопкой. Полкан вздрогнул и обернулся. В аппарате раздалось тихое шипенье… И вдруг… Ребята, чудо! Мы услыхали их разговор. Аппарат переводил собачий лай на чисто, русский язык! Мы чуть не закричали «ура!». Маленькая кривоногая собачка со злой курносой мордочкой и очень визгливым голосом виляла обрубком своего хвоста. Потом мы узнали, что ее зовут Липси. Черненькая, гладенькая, и на ошейнике у нее было штук десять медалей. Семка шепнул мне: «Важная птица. Видишь, какое ожерелье у нее». Слышим: «Гав-тав-р-р, гав, гав» — это Липси спрашивала Полкана, почему он такой грязный и большой?

Полкан ответил: «Рыр-р, гав, гав».

Аппарат перевел:

— Потому что я дворняга и вырос на природе.

Полкан перевернулся на другой бок, отогнал хвостом назойливых мух и продолжал разговор с Липси. Он поинтересовался, откуда она появилась здесь и одна ли она приехала?

— Мой хозяин очень беспокоится о моем здоровье и привез меня с бабкой на природу, на свежий воздух.

— А бабка тебя любит? — спросил Полкан.

— Да, да, — ответила Липси, — она меня просто носит на руках!

— И ни разу не уронила? — поинтересовался Полкан.

Липси по-собачьи расхохоталась и чуть было не свалилась с подоконника.

— Ты, глупый пес Барбос, как можно меня ронять? Я же очень породистая, редкая собачка.

— А меня, — сказал Полкан, — еще ни разу никто на руках не носил. Тяжелый я больно. Правда, поднимали меня один раз на руки, когда в речку кидали. Но это было давно.

Вот, ребята, какой у нас ПШИК-1! С этим аппаратом мы чудеса делать будем! С животным миром тайн у нас не будет.

Решил я взобраться на дерево и поглядеть в окно, на котором сидела Липси, хотелось мне увидеть, кто там в доме, кроме бабки. Цепляюсь за сучки, карабкаюсь, а аппарат работает. Слышу, Липси шепчет Полкану:

— Смотри, какой-то балбес на дерево с чемоданом лезет.

Полкан взглянул.

— Это свой. Я его знаю. Он мне хлеба давал и по голове гладил.

Мне было приятно услышать от Полкана такие слова.

— А с чем он тебе хлеб давал? — поинтересовалась Липси.

— А разве он с чем-нибудь бывает? — удивился Полкан.

— А как же! — визжала собачонка. — С вареньем, с маслом, с икрой. Я обычно все это слизываю, а на хлеб даже не смотрю. Все меня за это гладят и говорят, что я лакомка. Смотрю я на тебя и думаю: «Большой ты пес, а дурной, погладили тебя, кусок хлеба ни с чем сунули, ты и доволен».

— Если ты меня обзывать будешь, я лучше отверну свою морду в сторону. Ты думаешь, если я дворняга, так и обиду не понимаю? — И он в самом деле отвернулся.

Я глядел с дерева в окно, а там, на низеньком диване, сидела бабка и свитер зеленый вязала для своей Липси. Сделала последнюю петлю и позвала Липси к себе. Липси соскочила с подоконника и села к бабке на колени. Бабка стала примерять свитер, любуясь своим, рукодельем. Липси на задних лапках сделала несколько поворотов вокруг своей оси, повиливая куцым хвостиком, лизнула старушку в морщинистую щеку. Я даже сплюнул. Жаль, что у меня ничего не было в руках, чтобы запустить в окно. Противно было глядеть на все это.

Липси вновь забралась на подоконник. Стала вертеться, звенеть медалями, чтобы Полкан обратил на нее внимание. Полкан как-то кисло взглянул на Липси. Поднялся на свои четыре огромные лапы. Встряхнулся. Пыль столбом поднялась над ним. Переступил с ноги на ногу. Почесал лапой под брюхом, клацнул зубами, и на свете на одну муху стало меньше. Приблизился он к окну, на котором сидела Липси.

— Не подходи! — пролаяла Липси. — От тебя ужасно псиной несет.

Полкан посмотрел на нее с сожалением, мотнул хвостом, прошелся немного вдоль проволоки. Подумал и прорычал:

— Да. Это факт. Несет от меня. Я и сам чую. И все же лучше псиной, чем докторскими лекарствами.

Я выключил аппарат и слез с дерева. Подошел к ребятам. Вилен и Семка стояли поодаль от будки и не слышали перевода. Но им страшно хотелось знать, о чем был разговор у Полкана с Липси.

— Ну что они? О чем они говорили? — спросил Семка.

— Расскажу потом. — Вилен помог мне слезть с дерева.

Чтобы сэкономить батарейки, мы решили, что на сегодня хватит включать аппарат. Полкан подошел к нам, виляя хвостом. Что-то тихонько и ласково пролаял. По его выражению глаз можно было догадаться, что он сказал: «Приходите еще».

Мы выбрались через дыру и потопали домой. Всю дорогу мы разговаривали о нашем аппарате. Семка аж захлебывался от радости:

— Ой, ребята, до чего мы дожили! С таким аппаратом нам никогда не будет скучно.

Я попросил ребят, чтобы о нашем изобретении пока никому не говорили (мы же его не довели до совершенства). Вот когда он будет универсальным и мы будем разговаривать не только с дворовыми, псами, тогда уж пусть все знают о нём.

Вот… уже зовет меня мама. Надо спускаться с чердака. Продолжу в следующем письме.

Привет!

А. Костров.

Привет, Юрка! Ты написал мне, что прочитал книжку о бароне Мюнхгаузене, и сообщаешь, что книжка интересная, и добавляешь: «Но ты сильней». Я тебя понял: не веришь мне. Зачем тогда просишь еще написать про Полкана и Липси? Если не веришь, зачем же я буду из кожи лезть?

Ну ладно, так уж и быть, напишу вам еще. Иван ведь тоже просит. О наших братьях меньших полезно и вам кое-что знать.

Теперь, куда бы мы ни шли, брали с собой ПШИК-1.

…Вот и в этот раз мы снова пробрались во двор к Бобриковым. Нам везло. Сережки опять не было дома. Полкан нас встретил как старых друзей. Внимательно посмотрел, что у нас в руках. Мы принесли ему вкусных вещей: мясо с косточками из борща, каши гречневой. Полкан увидел у меня в руках портфель. Подошел, обнюхал его и зарычал как-то доброжелательно. Аппарат в портфеле был включен.

На подоконнике между горшков с цветами мы снова увидели кривоножку.

В аппарате послышалось:

— Зачем они пришли?

— Это мои друзья, — сказал Полкан.

— Слышали, ребята? Мы его друзья! — ликовал Семка.

Полкану часто приходилось сидеть на цепи и сторожить дом Бобриковых. Скучно. Однообразно. Приезд соседской Липси резко изменил его жизнь.

Если Липси долго не появлялась на подоконнике, Полкан хмурился и начинал ходить по цепи от будки к калитке, оставляя часть своей шерсти в кустах бурьяна и репейника, густо разросшихся у забора.

Вилен, Семка и я спрятались, как в прошлый раз, в кустах малинника. Приготовились слушать. Вилен и Семка вплотную приблизились ко мне, чтобы слышнее было. Ждем. Полкан уселся в пыль, выставил свой алый язык между белых клыков, как флажок, и прищурился.

Брякнуло запорное кольцо на калитке. Полкан поднялся и взъерошился. Внимательно огляделся. Заметил, что пришел Серега и, не взглянув на Полкана, поднялся на приступки крыльца, отпер замок, попутно выплеснул из ведра воду прямо под крыльцо и направился к колодцу набрать свежей. Подошел к миске Полкана, вылил из нее недоеденную Полканом пищу и налил свежей воды.

Липси пролаяла:

— Эй, Сережка! А у вас в кустах мальчишки чужие сидят.

Сережка ничего не понял.

Полкан сердито зарычал:

— Не ябедничай. Нехорошо так.

Раздался голос старушки:

— Крошечка моя! Ты так хороша, другой такой на свете нет.

Липси стала крутиться между горшками с цветами, показывая Полкану свои медали. Сообщала ему, за что ей на собачьих выставках все это было вручено.

Полкан равнодушно выслушивал ее хвастовство. Семен возмущенно зашептал:

— Ну что это за медали? Одна за то, что ноги кривые, другая — за выпученные глаза, третья за то, что зубы какой-то особый наклон имеют. Что это за награды? Тьфу!

Полкан сказал, что такого добра у него была уйма.

— Что же ты не носил их? — спросила Липси.

И поведал Полкан длинную правдивую историю своих подвигов.

— Мне медали то повесят, то отберут. Сегодня дом от пожара спасу — повесят медаль. Завтра — холодец хозяйский съем или чашку разобью — отнимут медаль. Последний случай месяц назад произошел: уж тут-то наверняка медаль у меня, как говорится, в кармане была бы, но… — И рассказал он подробно, как спас младшую сестренку Бобрикова Сережки: — Ей всего три годика. И вот ее-то я от беды уберег.

Зинка глядела в колодец, хотела себя видеть в отражении воды. Сильно наклонилась над колодцем. Еще чуток — и она сковырнулась бы вниз. Полкан все это видел, бросился к колодцу и успел в последнюю минуту удержать девчонку за платье. Зинка испугалась и заорала от страха. На крик выскочил отец Сережкин. Схватил Полкана за холку и отвалтузил.

— Аж шерсть летела у меня клочьями, — говорил Полкан. — Я стал объяснять ему, что да как произошло, а он подумал, что я огрызаюсь. Отец Сереги распалился еще пуще и палку березовую об мою спину поломал. Кнутом хлестал меня уже на закуску. Но Зинку я все же удержал, в колодец не свалилась.

— И ты не укусил хозяина за это? — спросила Липси. — Я бы укусила.

— Нельзя его кусать. Он человек! Если нашего брата дворнягу не колотить, то ведь мы черт-те что наделать можем!

— И ты не жаловался в Общество охраны животных?

— Да ты что — чокнутая? Мы, дворняги, жаловаться не любим. Не такой у нас характер. Мы на себя надеемся.

— И чем же все кончилось? — спросила Липси.

— Полюбовно, — сказал Полкан. — Схватил меня Игнат Савельич да как наподдаст под зад! Я даже перевернулся через голову, как в цирке. Смех меня тогда разобрал: бьет, а ведь не знает за что… Отряхнулся я… Сел у калитки, задумался: а вдруг обратно позовут. Часа два меня никто не звал. Тогда я понял, что прогнал он меня со двора насовсем. Двинулся я куда глаза глядят.

— Ну и нравы, ну и нравы, — скулила Липси.

— Ничего, зато на свободе. Хорошо-то как! Иду по проселку, а душа радуется. Бока болят, а ноги пляшут. Куда хочу — туда и бреду. Потом, за поселком, к цыганскому табору привязался. С неделю походил за табором, и потянуло меня на родину. К своему забору потянуло. Назад дорогу нашел по запахам. Подошел к поселку. Сердце стучит, вот-вот выскочит. Иду по улице и к каждому двору принюхиваюсь, и все-то я тут знаю, и все-то мне тут дорого. Знаю, кто и что в каждом доме на обед себе приготовил: у Воронковых, к примеру, суп с клецками, у Бойко — каша пшенная, у Гапоненко — щи с мясом. Оттуда кизяком пахнет, здесь — теленком маленьким, там — квасом хлебным. Куры мне кланяются при встрече до земли. Рады моему возвращению. Иду я, а мне и петь хочется, и плясать хочется. Выкинул я ни с того ни с сего какое-то коленце на пыльной дороге и тут же поглядел по сторонам: не увидел ли кто. А то ведь подумают, что я с ума спятил или белены объелся. Потом вдруг петь стал. Сел в пыль возле дома бабки Баландиной, да как завою во всю мочь. Бабка из калитки выскочила да как запустит в меня кочергой: «Пошел вон! К покойнику завыл». Я задал дёру. Много я побродил по земле и на Сережку набрел. Он поманил меня к себе, потрепал по шее. Руки у него такие мягкие, хотя и с цыпками. Мне даже выть захотелось. Лизнул я его раз, другой. Сережка нашел у себя в карманах что-то съедобное: то ли крошки хлебные, то ли табак, но я все проглотил с удовольствием. Погладил он меня как-то по-хорошему, а нам, дворнягам, ничего больше и не надо — все простим, любую обиду за это.

Сережка приказал мне сидеть, а сам пошел в дом. Вышел он ко мне с куском хлеба и веревкой, которой привязал меня за шею (будто я теперь убегу от них). Потянул он меня к калитке, какие-то слова добрые говорил. Я упирался. Неудобно ведь, с дороги, немытый, нечесаный. Но все же я ему уступил. Вот тогда-то мне будку эту смастерили. Подстилку лоскутовую подарили. Костей мозговых много принесли. Они у меня и сейчас хранятся как память, как драгоценность. Оглядел я свое хозяйство свежим глазом. Все в порядке, где что лежало, там и лежит, где что валялось, там и валяется. Ух, устал вспоминать!

Липси тяжело вздыхала:

— Жалко мне тебя, Полканчик, несчастный ты!

Полкан вскочил на ноги.

— Я несчастный? Это ты брось! Иметь такое богатство, как у меня, и быть несчастным, это ты брось! Смотри, какая будка, какая цепь, какой ошейник крепкий! Да и профессия у меня знаменитая — сторож. В наш век без этой профессии нельзя, так что ты брось.

Полкан стоял гордый, как богатырь, красивый, весь в репьях, лохматый, и мускулы перекатывались у него на ногах и на груди. Загляденье, а не пес.

Вы не устали читать, ребята? Конечно, длинновато. Но что поделаешь? Останавливать ПШИК я не хотел, да мне и не дали бы ребята. Где еще и когда смогли бы мы узнать о том, что пережил Полкан?

Он посмотрел на нас и завилял хвостом, разметая пыль. Он что-то задумал.

— Липси, есть предложение… Не хотела бы ты поменять свои медали на мои репьи? Как ты на это смотришь, Липсушка?

Как она на это возмутилась! Затопала лапками, замельтешилась на своем подоконнике, хрипло зарычала.

— Я всегда знала, что дворняги — глупые псы.

— Ну что ты так? Плохого ты о нас мнения. А может, ты ошибаешься?

Липси сделала ему замечание:

— Не чешись при мне.

— Шавочка, поди-ка сюда, — ласково сказал Полкан.

Липси предупредила Полкана, что, если он еще раз назовет ее Шавкой или Жучкой, она больше никогда не появится на подоконнике.

— Забылся я, Липсынька. Спрыгни вниз. Посидим рядком, поговорим ладком.

Липси не согласилась. У нее режим: она должна походить по комнате, сделать несколько танцевальных движений, попрыгать со стола на диван.

— Ах, ах, — притворно вздохнул Полкан. — Я тоже хотел бы попрыгать с печки на лавку, только нет у меня ни печки, ни лавки.

— Ничем помочь не могу! — злорадно сказала Липси.

— Дорогая Липси, ты только послушай, как поет моя цепь! — Он пробежал от будки до забора и обратно. — Это же оркестр с бубенчиками.

У Липси дрогнуло сердце. Ей понравился этот металлический звон.

— А чем ты еще похвалишься?

— А посмотри на этот сыромятный ошейник!

— Крепкий, ничего не скажешь! — пролаяла Липси.

— А какая подстилка! А будка — сказочный терем. Есть ли такая еще у кого-нибудь?

— Только дыр в твоем тереме не сосчитать, — съязвила Липси.

Полкан согласно кивнул головой.

— Возможно. Но через эти дыры я любуюсь ночными звездами. Вот в эту дыру, — он вошел в будку и просунул лапу, — я любуюсь Полярной звездой. А в эту я вижу созвездие Гончих Псов. — Полкан говорил о дырах с такой же гордостью, как Липси о своих медалях. Она с интересом смотрела на сколоченную из бросовых досок убогую будку.

Липси искала причину, к чему бы придраться.

— Дыр у тебя не только в крыше, но и в стенах не сосчитать.

— Есть малость, — согласился Полкан. — Но какие дыры! Вот в эту, — он высунулся в дыру и подмигнул нам, словно сказал: «Смотрите, смотрите, что будет дальше». — В эту дыру дует северный ветер, он приносит прохладу и запахи снежных полей. А в эту ко мне приходят теплые сны, и тогда я вижу разноцветных попугаев.

— И все? Больше похвалиться тебе нечем? — пропищала Липси.

— Не говори так. А это?.. — Полкан вытащил из будки несколько обглоданных костей. — Ты видишь, что это?

— Куча обглоданных костей, и только, — пропищала Липси.

— Эх, Липси, Липси! А какие это мослы, не знаешь. Они же волшебные. С их помощью я могу в любое время вырваться на волю, как птица.

Липси с хрипом захохотала, даже затряслась, и медали ее забренькали.

— Сыграем в кости на интерес? — предложил Полкан.

— Можно, но я не умею.

— Это я научу в два счета.

— Давай учи.

— Ты на лету умеешь ловить кости?

— Да это же сущие пустяки!

Полкан потер лапу об лапу.

— Тогда дело пойдет. Бери кости не очень большие, а то тебе будет трудно подбрасывать их.

— Это мое дело, какие подбрасывать. Твое дело учить.

— Надо подбрасывать кость вверх и тут же ер ловить, чтобы она не коснулась земли; Ясно?

— И это все?

— Если поймаешь — я проиграл, а не поймаешь — ты проиграла. Видишь, как просто.

— Не тяни время. Давай играть. На что играть будем? Ты тут хвалился своей будкой, подстилкой, ошейником бесценным. Давай сразу сыграем на твою будку.

— Давай, — согласился Полкан.

— Только, чур, я первая бросать и ловить буду. Если поймаю — будка моя.

Мы не отрывали глаз от их игры. Уж очень интересно было, чья возьмет.

Липси схватила кость зубами и ловко швырнула ее. Кость, описав в воздухе дугу, как бумеранг возвратилась к Липси. От радости Липси запрыгала на задних лапках.

— Моя будка! Навеки будка моя! — Она так орала, что мне пришлось снизить громкость ПШИКа, чтобы не перегорели предохранители.

— Играть надо уметь, — с достоинством заявила Липси. — Играю на все твои знаменитые обглоданные кости.

— А если проиграешь, отдашь мне свой зеленый свитер и ошейник с медалями?

— Идет! Кидаю. — Уверенная в успехе, Липси так зашвырнула косточку, что она молнией упала не там, где ожидала Липси. Проворности у Липси не хватило, чтобы поймать кость.

— Ну вот и мне повезло. Снимай свитер!

На этот раз делать было нечего. Липси ловко сбросила его.

— Бери! — И тут же как хозяйка вошла в будку, зло посмотрев на Полкана. Улеглась на лоскутовой выигранной подстилке. Липси ворчала: — Буду уезжать в город — весь выигрыш заберу: и твой ошейник, и будку, и подстилку.

Полкан, получив обновку, кинулся к нам в кусты.

— Помогите надеть выигрыш, — попросил он.

Ну как не помочь другу? Напялили мы на его сильную шею ошейник с медалями, для этого пришлось сделать в ошейнике новую дырочку на самом кончике (а иначе не надеть). Обрядили Полкана в свитер, который проиграла Липси. Завязывать шнурки свитера пришлось нам прямо под передними лапами. Полкан приоделся: в свитере, с ошейником, при медалях, а на хвосте репьи ежами взъерошились. Полкан подмигнул нам глазом и тявкнул:

— Чем не волшебные кости? Пройдусь по поселку. Пыль в глаза знакомым пускать буду.

Семка на прощанье сказал ему:

— Ну ты, Полкан, — сила. Тебе и в самом деле медаль надо давать за сообразительность.

— То ли еще я могу, — сказал он как победитель и потопал к будке.

— Смотри, Липси. — Полкан взял в зубы сразу две кости, швырнул в воздух и поймал их одновременно.

— Вот так-то!

Липси заметила, что Полкан уходит. Цепь загремела. Проволока зазвенела.

Полкан шел важной, развалистой походкой. Остановился у ворот и помахал лапой. Липси тихо скулила.

— Ну и Полкан! — восторгался Семен.

Мы освободили Липси от ошейника, подсадили на подоконник и направились разыскивать Полкана.

Нашли мы его в сборище поселковых псов, возле мельницы.

Полкан был окружен компанией разношерстной братии псов.

Он был в центре внимания. Мы подобрались к ним довольно близко. Неподалеку от сборища псов стояла пустая телега. Под нее мы и забрались втроем. С телеги свисал кем-то оставленный комбинезон, он маскировал нас. Аппарат наш был наготове. Мы старались сидеть посмирнее, чтобы не спугнуть эту веселую компанию. Полкан держал речь. Маленький черненький щенок заглядывал ему в рот. Речь Полкана текла как река: то плавно, то шумливо на перекатах. Вдруг он замолчал, чтобы придумать, о чем врать дальше. Собаки переглядывались. И, как бывает, одни удивлялись его рассказу, другие сомневались. Но никто не перебивал его, всем было интересно. Говорил он им про солнечное затмение, про айсберги в Антарктиде. Рассказывал про охоту на лосей и про телевидение. Кто-то из псов спросил его про ошейник с медалями. И тут Полкан не растерялся, сказал, что все это получено им за безупречную службу в Киеве, в уголовном розыске. Псы смотрели на него с интересом и даже с некоторой завистью: шутка ли, такая интересная личность!.. Были и каверзные вопросы: «Когда же все это было? Ведь ты отлучался из поселка, только когда с цыганским табором бродил». Полкан, не моргнув глазом, отвечал, что все это до цыганского табора было. Потом он стал показывать медали. Псы тыкались в них носами, обнюхивали, качали головами. Один дымчатый пес учуял странный запах и от чистого сердца сказал, что пахнет от ошейника не дворняжьим духом.

Полкан отрицал это подозрение.

— Ничего подобного. Мной пахнет.

Он стал подсовывать к глазам любопытных одну медаль за другой и тут же объяснял:

— Эта — «За спасение утопающих». Эта — «За отвагу на пожаре». Эту — «За бой с волком» получил. — А на самую большую показал и таинственно прошептал, прижав лапу к пасти: — «За полет в космос». Только это, братцы, между нами. Никому ни гугу.

Старый плешивый пес с пятном на лбу усомнился:

— А как же? Туда же другие летали: все знают Белку и Стрелку, да еще Уголька с Искрой.

— Верно: Уголек с Искрой. Только я-то и есть тот самый Уголек.

— Да ты же Полкан.

Мы наблюдали из-под телеги, и нам хотелось аплодировать находчивости Полкана. Полкан выкручивался из тяжелого положения:

— Здесь, на Земле, я — Полкан, а там… — он указал лапой в небо, — там я был Угольком. И все, и тихо, и не спорить…

Старый пес замолчал, переминаясь с лапы на лапу.

— Может, и правда, ты — Уголек? — засомневался старый пес.

— Уголек, Уголек. От меня даже сейчас дымком попахивает.

Старый пес приблизился к Полкану и обнюхал его.

— Вроде не пахнет.

— У тебя нюх притупился, — сказал Полкан.

Полкан произвел огромное впечатление на всю дворняжью братию. Казалось, был полный успех и можно уходить героем. Но не таков Полкан. Он взглянул своими честными глазами на своих друзей, положил на грудь свою могучую лапу и признался:

— Ребята, друзья, братья, врал я вам безбожно… Я никто. Вы все меня хорошо знаете, что я — Полкан. Простите, занесло меня в космос. Больше не буду.

Псы посмотрели на него с сожалением и стали расходиться кто куда. Настроение у всех было испорчено. Полкан смотрел им вслед и тихонько ворчал: «Чудаки… когда я им придумывал всякие небылицы — хорош был для всех, а сказал правду — все взяли и разошлись… Чудаки».

Полкан побрел вдоль улицы один, и мы почувствовали, что на душе у него было невесело.

Семка крикнул вслед ему:

— Полкан! Постой!

Полкан остановился. Семен подбежал к нему, мы тоже. Полкан хмуро сказал:

— Снимите все с меня: свитер и ошейник с медалями. Верните все это Липси, а ее подсадите на ее любимый подоконник. А я пойду поброжу по поселку. Подумаю о разном…

Мы обещали выполнить его просьбу. Аппарат наш очень снизил свою громкость. Подсели батарейки. Нагрузка была большая.

Письмо заканчиваю. Привет вам, друзья! А. Костров.

Здравствуй, Иван! Привет тебе, Юрка! Я получил письмо от вас. Вы спрашиваете, как называются батарейки и какие они — круглые или квадратные? Что на них написано? Не надо присылать. Вилен уже достал. ПШИК-1 действует.

Вчера зашел ко мне Алексей Кумач, наш Синий Воробей. Привел добровольцев-следопытов. Ребята принесли для нашего музея хорошо сделанный застекленный ящик для экспонатов. Обещают еще кое-что сделать. Так что музей наш расширяется не только за счет мебели, но и участники поиска прибавляются. Алексей Кумач краску принес, охру для стеллажей. Словом, кто чем может помогает нам. А как же иначе?

Ребята, не удивляйтесь, что комсомольского вожака нашего совхоза я называю Синий Воробей. Я рассказывал вам, что его так называют все, ну и я тоже. Он не сердится.

Разговор у нас шел о том, что есть решение правления совхоза восстановить пруд Бусинку на общественных началах. Многие взрослые дали согласие принять в этом участие. От нашего брата школьника требуется вклад в общее дело. Мы должны: выкосить весь погибший камыш и осоку, помочь провести уборку берега Бусинки, написать на фанерных щитах указатели и расставить их на всех тропинках, ведущих к пруду. Это место должно быть, как и раньше, местом отдыха не только нашего поселка, но и близлежащих селений.

Алексей Кумач по секрету сказал, что из Киева привезут аттракционы разные и оживет Бусинка. Я спросил Синего Воробья:

— А лебедей будем запускать?

Он рассмеялся.

— А кто ухаживать будет за ними? У наших птичниц на ферме дел по горло. Но мечтать о царской птице не возбраняется.

Долго мы с ним разговаривали. Расспрашивал меня Алексей о Москве. Ну, сами знаете, что о нашей Москве рассказывать можно много. Но больше всего я о вас говорил. Скучаю я по вас.

Уходя, Кумач спросил:

— Ну так как? Предложение принимается? Будем восстанавливать Бусинку? Поговори с ребятами, кто уже вернулся с каникул.

Я согласился. Кстати, стала уже съезжаться вся поселковая ребятня. Оказывается, их здесь уйма. Вилен и Семка начинают постепенно меня с ними знакомить. Я думаю, что никто не откажется ради общего дела поработать.

— Алексей, — спросил я, — а почему ты со мной об этом заговорил? Ведь я здесь человек новенький.

— Глаз у тебя прожекторный, — сказал Синий Воробей.

Проводил я его до калитки. Кудрявая рыжая голова Синего Воробья до конца переулка маячила перед моими глазами.

Смотрел я ему вслед и думал: ничего особенного в нем нет — не широк в плечах, краснеет, если о нем говорят, но, где нужно, скажет веское слово, и к нему прислушиваются. Значит, есть в нем какая-то сила. Недаром говорят: «Синий Воробей — орел!»

Иван, ты спрашиваешь меня, куда податься после восьмого класса? Вопрос не пустяковый… До восьмого класса еще дожить нужно. А там, ты сам мне говорил, что, может быть, в ПТУ пойдешь. А что? Может, это лучшее, что ты задумал. А может быть, к тому времени передумаешь и десятый закончишь? Ольга Ефремовна, по-моему, будет довольна.

Ты говорил мне, что тебе туго учеба дается… А кому она дается легко? Разве что особым талантам. Но мы с тобой пока совсем не «особые».

Я, сам знаешь, когда четверочку схвачу, радуюсь, как будто луну с неба сцапал. Так что не думай, что тебе одному в ученье трудно. Знаешь, Иван, разве может кто-нибудь сказать, какие в небе самые близкие и самые красивые звезды? Ведь, может быть, самые далекие самые красивые и есть… Так говорил Алексей Кумач — Синий Воробей. А он без толку такое не скажет. А сам я, думаю, буду заканчивать десять классов. Как не закончить, когда такой бегущий век — все вперед и вперед. Знаешь русскую поговорку: «Ждать и догонять хуже всего». Ведь можно и никогда не догнать… А если ждать? Чего? Когда манна с неба свалится? Да не свалится она никогда. Значит, надо крепко нажимать на педали и выжимать скорость. Пусть течет пот ручьями, но не сбавлять скорость. Это я сам сделал такой для себя вывод. Никто мне не подсказывал.

Сам подумай: разогнаться до восьмого класса, приготовиться к прыжку в девятый и… стоп! У самого барьера остановиться: «Не осилю». Струсил. Зачем же было так долго разгоняться? Нет, Иван, я буду заканчивать десятый.

Съезжаются учителя нашей школы. Ходят по классам, заглядывают во все уголки, оценивают качество летнего ремонта. С ними ходит директор совхоза товарищ Дзюба и Синий Воробей. Директор школы — старенькая, худенькая женщина — на ходу что-то записывала себе в тетрадку.

Всех учителей удивил наш музей. Шутка ли: уезжали в отпуск — ничего не было, и вот, пожалуйста, — музей! Отдельный вход и надпись: «Добро пожаловать!» Словом, все как полагается. Гидом по музею Кумач попросил быть Вилена Кацуру. Вилен не растерялся — рассказывал толково о каждом экспонате: и как он добыт, и где, и что собой представляет. Особенно задумчиво стояли учителя и рассматривали простреленные музыкальные инструменты.

После осмотра музея учитель по химии Максим Трофимович Козаченко перед уходом задержался около нас и сказал: «Отлично! Молодцы! У меня есть что принести в этот музей… Храню я у себя небольшой осколок смерти, который врачи извлекли из сердца моего фронтового друга — Мустфина Алеши. Он подарил мне его девять лет назад, за два года перед смертью. Сказал: «Возьми, Максим, и помни переправу на Днепре». Подарить эту восьмиграммовую реликвию Алеше больше было некому. Он жил один. Все его родные и близкие погибли в первые месяцы оккупации». Максим Трофимович пообещал нам помогать во всех делах нашего музея.

Ребята, я очень соскучился по школьному звонку. Я хорошо помню громкий наш кунцевский звонок. Какой здесь «соловей» — я еще не слышал. Да, маленькая новость: здесь, в совхозе, нет своего телефонного узла, и мама моя устроилась работать в школьную библиотеку. Рада. Говорит: «Ты, Андрей, будешь всегда у меня на глазах».

Когда я дописывал это письмо, ко мне на чердак тихо забрался Семен Галкин. Гляжу я на него, а сам думаю: «Нет, неспроста он пришел. Что-то сказать хочет».

— Говори прямо — что ты сказать хочешь?

— Может, и хочу, но соображаю — стоит ли?

— Говори или уходи, не мешай писать.

Высунулся Семка в слуховое окошко, посмотрел, не подслушивает ли кто, и шепнул:

— Олеся просила сказать, что будет сегодня вече-ром играть это… — стал вспоминать, — ну, в общем, это… Дворжака! Только я не запомнил, что именно. И если ты хочешь, можешь прийти послушать за забором.

— Я не приду, — сказал я Семке. — За забором пусть слушают кузнечики.

Семка засмеялся.

— Да на террасе она ждет тебя. Так и сказала: «На террасе. В девять часов вечера».

Мы с Семкой тихо спустились по лестнице. Я посмотрел в окно. Мама читала книгу. Перед ней на столе стоял будильник. Значит, папа еще не пришел. Было уже темновато. Мы с Семкой так бесшумно открыли скрипучую нашу калитку, что, если бы на ней сидела птица, она бы не улетела, уж очень мы аккуратно все сделали. У дома Олеси Семка спросил: «А мне можно?» Я не знал, что ответить. Но Семке отказать нельзя.

— Пошли, — сказал я. Только надо знать этого тихого доброго Семку. Когда мы дошли уже до забора, где живет Олеся, он остановился и сказал:

— Совсем забыл… Курятник-то я не закрыл. Мамка ругаться будет. — И пошел домой.

В саду Олеси кое-что мне было уже знакомо. Вот слива, где мы с Бобриковым кувыркались. Вот поворот дорожки и веранда. Шел я, немного робея. Поглядывал на окна. Может быть, в какое-нибудь из них Олеся смотрит. Наступил я на первую ступеньку лесенки и остановился. Не решаюсь шагнуть на вторую. Отчего оробел, не пойму. Настороженно смотрю на дверь веранды. Тихо. Словно все вымерло в доме. Еще ступеньки ведут вверх, и вдруг что-то мягкое коснулось моих плеч. Не такой уж я трус, но вздрогнул от неожиданного прикосновения. Не успел повернуться, как теплые ладошки зажали мне глаза. Конечно, это Олеся. Вряд ли кто другой мог так осторожно коснуться моего лба. Я сделал вид, что не сразу догадался.

— Кто это? — спросил я.

В ответ еле слышное:

— Хи-хи.

Потом Олеся позвала меня в дом. Я отказался. Мне не хотелось, чтобы ее бабушка разглядывала меня. Я ведь помню, как она тогда задавала вопросы с подковыром. Олеся пообещала, что бабушка задавать вопросы не будет. Ей некогда. Она готовит ужин.

— А тебя я увидела, когда ты калиткой хлопнул. Я взяла и спряталась под крыльцо. Ты тихонько шагнул раз-другой, и тут я тебя — хвать!

Мы рассмеялись вместе.

Пришлось сказать ей, что Семка сказал про Дворжака.

— Сыграешь?

Олеся поднялась на веранду. Сняла перед дверью босоножки и махнула мне рукой, приглашая в дом. Я отрицательно качнул головой. Олеся скрылась за дверью и через минуту появилась со скрипкой. Не говоря ни слова, ни о чем не предупреждая, стала играть. Я присел на ступеньки и слушал. Не могу передать, как она играла. Я же не специалист. Но, честное слово, мне показалось, что скрипка умеет забираться в самую душу. Тихо над поселком спускались сумерки. Сквозь ветки деревьев было заметно, как постепенно, словно светлячки, зажигались в домах огни.

Интересно вам все это или нет? Как хотите, но все равно читайте. Я обещал вам рассказывать обо всем, что случится со мной вдали от Москвы.

А. Костров.

Иван, дружище, здравствуй!

Передай Юрке, что я перестану ему даже привет посылать. В своем письме он просит, чтобы я подробнее описал ему устройство ПШИКа и тут же добавляет: а не барон ли я Мюнхгаузен? Это уже второй раз он мне такой намек на барона делает. Значит, не верит. А когда не верят, то и писать не хочется.

Мы с ребятами сообща усовершенствовали ПШИК-1. Теперь наш аппарат и в самом деле становится многоязычным. А поэтому мы назвали его ПШИК-2. Испробовали его способности на птицеферме, на Небесном пруду. Гусей слушали, о чем они судачат по-своему. Установили мы аппарат на носу лодки. Плывут гусь с гусыней в камышах, а мы за ними следом. Гусь гусыне: «Ге-ге-ге». Аппарат перевел: «Головастиков у берега больше». Гусыня с ним согласились. Вдруг гусь сказал: «Ге-ге-га-га». Это значит: «Давай уплывем подальше, к тому берегу, где мальчишки нам всегда хлеб в воду бросают».

А мы плывем и слушаем их разговор. Камыш шуршит, а мы радуемся: мы ведь первые в мире можем понимать разговор птиц и животных. Плавали мы за гусем с гусыней минут двадцать. Слышим, аппарат переводит:

— Не могу понять, почему не отстает от нас лодка с мальчишками?

— Не волнуйся, — сказал гусь. — Этих ребят я знаю.

Подплыли мы к противоположному берегу пруда. Купающихся ребят у берега не было. Мы подналегли на весла, разогнали лодку и носом выскочили на песок. Откуда-то потянуло махорочным дымком. Вдруг гусыня толкнула гуся крылом и сказала:

— А вон наш дед-блиноед сидит, карасей ловит.

— Вот увидишь, он сейчас нам блинов бросит, — шепнул гусь гусыне. — Только будь осторожна, оглядись по сторонам, нет ли этого…

— Сережки Бобрикова, что ли?

— Вот-вот. А то он опять начнет камнями в нас швырять.

Нам захотелось узнать, кого это гуси «дедом-блиноедом» назвали. Мы подплыли к деревянному сарайчику, построенному на самом берегу пруда на мыске. Обогнули мысок и увидели деда Фоменко. Сидит дедуля на ящичке, чмокает свою старую, черную, наполовину обгоревшую трубку.

Завидев его, мы спрятали свой аппарат. Гуси плавают. Между собой гогочут. Вышли мы на берег. Подошли к Парфену Севастьяновичу, спрашиваем:

— Ну как клюет, дедушка?

— Поглядите в ведерко, — отвечает.

Я сунул в ведерко руку, а там штук двенадцать карасей трепещется, каждый граммов по сто. Чешуйки золотистые. «Эх, подумал я, — хорошая жареха будет. Дед Фоменко со своими внуками уплетут ее со сметаной».

Присели мы возле него. Уставились на поплавок. Молчим. Дед тоже на воду глядит. Заметил гуся с гусыней, улыбнулся.

— Приплыла парочка, кулик да гагарочка. — Дедушка хитро подмигнул нам глазом, над которым бровь густая, как навес над крыльцом.

Гуси загагакали что-то по-своему, мы их не поняли, потому что аппарат наш остался в лодке.

— Слыхали? Здороваются со мной. Говорят: «Будь здоров, дедуля». Это мои друзья. Я их слова понимаю.

Я подумал: «Нет, дедуля, лучше нас тебе гусей не понять».

Дед полез в свою клеенчатую сумку, которая стояла у него под боком, достал из нее кастрюльку, а в ней был сверточек. Развернул его, а там румяные блины, сметаной помазанные. Я подумал: «Как точно гуси назвали деда «блиноедом». Отлепил он верхний блин от всей горки, разорвал его на кусочки и швырнул гусям со словами:

— Получайте, милаи.

Дал и нам по блину. До чего же вкусные у него блины!

Гуси в одну секунду проглотили дедов дар и загоготали.

— Слыхали? — спрашивает дед. — Поблагодарила меня божья птица.

— Откуда вы знаете, дедушка, что они вас поблагодарили? — спросил Вилен.

— Я-то знаю… Как-никак к восьмидесяти подкатило. Пора бы не только птичий язык понимать, но и похранцузски гутарить. Всякая божья тварь свой язык имеет. Свою повадку выдерживает. Вот и вы: доживете до моих лет, тоже понимать будете, как гуси разговаривают и о чем думают.

— А зачем же тогда вы их тварью обзываете?

— Тварь — это не ругательство. Это значит — сотворенные богом. По старой привычке на бога уповаю, а ведь гуси из яйца вылупляются.

— Ну а как научиться понимать птичий язык, дедушка? — спросил я, а сам ребятам подмигнул.

Дед раскурил трубку, на минуту задумался и ответил:

— Любить надо живность всяческую, а кто ее не любит, тот языка ее не поймет.

Мы недолго задержались возле деда.

Уходя, Семен сказал:

— Удачи вам! Ловись рыбка большая да малая, лучше две больших, чем одна малая.

Дед махнул нам рукой:

— Валяйте катайтесь, да птицу водоплавающую не забижайте. Вон она какая доверчивая, прямо хоть рукой ее трогай. А всякое доверие ценить надо.

Мы тронулись к лодке, а дед нас окликнул:

— Вот подумайте на досуге, — сказал он, — что было бы на земле, если бы небо стало пустым? По небу не плавали бы тучки, птицы бы не летали, стрекозы не мелькали у реки, петухи в деревне не кукарекали.

— Скучно было бы, — ответил Семка. — Только зачем вы нас об этом спрашиваете?

— А затем, что сила человеку для добра дадена. Человек должон ходить по земле как самый наиумнейший хозяин и громко кричать: «Эй, леса, реки, горы, долины, птицы, звери, букашки, таракашки! Я все могу! Я самый сильный на земле, потому как я — человек! Кому помочь? А ну, налетай!»

Дед замолчал. Подсек еще одного карася. Засмеялся. Подмигнул нам и спросил:

— Напугались, поди? Но я вас не ругал, а как бы сам с собой разговаривал, а вы втроем, вроде бы невзначай, подслушали мой разговор, ясно? Хитрость у меня такая имеется. Ну ступайте, катайтесь.

Мы сели в свою лодку. Парочка гусей за это время отплыла от берега к густой осоке. Гуси в камыши, а мы за ними. Вдруг мы увидели: в зарослях на болотной кочке сидят два гуся, совсем непохожие на наших. Один из них, увидев нас, зашипел, расправил крылья, вытянул шею и прикрыл собой второго гуся. А второй, прихрамывая, кинулся с кочки в воду. Наши гуси на ферме все до одного белые как сахар, а когда выплывают на пруд все вместе, становятся похожими на белый айсберг. Эти же были не такими: крылья серые, клюв черный и чуть поменьше наших совхозных гусей.

— Дикие, — уверенно сказал Вилен. — Только видите, один из них болен, у него что-то с крылом нелады.

Больной гусь свирепо шипел на нас, а здоровый хоть и мог улететь, но не улетал. Он встал прямо перед раненым и стал бить крыльями по воде. Пугал нас. Старался ущипнуть. Раненый гусь говорил здоровому: «Улетай скорей, улетай! Мне-то уж все равно погибать. Я лететь не в силах. Я очень ослабла! А ты сильный, ты спасешься». — «Не полечу один; — ответил здоровый гусь. — Не брошу тебя. А уже если погибать, так вместе».

Мы быстро включили обратный перевод аппарата, чтобы гуси поняли наши слова, Я стал им говорить, что мы не собираемся их трогать. Гуси удивленно переглянулись между собой. Больная гусыня произнесла: «У меня, кажется, начинается бред».

А я сказал, что это совсем не бред, а просто она нас правильно поняла. Мы с ребятами предложили гусям, чтобы они пожили у нас дома, пока не поправится гусыня, а потом уж пусть летят, куда им будет угодно.

— Это чудо! — прогоготал гусь. — Такого еще никогда не бывало, чтобы люди с нами разговаривали на гусином языке.

Гуси подпустили нас к себе поближе. Хотя была тревога и настороженность в их глазах, но они уже не хлопали пугливо крыльями, не шипели на нас. Аккуратно посадили мы их к себе в лодку, и направились к берегу.

Семка уговорил нас взять гусей к себе домой. Семкина мать наложила шину на ногу гусыне, больное крыло марганцовкой промыла и присыпала стрептоцидом. Через неделю гусыня была здорова.

Настало время выпускать их в небо. Прощаясь с нами, гусыня сказала: «Мы расскажем, всем, что приключилось с нами в пути!» Я сказал им на прощание, что, если им снова придется пролетать через наш поселок, пусть они приземлятся прямо во дворе на улице Матросова, дом 16, как старые знакомые и что мы будем очень рады их прилету.

Оба гуся набрали в легкие побольше воздуха, разбежались, сильно-сильно взмахнули своими большими крыльями и взмыли в небо. Сделали большой круг над Семкиным домом и подались в далекие края.

Вот как пошло у нас дело с новым аппаратом ПШИК-2.

Только, Иван, я тебя очень прошу — никому не рассказывай про аппарат. Пусть это будет нашей тайной до поры до времени, хорошо? А то ведь найдутся такие люди, которые ни во что не верят.

А аппарат свой мы будем все больше и больше усовершенствовать. Он будет переводить жужжание пчел, писк полевой мыши, пение жаворонка и соловья.

До свидания, Иван. Юрке все же передай от меня привет.

А. К.

Привет, Иван и Юрка!

Ночью у нас шел дождь. Дробинки-капельки шумели по крыше, в слуховое окно задувал прохладный ветерок. Так было, здорово!

Я выглянул в слуховое окно. Поселок обложили лохматые тучи. Наверно, затянуло надолго… мама махала мне снизу рукой и говорила:

— К тебе Сема забегал. Что-то мялся у порога, но ничего не сказал. Я не смогла зазвать его в дом. Стеснительный он. Они ждут тебя с Виленом под амбарным навесом.

Я подумал: «Если ребята топчутся неподалеку, значит, дело у них важное».

Я выскочил за калитку, перепрыгивая через лужи, перебежал нашу узенькую улочку.

Ожидая меня, ребята стояли под навесом амбара и подставляли ладони под струйки воды, стекавшие с козырька крыши амбара. От времени до времени оба они поглядывали на наш дом. Семка увидел меня первым и заулыбался.

— Засоня! Мы тебя здесь уже полчаса ждем, — весело доложил Семен.

— А что случилось? — спросил я. — Чего вы в такую рань?

— Ничего себе — рань. Да уже десятый час.

— Значит, петухи уже откукарекали?

— Уже в лапшу попали, а ты — «откукарекали».

Вилен дернул меня за руку.

— Забирай ПШИК-2 и торопись, иначе упустим момент. Сегодня прощается Липси с Полканом.

— А мы что, подслушивать будем? — спросил я Вилена. — Ведь у них же прощание!

Вилен развел руками и покачал головой.

— Такой случай! Ведь мы никогда больше не узнаем, что говорят животные друг другу на прощание. Полкан на нас не обидится. Он ведь наш друг. Беги, Андрюха, за ПШИКом.

Вилен убедил меня. Я подумал, что эта встреча с Полканом, может быть, будет для нас последней. Ведь каникулы уже кончаются. Удастся ли нам когда-нибудь еще услышать разговор Полкана и, Липси? Да и батарейки здорово подсели, надо воспользоваться случаем, пока они еще действуют.

Я подумал: «Только бы не было дома Сережки Бобрикова. Ведь он может нам помешать, не пустит во двор, и мы ничего не сможем сделать. Он ведь хозяин своего двора, да и открывать тайну существования ПШИКа мне не хотелось. Не тот он парень, чтобы смог понять нас».

— Ладно… пошли, — сказал я.

Сбегал я за аппаратом, и мы направились к бобриковскому дому. По пути успели узнать, что все Бобриковы отправились на базар. Значит, дом оставлен на попечение Полкана. Его мы увидели лежащим на досках возле самой будки. Положив свою большую голову на лапы, он грустно глядел в сторону, где всегда появлялась Липси. Полкан лежал под дождем. Шерсть на нем слиплась и свисала сосульками. Он не сводил глаз с окна. Липси не появлялась. В доме слышались голоса людей. Бабка распоряжалась упаковкой вещей в дорогу. Просила, чтобы ничего не разбили, чтобы не забыли банки с вареньем. Какой-то мужчина разговаривал по телефону с автобазой и просил, чтобы «газик» прислали к двенадцати часам.

Полкан все глядел и глядел в окно. Возле него стояла миска с размокшими сухарями и остатками супа. Он оттолкнул ее лапой, миска перевернулась, и все вылилось на землю. Полкан обхватил голову лапами, и туловище его тихонько вздрагивало.

— Плачет, наверно, — сказал Семен.

Трудно было разобрать, плачет он или это дождинки скатывались по его морде.

Мы злились на Липси. Ну что хорошего Полкан в ней нашел? Чего он так переживает? Вдруг мы услышали лай. ПШИК тут же перевел:

— Ты где, Полкан? Я уезжаю, прощай!

Липси появилась на своем подоконнике. Полкан вскочил на ноги, загромыхала цепь.

— Здесь я, Липси! Здесь! Я с самого утра гляжу на твое окно, а тебя все нет и нет. — Полкан завилял хвостом, стараясь всячески показать, что он рад ее видеть.

— Я была занята. Я наблюдала, чтобы ничего не забыли из моих вещей. Ведь за мной скоро приедет машина из Киева. — Она как-то пропищала «за мной» по-особенному, словно хотела подчеркнуть, что именно за ней, а не за кем-нибудь другим выслана машина.

Полкан хрипловато и протяжно застонал:

— Скоро осень. Листья желтеют. — И отвернулся.

— Ты разве различаешь цвета? А ведь ученые утверждают, что мы не различаем цвета, — пролаяла Липси.

— Ну и пусть их утверждают, а нам видней, — ответил Полкан.

— Скажи, друг, а тебя зимой хозяин приглашает в дом, чтобы ты не замерз?

Полкан отрицательно покачал головой.

— Я ведь не кошка. Мое место здесь, под небом. Я ведь сторож. Должность у меня важная: уследить, чтоб ничто не пропало, чтобы дикий зверь не забрался во двор. Знаешь, когда зимой я облаю все звезды и вроде бы делать мне больше нечего, тогда я в окна к хозяину заглядываю. В избе у них огонь горит. Сережка с отцом на щелчки в шашки режутся, а я заберусь на сугроб и долго гляжу. Они меня со света не видят, а я их всех разглядываю, какие они есть. Когда же в доме у них погаснет свет и все улягутся спать, я для порядка тявкну пару раз в морозный воздух, пробегу мимо окон, гремя цепью, прислушаюсь ко всем шорохам и, если ничего подозрительного нет, ложусь спать, чтобы смотреть тревожные собачьи сны… Вот ты уедешь, а я буду думать о тебе. Буду считать дни, когда бабка снова привезет тебя в зеленой авоське.

— Послушай, Полкан, а ты не влюбился ли в меня? — спросила Липси.

Полкан закивал утвердительно головой.

— А тогда зачем дразнил меня и называл Липси-Дрипси?

— Забудь, Липсушка, забудь. Шутник я. Я совсем не хотел тебя обижать, я не злой. Правда, на заборе кто-то написал: «Во дворе злая собака». Только это неправда. Я громкий, только и всего, — с грустью взглянул на Липси. — Не уезжай, мы будем жить в собственной будке. К зиме ее починят, залатают дыры. Я буду в стужу укрывать тебя своей подстилкой. Не уезжай. Я буду отдавать тебе самые вкусные мозговые кости. Проживем как-нибудь. Не уезжай.

— Смешной ты… — как-то грустно пролаяла Липси. — Прощай! Я тоже буду тебя вспоминать. Ты очень добрый. Прощай!

— Постой чуть-чуть, ну хоть совсем немножко.

— Меня уже зовут. Да и ты совсем промок, — сказала Липси.

— Это пустяк. Я простою под ливнем, сколько ты захочешь.

Бабка сняла Липси с подоконника и усадила в сумку.

— Прощай! — Полкан тихонько ушел к себе в будку.

Семен всхлипнул и отвернулся. Вилен толкнул его в плечо.

— Ты что?

— Да так… Жалко мне их. Я сегодня притащу Полкану все мясо из борща.

Вот и все о нашем друге Полкане. Вот и все о маленькой Липси.

А. Костров.

Здорово, Иван!

Не сердись на меня, но так получилось, что я твое письмо прочитал Олесе и Семке. Понимаю, что поступил я не здорово и за такие штучки можно и по шее получить, но тебя рядом нет, я потому и осмелел. Когда все узнаешь, почему я так поступил, может быть, и не станешь размахивать кулаками.

Понимаешь, какое дело… Когда наш почтальон принес твое письмо, меня в это время дома не было, я в сельмаг за солью бегал. Семка дожидался меня во дворе и сказал почтальону, что, как только я вернусь, он тут же передаст его мне. Почтальон ему поверил (у нас тут все друг другу верят). А Семка решил со мной шутку разыграть: взял и до моего прихода углем на конверте нарисовал сердце, пробитое стрелой, чтобы меня заставить танцевать. Когда я пришел, Семка таинственно заулыбался, а руки держит за спиной. Я спросил, чего он такую хитрую физиономию скорчил?

— Танцуй, — говорит, — тебе письмо пришло с интересным знаком на конверте. — И стал дразнить меня: покажет — спрячет письмо, покажет — спрячет. Мимо нашей калитки Олеся проходила и заинтересовалась, что это Семен возле меня козлом скачет. Зашла к нам во двор, спрашивает:

— Ты чего, Семка, пляшешь?

А Семка хихикает и конверт с пробитым сердцем показывает.

— Видишь, — говорит, — какое письмишко Андрей получил?

Олеся пожала плечами и говорит:

— Ну и что?

А Семка ехидно так, растянуто ей втолковывает:

— Как это — «ну и что»? А сердце-то стрелой прострелено.

— А мне-то что? — Олеся сердито взглянула на меня и тут же плечом толкнула калитку, ничего не сказав, пошла к себе. Идет, не оглядываясь. Семка понял, что шутка его не тем боком повернулась, побежал догонять Олесю. Я тоже догнал ее и спросил:

— На что ты обиделась? Это же Семкины проделки.

Семка стал бить себя в грудь кулаком и клясться, что сердце он собственноручно нарисовал на конверте и что он во всем виноват. Я ей стал доказывать, что письмо из Москвы, от друга. Я твой почерк сразу узнал, Иван. Конверт стал ей показывать. Олеся отворачивается и даже смотреть не хочет. Я думаю: что мне теперь делать? У меня был единственный выход: прочитать ей твое письмо. Семка уцепился за это.

— Вот это правильно. Читай нам его вслух, пусть она убедится. Я тоже послушаю.

Вот так все и произошло. Свернули мы в тихий переулочек, сели на сваленные бревна, и я приступил к чтению. Тут бы надо было молчать Семену и слушать, а он стал мне помогать:

— Верно, верно, Андрей. Прочти ей, и она успокоится.

А Олеся как зыркнет на него глазами и говорит:

— Много вы на себя берете. Думаете, что меня волнует ваше письмо? Да ничуть.

Семка испугался, что я читать не стану, подтолкнул меня в руку:

— Читай, читай, мы слушаем.

Я спросил Олесю:

— Читать?

— Как хочешь.

— Читай, читай… это она так… Ты давай читай, — суетился Семен. Вот и пришлось мне читать, Иван, ты хоть и с продолжением писал свое письмо, но получилось у тебя хорошо. Обо всем понемногу ты тут рассказал, но все понятно и складно. Когда я вынул письмо из конверта, Семка даже ахнул от удивления.

— А ты, Андрей, говорил, что твой друг слишком короткие письма пишет, а он вон сколько накатал.

— Так он же тут пишет, что на письмо потратил несколько дней, — сказал я.

— Нет, это хорошо, что длинно. Я длинные письма люблю слушать, — радостно потирал руки Семка.

Ты пишешь о Бобрикове Сережке, что тебе хотелось бы встретиться с ним и поговорить один на один. Мне кажется, что это не стоило бы делать. Его этим не проймешь. Интересное письмо ты мне накатал. Про своего слесаря-наставника хорошо сказал: «Он такой мастер, что на него глядеть хочется, когда он работает». Ты даже чемоданчик такой же смастерил, чтобы инструмент лежал, как у него.

А вот то, что Юрка просился денек походить вместе с вами по заявкам, меня удивило. И, по-моему, прав был твой наставник, отказав ему в этом. Он заметил, что Юрка в своей новой курточке будет выглядеть как бесплатное приложение к журналу «Работница». Я догадываюсь, почему он так сказал: наверное, Юрка где-то себя пижончиком уже проявил. Есть у него такая манера. Не отучили мы его от этой привычки.

Слушай, Иван! А здорово, наверное, получать свою первую зарплату! Я представляю, как ты вечером, когда пришла Ольга Ефремовна, выложил на стол 34 рубля 39 копеек и как она ахнула и руками всплеснула. Шутка ли, такую кучу денег ты на стол выложил! А главное — сам заработал… Теперь можно и долги раздать, да еще кое-что останется. Ты говоришь, что приглядел в магазине за 16 рублей для Ольги Ефремовны серьги с синими камушками. Это ничего, что камни не драгоценные. По-моему, бриллианты сейчас совсем не модные камни, да и одной твоей получки на них не хватит. Смело покупай с синими камушками и не думай. Это будет здорово!

Мне понравилось в твоем письме, где ты пишешь, что Юрка не брал от тебя долг 3 рубля 11 копеек. Но то, что ты настоял, по-моему, это тоже правильно.

Иван; я читаю твое письмо и иногда на Олесю поглядываю. Она даже захлопала ладошками, когда ты Ольге Ефремовне преподнес серьги с синими камушками. А Семка сказал: «Можно бы и торт еще купить». Ты вот тут пишешь, что Юрка показал тебе осколки от своего разбитого «котенка». Значит, тогда мы с тобой крепко проучили его. Случайно я заметил строчки в твоем письме, где ты спрашиваешь: «А как там ваша скрипачка Олеся поживает?» Я незаметно для Олеси глазами перепрыгнул через эти строчки, она далее не догадалась, что ты про нее спрашивал. А вот место, где ты пишешь, что и у вас где-то на этажах кто-то тоже без устали утюжит на скрипке по утрам и по вечерам и на нервах у соседей играет, я это место прочитал. «Может, это тоже какая-нибудь красивая девчонка тренируется, тогда это еще ничего, а может, это пацан какой-нибудь занюханный пилит и пилит. Терпеть не могу скрипку». Когда я эти строчки прочитал, Семка испуганно посмотрел на Олесю (ведь скрипку обидели) и ждал, что она скажет. А Олеся только передернула плечиками и промолвила: «А твой друг не туповатый, случайно?»

Я тут же перестал читать и стал вкладывать письмо в конверт. Семка схватил меня за руку, стал уговаривать меня, чтобы я продолжал читать. «Не обижайся, — говорит, — это ей просто так показалось».

Олеся покраснела и не знала, куда девать глаза. Она не дала мне спрятать письмо в конверт.

— Я не знаю, — сказала она, — почему у меня так получилось. Хочешь, я напишу твоему другу письмо и извинюсь?

Мимо нас, по переулку, прошли девчата с птицефермы. Взглянули на нас, захихикали и стали о чем-то перешептываться. Олеся предложила пойти дочитывать твое письмо к ним на веранду. По пути Семка подтолкнул меня и тихонько шепнул:

— А она уже не сердится на тебя за стрелу и сердце.

Я тоже шепнул:

— Только ты не выкинь еще что-нибудь.

Семка приложил ладонь к губам:

— Молчу как скала.

В саду у Олеси расположились мы на лавочке возле качелей. Я продолжал читку. Теперь я жалею, что раньше ты мне так коротко писал. Узнал я из твоего письма и о посылке, в которую ты вложил шесть круглых батареек для аппарата ПШИК. Спасибо тебе за это, но, видишь ли… пока мы заниматься аппаратом не будем. К школе готовиться пора.

Иван, что ты вдруг спрашиваешь меня, не изменил ли я «Спартаку»? Да ты что! Я не флюгер какой-нибудь, куда подует ветер. Нет уж… Раз болеть — так только за «Спартака». Хочу тебя спросить, Иван, зачем тебе понадобился адрес Сереги Бобрикова? Это меня очень интересует. Если не секрет, напиши.

Пока я перелистывал страницы твоего письма, Семка углядел на уже обобранной яблоне уцелевшее одно-единственное красное яблоко и полез доставать его специально для Олеси. Пока он лез на дерево, я успел заглянуть в твою писанину чуть вперед, где ты рассказываешь об одном твоем походе по заявке ЖЭКа. Мне показалось, что это не заинтересует ни Олесю, ни Семку, и я решил на этом закончить читку. Конверт положил в карман. Но Семка слез с яблони, отдал яблоко Олесе и сразу ко мне с вопросом:

— А где же письмо? Куда письмо дел?

Я сказал, что в письме есть места, которые для них будут неинтересны. «Я сам буду читать», — сказал Семка и вырвал письмо у меня из рук. Так что ты, Иван, сам видишь, как все получилось. Сел Семка на лавочку между мной и Олесей и начал: «Со мной тут дело каверзное произошло: взяли мы в нашем ЖЭКе рабочий наряд с Николаем Семеновичем Фужеровым (это мой слесарь-наставник) и пошли по адресу. Я обычно читаю фамилии, к кому идем, а в этот раз промахнул это дело. Знаю, что должны исправить на кухне утечку и поплавок заменить в туалете. Идем, запаслись всем, чем нужно: поплавок новенький тащим.

Николай Семенович по дороге говорит мне: «Сегодня сам попробуешь устранить все неполадки». Я даже обрадовался. Знаю, что к чему и как все это делается.

Тащу железный чемоданчик с инструментами. Повстречались нам двое ребят из 6-го «А». Вижу; один из них подтолкнул другого локтем и говорит: «Ванька пошел в унитазах ковыряться». Я ничего на это не ответил, но на всякий случай запомнил этих чистоплюев. Решил, что при встрече напомню им о себе.

Идем с Николаем Семеновичем по адресу. Настроение уже немного подпорчено. Входим в подъезд. Поднимаемся на лифте куда надо. Находим нужную квартиру: Читаем на медной пластинке красивую надпись на дверях: «Блушко Овидий Маркович — врач-стоматолог». Я подумал, до чего же похожая фамилия на нашу классную руководительницу, только еще добавить «Карамельский», и я бы ни за что в эту квартиру не зашел. Позвонили мы. За дверью послышался густой бас: «Кто там?» Николай Семенович сказал, что мы из ЖЭКа, слесари. Дверь тут же распахнулась, и нас встретил толстенький человек в белом халате и в белом колпаке. Это и был сам стоматолог Блушко. В коридоре в кресле сидела женщина с перевязанной челюстью. Наверное, больная клиентка.

Овидий Маркович недовольно сказал нам: «Пройдите на кухню и занимайтесь своим делом». Мы молча прошли. Слышали, как Овидий Маркович сказал: «Марианна, там на кухне слесари из ЖЭКа, пройди к ним и покажи, что им делать». У меня даже сердце замерло. Вот сейчас явится Марианна Францевна, а куда мне деться? Хотел я спрятаться за Николаем Семеновичем, да оказался выше его. Ну, думаю, будь что будет. Я не то чтобы испугался, но мне не хотелось, показываться Марианне Францевне на глаза.

Зашаркали чьи-то домашние туфли по паркету и вот она — Марианна Францевна. Халат на ней красивый, голубой, с драконами. Прическа — ух-ты! Сама она красивая до невозможности. Хотя я и был выше Николая Семеновича, но она меня сразу почему-то не заметила. А может быть, не узнала. Поздоровалась с Николаем Семеновичем и сразу же сказала: «Начинайте, пожалуйста, с туалета». Объяснила, какие там неполадки. Все там было стерильно чисто, все в аккуратности. Прямо загляденье. А на стенках картинки наклеены всякие: гусар в зеленом пиджаке на коне с саблей. Тореодор красной тряпкой перед быком размахивает и разные другие картинки. Отдав распоряжение приступить к работе, она ушла. Николай Семенович приступил к делу.

— Вы же сказали, что поручите мне весь наряд делать, а теперь взялись сами, — сказал я ему.

— Хозяин больно капризный, и дамочка, наверно, сердитая. Я уж сам.

— Не дамочка это, — сказал я. — Это наша классная руководительница — Марианна Францевна.

Николай Семенович на минуту прервал работу и уставился на меня.

— Тогда, — говорит, — мы с тобой должны все сделать со знаком качества, — и засмеялся.

— А если бы не учительница, то без знака качества? — спросил я.

— Да нет уж, так не умеем. А скажи: почему она тебя не узнала?

— Я отвернулся, чтобы она не узнала.

Вдруг послышался бас Овидия Марковича. Он сказал Марианне Францевне, чтобы она поторопила нас с работой. Я слышал, как Марианна Францевна шепотом ответила, что этого делать она не будет. Овидий Маркович что-то грубо буркнул ей и стал прощаться с гражданкой — своей клиенткой. Громко хлопнул дверью и прошел в глубь квартиры. Оттуда послышалось, как он рычал на Марианну Францевну, а она что-то тихонько отвечала ему. Почему-то мне стало жаль Марианну Францевну. Закончили мы работу с Николаем Семеновичем и стали укладывать в ящик инструменты. Овидий Маркович вошел на кухню. Спросил Николая Семеновича, все ли сделано? А когда услышал, что «все в ажуре», жирный стоматолог громко приказал: «Марианна, возьми у меня в столе пятерку».

Марианна Францевна появилась в том же халате с драконами. Я заметил, что глаза у нее заплаканы. Она только теперь увидела меня. В руке она держала пять рублей и не знала, куда их спрятать, чтобы я не увидел деньги. Я тоже растерялся и ни с того ни с сего ляпнул: «Здравствуйте».

Я догадался, что Овидий Маркович был ее мужем. Вот не повезло ей.

— Гусев, это ты? — растерянно спросила меня Марианна Францевна. Я кивнул головой.

— Извините меня… Пожалуйста, извините, — сказала она дрожащими губами.

— Ничего, — тихонько проговорил Николай Семенович. — Все бывает в жизни, все бывает… Вот только нехорошо, что это произошло при нем, — глазами показал он на меня.

— Да, да, да, — еле слышно сказала она, повторив: — Пожалуйста, извините.

Появился Овидий Маркович, раздвигая воздух своим животом.

— Марианна, ты что тут расшаркиваешься? Не хотят брать — это их дело.

Николай Семенович подсунул ему «журнал заявок» и попросил расписаться за проделанную работу.

Толстяк Овидий размашисто черкнул в журнале и торопливо проревел басом: «Будьте здоровы»: Когда мы вышли из подъезда, Николай Семенович сказал:

— А небось рад толстый человек, что мы от пятерки отказались.

Оказывается, у нашей классной руководительницы жизнь не такая уж красивая, как ее голубой халат с драконами. Так вот закончился один из моих рабочих дней.

Четыре вечера потратил я на это письмо и все-таки дописал! Видишь, и у нас в Москве нет-нет да кое-что случается. Да, чуть не забыл: в боксерскую секцию я уже записался. Меня запросто приняли. А то что я длинноват и худоват, так тренер мне сказал: «Неплохие данные». Так что, смотри, приедешь в Москву, я тебя от радости сразу же нокаутирую. До свидания.

Иван Гусев».

Дочитал Семка твое письмо и даже повздыхал немного. Вернул его мне со словами:

— А ты не хотел нам его дочитывать… А смотри, как интересно все. Тебе понравилось, Олеся?

Олеся сидела задумавшись, потом спросила:

— A-кто его родители, твоего друга?

Мне пришлось много-много рассказать. Я даже рассказал, как ты девочку пятилетнюю из-под троллейбуса успел выдернуть, а мать девчонки хотела за это тебе денег дать, а ты обозвал ее «дурой», а она раскричалась и в конце концов обозвала тебя «хулиганом». Надо было видеть, как рассвирепел Семка. Он вскочил со скамейки и даже как-то запыхтел.

— А что же народ? Глядели все и молчали? Никто этой тетке не сказал, что она в самом деле дура? Ну и люди… Человек ребенка спас, а его хулиганом обозвали.

Олеся обратилась ко мне с просьбой дать твой адрес. Она думает что-то тебе написать и извиниться за то, что раньше сказала. Спасибо за интересное письмо. До свидания.

А. Костров.

Здравствуйте, ребята!

Не сердитесь на меня за долгое молчание и не удивляйтесь, что почерк мой так сильно изменился. Пишу в больничной палате № 7. Нахожусь я здесь уже два месяца и одиннадцать дней. Скучища жуткая. Из окна видно, как хозяйничает осень. Деревья уже надели рыжие парики. Уже и цветов так мало на клумбах у больницы. Недавно я видел из окна пролетающую журавлиную стаю. Частые дожди хлещут над поселком, а я один в палате № 7.

Теперь все по порядку: почерк мой изменился потому, что еще не совсем зажила рука (перелом запястья), — это раз. Перелом ключицы — это два. Сотрясение мозга — три. Для начала, пожалуй, это весь список моих ранений. Но не волнуйтесь, ребята, уже выздоравливаю. Когда все это обрушилось на меня, врачи сомневались в благополучном исходе.

Вы помните, я писал вам о тетке-самогонщице, у которой корова Манька в лесу на мине подорвалась? Так вот эта тетенька решила слово свое сдержать. Припомнила она все свои обиды. Первым на ее пути повстречался я. С меня она и начала расправу.

Возвращался я поздно вечером домой от Вилена. Обсуждали у него дома, как поступить с экспонатами нашего музея. Дело в том, что над ними нависла серьезная опасность: на них позарились важные дяденьки из области. Узнали они про наш музей, и тут же нагрянула целая комиссия осмотреть наше музейное хозяйство. Сначала мы обрадовались, что наш труд заметили. Дальше — больше: ходят гости, читают надписи над экспонатами, что-то в блокноты записывают. А когда закончился осмотр, один из членов комиссии заключил: «Работа проделана большая и имеет важное патриотическо-воспитательное значение». Пообещал дать об этом информацию в областную газету. Сказал, что поставит вопрос о премировании участников нашего кружка «Красные следопыты». Только потом мы раскумекали, зачем он нам этот «пряничек» посулил (это был директор областного музея). Вся хитрость была в том, чтобы уговорить нас все добытое нами с таким трудом передать в ведение областного музея. Сказал он нам, что все экспонаты будут находиться под надежной охраной, в прекрасном помещении. За ними будет настоящий уход и присмотр. Там, видите ли, у них лекторы и консультанты имеются со специальным образованием. Словом, там у них все самое главное и самое лучшее. Женщина из этой комиссии даже такое сказала:

— Ну что тут у вас, маленькая комнатушка — пристройка к библиотеке, даже замка на дверях приличного нет.

— Ну и что? У нас воров нет. Проживем без замков, — сердито сказал Семен.

— Не понимаю, что вы так ершитесь? Мы же хотим как лучше, — сказала гражданка из комиссии. — Мы хотим, чтобы такой ценный материал не распылялся по комнаткам да по чуланчикам, а был сконцентрирован в одном месте.

Вилен не выдержал и сказал: «А вы добудьте сами такое же и тогда концентрируйте где вам будет угодно».

Спор у нас шел долго. Мы не соглашались с предложением комиссии. Директор музея перешел на угрозы: сказал, что мы не имеем права присваивать реликвии — всенародную память и что к ней следует относиться с должным уважением и вниманием. Алексей Кумач вступился за нас. Он вежливо объяснил, что обвинять ребят в неуважении — несправедливо. Он рассказал, как много мы приложили стараний и усилий. Показал на надпись, висевшую при входе: «Никто не забыт, ничто не забыто».

— Вот именно, — вставил Семен. — Мы в речку сто раз ныряли, чтобы что-нибудь раздобыть. У нас зуб на зуб не попадал от холода, и на тебе — «отдайте нам». Да и музыканты, которые перед казнью «Интернационал» пели, они же из нашего района. Ничего мы не отдадим. Мы сами будем расширять наш музей, и он, может быть, будет не хуже вашего.

Григорий Степанович Дзюба слушал эту перепалку и сердито глядел на гостей из области.

Директор Центрального областного музея сказал:

— Значит, так, ребятки… На будущей неделе приедут к вам наши товарищи, вы подготовите список имеющихся у вас ценных экспонатов и передадите все под расписку, официально, в наш Центральный музей. Мы отведем вашим бесценным реликвиям уголок в зале № 3 и даже напишем, что найдено все это и добыто школьниками совхоза. А в общем, славное вы дело сделали, я бы сказал, что очень славное!

На этом он словно бы поставил точку на нашем споре.

— А вот вы, товарищи, не очень славное дело задумали, — сказал Григорий Степанович. — Во-первых, ребята не все сделали, как вы говорите. Они ведь только начали поиски, начали свое большое дело. А вы чуть ли не конфискацию устроить собрались. Во-вторых, я удивляюсь такому повороту дела и такому разговору. Вы же взрослые люди… Как можно разрушать такую мечту ребят? В-третьих: что касается их музея, я обещаю, что они зарегистрируют его официально где следует. И если явится у вас желание взглянуть еще раз на то, что делают наши совхозные ребята, — милости просим в гости. А сейчас: до свидания, товарищи! Алёша, — обратился он к Синему Воробью, — проводи гостей к машине.

Вот как дело повернул наш Григорий Степанович Дзюба. Теперь, я думаю, не тронут нас больше областные гости.

После того как уехала от нас эта комиссия, собрались мы все у Вилена дома — обсуждали происшедшее событие и разговаривали про разные разности. Семку, например, заинтересовал вопрос: какую работу делает мой папа? Потому что он видит его то в поле, то в нашей селекционной лаборатории (везде Семка успевает за день побывать).

Я спросил его:

— А когда ты в поле побывал?

— Меня Федор Якушенко до самого поля и обратно подвез. Там я батьку твоего вместе с нашими агрономами видел. А как-то мимо нашей лаборатории шел и заглянул туда, а батька твой и там что-то в микроскоп разглядывал. Он что, ученый?

Рассказал я ему как мог про папу, что он агроном — кандидат наук и вместе с другими агрономами добивается вырастить крепкую, скороспелую и морозоустойчивую пшеницу.

— А как это они добиваются? Что для этого нужно?

Ну что я мог ему сказать. Он поставил меня в тупик.

— Семка, а ты зайди как-нибудь к нам вечерком и расспроси у него сам. Уж он наверняка точней меня расскажет.

Последним от Вилена уходил я. Ночь была ясной, луна светила, как фонарь. Проходя мимо строящегося элеватора, за щитами, отгораживающими стройку, я услышал какую-то возню и приглушенный разговор: «Чего мешкаете? Грузите, да поскорее, а то я загудю вместе с вами в тартарары». Голос этот показался мне знакомым. Где-то я его уже слышал… Тихо подошел к щиту, поглядел в щелку, а что бы вы думали: узнал самогонщицу. Она засовывала что-то в телегу и очень суетилась. Двое мужчин помогали ей укладывать в телегу рулоны рубероида. Укрывали их мешками. Потом я вновь услышал голос самогонщицы: «Это вам за труды, а остальное после получите, как договорились». Ну, думаю, дело тут нечистое… Только я так подумал, как вдруг кто-то крепко схватил меня за плечи. Оглянулся я, а за спиной стоит какой-то незнакомый тип с бородой.

— Кино, — говорит, — бесплатное смотришь?

— Да тут и, правда, кино интересное — рубероид воруют, — ответил я.

Бородатый дядька схватил мою руку, как клещами. Дышит на меня и шепчет:

— Поздно ходишь. Видишь, луна взошла?

— Вижу, — отвечаю, — только при чем тут луна?

— А ты ее больше не увидишь.

Одной рукой он держал меня, а другую сунул себе в карман. И тут я понял, что этот дядька из той же шайки воров. «Убьет!» — подумал я. И так мне стало жалко самого себя. Недолго раздумывая, рванулся я в сторону изо всех сил и задал деру… Мне показалось, что у меня от страха крылья появились, не бегу, а прямо лечу. Если бы кто-нибудь засек время, я бы, наверное, все рекорды побил на стометровку. Мужик тоже прытко гнался за мной, как грузовик. Но, на мое счастье, запнулся он обо что-то и упал. Правда, успел чем-то запустить в меня, но не попал.

Прибежал я домой, отдышаться не могу. Мама спросила, что случилось? Я наспех рассказал ей. Папа в это время смотрел телевизор в другой комнате. Я и ему рассказал о происшедшем. Папу моего знать надо: он вскочил с места, снял со стены охотничье ружье и рванулся к двери. Я тоже хотел выскочить за ним, но мама успела захлопнуть дверь перед моим носом. Ожидая его, мы с мамой не знали, что делать: самим ли бежать за ним или соседей позвать. Через час папа вернулся. У элеватора никого уже не застал — удрали ворюги. Часть рубероида валялась на земле. На следующий день было обнаружено, что со стройки пропало много строительного материала.

Про этот случай утром я рассказал Семену и Вилену. Пожалели ребята, что со мной их вчера вечером не было. Я тоже пожалел. Встреча с ворюгами была началом моей беды. Днем все мы в школе были, на субботнике. Привели в порядок волейбольную площадку. Плотники отремонтировали беседку. Девчонки убирали мусор на территории. Все шло так хорошо. Вечером я предложил Семену и Вилену сходить на вечернюю зорьку, порыбачить на Небесный пруд, карасей половить. Вилен отказался, а Семка ухитрился на стекло наступить и пятку порезать. Одному мне пришлось идти рыбачить. Дома я об этом ничего не сказал и незаметно улизнул. После вчерашнего случая мама меня ни за что бы не пустила.

Походил я по берегу, поискал себе местечко поудобнее, где бы определиться. Заметил у сарайчика, построенного на самом берегу, дедушку Фоменко. Сидит он на своем любимом месте, чмокает свою старенькую трубку. Поздоровался я с ним, спросил:

— Как клюет, дедушка?

— Погляди в ведерко, — отвечает.

Я запустил руку, а там штук десять карасей. Присел я возле него, понаблюдал за клевом. К берегу подплыли гуси с птицефермы, гогочут и на деда смотрят.

Дед Фоменко, как всегда, угостил их блинами. Я решил не мешать деду. Попрощался я с ним. Облюбовал себе небольшой мысок и закрепился на нем.

Ой, ребята… обход врачей. Допишу письмо попозже…

…Клев был, ну радость да и только. Быстро я нахватал с десяток рыбешек. Темнеть стало очень. На берегу ни души. Решил собираться домой. Стал сматывать удочки под вечерний хор лягушек. Место мое было неподалеку от деда-блиноеда. Сложил я свои рыболовные причиндалы, взял в руки ведерко с карасями и чуточку задержался. Смотрю: кто-то справа по берегу приближается ко мне. Различить — кто это, я уже не мог, стемнело. Ну, думаю, кто-то домой бережком возвращается. Посмотрел налево — вижу: еще какая-то фигура ко мне медленно идет. Первая фигура остановилась сзади меня. Я оглянулся и обмер… Мурашки по телу побежали. Сердце застучало как колокол. Возле меня стоял вчерашний бородатый человек, который меня возле элеватора за плечи схватил.

Я решил не подавать вида, что струсил. Стою. Молчу. Бородатый тип, как и в прошлый раз, ощерившись, спросил:

— Ну как клевала?

Я ответил, что поймал с десяток, а сам налево взглянул. Второй силуэт неподалеку остановился. Мне даже веселей как-то стало. Думаю, если что… человек же рядом, не даст убить.

— Ну а помнишь, — спросил бородатый, — я тебе про луну говорил вчера?

— Помню.

Пришла мысль: бросить удочки и ведерко и задать стрекача. Но бородатый загородил путь так, что, мне ни вправо податься, ни влево. И там и тут вода, а я на крошечном мыску оказался. Сделал шаг, чтобы обойти бородатого дядьку, а он мне руку на плечо положил. Рука у него тяжелая, сильная.

У меня потихоньку стали дрожать руки. Тип бородатый это заметил.

— Что это тебя колотун бьет?

— Давно у воды сижу, — ответил я.

— Домой собрался, поди?

— Пора, — говорю.

Вдруг ко мне стал приближаться человек, который стоял слева поодаль. Взглянул я на него и… обомлел. Это была самогонщица.

— Ну, сынок, — сказала она, — не зря я говорила, что все припомню.

«Ну, — думаю, — теперь-то я пропал. Сбежать мне от них некуда». На воду уже пал туман, в камышах что-то крякает, хлюпает. Жуть на меня напала. Я подумал: «Может быть, броситься в воду и поплыть? Да разве после такого разговора дадут они мне уплыть?!»

Хотел я крикнуть кого-нибудь на помощь, но бородатый мужик зажал мне рот рукой. Пока я вырывался, кусался, бородатый мужик ударил меня чем-то и столкнул в воду.

Все, что потом со мной произошло, рассказал мне дедушка Фоменко, когда приходил ко мне в больницу навестить меня. Оказывается, засиделся в тот вечер дедушка Фоменко допоздна, к моему счастью. Говорил, что он объединенный хор лягушек слушал на пруду и собирался уже уходить, как вдруг услышал сильный всплеск, а по воде волны пошли. Дедушка сначала подумал, что это щука хвостом хлобыстнула, по воде. Прислушался — тишина кругом. Даже лягушки замолчали на время. Он стал соображать: «А что же могло так шмякнуться? Сомов больших в пруду не водится. Так что ж это воду так всколыхнуло?» Пошел он по бережку взглянуть.

— Поднялся я, — говорит дедушка, вышел из кустов. — Вижу, бегут двое, от пруда в сторону. Что за оказия? Приблизился, где круги на воде стали затихать, гляжу, — говорит, — удочки брошены, ведерко перевернутое на земле валяется, и пузыри над водой буль-буль… «А не беда ли тут приключилась?» — подумал. «Сбросил, — говорит, — я с себя брезентовый спинджак и порты снял, да где бережок поположе, спустился в воду. Нырнул. Пошукал руками в воде, нащупал. Хватаю тебя, Андрюха, за рубашку, а воздуха в баллонах уже тю-тю (он свои легкие баллонами называл). Но, — говорит, — я не сдаюсь. Вынырнул, пополнил баллоны и снова на дно бултых. Схватил, — говорит, — я тебя, карася, и выволок на свет божий…»

Ключица у меня уже зажила, а вот голова иногда ни с того ни с сего начинает побаливать. Врачи обещают завтра гипс с руки снять, тогда я буду писать нормально и почерк будет получше.

Неожиданно затянулись у меня каникулы. В школу хочется. Друзей у меня теперь полно! Жалко, вас нет рядом со мной. Пока лежу в больнице, прочитал все скопившиеся от вас письма. Юрка, ты почти в каждом письме напоминаешь, почему я перестал сообщать об аппарате ПШИК-2? Скажу честно: ПШИК-1 и ПШИК-2 — это моя выдумка, фантазия! Захотелось мне с вами поговорить о чем-нибудь необычайном, и вот на ум пришел ПШИК-1, а за ним и ПШИК-2. Я с этими фантастическими аппаратами так свыкся, что расстаться уже не хватило сил. Да и с. Полканом не хотелось расставаться. А что, Липси разве плохая собачонка? А какие у нас гуси на Небесном пруду! Мне они даже во сне снятся. Ну как об этом рассказать, чтобы было и интересно и не скучно. Да вы ведь и сами просили писать о них. Не обижайтесь на меня, что пришлось немного придумать и чуть преувеличить. Ведь без фантазии человек бы и на других планетах не побывал, и, может быть, даже в космос не улетел.

Но, как вы знаете уже, Полкан распрощался с Липси. Улетели дикие гуси. Всему бывает конец. Писать я больше о них не буду. Еще раз прошу: за мои ПШИКи на меня не злитесь. Хочу вам сказать еще немного: сегодня навестила меня в больнице Олеся. С цветами пришла. В косичках розовые ленточки. Она вошла в палату так неожиданно, что я не успел нырнуть под одеяло. Не хотелось мне, чтобы она видела мою забинтованную, голову, похожую на кочан капусты. А откровенно говоря, я обрадовался ее приходу. Правда, она приходила ко мне и раньше, но тогда я был очень плох и не помню ее посещений. Всякий раз она оставляла мне записку. Недавно в своей тумбочке я обнаружил одну из ее записок. В ней были такие слова: «Эти цветы для, тебя. Ты такой молодец! Моя бабушка целует тебя». Смешно мне стало. Вот уж мне нужно, чтоб меня целовала ее бабушка.

Сегодня Олеся тоже приходила ко мне в палату, но быстро ушла, ей надо заниматься на скрипке. А вот появилась нянечка и сказала, что ко мне пришли двое. И кто пришел, как вы думаете? Алексей Кумач и, что самое неожиданное, вместе с ним Сережка Бобриков.

— Принимай гостей! — весело сказал Кумач.

Я даже растерялся от неожиданности. Серега остановился в дверях. На нем была новая рубашка, синяя в горошину.

— Ну чего стоишь? Садись, — предложил я ему.

Серега топтался в дверях, не решался проходить в палату.

— Да проходи же, — сказал я.

Алексей Кумач подтолкнул Бобрикова. Серега вошел, держа руки за спиной. Кумач взял у него букетик цветов и передал мне.

— Это от Сереги.

Серега застенчиво хмыкнул и покраснел.

— Вот еще… Сам принес, а на меня сваливает.

Сразу у нас как-то не клеился разговор. Бобриков оглядел мою палату и нарочито бодро произнес:

— А здорово они тебя… Третий месяц лежишь.

— Здорово, — сказал я и засмеялся.

— Вот смеешься, а если бы не дед-блиноед, они бы тебя угробили насовсем.

В палату заглянула нянечка. Алексей Кумач понял это как сигнал, что пора выметаться и поторопил Серегу.

— Не тяни, а то нас скоро отсюда попросят.

Бобриков поерзал немного на стуле и робко спросил:

— А жить-то ты сможешь?

Смешным мне показался его вопрос.

— Смогу, — ответил я. — Уже почти все в порядке.

— А шрам на щеке так и останется? — поинтересовался Серега.

— Не знаю, — ответил я. — Врачи говорят, что со временем исчезнет.

— А знаешь, — сказал Серега, — тебе идет этот шрам. На мушкетера смахиваешь. Я в кино видел.

Помолчали все немного, и вдруг Бобриков полез в свой глубочайший карман и вытащил из него помятый толстый почтовый конверт. Показал мне на вытянутой руке и сказал:

— Вот… Из Москвы письмо мне пришло. На мое имя. На нем, видишь, печать «Заказное». От какого-то Ивана Гусева. Он тут называет тебя своим большим другом, да еще предупреждает, чтобы тебя никто пальцем не смел трогать, потому что ты какой-то немыслимый аппарат придумал — ПШИК-1 называется. Ну и ну! Расписал твой Иван про этот аппарат сплошные небылицы в лицах, хоть стой хоть падай. Я, правда, с интересом читал эту брехню несусветную, и в голову забиралось соображение: а что, если ты, Андрей, и в самом деле какой-то интересный москвич?.. А я тебе фингал под глазом поставил. Это ведь нехорошо. Тобой хвастать надо, а я фингал тебе врезал, вот ведь что получилось… — говорил Серега, а сам покраснел так, что веснушек не стало заметно на его лице. Интересен мне был его рассказ, было в нем что-то такое, о чем задуматься следует. И я вдруг понял, зачем ты, Иван, просил меня прислать тебе адрес Сереги Бобрикова. Ты ведь тоже верил в мой ПШИК и хотел, чтобы в него поверил и Серега. И если он в это поверит, добрее будет к своему Полкану и на меня не станет косо глядеть.

Иван, друг ты мой закадычный, если бы не ты, я бы, наверно, навсегда закрепил за Серегой Бобриковым прозвище «Прощайте, голуби» и, может быть, никогда б не увидел его застенчивую улыбку. А вот сейчас сидит Серега на стуле возле моей кровати и застенчиво улыбается. Алексей Кумач — Синий Воробей, глядел на нас и тоже улыбался. Серега мял в руках письмо, и я чувствовал, что хочет он еще что-то сказать мне, но смущается. Алексей Кумач тоже это заметил и подбодрил Серегу:

— Чего ты замолчал?

— А я уже все сказал, что думал.

Не узнавал я Серегу в этот раз. Что-то в нем переменилось. Сидит передо мной совсем другой человек. Только руки поцарапаны — наверно, с котом Яшкой возился.

— А, знаешь, я ведь тоже чуть было не поверил, когда ты тут про моего. Полкана басни плел. — Бобриков развернул письмо, быстро нашел в нем то место, о котором хотел сказать. — Полкан мой почти такой, каким ты его в письме расписал. Здорово он в кости эту Липси облапошил. Только у соседей не Липси ее зовут, а Жужуткой. Задурил ты всем голову, Андрей, но Полкана я теперь никому в обиду не дам. Теперь мы с Полканом часто сидим в его будке и думаем о разном: он о своем, а я о своем. Я ему что-нибудь говорю, а он меня слушает и будто понимает. А тут, на днях, ухитрился Полкан три тарелки студня схрумкать и тарелки побил. Отец мой хотел ему за это крепко всыпать, только я не дал. Я ему сказал, чтобы больше Полкана не трогал, а то сбегу из дома. Подействовало. Не трогает он теперь моего дворнягу… — Помолчав немного, Серега спросил: — Слушай, Андрей, а больше ты ничего такого… не писал своему Ивану? Если писал, то, может быть, расскажешь, а?

Иван и Юрка, я писал вам о своем несуществующем ПШИКе для того, чтобы вы там, в Москве, не думали, что я тут помираю со скуки. Нет, здесь у нас, на Украине, люди замечательные: добрые, веселые, балакают мягко, напевно. А поют как! Заслушаешься.

Ребята, пусть вам не кажется, что в эти большие каникулы я и мои друзья только тем и занимаемся, что бегаем по поселку, как ищейки, и выискиваем, куда бы всунуть свой нос, чтобы проявить свою деятельность. Ничего подобного. Мы, как и все ребята, все лето накапливаем солнце — подставляем грудь и спину под его лучи, ходим в лес и в поле, купаемся в реке. Но не проходим мимо тех, кого прозвали «ложкой дегтя». Я о них вам уже писал и не хочу больше упоминать их имена (велика для них честь)… Скажу только, что с ними, в конце концов, проводят такую же операцию, как и с зерном для посева (среди миллионов зерен попадаются всякие: больные, и паразитирующие, и даже такие, от которых никакой пользы нет, кроме вреда). Такие — в сторону! Такие выбраковываются напрочь!..

Полчаса назад нянечка заглянула в палату и сказала, чтобы посетители уходили, так как скоро начнется обход врачей.

Я расстался с Алексеем Кумачом и Серегой Бобриковым. Ох, как не хотелось с ними расставаться: осень за порогом, частые дожди, врачи, перевязки и больничная тишина, как все это надоело!..

Очень не хватает мне вас, ребята… Посидели бы мы рядом на нашем бульдолете, как это было тогда в Москве. Вокруг бульдолета бурьян в человеческий рост, рядышком узенькая Сетунь журчит, собаки в деревне лают, а мы отправляемся на своем бульдолете-звездолете к зеленым звездам вселенной! Бесшумно поднимаемся над деревней Давыдково все выше и выше, прямо из бурьяна… Юрка наш, как всегда, заворчал: «Ну куда нас понесло в такую даль? Ведь возвращаться будем седыми и бородатыми. Давайте назад, в овраг, поворачивать». А Иван толкает Юрку локтем в бок и грозит: «Еще слово — и полетишь вниз без парашюта».

Помните такой случай? Это было совсем недавно.

…Обход врачей закончился.

Меня обещают скоро выписать. Вот будет здорово!

Да, чуть не забыл: когда из палаты уходили Кумач и Бобриков, Серега задержался у двери, повернулся ко мне и сказал: «Андрей, а если ты думаешь, что я приходил к тебе подлизываться, то ты это брось — я не такой».

Я заканчиваю свое письмо.

Друзья мои, если вы по-прежнему считаете, что аппарат ПШИК — только вранье, то даю вам честное слово, что больше вранья не будет (хотя, если подумать хорошенько, ПШИК не совсем вранье).

Хочу вам сказать на будущее: если у меня в голове будет созревать какая-нибудь подозрительно неправдоподобная история (а такое может случиться), то я вам отсигналю: «Внимание! На подходе снова невероятная фантазия! Будьте бдительны и дайте знать, стоит ли мне продолжать ее или не вводить вас в заблуждение?»

…Вот и снова я в палате совсем один… Как бы хотелось мне уйти отсюда вместе с ними… За окном хмурая осень. В школе за партами сидят ребята плечом к плечу. Учатся…

Вспоминаю день за днем. Не так уж много было дней в наших больших каникулах, а сколько за это время было всевозможных событий и приключений, всего и не упомнишь, и не перескажешь. До свидания. Привет всем, кто хоть чуточку помнит меня.

Бывший утопленник А. Костров.