В Северной Европе весну всегда ожидают с большим нетерпением, чем на теплом юге, но на Балтийском побережье ее никогда еще не встречали так радостно, как в 1813 году, ибо она несла с собой не только солнечный свет и короткие ночи, но и предвестье грядущих великих событий. Чувствовалось, что через несколько месяцев старинные ганзейские города вновь обретут свободу — ту уникальную личную и экономическую свободу, которой они с немногими перерывами пользовались с XIII века, когда возникла Ганзейская лига.

Но вот уже семь лет, со времени решительной победы императора Наполеона над пруссаками под Йеной, как города Ганзы — Гамбург, Любек и другие — вошли в состав расширяющейся Французской империи, которая теперь простиралась от Кадиса до восточной границы древнего Польского королевства, от Северной Германии до Мессинского пролива, отделявшего подвластное французам Неаполитанское королевство от Сицилии. Вследствие объявленной императором экономической блокады Великобритании такие города, как Гамбург, увядали, лишившись доходов от торговли разнообразными товарами: мехами, воском, медом и дегтем, а также поташем, древесным углем, пенькой, льном, зерном, солодом, шерстью, свинцом, оловом, треской и ворванью. Французские таможенные чиновники зорко следили за грузопотоком. Французский гарнизон жирел на местных налогах. Для контрабандистов наступило золотое время, а специальные торговые лицензии служили источником прибылей для многих французов и немцев, но контрабанда под зорким взглядом старых революционеров, таких, как маршалы Мор-тье и Брюн, была рискованным занятием, а лицензии можно было получить лишь за большие взятки. Стародавняя свобода продавать и покупать в больших количествах миновала, и гражданин Гамбурга уже не чувствовал себя привилегированной персоной в Европе с ее засильем алчных аристократов. Население города сократилось со ста двадцати до восьмидесяти тысяч человек, и горожане мрачно смотрели в будущее, когда курьеры из Парижа будут привозить указы, строго регулирующие размер прибылей, если таковые еще останутся. Пока континент оставался под властью Наполеона, гамбуржцы не питали надежд на изменение незавидного положения, но, однако, в декабре 1812 года внезапно замаячили признаки резких перемен.

В течение всего этого месяца с востока приходили слухи, и самые поразительные из них неожиданно подтвердились, когда в городах на Балтийском побережье начали появляться кучки полубезумных оборванцев с красными кругами вокруг глаз и обмороженными ушами, медленно ковыляющих по снегу ногами, обмотанными окровавленными тряпками, а сани привозили калек, которые умирали в городских госпиталях и бараках. Бюргеры с изумлением смотрели на этих несчастных. Трудно было поверить, что это практически все, что осталось от Великой армии Наполеона, шесть месяцев назад состоявшей из полумиллиона человек шестнадцати национальностей и не далее чем в июне перешедшей Неман, вторгнувшись в пределы России.

Вслед за санями, привозившими беглецов, пришла уверенность, что Великая армия действительно уничтожена, и все, что осталось от величайшего из войск, топтавших европейскую землю со времен персидского нашествия на Грецию, — это несколько тысяч императорских гвардейцев и около десяти тысяч ветеранов, чьи решительность и опыт взяли верх над ужасной русской зимой, месяцами голода и пиками казаков, гнавшихся за ними пятьсот пятьдесят миль по снегу. Для жителей ганзейских городов былая привольная жизнь внезапно оказалась совсем рядом — рукой подать. Ни один правитель, рассуждали они, не смог бы пережить такую катастрофу и сохранить достаточно власти, чтобы распоряжаться их жизнями с берегов далекой Сены. То, что они ошибались — по крайней мере, временно, — было не следствием их неразумности суждений, но свидетельством гениальности малорослого толстячка с большой головой и бледным лицом, который всего за четырнадцать дней проделал зимний путь от Сморгони на дальнем берегу Немана до своего дворца в Тюильри.

В начале 1812 года герцог Веллингтон, готовящийся нанести из Португалии удар по Мадриду и низвергнуть короля Жозефа, навязанного испанцам в 1808 году, обрисовал положение на континенте следующими словами: «Наполеон управляет половиной Европы прямо, а большей частью второй половины — косвенно». И это не было ни упрощением, ни преувеличением. Один лишь взгляд на карту подтвердил бы выводы герцога как непреложный факт.

Первые победы французских республиканских армий над европейскими самодержцами в последние десять лет XVIII века задали такой импульс, что Франция перешагнула через свои естественные границы задолго до того, как двадцатишестилетний артиллерист с Корсики поразил мир своими победами в Италии в 1796 году. После покорения Апеннинского полуострова отступать было нельзя. Применяя новые методы ведения войны, объединенные под началом гения, французские волонтеры маршировали от победы к победе, разбивая профессиональные армии старинных династий с такой же легкостью, с какой великан сметает со своего пути кегли. То, что им не удавалось завоевать силой оружия, они достигали пропагандой равенства, а враги Франции с трудом усваивали такой метод ведения войны и смирялись, хотя бы отчасти, с необходимостью соответствовать гигантским силам, высвобожденным Французской революцией.

Очень долго — не меньше пятнадцати лет — они цеплялись за тактику середины XVIII века и авторитарные принципы управления народами. Они не желали принимать факт, что война стала круглогодичным занятием и джентльменский обычай уходить на зимние квартиры устарел, напоминая в этом отношении упряжку старых кляч, состязающихся с молодым жеребцом, и за исключением пары крупнейших битв в исходе сражений никогда не возникало сомнений. Но неспособность старых правителей обучаться новой тактике военных действий была их не единственной и не самой главной ошибкой. Они не могли или не желали понять, что Французская революция и ее величайшее достижение — открытие дороги наверх по праву заслуг, а не по праву рождения — были международным событием колоссального значения, а вовсе не плодом крупномасштабного бунта, поднятого чернью в трущобах Парижа. Их наемные и рекрутированные солдаты большей частью сражались без всякого энтузиазма и без каких-либо перспектив политического или материального вознаграждения. В бой они отправлялись по королевскому приказу, и страха перед расстрелом или поркой, хватавшего, чтобы они не покидали своих позиций, было недостаточно, чтобы они сражались на равных с французами, которых питала надежда участвовать в общем триумфе и которые могли рассчитывать на самые высокие должности в своей новой профессии и на долю в добыче, доставшейся победителям. В армиях Наполеона были люди, за десять лет превращавшиеся из крестьян и подмастерьев в герцогов. У французов не было ничего, похожего на муштру в армиях Габсбургов, Гогенцоллернов, Романовых или даже англичан, у которых социальная структура была не менее жесткой. Именно это, так же как талант их вождя, объясняет победы под Маренго, Ульмом, Аустерлицем, Йеной, Ауэрштедтом, Фридландом и Ваграмом.

К 1809 году, однако, самодержцы пусть медленно, но кое-чему научились. До того момента французы сражались против наследственных правителей и властей, но война в Испании все изменила. Закаленные наполеоновские войска с такой же легкостью били фанатичных испанских крестьян, как и австрийских и прусских рекрутов, но победа над ними не означала конца войны или хотя бы кампании, как произошло в 1800 году после Маренго и в 1806 году после Йены. Испанцы продолжали сражаться в горах, на труднодоступных перевалах, в грязных деревушках Арагона и Леона. Оставшиеся в живых всегда могли примкнуть к вымуштрованным отрядам человека, который был пусть не гением, но весьма компетентным и оригинальным стратегом и мог неожиданно воспользоваться выгодами и преимуществами местности так же успешно, как сам Наполеон.

Но в 1808 году, когда произошли первые столкновения между испанцами и французами, все это предстояло в непредсказуемом будущем. Должно было пройти более четырех лет, прежде чем самые дальновидные разглядят волну национализма, поднявшуюся от Кадиса до Санкт-Петербурга, от Хукван-Холланда до «каблука» Италии. Ибо все четыре года эти обширные земли оставались покорными воле императора. Единственная серьезная попытка изменить ситуацию, предпринятая австрийцами в 1809 году, закончилась так же, как все предыдущие попытки, — поражением в генеральной битве и миром на условиях, продиктованных победителем.

Лишь летом 1941 года, через сто двадцать лет после смерти Наполеона на острове Святой Елены, европейцы получили новую возможность узнать, чего может достичь один человек и один народ сочетанием грубой силы и вероломства. Но тем не менее, если мерить на квадратные мили, завоевания Наполеона превосходили завоевания Гитлера и, более того, имели под собой более здравую основу и были прочнее сконсолидированы. К июню 1812 года, когда Наполеон готовился перейти Неман и вторгнуться в Россию, под его властью находился почти весь континент. Собственно империя простиралась от ганзейских городов до Западных Пиренеев, и от франко-испанской границы на юге до прозрачной границы между Итальянским королевством и Неаполитанским королевством, находившимся под властью Франции. В ее состав были включены также Западные Балканы, и французские таможенные посты на юге граничили с передовыми постами старой Османской империи. Испания, управляемая Бонапартом, была оккупирована 300-тысячным войском ветеранов. Все, что ныне известно как Западная Германия[1], представляло собой конфедерацию государств, во главе которых стояли назначенные Парижем марионетки, вносившие деньги во французскую казну и поставлявшие солдат для французской армии. Большая часть нынешней Польши, освобожденная от российского владычества и носившая название Герцогства Варшавского, зависела от Франции, хотя последней не приходилось ни угрожать, ни льстить ее жителям, поскольку поляки почти все до единого были ее верными союзниками. Австрия лежала попранная после множества попыток взять верх над империей. Армия Веллингтона не давала французам покоя в Испании, но без нее с испанским сопротивлением было бы покончено в течение нескольких недель, и даже Веллингтон был вынужден отступить, не успев воспользоваться плодами крупной победы под Саламанкой. Голландия входила в состав Французской империи, Дания была ее союзником, а шведы только что выбрали себе в кронпринцы французского маршала. Во всей Европе оставалось только два источника беспокойства для Наполеона: Великобритания, которая вела упорные бои в одной стране и финансовые баталии повсюду, и необъятная Россия, царь которой правил миллионами неграмотных крестьян. За двумя этими исключениями, ни одно из которых в тот момент не представляло особой опасности, зачинщику революции никто не угрожал и не мог угрожать. Всеевропейская империя была создана за шестнадцать лет. И еще через двадцать два месяца ей суждено было развалиться.

Патриотический подъем испанской войны, начавшийся в 1808 году и не ослабевавший до 1814 года, повторился в 1812 году в России в гораздо больших масштабах. Здесь ветеранские части Наполеона снова столкнулись с врагом, которого им не удалось принудить к генеральному сражению. После коротких, безрезультатных стычек враг растворялся среди бесконечных березовых лесов, но тут же снова возникал на флангах, готовый убивать отставших, нападать на конвои и, самое главное, опустошать окружающую страну, от которой вплоть до конца XIX века зависело выживание армии.

Великая армия не была побеждена в бою, и не тридцатиградусные морозы привели ее к гибели. Ее победили гигантские просторы России и такие генералы, как Кутузов, умело использовавшие преимущества географического положения. На всем долгом пути от прусских гарнизонных городов до Смоленска были построены склады с продовольствием, но армия, снабжение которой осуществлялось обозами и гуртами скота, не могла пользоваться этими складами, если не были свободны соединяющие их дороги, а для охраны столь длинного пути Наполеону требовалось не полмиллиона, а целых два миллиона человек, так как он находился в стране, где силы врага прибывали в прямой пропорции с его собственными потерями. Запланированная им стратегия оправдывала себя до тех пор, пока он не вошел в Москву, но промедление в этом сожженном городе оказалось гибельным для его коммуникаций. К тому времени, как он был готов выступать, коммуникации оказались перерезанными. Звенья в былой 550-мильной цепи сократились до оккупированных французами островков. Склады были разграблены, конвои погибали при нападениях казаков и просто грабителей, скот разбегался или распродавался налево, и через несколько дней в отступающей армии начался голод. Мороз лишь довершил то, что начали расстояния и патриотический пыл россиян. Побитая колонна уходила на запад, в белую пустоту, и самым удивительным в этом отступлении из Москвы было то, что хоть кто-то из французов или союзнических контингентов уцелел и в середине декабря ушел за Неман. Ни одна другая европейская армия того времени не могла бы сохраниться как единое целое после катастрофической ноябрьской переправы через Березину.

Таким образом, московская кампания стала крупнейшим военным поражением, но не только: политическое поражение было еще более тяжелым, так как был развеян миф о непобедимости французов, и в Пруссии, Австрии и некоторых восточных немецких государствах ожил почти полностью было испарившийся патриотизм, а это в конечном счете внесло больший вклад в финальную победу над Наполеоном, чем физические потери на обледенелой дороге между Можайском и Ковно.

Остатки Великой армии вползли в прусские гарнизонные города в последние дни 1812 года: около десяти тысяч человек, способных носить оружие, и втрое больше полумертвых инвалидов, которые со временем поправились. Командовал ими совершенно не способный решать такие задачи Иоахим Мюрат, король Неаполитанский, зять императора, за семнадцать лет совершивший восхождение от казарм до трона. Мюрат, один из самых отчаянных кавалерийских командиров в истории войн, среди уцелевших был самой неподходящей кандидатурой для должности, требовавшей изобретательности, терпения и непоколебимой веры в будущее. Воинское искусство Мюрата ограничивалось умением управлять большими массами хорошо экипированной кавалерии. Он никогда за всю свою жизнь не обладал хотя бы малой толикой терпения, а его вера в будущее Наполеона погибла в снегах к западу от опустевших складов в Смоленске. В Неаполе его жена, беспринципная Каролина Бонапарт, уже замышляла предательство, и ее эгоистичное намерение удержать неаполитанский трон — даже если ее брат потеряет свой — было нерешительно одобрено Мюратом перед тем, как прошлым летом он выехал из Неаполя на встречу с Наполеоном. Из них двоих муж заслуживал большего доверия, однако нелегко найти оправдание профессиональному солдату, который своим положением был всецело обязан храбрости своих подчиненных, но бросил их на произвол судьбы, как сделал Мюрат в январе 1813 года. Не желая заниматься собиранием остатков армии, он передал командование принцу Эжену, пасынку Наполеона и вице-королю Италии, и отправился в Неаполь, заявив, что болен. Больной или здоровый, он проделал долгий путь почти за рекордное время и сразу же продолжил плести заговор вместе с женой; их интриги строились на возможности падения Наполеона в течение двенадцати месяцев.

Эжену, единственному сыну Жозефины от ее предыдущего брака с Александром де Богарне, шел тридцать второй год, когда он получил самое трудное и неблагодарное назначение в своей военной карьере. Интеллигентный, задумчивый, учтивый и очень храбрый, он был одним из самых ценных помощников своего отчима. Его преданность империи прошла через жестокое испытание, когда его мать по государственным соображениям уступила свое место девятнадцатилетней эрцгерцогине. С детства воспитанный как солдат, он остался солдатом до самой смерти и сквозь паутины заговоров проходил без рисовки и не думая о том, что он может получить или потерять, изменив своему повелителю. Он заслужил почти уникальную репутацию преданного и доблестного воина, что никогда не проявлялось более явно, чем зимой 1812/13 года. Без всяких жалоб он приступил к задаче реорганизации и, принимая во внимание крайне незавидные обстоятельства, за то короткое время, что было в его распоряжении, достиг очень многого. Серьезную помощь ему оказывал маршал Макдональд, флегматичный и невезучий офицер, которого документы того времени также представляют человеком чести и здравого смысла. Макдональд советовал немедленно покинуть восточные пределы империи, отозвать гарнизоны с пути наступающих русских и сосредоточить силы на Одере, а если это не удастся, еще западнее, на Эльбе. Наполеон не воспользовался этим превосходным советом, и к середине лета ему пришлось очень жалеть об этом.

Мнение Макдональда почти наверняка сложилось вследствие его недавних испытаний на северном фланге Великой армии, где большая часть немецких вспомогательных сил под командованием генерала Йорка уже дезертировала, поставив его в очень сложное положение при отступлении из России. Сохраняя хладнокровие и быстро передвигаясь, он спасся вместе с остатками своего корпуса, дойдя 28 января до Тильзита*. К тому времени дезертир Йорк, чей повелитель Фридрих Вильгельм Прусский по-прежнему номинально числился в союзниках Наполеона, уже два месяца вел переговоры с русскими. В тот день, когда французы ушли за Неман, он подписал в Тауроггене перемирие с представителями царя.

Так обстояли дела в северо-восточных пределах обширной лоскутной империи в первые дни года, ставшего одним из решающих в новой истории. Дальше к югу, где с южной границей Герцогства Варшавского соприкасались владения Габсбургов, ситуация была еще более напряженной с точки зрения Парижа. На севере, по крайней мере, оставались какие-то силы сдерживания и два французских командира, достойные доверия. Но на юге, где Наполеон надеялся если не на верность, то на нерешительность своего тестя, императора Франца, замаячила угроза, которая будет день за днем возрастать, когда зима сменится весной.

Когда более шести месяцев назад в начале русской кампании Великая армия наступала огромной дугой, ее северный фланг прикрывали Макдональд и соединенные франко-немецкие силы. Южный конец дуги опирался на корпус, состоящий только из австрийцев, не лучших воинов даже в лучшие времена и почти бесполезных на службе у человека, который неоднократно бил их, начиная с итальянских кампаний 1796 года.

Ими командовал опытный воин, граф Шварценберг, чья верность Наполеону была еще более сомнительной, поскольку Шварценберг был искренним патриотом Австрии, что и подтвердил во время русской кампании, отказываясь вести свои войска в бой и даже пропустив через свою территорию русские подразделения, идущие на соединение с армией Кутузова. Наполеон осознавал возможность предательства на этом фланге, но у него не было выбора: и тогда и потом приходилось лишь закрывать на это глаза. Правда, Шварценберг находился в пределах досягаемости верных поляков, но из Польши еще прошлым летом были забраны все боеспособные люди, а финансы Герцогства Варшавского не позволяли собрать новую армию. Австриец же был кем угодно, только не безрассудным человеком. Возможно, благодаря своей осторожной натуре, возможно, вследствие советов из Вены, где канцлер Меттерних уже настроился на выжидательную игру, австрийский военачальник не совершал никаких агрессивных действий против французов и их союзников, а продолжал делать то, что делал последние семь месяцев. Он ждал и наблюдал, как тысячи казаков — авангард царской армии — пересекали Неман и входили в Польшу. Только когда 6 февраля они стояли у ворот Варшавы, он совершил первый решительный шаг — тихо, без единого выстрела, отступил во владения своего повелителя. Юго-восточный фланг Французской империи лишился прикрытия.

В месяце езды на запад, в сердце Пиренейского полуострова, наступление нового года не принесло радости королю Жозефу, обрюзгшему бонвивану и полному ничтожеству, которого семейные связи вознесли сперва на трон Неаполя, а затем на трон Испании.

Жозеф, который мечтал всего лишь стать сельским помещиком с одной-двумя послушными любовницами, в 1808 году со страшной неохотой отправился в Испанию. Чем дольше он носил корону Бурбонов, тем сильнее она его угнетала. Менее амбициозный, но более дальновидный, чем его ужасный брат, он предвидел, что добиться верности испанских крестьян, гордой знати и непримиримых священников будет нелегко. Испанию, погрузившуюся после великой эпохи Филиппа II в апатию, оказалось нетрудно завоевать — но невозможно умиротворить.

Французские армии, состоявшие почти поровну из ветеранов и рекрутов и возглавлявшиеся одними из самых талантливых военачальников того времени, заняли огромные пространства, но в стране, разделенной горными хребтами и имеющей лишь одну широкую мощеную дорогу, каждое подразделение превращалось в независимый остров, управлявшийся своим боевым командиром, ни один из которых не обращал ни малейшего внимания на эдикты мадридского короля Жозефа. Его приказы чаще всего просто не доходили до армейских лагерей, гонцы попадали в засады на горных перевалах и погибали от рук партизан, действовавших по обеим сторонам дорог. Тем, кому повезло, просто перерезали горло. Несчастных, попавших в плен, варили в масле, распинали на деревьях или заваливали камнями, обрекая на медленную смерть с переломанными костями. К концу 1812 года требовался отряд в пятьсот человек, чтобы доставить сообщение из штаба одного корпуса в другой. Время от времени из Парижа прибывали детальные предписания, как вести войну в Испании, но они всегда опаздывали на пару месяцев. Новости о том, что происходит на полуострове, доходили до французских маршалов через трофейные английские газеты.

Весной 1812 года Веллингтон, выступив со своей португальской базы, одержал под Саламанкой решительную победу над маршалом Мармоном, старейшим другом императора, и с триумфом вошел в Мадрид. Король бежал в Бургос, но Веллингтон вскоре столкнулся с серьезными трудностями, и после отступления англичан Жозеф осторожно вернулся в столицу. Однако анархия нарастала с каждым днем. Две колонны французов отправились в горы на охоту за некоторыми наиболее опасными партизанскими отрядами. Еще одна французская армия, под командованием Сюше, оккупировала Каталонию и Валенсию, где Сюше стал править как независимый король. В других территориях полуострова были разбросаны более мелкие части — в основном они скапливались на северо-западе, где проходила единственная реально проезжая дорога во Францию.

Из всех наполеоновских командиров, воевавших в Испании, лишь Сюше сумел улучшить свою репутацию. Сын торговца шелком, он был не только талантливым воином, но и администратором высшего уровня. Наполеон на острове Святой Елены признался: «Если бы у меня было два Сюше, я бы удержал Испанию». Но у него не было второго Сюше, а только маршал Сульт, который, как главнокомандующий испанскими армиями, обращал еще меньше внимания на короля Жозефа, чем его подчиненные. Сульт, одно время надеявшийся занять португальский престол, имел репутацию крупного военачальника, но его таланты лежали в сфере обороны, а испанская земля и дух измотали и нанесли позорное поражение даже маршалу Массене, самому блестящему из наполеоновских маршалов, который так выразился об этой стране: «Маленькая армия здесь гибнет, а большая умирает с голоду!»

Раздраженный стойким сопротивлением испанцев, расстроенный угрюмым неприятием его чистосердечных попыток улучшить положение испанских жителей и втащить их в XIX век, доведенный до отчаяния наглостью и эгоизмом людей, обязанных поддерживать его власть, Жозеф надеялся лишь на то, чтобы Наполеон согласился на его многочисленные просьбы об отставке. Но парижские курьеры везли ему лишь послания, полные придирок и критики, и бесконечные запоздалые советы.

Затем, 6 января 1813 года, прибыла важная новость в виде знаменитого бюллетеня номер 29, выпущенного по дороге в Вильно, — прокламации, погрузившей Францию в траур своей горькой правдой о судьбе Великой армии. Еще через пять недель Жозефу довелось услышать рассказ об отступлении из уст уцелевшего очевидца. Для него это не могло не служить подтверждением, что его трон готов рухнуть под тяжестью дальних и близких катастроф.

Лишь одно слабое утешение содержалось в последних донесениях. Маршала Сульта отзывали во Францию, а вместо него в качестве главного военного советника прибыл дружелюбный и менее амбициозный маршал Журдан, старый республиканец, заслуживший репутацию своей победой под Флерюсом за два года до того, как Европа услышала о Наполеоне Бонапарте. Было очевидно, что весной британско-португальская армия перейдет в наступление, а весна была на пороге. Всем французским командирам были разосланы приказы сосредоточиться в Мадриде, где под началом Жозефа находилось около пятнадцати тысяч солдат. Если полководцы подчинятся и не станут медлить, оставалась надежда удержать западный бастион империи.

Эжен отступает по Северной Германии, уход Шварценберга открывает восточноевропейскую границу, в Испании — панические попытки крупномасштабных оборонительных мер. Какими были перспективы империи на юге, подвластном королю Мюрату, и в центре с его сборищем сатрапов, включавших и младшего бесшабашного брата Наполеона, Жерома?

Уже упоминалось о предательстве, которое замышляли Мюрат и его жена Каролина. Когда под весенним солнцем в Неаполе зрели апельсины и лимоны, иные из дворцовых заговоров начали обретать плоть, и общее состояние дел в Южной Италии не благоприятствовало человеку, посадившему Мюрата на трон. Уже больше года королева Каролина с тревогой смотрела в будущее. Узнав о случившемся в России, она убедилась, что империя на грани краха. Воссоединившись, король и королева удвоили свои усилия договориться с австрийцами, их ближайшими потенциальными противниками, если не считать английские корабли, стоявшие у оконечности Италии, и Каролина оказалась энергичной заговорщицей.

Между Неаполем и Веной завязалась оживленная переписка, послания иногда встречались в пути, и общие перспективы на достижение согласия казались многообещающими, поскольку в интересах канцлера Меттерниха было добиться нейтралитета короля Неаполитанского при грядущем наступлении союзников на Эльбе. Мюрату и Каролине делали намеки, что им оставят трон на определенных условиях, а кроме намеков, Каролине ничего не было нужно. Она, в отличие от своего мужа, не видела, как ее брат в пятидесяти боях обращал поражение в победу, и не имела истинного понятия о том, чего он способен добиться со своей колоссальной энергией или как уверенно и быстро он может воспользоваться мимолетной оплошностью врагов. Мюрат, слушая донесения своих шпионов (дворец кишел шпионами, и некоторые из них служили сразу четырем хозяевам), все еще колебался, но его жена, упрекая его в трусости, вела секретную кампанию со все большим размахом. Затем пришел приказ Наполеона прибыть в армию, и Мюрат подчинился, может быть, по привычке, может быть, от страха, или, весьма вероятно — ибо он не был испорченным человеком, — чтобы избавиться от влияния своей абсолютно беспринципной жены. Медленно и угрюмо он ехал на север. По пути ему вручили новое письмо из Вены, но оно было зашифровано, и он переслал его в Неаполь на расшифровку. Судя по всему, заговорщик из него был никакой. В письме подтверждалось обещание австрийцев поддержать его претензии на трон после того, как в грядущей войне Французская империя будет расчленена победителями.

23 февраля 1813 года, диктуя памятную записку своему другу, обер-церемониймейстеру двора Дюроку, Наполеон безусловно доказал, что вынес ряд ценных уроков из катастроф 1812 года. «Я намереваюсь поступить со своим багажом совершенно иначе, чем в мою прошлую кампанию, — объявляет он. — Я желаю сильно сократить свою свиту, штат поваров и количество посуды — только необходимое; и не для того лишь, чтобы меньше думать об этом, но и чтобы подать пример войскам. И в бою и в походе рацион, включая мой собственный, будет состоять из супа, вареной говядины, жареного мяса и овощей без какого-либо десерта… Уменьшить в той же пропорции число кухонь, брать две кровати вместо четырех, две палатки вместо четырех и соответствующую обстановку».

Никогда в жизни Наполеон не предавался радостям застолья. Ни дома, ни в походе он не придавал значения земным благам, но сейчас, когда ставкой была его судьба, он урезал свои личные потребности до минимума, готовясь к грядущим лишениям. «Не унывайте, дружище, — сказал он своему потрясенному начальнику штаба Бертье, когда принялся за восстановление утраченного при московской катастрофе, — давайте сыграем итальянскую кампанию заново».

Он питал меньше иллюзий, чем его друзья и враги. Никто лучше его не осознавал чудовищных трудностей, с которыми Франция столкнется грядущей весной. Еще до того, как пришли новости о союзе России и Пруссии и о текущем положении в Испании, Наполеон понял, что кампания в Германии будет решающей и что на карте стоит не меньше, чем созданная им империя. Он мог точно оценить военные способности царя и короля Фридриха Вильгельма, силу армий Жозефа, сдерживающих наступление Веллингтона, и верность таких людей, как Мюрат и тесть Наполеона Франц Австрийский. Он бы не вел войны двадцать лет, не научившись уравнивать превосходящие силы боевым опытом, и во время бессонных ночей, проведенных в борьбе с многочисленными проблемами создания и оснащения трехсоттысячной армии, ему должно было стать очевидным, что жизненно важным фактором в грядущем противоборстве окажется время. На вызов русско-прусского союза следовало ответить немедленно, прежде чем колеблющиеся наберутся храбрости и встанут в ряды врагов империи, прежде чем Веллингтон одержит победу на Пиренеях и превратит застарелую испанскую болячку в смертельную рану, но в первую очередь — прежде чем европейские династии воспрянут духом после целого поколения поражений.

И для императора превыше отчаянной нужды в складах, деньгах, офицерах и солдатах была отчаянная нужда во времени — чтобы восстановить блестящую кавалерию, поредевшую на долгом пути через русские равнины, чтобы укрепить еще оставшиеся в руках французов крепости, такие, как Данциг и Магдебург, чтобы разобраться с путаницей испанских дел, и главное — чтобы обучить восемнадцатилетних призывников началам воинского искусства. Но времени не было; его почти не хватало даже на то, чтобы собрать, не говоря уж о том, чтобы экипировать войско, обещанное императором тем, кто собрался вокруг него, когда он садился в сани, за две недели домчавшие его из Сморгони до Парижа. В Тюильри он прибыл в середине декабря, а сейчас был март, и его враги уже входили в Саксонию. К концу апреля ему следовало быть в поле с перспективой встретить и разбить армии трех, а может быть, и пяти крупных держав. Эта перспектива показалась бы безнадежной любому человеку, не считающему себя умственно превосходящим любое вообразимое сочетание наследственных государей.

Однако именно в этом заключалась сила Наполеона. Невзирая на недавнюю катастрофу, император сохранил не только самообладание, но и самоуверенность, свойственную ему смолоду. Он был человеком, живущим трудностями, греющим руки у огня предприимчивости, и в грядущем противостоянии на его стороне были два фактора — его репутация несравненного стратега и привычка лично вникать во все, кроме самых тривиальных, аспекты поставленной задачи. В то время как союзники были вынуждены работать в команде — а это самодержцам всегда нелегко, — Наполеон был единственным координатором своей политики, и это в очень большой степени обеспечивало ему инициативу. Ему не приходилось совещаться с коллегами и ждать решения большинства. Он издавал приказы и ожидал немедленного повиновения. И такими были его личность и административные способности, что повиновались ему всегда. Через несколько дней после возвращения во дворец, где его сперва не узнали слуги, он снова стал Наполеоном Риволи и Аустерлица, он работал, планировал, импровизировал, прикидывал, рассылая во все стороны опытных людей, и те выполняли его требования, чтобы не испытать его гнев. В истории войн не было подвига, подобного тому, что совершил он за три с половиной месяца между своим возвращением из Литвы и наступлением на восток от Рейна в борьбе за будущее Европы.

Рассказ графа Дарю иллюстрирует поразительную физическую выносливость императора в то время, когда ему шел уже сорок четвертый год. Совершенно измученный, Дарю заснул, пока Наполеон диктовал ему. Проснувшись, смущенный секретарь увидел, что его господин сидит за столом, собственноручно дописывая документы. Судя по тому, насколько сгорели свечи, Дарю спал долго. Когда он пробормотал извинения, Наполеон спокойно сказал: «Почему вы не сказали мне, что устали? Я же не желаю вашей смерти. Отправляйтесь в постель. Спокойной ночи». Дарю отправился в постель, а Наполеон без всяких признаков физической усталости продолжал работать глубоко за полночь.

Некоторые из сложных проблем снабжения армии, которые Наполеону приходилось решать между 18 декабря 1812 года и днем, когда он повел свою армию в поход, можно сравнить с проблемами, вставшими перед воюющими державами в 1917 году, третьем году позиционного тупика на Западном фронте. Тогда Франции, Англии и Германии остро не хватало людей, и они были вынуждены принять все возможные меры, чтобы как-то возместить ужасные потери первой и второй битв за Ипр, боев за Верден и наступления на Сомме. Между тем эти державы с огромным населением и находившейся в их распоряжении техникой XX века воевали меньше трех лет. Франция же вела почти непрерывные войны с 1792-го по 1813 год. Военная усталость угнетала все народы от Москвы до Лиссабона, но нигде она не проявлялась более очевидно, чем в стране, переживавшей непрерывные потрясения с того дня в июле 1789 года, когда парижская толпа штурмовала Бастилию.

Потери, понесенные во время русской кампании (вероятно, около 150 тысяч опытных солдат, не считая союзников), были лишь небольшой частью тех жертв, которые принесла Франция ради свержения собственного абсолютизма и распространения революционной веры по Европе. В 1813 году во Франции оставалось не много семей, не заплативших за триумфы Наполеона в Нидерландах, Италии, Египте, Чехии, Польше, Германии, Испании и Португалии, не говоря уже о поражениях на море. Вероятно, миллион молодых людей отдали жизни за то, чтобы парижские каменщики вырезали названия пятидесяти побед на недостроенной Триумфальной арке, а искалеченных на поле боя можно было видеть на улицах любой деревни Мена, Лангедока и Бретани и в каждом французском городке от Лилля до Пиренеев. К 1813 году цена, за которую призывник мог найти себе замену, взлетела до суммы, посильной лишь для богатейших семей страны. И однако, теперь, когда Франции угрожало столько врагов, средств для сбора новой армии было не только достаточно, но их можно было потратить, не подвергая опасности внутреннюю стабильность государства. И они были потрачены, с той эффективностью и безжалостностью, которая столь способствовала поразительной популярности этого человека, поднявшего Францию до положения самой могущественной и агрессивной европейской державы со времен Карла Великого.

Чтобы оценить это или понять, почему после стольких жертв Франция спешила принести новые ради сохранения династии, достаточно лишь прочитать доклад, сделанный в Законодательном собрании министром внутренних дел Монтиливе 25 февраля 1813 года. Он отчасти разоблачает распространенное мнение о Наполеоне как о грубом вояке, помешанном на крови и завоеваниях, и вместо этой бумажной фигуры показывает нам административного гения, который своими достижениями в гражданской сфере совершенно затмевал всех предыдущих властителей. Монтиливе заявил: «Невзирая на огромные армии, которых требовало состояние войны, население Франции продолжало возрастать; французская промышленность развивалась; никогда еще землю не обрабатывали так тщательно, никогда еще наши мануфактуры так не процветали; и никогда в нашей истории богатства не распределялись более равномерно во всех классах общества».

Было бы легко объявить все это демагогией политической марионетки, если бы не факты, упомянутые в конце доклада и содержащиеся в обзоре гражданских достижений за последние пятнадцать лет. Наполеон собственноручно преобразовал революционную анархию, терзавшую население с июля 1789 года до ноября 1799 года, в современное государство, сопоставимое с самыми прогрессивными в мире, не исключая и ближайшую соперницу по другую сторону Ла-Манша, не тронутую войной и гражданскими смутами. Изучался севооборот, множился скот, и улучшалась его порода, остались в прошлом феодальные владения, церковные десятины и монашеские ордена, столетиями угнетавшие мелких крестьян; юридические процедуры не только упростились, но и ускорились, щедро отпускались деньги на здания, порты, доки и гавани, страну пересекли новые дороги, десятками строились новые мосты, и миллионы франков были вложены в каналы, набережные и канализацию. «Эти чудеса, — говорит писатель-современник, — осуществились благодаря неизменной целенаправленности, таланту, вооруженному властью, и мудро и экономно используемым финансам». Эти достижения после столетий властвования беспутной аристократии и объясняют нам, почему в 1813 году Франция так охотно продолжила бесконечную войну.

Ежегодный призыв 140 тысяч рекрутов составлял ядро армии, но Наполеону, уже обдумывающему планы массированного наступления, требовалась армия полумиллионная. После внимательного изучения списков четырех предыдущих лет безжалостное прочесывание дало 100 тысяч человек, и еще 150 тысяч — проведенный на год раньше призыв 1814 года. Четыре новых полка были сформированы из сидящих без дела моряков, остальных забрали из Национальной гвардии и жандармерии, но эта масса людей, в подавляющем большинстве молодежь, никогда не державшая ружья и не спавшая под открытым небом, была бесполезна без опытных офицеров и унтеров, которые бы придали ей форму, и кавалерии, прикрывающей передвижения пехоты и предотвращающей ее разгром на открытой местности. Но и в том и в другом недостаток ощущался гораздо острее, чем в призывниках.

За морем в Англии, рассредоточенные по стране и побережью в городах, на блокшивах и в недавно построенной Дартмурской тюрьме, находилось около 41 тысячи ветеранов, крайне необходимых Наполеону, но британское правительство не намеревалось давать своему архиврагу возможность обучить и возглавить толпу крестьянских детей и подмастерьев, в частности потому, что во Франции в то время находилось менее чем 11 тысяч пленных англичан, которых можно было бы предложить в обмен. Поэтому инструкторов и ротных командиров Наполеон был вынужден искать в обескровленных полках на Пиренейском полуострове и в гарнизонных городках империи, где годами прятались сотни ветеранов прошлых кампаний, поздравлявших себя с тем, что удалось избежать опасностей и лишений войны в России и Испании. Были разосланы приказы призвать из запаса всех годных ветеранов, и профессиональные бездельники Великой армии неохотно отправились на сборные пункты. К тому времени, как липы и каштаны у казарм сотен городов в Северо-Восточной Франции покрылись листьями, старые служаки потели, обучая новобранцев, как строиться в каре и отбивать кавалерийские атаки, как заряжать и стрелять и как разбивать бивуак в темноте после двадцатимильного перехода с восьмидесятифунтовым ранцем за плечами.

В поисках годных людей император попытался осуществить проект, который пришел ему в голову еще несколько лет назад, а именно — принятие в новую военную иерархию аристократических семей, вернувшихся во Францию после того, как наполеоновский порядок пришел на смену революционному хаосу. Но этот план, как бы здраво он ни был задуман, не осуществился — создание четырех полков благородных французов, каким-либо образом избежавших предыдущих призывов, наткнулось на двойной риф предрассудков и зависти. Эти части, так называемая Почетная гвардия, не находили отклика в сердцах тех, чьи отцы и дяди бежали, спасаясь от организованной резни аристократов в 1792-м и 1793 годах, и возбуждали резкую враждебность у Императорской гвардии — костяка армии, и Наполеон отложил слияние старого и нового до лучших времен.

Второй проблемой было воссоздание кавалерии. Французы, выжившие на 550-мильном переходе от Москвы до Немана, питались кониной, и максимум, чего смогли достичь армейские реквизиции к апрелю, изъяв транспортный скот со всех французских ферм, — 15 тысяч лошадей.

Итак, какая-никакая армия была. Дома форму надел каждый третий из здоровых мужчин от семнадцати до сорока пяти лет, а за границей принц Эжен, вице-король Италии, кое-как сколотил сорокатысячный корпус вокруг крохотного ядра уцелевших в русском походе. Финансы державы были пополнены благодаря ряду мер, включавших в том числе новую эмиссию бумажных денег, фактическое изъятие муниципальных фондов, продажу лицензий, штрафы, патриотические займы и другие средства, иные из которых принадлежали к репертуару профессионального мошенника. Была сделана попытка придать очередной кампании некоторый ореол святости посредством нового конкордата с Папой (в то время — узником во Франции); приманкой его святейшеству служило обещание вернуть Германию под власть Папы. Но все эти усилия и импровизации, пусть иногда блестящие и действенные, не могли дать имперской Франции орудия для ведения войны на два фронта, и, планируя смелое наступление, Наполеон шел единственным доступным для него путем. Юго-западную дверь приходилось бросить на произвол судьбы, по крайней мере, до тех пор, пока главный противник не будет разбит в сражении. Австрия и Швеция, потенциальные враги, до сих пор официально числились нейтральными, а большинство государств Центральной и Западной Германии пребывало в раздумьях. Решающая победа вернула бы их лояльность, восстановив французское владычество на восток до Одера. Отставив на время свои тяжкие труды по набору и снабжению армии, человек, придумавший систему ведения войны, основанную исключительно на наступлении, обратил все свое внимание на стратегические возможности, постепенно принимающие очертания на его военных картах.

Самой дальней целью грядущей кампании, как виделось Наполеону в начале апреля 1813 года, была нижняя Висла. Чтобы дойти до нее, гоня перед собой русско-прусские войска, следовало пересечь Рейн, Заале и Эльбу и сосредоточить основную ударную силу в районе Лейпцига. Следовало также обезопаситься от возможного предательства своего тестя-императора, который мог ударить с гор Чехии по правому флангу, а кроме того, удерживать города Ганзейской лиги и быть готовым к шведскому нападению.

Изогнутая линия французских гарнизонов в районе, где ожидались главные бои, уже укорачивалась. Теперь она опиралась на Бремен, Магдебург, Бамберг, Виттенберг и Дрезден, так как в марте Эжен был вынужден оставить свою новую штаб-квартиру в Берлине и отступить в Лейпциг. Пока что, пользуясь ежедневно прибывающими с запада подкреплениями, он держал оборону, но поднимающаяся волна патриотизма была слишком мощной, и все, что ему удавалось, — удерживать соседние подчиненные государства в состоянии внешней покорности. Перед его фронтом находились изолированные императорские отряды, запертые в сильных крепостях — Данциге, Кюстрине и Штеттине, но Дрезден, невзирая на личную верность короля Саксонии, открыл свои ворота пришельцам, став брешью в хрупкой оборонительной линии, разделявшей Европу на два лагеря — восточный, где доминировала коалиция, и западный, номинально союзный Франции. Саксония, наводненная отрядами союзников, была потеряна, а ее властелин стал изгнанником.

Будущее зависело от степени уступчивости императора. Захочет ли он восстановить свою власть на всем континенте к западу от русской границы или же, после демонстрации силы и, возможно, нескольких тактических побед, удовлетворится тремя четвертями пирога и согласится на компромисс? Той бурной весной 1813 года вовсе не казалось, что он рассматривает вторую возможность, и все же, читая его переписку того времени и его воспоминания, продиктованные много лет спустя, мы понимаем, что в тот момент он волей-неволей согласился бы оставить за собой Италию, Голландию и города Ганзейской лиги и смягчить свое отношение к Пруссии, Австрии и, прежде всего, к России. То, что вскоре после его первых побед обстоятельства изменились, стало трагедией не только для Франции. Это стало трагедией для Европы, которая, не прошло и ста лет после смерти Наполеона на острове Святой Елены, снова была истерзана войной, а потом, спустя поколение, — еще раз. Первая мировая война, трагедия Гитлера и «холодная война», разделяющие Европу и по сей день, — прямые потомки ошибочных суждений Наполеона и взаимной подозрительности держав, объединившихся против него весной и ранним летом 1813 года.

Великая Саксонская равнина, на которой разворачивалось гигантское противоборство, представляет собой живописную страну со множеством рек. В 1813 году пейзажи здесь были вполне пасторальными: луга, поля, широкие пастбища среди холмов, дубовые и каштановые рощи, орошаемые притоками Эльбы, которая рассекает равнину надвое. Условия для маневров, особенно кавалерийских, здесь были прекрасные, а население состояло из крестьян, мелких торговцев и ремесленников, которые причиняли так мало беспокойства покорившим их французам, что Наполеон сказал: «Здесь не был убит ни один мой солдат». Летом тут можно было отдыхать и мечтать или же растить хлеб и жирный скот. Старые города процветали, медленные спокойные реки походили своим характером на крестьян. К северу лежала граница Пруссии, а к югу — горы Чехии, соответственно аванпосты немецкого фанатизма и австрийской бдительности, но в местах основных боев, вдоль дороги от Вейсенфельса до Лютцена и от Лейпцига до предместий Дрездена, партизан почти не было, и ситуация, конечно, была не сравнима с теми трудностями, которые испытал Эжен при отступлении из Восточной Пруссии. Беззаботному саксонцу, в сущности, было все равно, кто им правит, пока ему не мешали обрабатывать свое поле и заниматься своими делами, и бедствия его повелителя, вынужденного бежать из собственной столицы — Дрездена, его мало тревожили. Он привык к передвижениям наполеоновских армий и к постою войск во всех городах и деревнях между 1806-м и 1813 годом. Отношения между расквартированными солдатами и хозяевами были в общем дружескими. Позже ветераны Великой армии с ностальгией вспоминали о дававших им кров толстых немцах, и гарнизонная служба в стране, где не было опасностей, зато в изобилии еда, представляла приятный контраст по сравнению с пустынями Египта, Испании и России.

15 апреля Наполеон выехал в экипаже из Сен-Клу. Императора сопровождал его старый спутник Коленкур, привыкший к неожиданным откровениям своего повелителя, так как он проделал вместе с императором эпическое путешествие из Сморгони в Париж, во время которого Наполеон непрерывно говорил обо всем, что приходило ему в голову. Впереди были новые откровения и афоризмы. Устраиваясь на сиденье, Наполеон сказал: «Я завидую последнему бедняку в моей державе. К старости он уже заплатил свой долг стране и может спокойно сидеть дома с женой и детьми. И только одного меня неумолимая судьба снова и снова гонит на поле боя».

Но вздохи императора не взволновали Коленкура. Конечно, верно, что после второго брака Наполеона и рождения законного наследника император начал жаловаться на не дающие ему покоя войны и мечтал, как буржуа, посидеть в шлепанцах у камина, но по сути своей он был человеком действия и всегда им оставался; брошенный вызов никогда его не устрашал. Невзирая на явные недостатки своих новых батальонов, он сохранял прежнюю уверенность в себе. Он так часто и с такой легкостью бил врагов, что их военные перспективы в грядущей кампании не могли его испугать. Пусть ему не хватает тяжелой артиллерии и боевых офицеров, а особенно — кавалерии, чтобы развивать успех, но подчиненные ему генералы были самыми опытными в мире, и среди них были люди, чьи имена уже стали легендой среди профессиональных военных во всей Европе, Америке и на Ближнем Востоке. Даву и Вандамм шли на Гамбург, чтобы усмирить ганзейские города. Ней, герой отступления и идол новобранцев, был уже в поле, выступив из Франции в марте, словно не было 550-мильного марша от Москвы до Гумбиннена. Бертье занял привычное место начальника штаба и спал прямо в огромной карете, мотавшейся туда и сюда по Европе, словно ею правил дьявол. Здесь же были маршалы Макдональд и ветераны Мортье и Удино, а также Виктор, а вокруг них собралась еще сотня воинов, надеявшихся заслужить в грядущей войне маршальский жезл. Суэм, Бертран, Рейнье и Рапп — вот лишь четверо из этой отборной команды ветеранов. В распоряжении императора находился старый друг и опытный артиллерист Мармон, готовился вести в бой своих баварцев Ожеро. В Галиции действовал Понятовский со своими поляками, сохранившими полную верность империи, в целом двенадцать корпусов — достаточно для противостояния русским и пруссакам с их посредственными начальниками: Витгенштейном, Шварценбергом и семидесятидвухлетним Блюхером.

И при всем этом Наполеон, садясь в свой экипаж и завидуя последнему бедняку в своих владениях, мог задуматься о серьезной нехватке боевого материала, так как для молодых призывников даже дойти до Саксонии по пути, в изобилии оснащенном складами, было тяжелым испытанием. Большинству из них не исполнилось и двадцати лет. Они родились в 1793-м и 1794 годах, когда их страну раздирали революция и гражданская война, народ голодал, и потому были не такими выносливыми, как бойцы, покорившие Италию, прошедшие туда и обратно по Синайской пустыне и торжествовавшие при Маренго, Аустерлице, Фридланде и Ваграме.

Господа Эркман-Шатриан[2] в своем превосходном документальном романе «История призывника 1813 года и Ватерлоо» рисуют живую картину переживаний этих мальчишек, попавших в такую передрягу. Оба автора родились в 1822 году и росли среди ветеранов Великой армии, от которых и получили материал для книги. Герой романа Жозеф Берта — домашний мальчик, вдобавок хромой. Его рассказ о сражениях в Саксонии в 1813 году так же точен в деталях, как воспоминания реальных лиц, например капитана Мориса Барре из 47-го пехотного линейного полка или кавалерийского майора Марбо, чье описание наполеоновских войн, с точки зрения младшего офицера, заслужило ему похвалу и наследство ссыльного императора.

Вот как Берта описывает свой первый день в Майнце по пути на фронт: «Из-под арки выкатилось несколько фургонов, и нам объявили сперва по-итальянски, а потом по-французски, что сейчас будут выдавать оружие, и те, чье имя назовут, должны выходить вперед… Каждый вызванный получал саблю, подсумок для патронов, штык и ружье. Их вешали поверх блуз, сюртуков, шинелей, и мы в своих разнообразных шляпах и шапках стали походить на шайку бандитов. Я едва мог тащить свое тяжелое ружье, а подсумок свисал до колен, пока сержант Пинто не показал мне, как укорачивать ремни; он был добрым человеком. Все эти лямки, врезающиеся в грудь, приводили меня в ужас, но тут стало ясно, что наши беды еще не кончились, как я было решил. Прикатил фургон с боеприпасами, и каждому выдали по пятьдесят патронов. Вместо того чтобы велеть нам расходиться и вернуться на квартиры, капитан взмахнул саблей и крикнул: „Правая шеренга, шагом марш!“ Забили барабаны».

Берта не питал иллюзий относительно своей будущей роли рядового в императорской армии. При напоминании о возможной славе он говорит: «Слава — не для нас. Она для людей, живущих весело, которые хорошо кушают и хорошо спят; они танцуют и развлекаются и в придачу получают славу, которую мы завоевываем потом, кровью и перебитыми костями. Таких бедолаг, как мы, куда-то отправляют, и нам повезет, если мы вернемся и сможем работать, лишившись одной из конечностей…» Дальше он описывает отношение гражданских людей всех наций к солдатам-победителям: «И когда те, кто пытался добыть славу, убивая других, проходят мимо с перебинтованными руками… и если так случится, что их носы красные от вина, которым они подбадривали себя на долгом марше под дождем и снегом, про них говорят: „Они же обычные пьяницы… Просто-напросто нищие бродяги!“»

Берта наверняка представляет собой более точный, чем любой другой литературный персонаж того времени, прототип французского призывника эпохи наполеоновских войн, и его едкие отзывы о военной дисциплине найдут отклик в сердцах миллионов людей более поздних поколений, которых кабинетные патриоты отправляли на поиски славы в болота Фламандии и в джунгли Вьетнама и Малайи. «Я выучил, что капрал всегда прав в разговоре с рядовым, сержант всегда прав в разговоре с капралом, старший сержант всегда прав в разговоре с сержантом, младший офицер всегда прав при разговоре со старшим сержантом и так далее вплоть до маршала Франции — даже если он посреди ясного дня заявит, что светит луна или что дважды два равно пяти. Усвоить это нелегко, но здесь очень полезным может оказаться большой стенд, который следует повесить в комнате и время от времени перечитывать, чтобы успокоить свои мысли. На этом стенде перечисляется все, что только может пожелать солдат — например, вернуться в родную деревню, отказаться от службы, спорить со своим командиром и так далее — и после каждого пункта следует напоминание, что он будет расстрелян или, как минимум, получит пять лет каторги с прикованным к ноге пушечным ядром, если сделает это».

Берта, разумеется, вымышленный персонаж, но нам не придется долго искать, чтобы найти его реальный прототип. Капитан 47-го полка Барре, посылая своих новобранцев в первые сражения кампании, записывает: «Вечером 29 апреля, находясь в бивуаке, мы впервые за эту кампанию услышали пушки. Молодой солдат 6-го полка при звуке канонады, раздающейся довольно далеко, взял из козел свое ружье, словно собираясь его чистить, и, уходя, сказал товарищам: „Черт! Какой жуткий звук! Но мне его слушать недолго“. Укрывшись за изгородью, он вышиб себе мозги».

Как говорили старые солдаты, оркестр настраивался. Маршал Ней, Рыжий, как прозвали его солдаты за цвет волос, был уже в поле. Лучшего человека, чтобы вести необстрелянных юнцов в бой, было не найти. Ней воевал почти непрерывно с того момента, как еще до революции был зачислен в гусары, и список его боевых подвигов начинается с Самбр-э-Мёза, когда юные солдаты революции отбросили от границы профессиональные армии. Нею как тактику почти не было равных, но он был полевым офицером, не стратегом. Порой посланцы императора не могли его найти после того, как он входил в соприкосновение с врагом. Он мог с каре пехотинцев отразить атаку кавалерии или оборонять деревню штыками. Рядовые обожали его, и, хотя вспыльчивый характер мешал его дружбе с равными по званию, каждый офицер в императорской армии уважал его храбрость в атаке и стойкость в обороне.

Именно отряды Нея под командованием генерала Суэма первыми подали французским новобранцам пример храбрости. Пробиваясь навстречу армии Эжена на нижней Заале, корпус Нея у Вейсенфельса неожиданно наткнулся на 10 тысяч русских кавалеристов. Французы к собственному удивлению не только отбили кавалерию, но и взяли штурмом батарею из шести пушек, захватив их все. Ней объявил, что никогда не видел такой решительности и доблести у новобранцев. В тот же день взвод из 15 солдат 13-го линейного полка отбил атаку полка прусских гусар, не потеряв ни одного человека.

Тем временем Наполеон, собравший 180 тысяч солдат в Майнце, приближался со своей обычной скоростью и вскоре появился на сцене, перебросив через Заале три моста и переправив через нее значительные подкрепления. Именно здесь, в теснине Риппах около деревни Позерна, Великая армия понесла первую серьезную потерю в кампании, ставшей роковой для многих людей, целое поколение властвовавших в Европе.

Маршал Бесьер, в прошлом парикмахер, а со времен итальянской кампании близкий друг Наполеона, вместе с гвардейскими кавалеристами, которыми командовал в двадцати жестоких битвах, напоролся на пушку и был убит ядром, раздробившим его запястье и грудь. Почти при совершенно таких же обстоятельствах четыре года назад под Эсслингом погиб его соперник маршал Ланн.

Бесьер стал вторым из двадцати шести маршалов, погибших в сражении. На поле боя был убит еще один, а затем последовала длинная полоса насильственных смертей, включая две казни, самосуд и самоубийство. Почти случайная смерть такого ветерана, как Бесьер, показалась мрачным предзнаменованием. Он пользовался всеобщим расположением за мирный нрав и исключительную вежливость, был единственным из маршалов, кто во время революции выступал на стороне роялистов* и заслужил любовь гвардии и своего вождя. Капитан Барре видел, как его тело увозят в тряском фургоне. «В его лице император потерял верного друга, старого и доблестного товарища по оружию, — говорит он, добавляя: — Смерть этого достойного маршала сильно меня опечалила, ибо я долгое время служил под его началом; он был очаровательным и учтивым человеком».

Этот отзыв младшего офицера о маршале раскрывает нам тайную силу наполеоновских армий: крепкие связи личной дружбы между высшими и низшими в Великой армии — явление для того времени уникальное, даже среди ветеранов Легкой бригады Пиренейской армии Веллингтона, и внесшее серьезный вклад в почти непрерывную цепь французских побед с 1792-го по 1814 год.

В самой гуще забот, сопровождавших начальный этап кампании, Наполеон нашел время отправить вдове Бесьера следующее послание: «Моя кузина! Ваш муж погиб на поле чести. Потеря, которую понесли вы и ваши дети, конечно же велика, но моя еще больше. Герцог Истрийский (титул Бесьера. — Р.Ф.Д.) умер благороднейшей смертью, без мучений. Он оставил незапятнанную репутацию — лучшее наследство, которое мог передать своим детям. Я гарантирую им свое покровительство. На них перейдет вся привязанность, которую я питал к их отцу».

Но истинную эпитафию произнес Ней, боевой товарищ погибшего маршала. Глядя на тело человека, вместе с которым они сражались плечом к плечу еще капитанами, он сказал: «Это наша судьба. Это красивая смерть», — и отправился к своим юным солдатам, чтобы вести их по равнине к Лейпцигу.

II

Эжен теперь был рядом с Великой армией, и 2 мая оба войска встретились около обелиска, воздвигнутого на месте смерти протестантского «северного льва», шведского короля Густава Адольфа, чья армия встретила и разбила армию Католической лиги при Лютцене в 1632 году*.

Чтобы попасть сюда и соединиться с главными силами, Эжен совершил чудеса не столько доблести, сколько изобретательности. Еще с того момента, как в январе Мюрат бросил остатки армии 1812 года на Балтийском побережье, Эжен упорно собирал войска, отбивал атаки, изо всех сил старался сдержать подъем патриотического духа в Пруссии и постепенно отступал на юго-запад, оставляя ненадежные позиции. Он образцово выполнял свои обязанности, отправлял всех больных в госпитали и писал бесчисленные письма родителям, пристававшим к нему с расспросами о судьбе их сыновей во время великого отступления.

Закрепившись в конце января в Познани, Эжен провел первый смотр сил. Среди окружавших — многие из них находились на грани смерти, остальные были физически и духовно измождены ужасающими лишениями отступления — было много старших как возрастом, так и опытом, но все они подчинились ему, как в начале итальянской кампании 1796 года Бонапарту подчинились ветераны Массена и Ожеро. Здесь были генерал Роге, по-прежнему приверженец жесткой дисциплины, генералы соответственно саперных войск и гвардейской артиллерии Эбле и Ларибуазьер, а также маршалы Бертье, Лефевр и Ней, все, за исключением последнего, утомленные и больные, страдающие от того, что в следующем поколении получит названия контузии и военной усталости. Генерал Эбле, который с крайним напряжением сил навел переправу и спас армию на Березине, умер в кенигсбергском госпитале, а за ним последовал и Ларибуазьер, потерявший сына в Бородинской битве. Закаленный старик Лефевр, когда-то командовавший конвоем, который вернул короля Людовика и Марию Антуанетту в Париж после их неудачного бегства в Варенн, также оплакивал гибель любимого сына, а блестящий Бертье находился в нервном шоке. Они держались, но непрестанно ворчали. Эжен решился на смелый ход. Он отправил всех старших офицеров, способных передвигаться, в отпуск, избавив себя от потока непрошеных советов, и после этого в окружающем его хаосе начал появляться какой-то порядок. Оставив Польшу, он перебрался в Берлин, а потом в Магдебург, где под его начало пришли подкрепления и артиллерия, и его войско снова начало походить на боевую силу. Из Парижа по-прежнему шли советы, иные из них дурацкие. Наполеон писал: «Если прусские города не сдаются, их следует сжигать!» Эжен был слишком практичным, чтобы таким способом напрашиваться на неприятности. Он продолжал планировать и импровизировать, пока не собрал под своей командой чуть больше 50 тысяч человек и 150 пушек. Если бы император последовал совету маршала Макдональда, который тот дал под Новый год, то его силы были бы гораздо больше. Маршал-шотландец заблаговременно предвидел отступление за Одер и Эльбу, а может быть, и за Рейн, и предложил бросить крепости Данциг, Замоск, Модлин и Пиллау. Но к его совету не прислушались, и во всех этих местах, а также в Штеттине, Торуне, Торгау, Кюстрине и нескольких других укрепленных пунктах, были оставлены гарнизоны из ветеранов. Таким образом Великая армия принесла в жертву сто тысяч человек, которые могли бы решить исход осенней борьбы. Наполеон, до того сторонник сосредоточения войск, вырыл своей армии могилу, отказавшись от такой тактики во время отступления к Рейну. Из этих изолированных частей, раскиданных по всей Европе, можно было бы собрать огромную армию опытных бойцов, чтобы защищать границы Франции.

К апрелю Эжен находился на нижней Заале, и его суровое одиночество близилось к концу, но в этот момент враг вошел в Дрезден и приготовился набросить свою сеть на приближающиеся главные силы. Союзникам, выступившим на Лейпциг, должно быть, казалось, что еще одно усилие закончит то, чего не завершили русские морозы и не удалось всем предыдущим коалициям, — свержение и пленение человека, который еще с весны 1796 года поставил всю Европу с ног на голову.

III

Новая Великая армия, двигавшаяся с запада по открытым равнинам в сторону Лейпцига, насчитывала 145 тысяч пехотинцев при 372 пушках, но всего лишь 7500 кавалеристов.

Центр занимал Третий корпус Нея силой пять дивизий, состоявших почти исключительно из новобранцев, чей боевой опыт ограничивался стычкой при Вейсенфельсе. Выступив из Лютцена, где в ночь с 1-го на 2 мая располагался его штаб, Наполеон с генералом Лористоном направились прямо на Лейпциг, не ожидая серьезного сопротивления и тем более прямой атаки, поскольку Наполеон полагал, что основные силы врага стоят в городе. Мармон и Бертран с большей частью гвардии были пока что на западном краю равнины, но спешили на помощь. Еще дальше к северу находился Эжен вместе с Макдональдом и еще одним сильным пехотным корпусом, направляясь к Эльстеру.

В девять часов утра 2 мая началось общее наступление на Лейпциг. Лористон, ушедший вперед, мог видеть в подзорную трубу пригород Лейпцига Линденау. Мальчишки Нея, расположившиеся в цепочке деревень — Кайе, Эйсдорфе, Ране, Кляйн-Горшене и Гросс-Горшене, — варили суп среди выстроившихся вдоль длинных улиц домиков, садов и огороженных пастбищ. Пасторальный, ласкающий глаз пейзаж, который к ночи превратится в сцену ужаса и опустошения.

Крайняя нехватка кавалерии лишила Великую армию глаз. Наполеон, как оказалось, весьма заблуждался относительно местонахождения врага. В двух милях от центра Великой армии за невысокими холмами собралась элита русско-прусской армии, переправившаяся через Эльстер в два часа утра.

Стратегия союзников была проста до прямолинейности; им представилась уникальная возможность исполнить ее. Номинальными командирами были царь Александр и прусский король, но фактически армию возглавляли Витгенштейн и пожилой Блюхер. Их целью было удержать Лейпциг отрядом из 5000 человек и ударить в фланг французам с севера, разрезав их армию на две равные части и загнав восточную, дальше всего продвинувшуюся половину, в Эльстер. Осуществив это, они могли спокойно расправиться с резервами, подходящими с запада, со стороны Вейсенфельса и Наумбурга.

Этот план весьма пришелся по душе импульсивному старому вояке Блюхеру. Вместе с ним в то солнечное майское утро были два знаменитых лейтенанта Шарнхорст и Гнейзенау (в честь которых были названы два неуловимых немецких линкора во Второй мировой войне), и для Шарнхорста Лютценская равнина станет концом пути. 80-тысячное войско, подкрепленное грозной артиллерией и двадцатипятитысячной отборной кавалерией в резерве, построилось в четыре плотные колонны и обрушилось на ничего не подозревающий Третий корпус. Битва началась с ужасной канонады, пробивавшей бреши в рядах французских новобранцев. К семи утра союзники полностью развернулись и беглым шагом наступали на деревни. Самое позднее к девяти битва должна была закончиться, а Великая армия уничтожена одним ударом. То, что этого не случилось и французы к сумеркам сумели превратить неизбежную катастрофу в скромный триумф, произошло вследствие двух факторов — присутствия гениального военачальника и доблести толпы мальчишек, получивших боевое крещение в таком огне, который бы ужаснул армию ветеранов.

Все свидетели Лютценской битвы описывают первую канонаду как одну из самых ужасных во всех наполеоновских войнах; здесь, на равнине, не было никакой защиты от дождя снарядов, обрушившегося на неопытную пехоту. Люди падали десятками, но никто не покинул рядов, и после каждого опустошительного залпа призывники строились и медленно отступали, собираясь в деревнях. Потом, потеряв убитыми и смертельно раненными почти треть людей, Третий корпус сумел выдержать и отбросить несколько массированных атак пехоты и бесчисленные кавалерийские налеты. Невзирая на отчаянную храбрость, французы полегли бы, если бы не стены деревенских домов, к которым их под неослабевающим огнем вели офицеры и сержанты.

К одиннадцати утра каждый амбар, коттедж, загон для скота и свинарник превратился в маленькую крепость. Снова и снова героическая пехота Блюхера штурмовала штыки новобранцев, орудуя палашами и прикладами ружей; снова и снова налетали гусары и казаки с саблями и пиками; но хотя французы медленно отступали, это было не бегство или хотя бы намек на бегство. Гросс-Горшен и Кляйн-Горшен были взяты, отбиты и снова потеряны, Кайя захвачена, а деревушки Рана и Штразидель на западном краю периметра завалены трупами. Две деревни горели, к ужасу раненых, но бой продолжался вихрем крохотных побед и миниатюрных катастроф, среди которого генерал Жерар, получивший несколько ран, отказывался покинуть поле боя и держался в ожидании помощи, которая, как он знал, должна прийти. Рядом с ним, сражаясь с доблестью гвардейцев, стояли все, что остались от двадцати тысяч мальчишек, едва овладевших мастерством заряжать и разряжать ружья, но сейчас они отражали все попытки оттеснить их с поля боя. Их доблесть — наследие революционной и наполеоновской традиций — спасла армию.

IV

Наполеон ушел уже довольно далеко к Лейпцигу, когда справа от себя услышал грохот близкой канонады союзников. Его реакция была реакцией молодого Наполеона, ошеломившего мир под Лоди, Риволи и Арколой. В России о нем говорили, что он уже не тот, что власть, домоседство и возраст иссушили его жизненные силы и притупили его острую проницательность. Что это мнение ошибочно, стало ясно уже через несколько секунд. Без малейшего колебания, не дожидаясь гонцов с донесениями или мнения ближайших соратников, которое придало бы ему уверенности, Наполеон принял решение. Союзники нанесли мощный удар в попытке разрезать армию, растянутую более чем на тридцать миль по дороге и равнине, надвое. Значит, нужно остановиться, развернуться и лично возглавить фланговую контратаку, задержав натиск союзников на Третий корпус, пока Мармон и Бертран не смогут ударить справа, Лористон слева, и затем Макдональд тоже справа. Тем временем с центра решительный удар нанесут шестнадцать батальонов Императорской гвардии и восемьдесят орудий под личным командованием императора.

Но сперва следовало что-то сделать, чтобы спасти Третий корпус, и Ней галопом отправился собирать новобранцев. «Кавалерии у нас нет, придется обходиться пехотой, как в Египте», — сказал Наполеон и начал отдавать четкие и подробные приказы всем находившимся поблизости командирам. На юг, запад и север помчались адъютанты, но, прежде чем кто-либо из них выполнил задание, Ней уже был среди своих обороняющихся рекрутов, переползая от одного места к другому и выкрикивая оскорбления врагу голосом, которым он отбил сотни атак на арьергард во время отступления по русским равнинам полгода назад.

Эффект его присутствия, как говорит свидетель, был волшебным. Рыжий был здесь, и о бегстве или отступлении больше никто не думал. Помощь шла, и Ней знал, что, если он продержится, ситуация изменится не в пользу людей, уже уничтоживших половину его корпуса, но знал он также, что окружение атакующих силами Макдональда, Лористона, Бертрана и Мармона займет какое-то время и что император сможет осуществить сильный контрудар в центре лишь после полудня. Оставался только один выход — удерживать горящие руины деревень остатками каре, гибнущими от выстрелов, пик и штыков.

Капитан Барре, сражавшийся с дивизией на правом краю поля боя, оставил нам живую картину того, что приходилось испытать офицеру одного из уцелевших каре в течение этих тяжелейших часов. Он удерживал строй своих мальчишек под шквальным огнем, выбивавшим одного офицера за другим, и под мощными кавалерийскими атаками в промежутках между залпами. Менее чем через час битвы Барре, до того пятый капитан в батальоне, стал его командиром. Три с половиной часа бойцы не знали ни мгновения передышки. Поредевший батальон медленно отходил к деревушке Штр азид ель. К тому времени одна только часть Барре потеряла сорок три солдата и почти всех офицеров. Сам Барре получил две раны, причем одну из них нанесла попавшая ему в лицо оторванная голова младшего лейтенанта. Он даже узнал человека, чья кровь залила его: «…Очень милый юноша, который, за два месяца до того покидая Ecole Militaire[3], сказал: „К тридцати я буду полковником или погибну“».

В те минуты Барре думал, что бой проигран, но майор, только что прибывший из Испании, уверял его, что победа близка, указывая на колонны Четвертого корпуса Бертрана и Пятого корпуса Лористона, обрушившиеся на врага с крайних левого и правого флангов. Майор рассудил верно. Менее чем через час остатки батальона Барре пошли вперед и отбили захваченные деревни, понеся новые потери под новыми залпами.

Сеть была брошена, но враг оказался гораздо проворнее. К 2.30 пополудни маневры, намеченные императором, были выполнены. Еще через два часа Бертран и Мармон сомкнулись на правом фланге, а Лористон громил правое крыло врага. Маршал Макдональд, не в состоянии наступать на равнине без кавалерии, описывает яростные атаки отчаявшейся русской конницы на его корпус. Все они были отбиты с тяжелыми потерями, и генерал Латур-Мобур* предложил осуществить контратаку своими смехотворно маленькими кавалерийскими силами, но осторожный Эжен не позволил ему этого.

К 5.30 все было готово для атаки по центру. Молодая гвардия построилась в четыре плотные колонны; Старая гвардия и гвардейская кавалерия всячески ее поддерживали. Генерал Друо привел восемьдесят пушек, и вся колонна пошла вперед как боевой таран. Ничто бы не устояло на ее пути. Рана, Гросс-Горшен и Кляйн-Горшен были взяты штурмом, и русские резервы не могли удержать натиск. Врага ярд за ярдом оттесняли к Эльстеру, и только нехватка кавалерии у французов не позволила довести дело до полного разгрома.

Несколько человек, имевших возможность наблюдать за Наполеоном во время этой атаки, оставили свидетельства о его личном участии в сражении и воодушевляющем эффекте, который оно оказывало на молодых бойцов. За двадцать лет, проведенных на войне, он никогда не подвергал свою жизнь такому риску, мчась туда-сюда среди пуль и ядер, летящих со всех сторон. Мармон, «впоследствии недруг Наполеона», отдает должное его храбрости и находчивости и говорит, что даже умирающие, завидев императора, приветствовали его. Нет никаких свидетельств, чтобы правители союзных держав когда-либо вели себя подобным образом, хотя Блюхер сражался со своей обычной доблестью, а его лейтенант Шарнхорст в 6.30 получил смертельную рану.

Новобранцы, залегшие среди руин деревень, узнавали о ходе французской контратаки по приближающейся пальбе гвардейской артиллерии. К 7.30 все кончилось. Враги переправились за Эльстер, прикрывая свой отход кавалерией. Преследовать их было невозможно, и они спокойно отступили к Лейпцигу, а затем к Дрездену. Но для французов победа оказалась пирровой. Их потери убитыми и ранеными составляли более 20 тысяч человек, в большинстве своем из Третьего корпуса Нея. Потери союзников были меньше — приблизительно 12 тысяч. Отмечая стойкость новобранцев, Наполеон сказал: «В моих юных солдатах я нашел всю доблесть моих старых товарищей по оружию. В течение двадцати лет, что я командую французскими войсками, я никогда не видел такой храбрости и преданности».

На рассвете 3 мая император объехал поле. Друзей и врагов, еще подававших признаки жизни, свезли в амбары на перевязку, а затем отправили в госпитали Лейпцига и Вейсенфельса. Среди погребенных с военными почестями по приказу императора оказался молодой прусский солдат, найденный в обнимку с флагом, который он защищал до конца. Флаг был похоронен вместе с ним.

Между Вейсенфельсом, где раздались первые выстрелы, и Бреслау, где через тридцать четыре дня закончился первый этап кампании, протекает десять рек, в том числе три — широкие потоки даже в это время года, а остальные — мелкие притоки Заале и Одера. И все их форсировала французская армия, движущаяся вперед лавина жаждущих победы конных и пеших, ветеранов и новобранцев, с величайшими командирами той эпохи во главе, подстегиваемые боевой доблестью своего поколения кирасиры, драгуны, уланы и гусары, летучая артиллерия с легкими пушками и зарядными ящиками, усатые гренадеры гвардии и рекруты, потеющие под тяжестью ранцев, — все шли на восток, но слишком медленно и неуклюже, чтобы охватить армии царя Александра и Фридриха Вильгельма Прусского, отступающие к силезской границе и северному отрогу Чешских гор, пограничных с Австрией. На окровавленной равнине Лютцена Наполеон восторжествовал над врагами, но решительная победа ускользнула от него. Теперь ему был нужен новый Аустерлиц, триумф, который заставит Европу согласиться на лучшие условия, которые она сумеет выторговать у человека, еще несколько недель назад казавшегося раненым гигантом, окруженным врагами и предателями. Нейтральные государи и сатрапы по всему континенту выжидали в мучительных колебаниях, пока три армии передвигались по огромной центральной равнине. Из столицы в столицу мчались курьеры с предложениями и контрпредложениями. В лагере союзников царило уныние и взаимное недоверие, а при дворах немецких князей и герцогов — замешательство и смущение. Меттерних в Вене обдумывал все имеющиеся возможности в попытке найти решение на любой случай. В Штральзунде бывшего маршала Бернадота, ожидавшего британских субсидий, одолевала неприятная мысль, что, может быть, он все-таки поставил не на ту лошадь.

Итог великой Лютценской битвы был скорее политическим, а не военным: на смену решительности пришли колебания. Ложная заря надежды светила и французам и союзникам. Армии встретились и померились силами, но хотя сейчас две из них отступали, а третья наступала, все три по-прежнему находились в поле, и каждая получила подкрепления, более чем возместившие бреши, пробитые артиллерийскими залпами, кавалерийскими атаками и убийственными столкновениями пехотинцев, которые завалили трупами разрушенные деревни на равнине. Австрия, лихорадочно вооружавшаяся, оставалась потенциальным посредником. Швеция, с ее опытной армией, держалась в стороне. Веллингтон и его закаленные в боях англичане и португальцы продолжали наступать на Пиренейском полуострове. Ничего не было решено — и не будет решено, пока равнины Саксонии не обагрятся кровью полумиллиона человек.

Перемирие, разделяющее две саксонские кампании, продолжалось пятьдесят дней, и в течение этого времени дипломаты пустили в ход все свои старые уловки, добавив к ним много новых. Все эти пятьдесят дней, зачастую до глубокой ночи, представители сторон торговались и блефовали с такой ретивостью, которая не повторится за столом переговоров вплоть до конференции великих держав в Версале сто шесть лет спустя. В качестве упражнения в терпении и хитроумии зрелище было поразительное. Но как демонстрация коварства и двойной игры оно не могло порождать у честных людей с обеих сторон желания поскорее вернуться на поле боя.

На переговорах все вертелось вокруг Австрии. Захочет ли она связать свою судьбу с союзниками, положить в свой карман полмиллиона английским золотом и сделать ставку на свою способность сдерживать Россию и остановить рост Германской империи? Или она предпочитает медлить и водить за нос как Наполеона, так и своих соперников на севере и на востоке? Или же станет домогаться обширных территориальных приобретений, примкнув (или угрожая примкнуть) к Франции, в попытке не дать России или Пруссии заполнить вакуум власти, который последует за расчленением Французской империи? Никто этого не знал — ни Наполеон, ни царь, ни прусский король, ни британские посланники, ни, конечно, сам Меттерних при открытии переговоров. Все походило на чрезвычайно сложную карточную игру, в которой каждому игроку кажется, что у него козыри на руках, и где результат зависит от того, кто сделает меньше ошибок и чье хладнокровие будет соразмерно брошенному вызову.

В течение почти всего XIX века было модно рассматривать кампанию 1813 года как освободительную войну. Державы коалиции представлялись как сила, состязающаяся с человеком, которого амбиции довели почти до безумия, но открытие архивов после падения династий Романовых, Гогенцол-лернов и Габсбургов в 1917-м и 1918 годах привело к трезвой переоценке этой борьбы. Тогда стало ясно — а позже подтвердилось, — что большинство людей, игравших в свои игры в залах заседаний дрезденского дворца и на последующей официальной конференции в Праге, были не теми, кем казались, — не паладинами, согласившимися забыть свои личные разногласия ради общей борьбы с мегаломаньяком, а профессиональными интриганами, озабоченными почти исключительно своими собственными выгодами и своей карьерой. Их общей целью, если таковая имелась, было восстановить в Европе старый порядок, при котором происхождение было всем, а личные заслуги — почти ничем.

Нельзя, конечно, сказать, что цели Наполеона в его борьбе против врагов были демократическими в том смысле, в каком мы понимаем это слово сегодня. Стоит прочесть лишь несколько его писем того времени, чтобы понять, что во многих отношениях он был столь же расчетливо эгоистичен, как его противники, но в его пользу говорит хотя бы то, что его сильнее заботило не прошлое, а будущее с его огромными возможностями, которые обещал новый век, пришедшими на смену обычаям прошлой эпохи, мертвым уже тогда, летом 1813 года. «Эти войны были следствием конфликта между прошлым и будущим», — заметил он в ссылке. И, обдумав и окончательно отвергнув условия, предложенные державами, которые его армия новобранцев изгнала с поля боя, сделал вывод: «Они пообещали мне сомнительное разрешение существовать…» В качестве примечания к этим рассуждениям Наполеон добавил, что, если наследственный монарх может надеяться после двадцати поражений вернуться в свою столицу, такой бесславный конец заграничной войны неприемлем для «выскочки из солдат». Он прекрасно понимал, что Франция жаждет мира, но полагал, что продолжительный мир нельзя обеспечить договором, подписанным прижимистым человеком, сидевшим напротив него за столом переговоров, и в этом отношении история подтвердила его дальновидность. Дискуссии, последовавшие за отречением Наполеона в течение девяти месяцев перемирия, нисколько не уменьшили взаимного соперничества России, Австрии, Франции и новой державы — Пруссии. В сущности, оно сохраняется до сих пор, после столетия притеснений, двух мировых войн и бесчисленного количества мелких конфликтов, предшествовавших двум крупным. Мечта о Европейской федерации, вдохновлявшая европейские завоевания Наполеона, вновь всплыла только в Римском договоре, и цена этой федерации осталась прежней — гегемония Франции во главе с де Голлем.

В основе дрезденских и пражских переговоров о перемирии лежали зависть и недоверие. Позиция Австрии, не вовлеченной в катастрофы 1812 года и в последующую кампанию, окончившуюся в Баутцене, была прочнее, чем в течение всего последнего десятилетия, и она воспользовалась этой своей позицией безжалостно и эффективно. Собранная в Чехии двухсоттысячная армия была великолепной картой в игре, и, когда Меттерних 24 июня (за три дня до его противостояния с Наполеоном в Дрездене) встретился с русским и прусским послами, именно он, а не воюющие державы, задавал тон. Его предложения сводились к шести основным пунктам, и жесткость условий свидетельствовала об опасениях Австрии, что Наполеон использует период перемирия для возобновления тильзитского баланса сил, который, в сущности, представлял собой раздел Европы между Россией на востоке и Францией на западе. Эти опасения были вполне оправданными. Русские, уничтожив Великую армию на своей земле, склонялись к тому, чтобы предоставить Западную Европу собственной судьбе, и, если бы Австрия не так стремилась стать арбитром будущего Пруссии, вполне возможно, что царь ограничился бы своими владениями и отказался вести войска так далеко на запад от своих границ.

Однако британские агенты раздавали значительные взятки, а русских солдат одолевало сильное искушение предать Францию, и особенно Париж, огню и мечу, отплатив Наполеону за разрушение Москвы прошлой осенью. Англия, несмотря на непрерывные успехи на море и на Пиренейском полуострове, хотела всего-навсего вырваться из европейского котла, но только когда баланс сил, краеугольный камень ее политики в течение столетий, будет перераспределен в ее интересах. Пруссия в этом водовороте интриг играла роль достаточно крупной пешки. Еще одной ставкой в игре было будущее древнего Польского королевства, которое Наполеон, несмотря на множество полуобещаний, так и не восстановил.

Шесть статей Меттерниха были направлены на возвращение Австрии ее былой доминирующей позиции в Европе. В них входило упразднение Герцогства Варшавского (Польши), расширение Пруссии за счет части Польши и Данцига, восстановление австрийской власти над Иллирией и Триестом на Адриатическом море, независимость ганзейских городов на Балтике, роспуск Рейнской конфедерации и, наконец, восстановление западной границы Пруссии, какой она была в 1806 году, до поражения при Йене.

По сути своей это было требование, чтобы Франция вернулась к своим естественным границам — Рейну, Альпам и Пиренеям. Что касается французского присутствия в Италии, которое особо не оговаривалось в статьях, Наполеон был вполне прав в своих предположениях, что любой мир, заключенный на таких условиях, окажется непрочным. Последующие требования Австрии на Венском конгрессе и ее длительная тирания в Венеции и по всей Италии доказали это, не оставив никаких сомнений. Окончательный уход Австрии с Апеннинского полуострова был достигнут лишь силой оружия более чем поколение спустя.

Нельзя было ожидать, что Наполеон примет эти условия. Их не принял бы ни один победитель, и Меттерних, еще до того, как записать их, знал, что они будут отвергнуты. Наполеон, стремившийся выиграть время и не веривший в свою способность поссорить Австрию с коалицией и тем более не полагавшийся на ее нейтралитет, выдвинул встречное предложение, пообещав Варшаву, Иллирию и Данциг — главным образом, как чувствовалось, чтобы поторговаться.

Но даже в этом случае двое мужчин могли прийти к какому-то пониманию (они нисколько не заблуждались в своей взаимной оценке), если бы не последние новости из Испании, выбившие почву из-под ног французской дипломатии с самого начала конференции. 21 июня, всего через семнадцать дней после заключения перемирия, пришла весть о непоправимой катастрофе, постигшей короля Жозефа при Витории. Теперь он был не просто король без королевства, а беглец, устремившийся во Францию и преследуемый по пятам Веллингтоном и британской армией. После такой сенсационной новости австрийская позиция ужесточилась, а русско-прусское командование собралось с духом и приготовилось использовать ситуацию с максимальной выгодой. Наполеон не мог недооценить печальные последствия поражения под Виторией для своего дела и надиктовал гору язвительных писем своим представителям в том регионе, после чего предпринял шаг, по его мнению, способный закрыть англичанам проникновение во Францию через черный ход, пока он с Великой армией сдерживает войска коалиции на Эльбе. Он отправил одного из своих лучших мастеров оборонительной войны, маршала Сульта, принять командование над всеми частями, оставшимися в Испании, одновременно сместив некомпетентного маршала Журдана и обрушив презрение на своего неспособного брата Жозефа, которому отныне воспрещалось появляться в Париже.

Размеры катастрофы под Виторией поразили всех, включая победителей. Они предчувствовали победу и дальнейшее ослабление французских войск, но отнюдь не полный разгром врага в одном сражении.

К 4 июня, дню фактического заключения перемирия, британско-португальские колонны силой в 81 тысячу человек сосредоточились к северу от реки Дуэро и двигались на северо-восток к рекам Каррьон и Писуэрга. Под прикрытием кавалерии ветеранская армия при превосходной погоде пересекла большую равнину Старой Кастилии, и при приближении англичан у главной французской армии остался единственный выход — отступать по крайне враждебной стране. Вначале эвакуировали Вальядолид, потом Паленсию, затем Бургос. Путь отступления был забит толпами тыловиков, цивильных французов, испанских коллаборационистов, понимающих, что в плену их немедленно ждет гаррота[4], и бесчисленных проституток, которые годами занимались своим ремеслом во французских лагерях.

Привычка к грабежам была очень сильна в наполеоновской армии, и даже при бегстве ветераны из батальонов Журдана не выбрасывали ценности, приобретенные за пять лет войны в этой гиблой стране. Пестрая кавалькада пробивалась к Эбро, а промедлившие попадали в руки Легкой дивизии Веллингтона, которая шла в авангарде всех британских наступлений на Пиренейском полуострове начиная с несчастной кампании сэра Джона Мура зимой 1808 года.

Закаленная и испытанная годами сражений, веллингтоновская пехота не имела равных в Европе, за исключением Императорской гвардии, но даже гвардия уступала ей в меткости стрельбы и мобильности. Сейчас она шла по дружелюбной стране, и ей не грозило отступление, как в прошлом, при нередких встречах с превосходящими силами.

В том июне на северо-восток шел и Джонни (ставший позже сэром Джоном) Кинсайд, чья юношеская пылкость совершенно типична; именно такие чувства вдохновляли младших офицеров Пиренейской армии Веллингтона. «Во всех городах и селах, через которые мы проходили, — пишет он, — нас встречали юные крестьянки в венках, исполняя свои причудливые танцы»; но дальше он говорит, что, пока сеньориты развлекали один полк, предшествующий сосредоточенно разбирал их дома на дрова! Таким манером англичане, более уверенные в победе, чем когда-либо за долгую войну, догнали отступающих французов, и король Жозеф убедил маршала Журдана принять бой. Финальный раунд борьбы произошел на равнине площадью двенадцать миль на семь, в долине Витории у отрогов Пиренеев, где 58-тысячная деморализованная французская армия встретилась с тремя колоннами 80 тысяч англичан, португальцев и испанцев, перед которыми замаячил призрак окончания пятилетней войны.

Для англичан это был великолепный момент, кульминация многолетних усилий. Для короля Жозефа — последняя попытка избежать гнева своего брата. Армия, сошедшаяся с французами под Виторией в тот солнечный июньский день, была самой оснащенной, самой опытной и самой дисциплинированной из всех, когда-либо сражавшихся за Англию. После нее подобного войска не было еще почти ровно сто лет; им стали Британские экспедиционные силы, которые пытались сдержать марш легионов фон Клюка по Бельгии и полегли почти все до единого в кровавых боях под Монсом, Шато-Тьерри, Ипром и Лоосом.

Есть вещи, недоступные гению. Известно, что величайшие мыслители разгуливают по улицам с незавязанными шнурками — не из-за небрежности или рассеянности, а потому, что их пальцам неведом секрет завязывания узлов. Для Наполеона, который умел почти все, недоступным оставалось искусство верховой езды. Он провел в седле всю молодость и почти всю взрослую жизнь, но так и не научился держать равновесие, подгонять коня коленями и икрами ног, натягивать поводья и вообще держаться так, чтобы тренированная лошадь была уверена в своем наезднике. Снова и снова он падал с седла, порой сильно калечась. Если на его пути попадалась глубокая борозда или кроличья нора, его лошадь наверняка упиралась или спотыкалась, и он нередко летел лицом в грязь. Мальчишка-пахарь, зачисленный в гусары или драгуны, за неделю в ездовой школе становился более опытным наездником, чем стал Наполеон за все время своих войн. Новая кампания требовала от него быстрых перемещений, и, возможно, к концу лета 1813 года он примирился со своим странным изъяном. Теперь его нечасто видели в седле, и передвигался он главным образом в экипаже.

Это был не обычный экипаж, в каких тогда ездили простые пассажиры. Не была это и легкая повозка, какую можно было бы счесть подходящей для бездорожья на обширных полях битв, пересеченных множеством рек. Это была огромная, неуклюжая карета, выкрашенная в зеленый цвет, с двумя сиденьями и особыми рессорами. Ее везли, как правило быстрой рысью или легким галопом, шесть огромных лимузенских лошадей; кроме многочисленного эскорта, при ней состояли два кучера и мамлюк Рустан на козлах. Карета, оснащенная множеством запирающихся ящичков, пятью огромными фонарями, запасом свечей, миниатюрным арсеналом и складной кроватью, представляла собой одновременно и передвижной штаб, и маленькую гостиницу на колесах. Ее проезд через саксонские города и деревни сопровождался шумом и грохотом, словно надвигался тайфун, и ее можно было услышать за полмили, что давало проворным пешеходам время убраться с дороги. Между августом и октябрем 1813 года экипаж императора превратился в демоническую легенду вроде тех, что связаны с историями о привидениях, а генерал Оделабен, той осенью сопровождавший его в стремительных передвижениях между силезской границей и Лейпцигом, был так потрясен и каретой, и ее способом передвижения, что та стала в глазах его и других людей символом личности и судьбы Наполеона.

Всюду, куда бы ни направлялся экипаж, его окружали дежурные адъютанты, конюхи, ординарцы и верховой эскорт, к которым неизменно присоединялись двадцать четыре конных гвардейца-егеря. Четверо егерей двумя парами ехали впереди, расчищая путь. «Остальным из нас, — говорит Оделабен, — всегда грозила опасность сломать шею или переломать ноги». По команде императора вся кавалькада очертя голову устремлялась вперед, сталкиваясь и оттесняя друг друга с узкой дороги, и иногда темп передвижения не снижался даже с наступлением темноты. Адъютанты, находившиеся возле императора, рисковали гораздо больше, чем те, что попадали на поле боя. Затем, по очередному резкому приказу, вся громадная процессия останавливалась, и, когда бы это ни случалось, начиналась процедура обустройства, превратившаяся в настоящий ритуал.

Передняя четверка егерей выстраивалась квадратом, примкнув штыки к карабинам и взяв на караул. Затем квадрат расширялся за счет арьергарда, и никто не покидал своего поста, пока Наполеон справлял естественные надобности или рассматривал врагов в подзорную трубу, используя вместо подставки плечо Коленкура. Когда кортеж располагался лагерем, разводили огромный костер, чтобы его пламя сигнализировало о присутствии императора. Затем устанавливали стол, и все, кроме Бертье — начальника штаба, или того командира, чей рапорт требовался в данный момент, — держались поодаль, а квадрат превращался в полукруг. В ожидании атаки или маневра Наполеон неустанно шагал у костра, нюхая табак, пиная ногой камешки или отшвыривая в огонь попавшиеся щепки. «Он был не способен заняться ничем другим», — прибавляет Оделабен.

Вероятно, из всех, кто сопровождал императора в этих бесконечных поездках, максимум сочувствия заслуживает Бертье, единственный, кого повелитель брал к себе в экипаж. Езда часто продолжалась всю ночь, и сиденье Наполеона превращали в раскладную кровать, на которой он спал здоровым сном ребенка. Но сиденье Бертье не было приспособлено для сна. Ему приходилось сидеть, сколько бы времени ни продолжалась поездка, но, впрочем, может быть, начальник штаба и не нуждался в сочувствии. Александр Бертье трясся на дорогах Европы и Ближнего Востока рядом с Наполеоном семнадцать лет, и, если это занятие иногда утомляло его, он никак этого не показывал. В любое время дня и ночи его костюм был безупречен. И если его спросить о силе и положении любой дивизии Великой армии, он отвечал, не заглядывая в официальные рапорты, хранившиеся в экипаже. Наполеон и даже дорожная карета Наполеона вошли в легенду, но его Санчо Панса еще ожидает справедливого суда истории.

Обе стороны бессовестно воспользовались перемирием для усиления своих армий, но похоже, Наполеон оказался более энергичным. Теперь в его распоряжении находилось около 400 тысяч человек, расквартированных на левом берегу Эльбы, в том числе не менее 40 тысяч кавалеристов. Он также собрал более 1200 пушек, и эти цифры не учитывают гарнизонов крепостей в Польше и Пруссии.

Но, невзирая на это, противостоящие ему силы были колоссальными. В трех армиях союзников числилось почти 200 тысяч русских, около 150 тысяч пруссаков и 40 тысяч шведов, а также сильная ракетная батарея Конгрива — сравнительно новое оружие, обслуживавшееся английским персоналом. В Чехии находилось 120 тысяч готовых к бою австрийцев, но истинная сила союзников заключалась в их гигантских резервах. Если бы дело приняло плохой оборот, они могли бы призвать еще полмиллиона рекрутов, в то время как Франция была обобрана почти начисто, и замену имеющимся войскам взять было неоткуда. Трое самодержцев — царь Александр, Фридрих Вильгельм Прусский и Франц Австрийский — находились на юге вместе с армией Шварценберга, и в грядущих сражениях их присутствие оказалось для этого генерала помехой. На Инне и Изонцо в Италии стояла новая армия Эжена Богарне, следя за крупными австрийскими силами, готовыми пресечь любой ее возможный ход.

Как обычно, Наполеон решил вести наступательные действия. Инстинкт игрока снова убеждал его нанести удар по силам союзников, пока те не попытались объединиться. Успех зависел от давно достигнутого французами превосходства в мобильности и умении перехватить инициативу.

Планы императора заключались в ведении оборонительных операций на юге с одновременным наступлением на севере с опорой на Гамбург, где надежно укрепился его самый надежный помощник, маршал Даву. В самом Дрездене и вокруг император разместил корпуса Вандамма, Виктора, Нея, Лористона, Мармона, Макдональда и Сен-Сира, а также гвардию и четыре кавалерийских корпуса. На севере Удино должен был наступать на Берлин, рассчитывая на поддержку Даву из Гамбурга. Для выполнения этой задачи Удино были переданы корпуса Бертрана и Рейнье и один кавалерийский корпус. Главной целью Наполеона в этих оборонительных операциях на юге и энергичной атаки на севере было заманить русских и пруссаков подальше от центра союзных позиций и изолировать их от Австрии. Если бы Удино выиграл битву под Берлином, основная имперская армия могла бы вторгнуться в Австрию и за неделю вывести эту страну из игры.

Блюхер нарушил условия перемирия, еще до его окончания атаковав силы Нея. Узнав, что от армии Блюхера в Силезии отделился крупный корпус русских, Наполеон внес некоторые изменения в свой первоначальный план и решил атаковать «этого свихнувшегося старого прусского драгуна», прежде чем Австрия сможет серьезно угрожать его правому флангу в районе Дрездена. С этой целью он стремительно двинулся вперед, приняв все возможные меры к защите Дрездена — жизненно важной базы для намеченной кампании.

Он устремился через старое поле битвы при Баутцене в Герлиц, но, какой бы колоссальной ни была скорость передвижения, она оказалась недостаточной. В Герлице Наполеон получил подтверждение, что отделившийся 40-тысячный корпус русских возвращается на соединение с Чешской армией, а это могло означать только то, что неминуем сильный удар по Дрездену. Император со своей обычной гибкостью воспользовался сложившейся ситуацией, решив повернуть на юг и двинуться на Циттау, надеясь ударить наступающую австро-русскую армию по флангу, но, узнав, что ему навстречу идет Блюхер, снова передумал и прошел еще сорок миль на восток до Лоуэнберга. Перспектива превосходящими силами разбить Блюхера казалась превосходной, и несомненно, что старого воина ждало бы жестокое поражение, если бы не его строгая приверженность плану, принятому в штабе союзников, а именно — не принимать боя с Наполеоном, находясь в одиночестве. Как только стало известно о приближении императора, Силезская армия развернулась и стала отходить с максимально возможной скоростью в направлении Яуэра.

Затем прибыли донесения, заставившие французов совершенно изменить весь план кампании в центре. За двадцать лет войн с Наполеоном австрийцы осознали важность быстрого передвижения к намеченной цели. В императорский лагерь один за другим мчались курьеры от держащего оборону Сен-Сира, который с 30-тысячным войском удерживал Дрезден с населением 60 тысяч человек. На город со страшной мощью напирала вся австрийская армия, усиленная 40 тысячами русских.

Оставался единственный выход. Макдональду было приказано гнаться за Блюхером, а остальная часть Великой армии сделала поворот кругом и поспешила на защиту Дрездена.

Это произошло ранним утром 25 августа, всего через десять дней после начала кампании, а через три часа гвардия и кавалерия поддержки уже направлялись к южным предместьям города. За ними на предельной скорости следовали Мармон и Виктор, целью которых был Штольпен, расположенный примерно в двенадцати милях к востоку от города.

«Армия, — рассказывает офицер-очевидец, — мчалась подобно лавине. В десять утра 25 августа гвардия уже была в Дрездене, преодолев за четыре дня почти невероятное расстояние в 120 миль, и притом в полном боевом облачении».

В наши дни мотопехоты, парашютных десантов и почти стопроцентной механизации такое достижение покажется достаточно скромным, но если учесть, что пушки приходилось тянуть лошадьми, а самим передвигаться пешим ходом — по дорогам, которые не сравнить даже со второстепенными шоссе нашего времени, этот марш-бросок заслуживает упоминания в военных анналах как один из самых впечатляющих. И все же для Великой армии он был не слишком выдающимся. Пехотинцы и той эпохи, и более ранних времен совершали такие переходы, которые их потомки сочтут за пределами человеческих возможностей. Гарольд, торопившийся в Лондон от Стэмфордского моста в Йоркшире навстречу Вильгельму Завоевателю, преодолел 190 миль за шесть дней. Корпус Даву посреди зимы прошел семьдесят миль от Прессбурга до Аустерлица за сорок четыре часа.

Вслед за гвардией до Дрездена дотащились Мармон и Виктор. Появление их колонн в наступивших сумерках означало, что город спасен. Гражданское население встречало кирасир Латур-Мобура криками «Да здравствует император!». Всеобщее возбуждение усилилось с появлением самого Наполеона; он немедленно стал выстраивать свои силы для стремительной атаки на союзников в районе Пирны, к югу от городских стен.

II

Судя по всему, союзники, оказавшись рядом с Дрезденом, не вполне представляли, что делать дальше. Они явились в убеждении, что город слабо защищен, и первоначально намеревались ударить по Лейпцигу, находившемуся примерно в ста милях к северо-западу и перерезать главную линию французских коммуникаций. Однако быстрое продвижение Наполеона на восток расстроило этот план. Австрийцы, опасаясь вторжения, решили нанести удар поближе, по более восточному опорному пункту французов, взятие которого могло бы оказать ошеломляющее моральное воздействие на все еще колеблющихся мелких немецких князей. Но они не приняли в расчет стремительного возвращения Наполеона с крупными силами, и на военном совете 25 августа было решено, опять же в соответствии с генеральным планом, отступить. То, что этого не произошло и великая битва под Дрезденом была проиграна союзниками, случилось либо вследствие недостатка контроля за действиями авангарда, либо благодаря инициативе Наполеона. Так или иначе, но вскоре после полудня 26 августа союзники, проведя мощную артиллерийскую канонаду, двинулись шестью колоннами в атаку.

Король Саксонский из окон своего дворца следил за дождем ядер и снарядов, падавших на улицы, площади и декоративные сады столицы. Среди гражданского населения были значительные жертвы. При других обстоятельствах подобное испытание привело бы к немедленной сдаче города. Однако, пока шел обстрел, французы строились в боевые порядки, и Наполеон, чье присутствие успокаивало короля и свиту, поспешил в пригород Пильниц организовать оборону, которая вскоре перешла в неудержимую атаку. Во время рекогносцировки в Пильнице император попал под прицельный огонь, и рядом с ним был убит императорский паж — один из тех, что остались после сокращения штатов, «продиктованного обстоятельствами».

К концу дня развернулось полномасштабное сражение. После отражения атаки союзников плотным огнем в упор Наполеон отдал приказ о наступлении. Впереди шел маршал Мортье с Молодой гвардией, нацеливаясь в основном на русских; Сен-Сир выбил пруссаков из центральных пригородов, а Ней атаковал со стороны Пирненских и Плауэнских ворот. Затем тяжелая кавалерия выгнала дезорганизованных союзников на равнину, и вскоре вопрос заключался уже не в том, сумеют ли союзники взять Дрезден, а в том, сумеют ли они на следующий день организоваться и предотвратить полный разгром. С наступлением темноты бой прекратился, хотя корпус австрийцев, зарядившись изрядной дозой коньяка, предпринял отчаянную контратаку на Плауэнские ворота, но был отбит генералом Дюмустье.

В первый день сражения решающим фактором стало появление французской кавалерии в поле за пригородом Фридрихштадт. На открытое пространство врага выбили пехота Нея и гвардия, но именно кавалерия сделала безнадежной все контратаки союзников. Никто из свидетелей в тот момент еще не знал, что этот яростный бросок стал предпоследней атакой величайшего кавалериста всех времен Иоахима Мюрата, который из сына хозяина гостиницы в Кагоре (Гасконь) превратился в короля Неаполя. Уже в течение долгих лет стремительные удары Мюрата закрепляли за императорским войском победы, но атака под Дрезденом стала последней из них — не только лично для Мюрата, но и для всех ветеранов-кирасир, егерей, драгун, улан и гусар в его эскадронах. Дрезден оказался последним триумфом Мюрата.

И вообще его присутствие здесь было следствием недоразумения. Его тайные летние переговоры с австрийцами в Неаполе развивались вполне успешно, и, если бы не досадная случайность с нерасшифрованной депешей, он бы сейчас мог сражаться против Эжена в Италии или добавить свой голос к советам предателей Моро, Бернадота и Жомини. А так, разрываясь между презрением своей жены Каролины и угрозами шурина, он добрался до Дрездена и здесь почуял запах битвы, который заставил его забыть обо всем, пока возбуждение от боя не прошло и он мог задуматься о том, что случится с его короной, если окончательная победа ускользнет от императора. В тот день и на следующий он хорошо потрудился, но для его солдатской репутации было бы лучше, если бы его поразило ядро из пушки союзников и он погиб в бою, как Бесьер и Дюрок.

В одиннадцать вечера Наполеон, прежде чем возвратиться во дворец, предпринял обход бивуаков. Завтра, знал он, предстоит еще более жаркое дело, поскольку враг, отбитый с тяжелыми потерями, по-прежнему занимал позиции на возвышенности к югу от города, но боевой дух армии был высок — намного выше, чем во время пятидесятидневного перемирия. Новобранцы, конечно, были утомлены форсированными маршами и битвой, но ветераны Египта, Аустерлица и Ваграма почуяли победу, и с ними был человек, доказавший, что способен на все, — усталая, сгорбленная маленькая фигурка с бледным задумчивым лицом; он вскоре покинул их и уселся вместе с Бертье над своими военными картами и официальными отчетами — «Библией императора», как их называли в штабе. Может быть, он разделял уверенность своих ветеранов, а может, слишком устал и ему было все равно. На следующий день — день его последней великой победы в серии из пятидесяти триумфов на поле боя — его поразит желудочное расстройство, или простуда, или то и другое, и это небольшое недомогание будет стоить ему и его людям кампании, а возможно, и всей войны.

III

Бой возобновился на следующее утро в шесть часов, и в его исходе сомнений не возникало.

В замыслы Наполеона входило прорвать центр врага и напирать на оба его крыла, а тем временем Вандамм, чей корпус стоял выше по Эльбе неподалеку от Тетшена, должен быть отрезать союзникам путь отступления в скалистые ущелья Чешских гор, где не было дорог, а лишь немногие тропинки.

Удача в тот день была на стороне императора. Враги оставили в своих рядах место для австрийцев генерала Кленау, прибытие которых ожидалось с минуты на минуту, и между центром и левым флангом союзников образовалась брешь. По крайней мере двенадцать из присутствовавших старших командиров союзников воевали против Наполеона много лет, и в их числе находились три человека, обучившиеся своему ремеслу во французской армии. Несмотря на это, Шварценберг и государи совершили невероятную глупость, оставив широкую прореху в линии своей обороны для подкреплений, которые могли и не прибыть. Наполеон полностью воспользовался этой ошибкой. Отправив Мюрата, Виктора и Латур-Мобура на крайний правый фланг, он приказал им навалиться на левое крыло союзников со всей имеющейся кавалерией, как только центр и правый фланг ввяжутся в сражение. Тем временем его артиллерия обрушила на врага ужасную канонаду, а Нею и Мортье было приказано выступать на левом фланге.

С точки зрения французов, это была образцовая битва, достойная занять место среди шедевров 1800, 1805, 1807 и 1809 годов. В семь утра артиллерия Молодой гвардии начала молотить по вражескому центру, отвлекая внимание Шварценберга к тому месту, где он ожидал атаки, и заставив его забыть о фатальной бреши. Обстрела не остановил даже начавшийся ливень. Гвардейские офицеры-артиллеристы жаловались, что их огонь не причиняет вреда, потому что цель находится выше линии прицела пушек, но в ответ пришел приказ: «Продолжать огонь!» — и по крайней мере одно ядро угодило в цель. Какой-то канонир заметил примерно в пятистах ярдах от себя группу конных офицеров и нацелил на них свое орудие. Первый выстрел поразил генерала Моро, который секунду назад обсуждал ситуацию с царем. Ядро пробило его коня и раздробило обе его ноги; рана была смертельной. Следующий залп убил еще одного талантливого французского эмигранта, генерала Сен-При, также состоявшего на русской службе. Ходили слухи, что царь заплатил два миллиона рублей, чтобы выманить Моро из американской ссылки и заставить его сражаться против соотечественников. Если это правда, то капиталовложение оказалось неудачным. Капитан Барре, прибывший слишком поздно, чтобы участвовать в битве, на следующий день услышал о смерти Моро. «Небо наказало его!» — ханжески отмечает он в дневнике, добавив с удовлетворением, что потери его собственной роты в тот день составляли двое раненых.

Великий республиканский генерал, когда-то идол французов и серьезный соперник генерала Бонапарта, был унесен с поля на носилках, сделанных из казачьих пик. Когда ему ампутировали обе ноги, Моро курил сигару и, по словам очевидца, не издал ни стона. Вследствие французского наступления его дважды перевозили, и местом его финального упокоения стал дом пекаря в чешской деревне. В письме, продиктованном жене, Моро говорит: «Этому мошеннику Бонапарту вечно везет». Он умер два дня спустя, и его набальзамированное тело было доставлено в Санкт-Петербург и там захоронено с военными почестями.

Тем временем кавалерийская атака на правом крыле французов развивалась согласно плану. В одиннадцать утра, все еще под проливным дождем, Мюрат и Виктор ударили по левому флангу союзников и ворвались в брешь, по-прежнему ожидающую прибытия задерживающегося Кленау. Наблюдатели, направившие свои трубы на ту часть поля, увидели блеск сабель — это Мюрат в шикарном наряде ворвался со своими эскадронами в самую сердцевину вражеского фланга, а на левом крыле французов все тоже шло гладко: Ней, Мармон, Мортье, Сен-Сир и кавалерист Нансути напирали на правое крыло союзников, вынуждая его отступать к центру. К трем пополудни отряды коалиции ударились в стремительное бегство, и Наполеон, полагающий, что корпус Вандамма отрежет им путь отступления, был уверен, что битва станет вторым Ваграмом. Он принял бой с превосходящими силами и в полуторадневном сражении изгнал их с поля битвы, причем такой успех был достигнут людьми, вступившими в бой после форсированного стомильного марша. Но Наполеон в эту секунду ошибался. Саксонская кампания не походила ни на одну из его предыдущих кампаний. Ее масштабы были слишком велики, а вражеские силы слишком разбросаны и многочисленны, чтобы разбить их в единственном сражении, какой бы полной ни казалась победа. Кроме того, на второй день битвы под Дрезденом он заболел и, вернувшись на ночь во дворец саксонского короля, был вынужден поручить преследование другим людям, не имевшим его уникальной интуиции. Скинув промокший серый сюртук, он заснул, впервые за тридцать шесть часов получив возможность отдохнуть. Шанс вывести Австрию из войны одним ударом был упущен из-за факторов, не поддававшихся его личному контролю.

IV

Апатия, характерная для поведения Наполеона той ночью и на следующий день, когда триумф был совсем близко, уже полтора столетия остается предметом споров. Почему — трудно понять. Даже гений военного искусства не может принимать четких решений, когда его одолевает понос, вызванный чесноком в баранине и усугубившийся днем, проведенным в седле под проливным дождем. «Он выглядел так, — говорит императорский лакей Констант, встретивший Наполеона по его возвращении, — как будто его вытащили из реки». Граф Дарю, спутник императора на пути из Москвы, повстречал Наполеона, когда тот возвращался в Дрезден, и Наполеон вкратце сообщил ему, что не имел возможности возглавить преследование, испытывая сильные желудочные колики. На следующий день ему стало лучше, но ненамного. Даже кусочек чеснока может сыграть свою роль во всемирной истории — отличная возможность была упущена, как происходило почти всегда, когда Наполеону приходилось передоверять важные стратегические решения своим маршалам, даже лучшим из них, таким, как Массена и Даву. В данном случае ответственность лежит на импульсивном генерале Вандамме.

Внезапная болезнь Наполеона была лишь одним фактором в цепочке неудач, отнявших у него решительную победу между Дрезденом и чешскими ущельями. Были и другие, более важные, а именно полная неудача двоих людей, командовавших двумя другими армиями, вступившими на той неделе в бой — маршала Макдональда, встретившего прусского полководца Блюхера на реке Кацбах у силезской границы, и маршала Удино, получившего задание сразиться под Берлином с северной армией союзников. Обоих ожидали серьезные неприятности, и оба были бесславно разбиты. Эти поражения и последующая глупость Вандамма лишили Францию всех плодов дрезденского триумфа.

Поражение Удино было наименее катастрофичным из французских неудач. Надеясь улучшить свою репутацию, он решил взять Берлин, разбить, а может быть, и пленить Бернадота и предотвратить приближение шведов и пруссаков к Эльбе на севере, Удино (так и оставшийся гренадером в высоких чинах, несмотря на свою славу храброго рубаки) совершил быстрый переход на север и 20 августа, через пять дней после возобновления военных действий, приближался к своей цели. Кроме собственных войск, он вел с собой Четвертый корпус Бертрана и Седьмой корпус Рейнье — оба были способными воинами. Всего у него в подчинении находилось 6400 человек, правда не слишком боеспособных. Лишь половина из них были французы, а другую половину составляли итальянцы и саксонцы; верность последних была сомнительной. Местность, по которой он передвигался, изобиловала болотами, реками и лесами, так что сосредоточить силы оказалось трудно. Бернадот поджидал его с соединенным войском шведов, русских и пруссаков, численность которых мадам Удино в своих мемуарах оценивает в 9000. Вероятно, эта цифра преувеличена.

Французы 21 августа захватили городок Треблин и продолжили наступление, к большой тревоге Бернадота, который даже намеревался отступить за Шпрее и оставить прусскую столицу. Но командир пруссаков фон Бюлов не соглашался с кронпринцем и намеревался остаться и принять бой в деревне Гросс-Беерен, менее чем в тридцати километрах к югу от Берлина.

Удино приказал наступать тремя колоннами — Бертран справа, Рейнье в центре, а он сам слева, но корпус Бертрана был задержан врагом, и этот генерал повел себя слишком нерешительно, в то время как Рейнье, стремясь к цели, действовал чересчур поспешно и пошел в наступление, не дожидаясь Удино, из-за чего вскоре с ним в бой вступила основная часть армии Бернадота. Он был отброшен, потерял 2000 человек пленными и был бы полностью уничтожен, если бы Удино не обратил атаку в отступление с боем и отошел к Виттенбергу на Эльбе. Непогода помешала преследованию, и, оглядываясь, Удино мог посчитать, что ему повезло, раз он отделался такими небольшими потерями. Однако попытка взять Берлин провалилась. Что еще хуже, боевой дух пруссаков и шведов получил мощную подпитку как раз в тот момент, когда союзники весьма нуждались в сильном стимуле.

И они получили гораздо больше, чем надеялись, в другой части огромного поля битвы, на этот раз восточнее реки Кацбах, на дороге к Яуэру, куда отступил Блюхер, встретившись 22 августа с основными силами Великой армии. Именно здесь, благодаря просчетам маршала Макдональда и сильнейшему ливню, Блюхер добыл союзникам самую громкую на тот день победу — триумф, по сравнению с которым победа Бернадота под Берлином в смысле числа пленных, захваченных пушек и ущерба для воинского духа французов казалась пустяком.

Вспомним, что Наполеон передал командование Макдональду, когда был вынужден повернуть и поспешить на помощь Сен-Сиру в Дрезден. Макдональд, сын шотландского горца, который служил во Франции после разгрома якобинского восстания 1746 года, был компетентным и очень уважаемым человеком, но крайне невезучим. Полковник Марбо, сражавшийся под его командованием и оставивший нам подробное описание трепки, заданной французам на Кацбахе, говорит, что идеи Макдональда всегда были здравыми и практичными, но негибкость не давала ему возможности претворить их в дело на поле боя. Пристальный взгляд на действия Макдональда, которому пришлось разбираться с Блюхером, пока император выигрывал Дрезденскую битву, подтверждает мнение Марбо.

Как только Блюхер узнал, что Наполеон с большей частью своей армии возвращается в Дрезден, он остановил отступление и снова двинулся на запад, уверенный, что теперь может сразиться с французами на более чем равных условиях.

Макдональду, чье 75-тысячное войско скопилось на левом берегу реки, следовало остаться на месте и ждать атаки. Местность, перемежающаяся лесистыми холмами, благоприятствовала действиям пехоты, а против кавалерийских сил Силезской армии Блюхера Макдональд мог выставить лишь втрое меньший конный корпус генерала Себастиани.

Мосты через Кацбах были немногочисленные, а броды — узкие, и любая попытка пруссаков форсировать реку была бы отбита с тяжелыми потерями. Однако 26 августа Макдональд решил наступать и, будучи дотошным человеком, издал настолько подробные приказы, что французская кавалерия переправилась через реку и приближалась к Яуэрскому плато лишь после полудня. Марбо, полковник 23-го егерского полка, наступая с дивизией Эксельмана, удивился отсутствию сопротивления на дальнем берегу и сразу заподозрил ловушку. Но маршал Макдональд, очевидно, ничего не чувствовал, поскольку настаивал на наступлении, невзирая на плотные тучи, грозившие дождем, который бы крайне осложнил ситуацию в случае поспешного отступления.

В своих мемуарах Макдональд заявляет, что Наполеон приказал ему наступать на Бреслау, указывая на необходимость отвлечения сил врага. Видимо, это верно, но Наполеон ожидал от подчиненного, возглавляющего 75-тысячное войско, также и здравого смысла. Оставив у себя за спиной разливающуюся реку и не имея при этом превосходства в кавалерии, Макдональд шел на страшный риск.

Опасения полковника Марбо о западне вскоре подтвердились. Блюхер приготовил ловушку, и Макдональд угодил прямо в нее. Узкая дорога, ведущая на плато, настолько раскисла, что кони и люди скользили, а пушечные лафеты вязли по ступицу в грязи. Когда три французских кавалерийских полка взобрались наверх — для этого им пришлось спешиться, — они наткнулись на прусских уланов, и завязалось ожесточенное сражение, в котором у французов поначалу было преимущество. Марбо, чьи егеря ринулись в схватку, рассказывает, как пеший прусский полковник пятнадцать минут бежал, вцепившись в его стремя, и кричал: «Вы мой ангел-хранитель!» Ангел нашел ему коня и отправил в тыл как пленника; этот случай через некоторое время получил любопытное продолжение.

Плато внезапно наводнили пруссаки, и пешие и конные, которые прятались в островках леса. Когда завязалось общее сражение, начался давно грозивший дождь, и ружья пехотинцев стали бесполезными. Там, где французские егеря, рассеяв улан, наткнулись на крепкое прусское каре, сложилась забавная ситуация. Кавалеристы не могли пробиться к пехоте, а пехота не могла стрелять в кавалеристов. Те и другие застыли под проливным дождем, пожирая друг друга глазами, но это продолжалось недолго. На плато поднималось все больше и больше французов, уланы вскрыли каре для сабель егерей, но в этот момент на всадников Себастиани набросилась 20-тысячная прусская кавалерия, пеших и конных вытеснили с плато, и появившиеся прусские пушки докончили разгром.

Спуск к реке под артиллерийским огнем оказался для всадников тяжким испытанием. Марбо говорит, что обязан жизнью своей умной турецкой лошади, которая ступала по краю оврага, «как кошка по крыше». К ужасу разбитой армии, вода в реке за время боя резко поднялась, заливая немногие мосты, а броды оказались совершенно непроходимыми. Утонувших было не меньше, чем погибших под градом картечи, сыплющейся с плато, и от сабель и пик прусской кавалерии, нашедшей более удобный спуск и налетевшей на толпу беглецов у реки.

В течение многих лет наполеоновская армия не испытывала такого сокрушительного морального поражения: ведь даже на долгом отступлении по российским снегам честь императорских орлов была спасена Неем и его голодающим, померзшим арьергардом, отбившим все атаки казаков, но в данном случае сказалась фатальная слабость рекрутов 1813 года. Юные призывники Лютцена и Баутцена очень быстро узнали, что слава — дорогое удовольствие для неопытных солдат. Полк Марбо с его блестящей дисциплиной отступил через реку, потеряв всего двоих, но, если бы не присутствие на дальнем берегу свежей кавалерийской дивизии генерала Сен-Жермена, предпринявшей резкую контратаку, французские потери оказались бы намного серьезнее, хотя и те, что были, привели Макдональда в ужас — 13 тысяч убитых и утонувших, 20 тысяч попавших в плен и 50 пушек, включая все, кроме одного, орудия генерала Себастиани.

Рассказ Макдональда об этом единственном уцелевшем орудии помогает нам узнать, как Наполеон отнесся к катастрофе. Опасаясь потерять последнюю пушку, Себастиани приказал везти ее в обозе, и ее через пять дней захватили пруссаки Блюхера во время преследования врага. «Артиллерия должна защищать армию, а не обозники — артиллерию!» — орал император на генерала в присутствии подчиненных последнего. Себастиани был так унижен этой публичной выволочкой, что хотел пустить себе пулю в лоб. Потребовался весь такт и терпение Макдональда, чтобы успокоить его.

Поведение Макдональда после битвы характерно для человека его типа. Иной на его месте стал бы оправдываться непогодой и неудобной местностью или ссылался бы на приказ императора любой ценой наступать и взять Бреслау, но Макдональд был не таков. Он созвал всех офицеров в чине полковника и выше, сказав им, что каждый человек в армии выполнил свой долг и ответственность за катастрофу лежит всецело на нем самом. «Битва проиграна по вине одного человека — меня!» — заявил Макдональд, и Марбо, слышавший эти откровенные слова, добавляет: «Это благородное признание разоружило критиканов, и каждый человек прикладывал все усилия ради безопасности армии при отступлении к Эльбе».

Несколько дней спустя при реорганизации в Пильнице Марбо имел возможность узнать, что не все пруссаки разделяли ненависть Блюхера к французам. Он получил благодарственное письмо от господина фон Бланкензее, того самого полковника, чью жизнь он спас в рубке на Яуэрском плато; сейчас полковник возвращал ему лейтенанта и десятерых бойцов из 23-го егерского полка, раненных и взятых в плен после того, как фон Бланкензее был освобожден своими. Этот жест, немыслимый на современной войне, доказывает, что рыцарское поведение на поле боя дожило до XIX века, но становилось редким в условиях военного ожесточения, захлестнувшего весь континент, как свидетельствует прием Вандамма русским царем после того, как этот француз почти со всеми своими людьми был пленен во время отступления союзников из-под Дрездена. Именно Вандамм, человек, которого Наполеон когда-то собирался поставить во главе сил вторжения в «Преисподнюю», несет личную ответственность за третью катастрофу, постигшую французскую армию в неделю ее великой победы 26 августа под Дрезденом.

V

Чеснок, непогода, давление обстоятельств, а может быть, и чрезмерная уверенность Наполеона привели к тому, что 30 августа преследование побитых сил коалиции возглавил Вандамм.

Северная Чехия с ее лесистыми горными склонами и глубокими скалистыми ущельями — неподходящее место для армии во главе с человеком такого темперамента, как Вандамм. Первоначально его позиция на пути отступления союзников была хорошо выбрана, однако благоразумный военачальник не торопил бы события, дожидаясь подхода корпусов Мармона и Сен-Сира при поддержке победоносной кавалерии Мюрата, чтобы вместе с ними отрезать отходящие от Дрездена колонны русских, пруссаков и австрийцев. Тем не менее Вандамм, спустившись на Кульмскую равнину, находившуюся примерно в шестидесяти милях к югу от Дрездена и только в пятнадцати — от Эльбы, подвергся яростной атаке превосходящих сил русской гвардии и отступил в дефиле, ведущее на северо-восток к Петерсвальде, в направлении, откуда он пришел несколько дней назад после того, как пересек Эльбу. У выхода же из ущелья он наткнулся прямо на прусский корпус Клейста, и обе колонны, решив, что попали в ловушку, врезались одна в другую в надежде вырваться на свободу.

Какое-то время исход боя был неясен, но чаша весов склонилась на сторону пруссаков: вскоре в тыл колонны Вандамма ударила русская гвардия, и французы оказались зажатыми между многотысячной толпой беглецов, стремившихся из-под Дрездена в Теплиц с его богатыми складами, и войском русского генерала Остермана, решившего, что царь попал в плен и его нужно вызволять. Вандамм сражался, пока хватало сил, но в конце концов был вынужден сдаться вместе с генералами Аксо, Гюйоном и 7-тысячной армией. Еще пять тысяч погибли.

То, что осталось от корпуса, спас генерал Корбинко благодаря тому духу, который начиная с дней Самбр-э-Мёза принес Франции столько побед. В яростной атаке вверх по склону холма в сторону Петерсвальде кавалеристы генерала захватили батарею, зарубили канониров и открыли проход, через который уцелевшие смогли соединиться с авангардом Великой армии, спешившим на помощь, но опоздавшим.

Эффект поражения многократно превосходил численность сражавшихся или потерь, понесенных войсками Вандамма. Утром 30 августа армия коалиции представляла собой не многим более, чем скопище беглецов, в беспорядке отступающих к своим чешским базам. Ее рядовые были деморализованы, а командиры находились в отчаянии. К вечеру того же дня она вернулась с семью тысячами пленных, включая Вандамма, в Теплиц как победоносная армия, совершившая — теперь это можно было представить в таком свете — успешный налет на штаб-квартиру Наполеона. Но самодержцы не забыли своего унижения под Дрезденом и теперь срывали злобу на пленных. Вандамма, представшего перед царем, стали обличать в грабежах на германской земле. Он ответил с усмешкой: «По крайней мере, меня не обвиняют в убийстве своего отца», — имея в виду упорные слухи, что Александр участвовал в убийстве Павла I, которому наследовал.

Капитан Барре, чей полк находился в арьергарде французских сил преследования, стал свидетелем катастрофы, но ему повезло — он избежал смерти или плена. Он получил удар казацкой пики в правое плечо, а в спорадических стычках в лесах и ущельях к северу от Теплица потерял еще восьмерых людей. Весь день 31 августа его рота вела отчаянные арьергардные бои. «Ружья настолько покрылись нагаром, что пули не лезли в ствол», — записывает он. В этом сражении погибла почти треть его батальона, а уцелевшие спаслись, разложив огромные бивуачные костры и под покровом темноты отступив в еще более дикую местность. Лишь утром 1 сентября Барре узнал о пленении Вандамма и понял, что означал этот яростный натиск на его солдат. На следующий день он записывает: «Шесть дней мы голодали. Я не ел ничего, кроме земляники и черники, которой полно в лесах. Наконец нас нашла ротная маркитантка, у которой в телеге я хранил кое-какие припасы. Несчастная женщина бросила нас, когда увидела, в какую глушь мы направляемся». В данных обстоятельствах осторожность женщины, обремененной груженой телегой, вполне оправдана. Скорее всего, ее остановило бездорожье, а не трусость, поскольку большинство очевидцев свидетельствуют: храбрость полковых маркитантов не уступала храбрости наполеоновских солдат. Нередко под огнем маркитанты разносили спиртное и перевязывали раненых.

Наполеон, все еще привязанный к Дрездену, получил вести о поражении Макдональда на Кацбахе в 8.30 вечера 28 августа. Еще до утра прибыли известия о неудаче Удино под Гросс-Беереном и его отступлении к Эльбе. А в 2 часа ночи 31 августа императора разбудили и сообщили, что случилось с Вандаммом в чешских лесах. Барон Фейн, составитель «Летописи 1813 года», утверждает, что Наполеон перенес вести об этой цепочке катастроф философски, играясь с циркулем и тихо повторяя строчки из поэмы Корнеля, казавшиеся ему уместными:

Я сорок лет вершил судьбу царей, Я сорок лет не ведал пораженья, Но помнил, что нет истины верней — Судьба держав зависит от мгновенья.

В ту неделю судьба нанесла ему еще один удар, наверняка самый несчастный в его карьере. В Императорской армии много лет был принят обычай: адъютант, приносивший хорошие новости, немедленно повышался в чине. Таким образом маршалы регулировали старшинство молодых людей при штабах, но в конце лета и осенью 1813 года подобных повышений почти не происходило. Через неделю после Гросс-Беерена, Кацбаха и Кульма пришло известие о четвертой катастрофе, на этот раз постигшей Нея, который заменил побежденного Удино на севере. Несмотря на неудачи, Наполеон еще не отказался от своего плана взять Берлин, чтобы отвлечь основную часть союзных войск от Австрии и изолировать державу, которую он надеялся разбить еще одним решительным усилием, если удача снова окажется на его стороне.

Примерно в сорока милях точно к югу от Берлина находится городок Барут. Нею был отдан приказ идти на него, имея в виду предотвратить наступление северной группировки союзников по Эльбе и не дать им соединиться с Блюхером, который по-прежнему угрожал Макдональду в речной стране к востоку от Дрездена, а также со Шварценбергом, спешившим в чешском Теплице привести свои батальоны в порядок. Стратегическая концепция снова была превосходной, но ее успех зависел от той роли, которую обещал в ней играть сам Наполеон, а именно — поддержать удар Нея и собрать основную часть Великой армии в Лукау, южнее Барута, к 6 сентября.

Ней поспешил исполнить приказ со своей обычной стремительностью, но Наполеон не смог оказать ему обещанной поддержки. До Дрездена дошли вести, что ослабленная армия Макдональда с огромным трудом сдерживает Блюхера, и 3 сентября император в третий раз начиная с мая направился по дороге к Баутцену, ведя свои силы на выручку шотландцу.

Повторялась старая игра в пятнашки. Как только Блюхер узнал, что армию ведет лично Наполеон, он отступил, и его нежелание принять бой, говорит Оделабен, привело Наполеона в жуткую ярость. 6 сентября оставшийся в Дрездене Сен-Сир снова запросил о помощи, дошли слухи, что Ней столкнулся с большими неприятностями и что Шварценберг готовится к новому штурму саксонской столицы. И император отправился назад, проклиная людей, готовых бросить все свои силы против любого количества его подчиненных, но больше не желающих сражаться с ним лично. Его уже прозвали «баутценским гонцом», и теперь ему наверняка стало ясно, что ни один человек, ни одна армия, даже самая пылкая и азартная, не может сопротивляться четырем сильным противникам, объединившимся в три группировки, каждая из которых способна и на наступление, и на оборону. Он походил на блестящего бойца на арене, полной препятствий. Его меч и мастерство превосходили любых двух его противников, вместе взятых, но сзади всегда угрожал третий, стараясь не попадаться под его удар и держась в тех местах, которые благоприятствовали скрытным и осторожным. Он не мог поразить бдительного Блюхера. Он не мог уничтожить Бернадота и его агрессивного союзника фон Бюлова. Чтобы ворваться в Чехию и разбить армию Шварценберга в битве, у него не было сил. Все, что ему оставалось, — скрывать места своего базирования, не дать союзникам объединить свои силы в колоссальную армию и надеяться на утешительные вести от Нея с севера. К югу и востоку от Дрездена непрерывно происходили разведывательные рейды и стычки, крупные и мелкие, и в одной из них в плен попал сын Блюхера. Но это было слабым утешением за потерю Вандамма и большей части его войска.

8 сентября от Нея прибыла депеша, но она содержала новости, прочитав которые весь штаб императора понял: территорию к востоку от Эльбы удержать не удастся, а генеральное сражение, если доведется навязать его союзникам, придется проводить гораздо дальше к западу, в окрестностях Лейпцига — и значит, Дрезден тоже придется оставить. И все потому, что Мишель Ней, пробиваясь к Берлину во главе войск Удино, встретил Северную армию союзников под Денневицем, приблизительно в двадцати пяти милях к северо-востоку от Эльбы, и потерпел сокрушительное поражение, потеряв 22 тысячи человек (из них 13 тысяч пленными), все 40 пушек и 400 подвод с боеприпасами. И вместе с этим донесением пришла весть, подтвердившая опасения пессимистов о том, что вся Германия, фактически, потеряна, так как саксонцы Нея, до того самые верные немецкие части в Великой армии, перед лицом врага бежали или дезертировали.

Наступление Нея провалилось отчасти из-за его собственного промедления, но главным образом из-за превосходства сил союзников, вернувшейся к ним уверенности и храбрости пруссаков. Атака Бертрана на правое крыло Бернадота была отбита, а Ней, подошедший с трехчасовым опозданием, столкнулся с Бюловом и победителями при Гросс-Беерене и не смог их одолеть. Затем саксонцы неожиданно дрогнули: они либо бежали с поля боя, либо переходили прямо к врагу. В образовавшуюся брешь устремилась прусская кавалерия, и французы под ее натиском отступили к Торгау. Эта свирепая атака расколола бегущую армию на две половины, которые во всю прыть устремились в две противоположные стороны.

Но честь победы досталась не Бернадоту. К тому времени, как он подошел со своими шведами, все кончилось, и он мог спокойно двигаться вверх по Эльбе — долгий и довольно неторопливый шаг к трону, ожидавшему его, как он надеялся, в Париже. Итак, Бернадот был на Эльбе, Блюхер готовился загнать ослабленную армию Макдональда в Дрезден, левое крыло Шварценберга приближалось к Лейпцигу. «Моя шахматная партия запутывается», — сказал Наполеон Мармону. На самом деле она была отчаянно запутана, и пора было отступать в сторону Франции. Еще две недели — и станет слишком поздно: то, что осталось от Великой армии, попадет в ловушку союзников на враждебной территории в двухстах милях к востоку от источников боеприпасов, конского пополнения и ручейка новобранцев, собирающихся на Рейне и на Заале.

Как и предсказывал Удино, император сменил гнев на милость и оставил его прикрывать тыл с частью Молодой гвардии. Основная часть армии направилась на запад под моросящим осенним дождиком на соединение с подходящими с севера побитыми полками Нея. Местом встречи был Лейпциг — название, которое вскоре затмит все прочие, ставшие известными в ходе двух саксонских кампаний.

Старшие командиры Великой армии, в апреле вместе с Наполеоном прибывшие в Саксонию, не питали особых надежд. Среди них не было ни одного, кого бы не устраивал мирный компромисс, сохранивший бы за ними их честь, звания, приличные доходы и возможность после двадцати лет войн отдохнуть в кругу семьи. Сейчас, отступая, они были готовы на еще большие уступки: потерю Италии и даже почетное отступление за естественные границы Франции, если только удастся сохранить Нидерланды. Но они слабо надеялись на это, слишком хорошо зная своего повелителя и понимая, что армии царя, Фридриха Вильгельма и Франца Австрийского уже отведали вкус победы. С точки зрения маршалов, впереди не было ничего, кроме новых проигранных битв, новых отступлений и, может быть, в конечном итоге возвращения старой знати во Францию, — и тогда низвержение их господина станет катастрофой для них всех. Несмотря на это, они оставались преданными императору — все, за исключением Мюрата. Некоторые из них сохранят свою верность долго, но лишь один — до самой смерти.

Но их становилось все меньше и меньше. Бесьер и Дюрок погибли. Вандамм вместе с генералами Гюйоном и Аксо был на пути в Сибирь. Жомини воевал на стороне союзников. Генерал Киршенер лежал в могиле под Баутценом. Тело генерала Сибюэ покоилось в Кацбахе. Другие оправлялись от тяжелых ранений.

В преданности младших офицеров никто не сомневался, даже после четырех поражений за тринадцать дней. Такие люди, как егерский полковник Марбо и пехотный капитан Барре, были профессионалами до мозга костей. Раны, гибель товарищей и кровавые битвы еще с дней молодости вносили небольшое разнообразие в их жизнь. Они добросовестно и без жалоб тянули лямку службы, испытывая радости и горести, выполняя приказы и предоставляя принятие важных решений своим начальникам. Полковник Марбо, однажды утром бреясь перед зеркалом, висевшим на ветке рядом с палаткой, почувствовал, как кто-то притронулся к его плечу и, обернувшись, увидел перед собой серые глаза императора, проводившего обход с единственным адъютантом. Наполеон попросил Марбо возглавить его эскорт, и Марбо, вытерев мыльную пену с лица, вскочил в седло и сопровождал императора весь день. «В его добром отношении ко мне я не мог найти никаких изъянов», — записывал он, вспоминая этот случай много лет спустя. Капитан Барре и его рота, в том сентябре прорывавшиеся к Эльбе, ограничивали свое недовольство жалобами на хилую кавалерию, которую им приходилось защищать. Как-то раз на арьергард напали казаки. Барре вместе с ротой спрятался на церковном дворе и почти в упор открыл огонь по русским кавалеристам, гнавшимся по дороге за отрядом французских драгун. «Какую трепку они получили и как быстро исчезли!» — вспоминает он не без удовольствия. Такие люди перед лицом катастрофы только сплачиваются, находя поддержку в опыте и гордости за свой полк.

Но по-иному обстояло дело с призывниками, мальчишками, чья неожиданная стойкость принесла победы под Лютценом, Баутценом и Дрезденом. Одна крупная победа, четыре катастрофы и бесконечные переходы по стране, дочисто обглоданной солдатскими колоннами, обошлись им в 150 тысяч жизней за пять недель. Еще 50 тысяч лежало в госпиталях. Остальные, истощенные недоеданием, отставали от своих частей и умирали под заборами или сдавались и пополняли непрерывно разрастающиеся толпы пленных французов. Их бедствия во время второй половины кампании достоверно описаны авторами документальных романов «История призывника 1813 года» и «Ватерлоо». Их герой Жозеф Берта, тяжело раненный под Лютценом, провел четыре месяца в госпитале и вернулся в свою часть во время сосредоточения сил под Лейпцигом в сентябре. Его родной взвод, набранный из местных жителей, сократился до трех человек — самого Жозефа и его товарищей Цебеди и Клипфеля. Вскоре после атаки прусских гусар на лесной опушке он уменьшился до двух. Завязший в раскисшей траншее Берта был спасен от сабель кавалеристов удачным выстрелом, но Клипфеля, звавшего на помощь, изрубили на куски. «Ужасно слышать, как старый друг просит о помощи, а ты не в силах оказать ее — их было слишком много, они его окружили со всех сторон», — рассказывает Цебеди.

«Их было слишком много». Это чувствовал на себе каждый поредевший корпус, прорывающийся вдоль Эльбы в сторону Лейпцига, а юноши вроде Жозефа Берта, весь день марширующие и сражающиеся, а потом полночи стоящие на часах, еще не научились беречь любое продовольствие, какое удавалось найти, вести обмен с крестьянами или питаться супом из конины, сваренным в кирасе и приправленным черным порохом. Сержанты-ветераны жалели их, но им самим приходилось прилагать все усилия, чтобы сохранять бодрость тела, поддерживать строй колонн и предотвращать дезертирство. После Кульма был издан приказ расстреливать каждого десятого, пойманного за пределами своей части. При таких обстоятельствах о дисциплине в Великой армии говорит то, что к концу сентября у Наполеона все еще оставалось 256 тысяч человек и 784 пушки.

В тылу Великой армии было ненадежно: союзники отпадали один за другим. Еще до конца месяца король Баварии прислал письмо, сообщая, что вряд ли сможет обещать верность своих подданных союзу с Францией более шести недель. Королевство Вюртемберг оказалось столь же нестойким. 1 октября несколько сотен казаков Чернышева ворвались в Кассель, столицу Вестфалии, где царствовал Жером Бонапарт. Такой же беспомощный в случае опасности, как и его брат Жозеф, Жером бежал в Кобленц. Командовавший в Касселе генерал Алли оказался более стойким. Он собрал кое-какое войско и 13 октября выбил казаков из города. За это ему «даровали» ежегодную пенсию в 6000 франков. Похоже, испорченному ребенку из клана Бонапартов не приходило в голову, что его правление закончилось, и Вестфалия, сказочное королевство, созданное для него несколько лет назад, не имеющее экономического или географического значения, расплавится как шоколадка в кипящем котле международных отношений.

Наполеон, все еще находившийся в Дрездене, хотя часть его армии уже собралась западнее, прикидывал различные возможности. Сил Мюрата, Виктора, Лористона, поляка Понятовского (который вскоре станет двадцать пятым маршалом и просуществует в этом чине тридцать шесть часов) и лучшей французской кавалерии едва хватало, чтобы сдержать движение армии Шварценберга на запад. Бернадот и его союзники временно остановились на нижней Эльбе, но вся Западная Германия грозила взрывом, и, чтобы предотвратить катастрофу, был нужен мощный удар. День-другой императору казалось, что у него есть такой план, размах и смелость которого поражали помощников Наполеона. Согласно этому плану ситуацию следовало вывернуть наизнанку: вывести все наличные силы за пределы кольца союзных армий и опустошать земли наступающих самодержцев, чтобы вынудить их повернуть и принять бой. Для этого следовало отозвать все гарнизоны с севера и восстановить линию обороны по Одеру, а не по Эльбе, которую уже перешли некоторые части врага. Это был дерзкий план, несущий отпечаток старых кампаний Наполеона, но в конечном счете он оказался неосуществимым. В начале октября пришла весть, что Бавария откололась, Вюртемберг последовал ее примеру, и оба эти бывших союзника уже угрожают французской границе; кроме того, царь получил подкрепления в 60 тысяч человек, включая башкир и татар, вооруженных луками со стрелами и в овчинах вместо мундиров. Время для грандиозной стратегической операции было упущено, и оставалась единственная возможность — отступить к Лейпцигу, сосредоточить там силы и надеяться на лучшее. Тем временем Северная армия Бернадота пересекла Эльбу в Росслау, ниже Виттенберга, а Блюхер со своей закаленной в боях Силезской армией решил выступить на север и соединиться с ним. 180-тысячное войско Шварценберга продвигалось по Чехии на запад в попытке охватить Великую армию с фланга. Саксонией приходилось пожертвовать, и следовало решить лишь одно: следует ли эвакуировать Дрезден, ее столицу, или оставить в нем гарнизон?

Принять это решение было нелегко, и Наполеон дважды менял свое мнение. В конце концов, вероятно в качестве политического жеста, он оставил в городе маршала Сен-Сира, одного из лучших специалистов оборонительной войны, а с ним около 20 тысяч человек. Как выяснилось, это была очередная ошибка. Саксония предала Наполеона, как и все другие германские государства, а дрезденский гарнизон мог бы переломить ход боя, еще до конца месяца разразившегося под Лейпцигом. Со 150-тысячным войском император отступил к западу. 8 октября он был у Вюрцена, не зная, что Блюхер готов соединить свои силы с армией Бернадота. Через шесть дней он вошел в Лейпциг, где к нему присоединилось войско Мюрата, отступившее перед армией Шварценберга. Стальное кольцо, почти полностью замкнувшись, день за днем продолжало сжиматься.

Макдональда нельзя назвать блестящим стратегом, но он был одним из немногих людей в окружении Наполеона, не боявшихся давать императору реалистичные советы. Еще в январе, когда маршалу пришлось пробиваться к балтийскому побережью, потеряв половину своей армии, перешедшую на сторону русских, он настаивал на отзыве всех восточных гарнизонов и сосредоточении всех сил гораздо дальше к западу. Сейчас он предложил аналогичный совет. «Отступайте за Заале и держите границу, — говорил он императору. — Мы сможем удержать врага, но лишь оставив Германию». Этот превосходный совет был проигнорирован, отчасти потому, что Наполеон до сих пор отказывался признавать поражение в данной стране и искать убежища в собственной державе, но также и потому, что союзники подошли уже слишком близко и отказываться от боя было поздно.

Уже 15 октября, за день до начала величайшего сражения всех наполеоновских войн, Мюрату пришлось с боем прорываться к Лейпцигу, а с севера к городу приближался Блюхер. Возможности оторваться от врагов, не принимая боя, не было, и в душе Наполеон понимал это и предпочел встретить с открытым лицом ситуацию, быстро становившуюся отчаянной. Он по-прежнему верил, что возьмет верх над любой отдельной армией союзников, а результаты ярких побед в прошлом психологически настроили его на философию игрока «победитель получает все». Однако сомнительно, чтобы даже сейчас он понимал, что воюет не с правительствами, а с народами, как в Испании, и что единственная победа здесь ничего не решает.

Впрочем, легко задним числом осуждать решение императора принять бой в Дрездене, а позже — в Лейпциге, но в среднем возрасте большинство поступков людей определяются опытом, приобретенным в молодости. Наполеон половину жизни сметал со своего пути все препятствия, и для него было очень трудно смириться с неудачами. В конце концов, он уцелел в России и даже в летней кампании бил врага всякий раз, как лично встречал его на поле боя. Поражения терпели лишь его подчиненные. Должно быть, тем октябрьским вечером при осмотре широкой Лейпцигской равнины Наполеону казалось, что у него есть неплохой шанс уничтожить Шварценберга, а затем, повернув на север и перейдя Парте, разбить Блюхера и шведскую армию в тылу у последнего.

Сейчас у Наполеона было 157 тысяч человек, а против него на севере и на юге выстроилось около 197 тысяч, не считая готовых подойти стотысячных резервов. Класс вражеских командиров был невысоким — два дезертира Шварценберг и Бернадот; царь Александр, после Аустерлица севший на землю и разрыдавшийся; Фридрих Вильгельм и Блюхер, после Йены бежавшие через всю Пруссию и сдавшиеся со всем своим войском; и австрийский генерал Мерфельд, дважды побывавший в плену и снова угодивший в него на следующий день. Наполеон поспешно созвал маршалов и объяснил им план битвы.

II

Город Лейпциг, население которого тогда насчитывало 40 тысяч человек, расположен на равнине, окаймленной тремя крупными реками: Парте, Плейсе и Эльстером — и многочисленными ручьями и канавами, впадающими в эти реки. Вне равнины, вдоль правого берега Эльстера, а главным образом на юге, восточнее Плейсе, находилось много деревень, связанных сетью дорог. Между 16-м и 18 октября каждой из этих деревень предстояло стать сценой едва ли не самых кровавых рукопашных схваток столетия.

Чтобы вникнуть в приливы и отливы трехдневной битвы, необходимо изучить карту. Названия деревень непросто запомнить человеку, не знающему немецкий, но во всех трех основных районах сражений есть несколько ключевых точек, которые снова и снова упоминаются во всех описаниях боя. К северо-западу от города, вдоль реки Эльстер, вытянулся Мокерн, где командовал Мармон, имея приказ отбивать пруссаков. К западу от города лежит Линденау, где Эльстер по единственному мосту пересекает главная дорога к Вейсенфельсу и на запад — единственный путь спасения для французов в случае поражения. К югу, восточнее Плейсе, образуя широкий полукруг, который доходит до Парте, находятся от пятнадцати до двадцати деревень и деревушек, превращенных обеими сторонами в сборные пункты, — Конневиц, Долиц, Пробстхайда, Цукельхаузен, Хольцхаузен и Молькау; и за пределами этого внутреннего кольца — Маркклеберг, Вахау, Либертвольковиц и Кляйн-Поссна. Основное поле сражения, за исключением районов вокруг Мокерна на севере и Линденау на западе, вытягивается примерно на две мили к юго-востоку, а его внешний периметр примерно вдвое превышает это расстояние. На этом ровном и открытом, кроме немногих перелесков, пространстве, имеется единственное возвышение — Кольмберг, или Шведский редут, на полпути между деревнями Вахау и Либертвольковиц. Именно здесь в ночь перед боем произошел пустячный случай, который мог обеспечить Франции победу в кампании и гарантировать будущее династии Наполеона.

Вечером 15 октября над позициями Шварценберга в небо взмыли три белые ракеты, на которые тремя красными ответил лагерь Блюхера к северу от Парте. Союзники обменивались сигналами и выясняли свое взаимное расположение. Макдональд, не желая, чтобы враги заняли Шведский редут, послал караулить его 23-й егерский полк Марбо. Сидя там под звездами, высыпавшими на ясном ночном небе, Марбо заметил группу офицеров, поднимающихся на возвышенность, и услышал, что они переговариваются по-французски. Надеясь захватить важных офицеров из вражеского штаба, он отправил два эскадрона направо и налево от холма, но, к несчастью, один из кавалеристов, выронив саблю и не желая упустить вражеских разведчиков, выстрелил из карабина и убил прусского майора. Вся группа немедленно пустилась в бегство, а Марбо, не в состоянии ее преследовать из-за приближающегося вражеского эскорта, упустил такой трофей, о котором сожалел всю жизнь. В составе группы находились русский царь, прусский король и несколько их ближайших советников. Именно подобные неудачи преследовали Великую армию на всем пути от Москвы до Ватерлоо.

На следующее утро в девять часов битва началась на всех трех фронтах. Блюхер и дезертир генерал Йорк атаковали Мармона в Мокерне; австрийский генерал Гюлэ с 19 тысячами солдат штурмовал Линденау; на главном поле против Виктора, Удино, Лористона, Макдональда и Мортье в Вахау и Либертвольковице выступила четырьмя колоннами армия Шварценберга, а генерал Мерфельд переправился через Плейсе и ударил по Понятовскому, разместившемуся в Конневице. Генерал Друо открыл по центру союзников огонь из ста пятидесяти пушек — подобной канонады, слившейся в «один долгий непрерывный звук», как говорит свидетель, мир никогда доселе не слышал.

Целью Шварценберга в первый день боя было обойти правое крыло французов, опиравшееся на Плейсе, но почва здесь была болотистая, и он почти ничего не мог сделать с решительным Понятовским, цеплявшимся за цепочку из трех деревень на правом берегу. Наполеон же намеревался прорваться через вражеский центр в Гульденгоссе, после чего бить по правому флангу. Как только первая атака союзников была отражена, у него появилась возможность сделать это, поскольку Шварценберг выделил слишком много людей для охвата позиций Понятовского, и те увязли на влажных лугах.

В два часа дня французы двинулись вперед неудержимой волной. Виктор взял Вахау и Маркклеберг и при тесном взаимодействии с Удино и гвардией наступал на Гульденгоссу. Еще левее Макдональд и Мортье при поддержке кавалеристов Себастиани сметали все на своем пути. Часом позже кавалерия Мюрата пронеслась через их ряды, начиная преследование уже, казалось, разбитой армии, а далеко на севере лейпцигские колокола затрезвонили в честь победы императора. Но аплодисменты были преждевременными. Союзники дрогнули, но они были еще отнюдь не разбиты.

Впервые вмешательство царя Александра оказалось полезным. Вопреки приказам Шварценберга он остановил переброску подкреплений на левое крыло и отдал приказ о массированной контратаке с использованием всех наличных резервов, включая тринадцать эскадронов русских кирасир и поддерживавших их казаков. Этот поток свежей союзной кавалерии обрушился на сильно побитые десять тысяч Мюрата, выбивая их с завоеванных позиций. Виктор, чтобы избежать флангового обхода, был вынужден отступить к Вахау, а Лористон и Удино отошли в центре, но Макдональд отчаянно цеплялся за руины Либертвольковица. Одновременно во взаимодействии с этой яростной кавалерийской атакой австрийский генерал Мерфельд наконец сумел форсировать Плейсе на правом фланге у французов, вытеснив Понятовского из Конневица и взяв соседнюю деревню Долиц, но ему приходилось отчаянно бороться за каждый дюйм пути, и его части полегли почти полностью. В ходе контратаки егеря Старой гвардии под командованием генерала Кюриаля не только отшвырнули австрийцев за реку, но и захватили их генерала.

Тем временем к западу и северу от Эльстера шли два других сражения, каждое из которых при обычных обстоятельствах рассматривалось бы как крупная битва, — одно за обладание лейпцигским пригородом Линденау, второе за позиции Мармона в Мокерне и соседних деревнях.

Оба пункта имели для французов важнейшее значение. Если бы Бертран был разбит в Линденау, враг бы захватил мост, перерезав единственный путь отступления во Францию; если бы Мармон поддался, пруссаки Блюхера хлынули бы в город, появившись в тылу у сражающейся главной армии. Бертран заслуживал всяческих похвал. После семи часов отчаянной борьбы австриец Гюлэ захватил и какое-то время удерживал Линденау, но Бертран отбросил его штыковой атакой, после чего не отступал ни на шаг, обороняя жизненно важный мост через Эльстер.

В северной части дела обстояли хуже. Под яростными атаками численно превосходящего корпуса Йорка Мармон отступал, но сохранял боевой порядок, медленно отходя к пригородам Халле и Голису. Ней, отвечавший за северный сектор Великой армии, сделал ошибку, отослав одну из дивизий Суэма, которая чрезвычайно пригодилась бы Мармону, в Вахау, где сложилась угрожающая ситуация. Люди Суэма потратили весь день на переход из одной части поля в другую и не сделали ни одного выстрела. А с их помощью Мармон мог бы удержать Мокерн*.

Когда на поле опустились осенние сумерки, стрельба начала затихать, и постепенно бой прекратился. Обе армии остались практически на тех же самых позициях, которые занимали накануне. Пруссаки были в Мокерне, но Чешская армия Шварценберга, понесшая тяжелейшие потери, едва ли продвинулась хоть на ярд. Оглушенные грохотом битвы бойцы враждующих сторон разожгли костры и мешали друг другу отдыхать, периодически поднимая тревогу. Бертран держался за мост в Линденау, оглядываясь через плечо на путь отступления. Наполеон в надежде подбодрить поляков, доблестно сражавшихся на берегах Плейсе, вручил маршальский жезл их вождю князю Понятовскому*. Повсюду на обширном поле люди бинтовали собственные раны и раны товарищей, а некоторым, как, например, кавалерийскому командиру Латур-Мобуру, пришлось перенести ампутацию без всякой анестезии.

Капитан Барре из 47-го полка, находившийся на крайнем левом фланге Великой армии, провел беспокойную ночь после крайне утомительного дня. Сражаясь на левом крыле корпуса Макдональда в окрестностях Хольцхаузена, он атаковал рощу, которую обороняли хорваты, но на подходе к ней был остановлен криками: «Не стреляйте, мы французы!» Он приказал прекратить огонь, и сразу стал мишенью для ружейных залпов, после чего, ворвавшись в лес, обнаружил отряд хорватов с несколькими пленными французами, один из которых окликнул: «Ко мне, Барре!» Это был капитан его собственного батальона, которого хорваты использовали как приманку. Те враги, которые бежали, мгновенно исчезли, и, выйдя из чащи, Барре нигде не увидел врага. Прямо перед ним и слева простирался пасторальный пейзаж. Но справа, говорит он, «стоял такой грохот, будто все черти вырвались на свободу». Он ограбил деревню Кляйн-Поссна на предмет продовольствия и встал лагерем на перекрестке. Он не имел понятия, куда попал, и никто не мог сказать ему, где находится его часть. Весь день он сражался как простой пехотинец, действуя исключительно по собственной инициативе, и потерял восьмерых солдат ранеными. «Мы таем день ото дня», — записывает он. На следующее утро проезжавший мимо кавалерийский генерал Рейзе предложил проводить Барре и его сорок уцелевших боевых товарищей до основных частей армии, но Барре со своим многолетним боевым опытом вежливо отклонил предложение. «Спасибо, генерал, — сказал он, — но, если бой начнется, пока мы будем на равнине, ваши лошади нас затопчут». Рейзе, пораженный ответом, согласился и поехал прочь. Через несколько часов Барре нашел свой батальон в Хольцхаузене, и товарищи встретили его с радостным изумлением, так как считали, что он убит или попал в плен вместе со всеми своими солдатами.

Для Марбо, сражавшегося под началом Макдональда и Лористона, день тоже выдался богатым на события. Его егеря, получившие приказ занять Университетскую рощу в Гросс-Поссне, слева от боевой линии, подверглись массированной атаке русской и австрийской кавалерии. В контратаке, возглавленной Себастиани, они отбили нападение. Марбо в этом сражении потерял несколько человек, а его майор был ранен в грудь казачьей пикой «…вследствие пренебрежения уставной защитой в виде скатки», — отмечает полковник, приверженец армейской дисциплины.

Однако, несмотря на то что позиции удалось удержать, французских рядовых той ночью одолевали предчувствия. Более сообразительных из их числа тревожило очевидное пренебрежение генерального штаба к путям возможного отхода, особенно в смысле мостов через различные водные препятствия между полем боя и дорогой на Вейсенфельс, ведущей к французской границе. Нижним чинам казалось, что конца не будет всем этим переходам и боям с врагом, который превосходил их числом едва ли не в каждом сражении. Эркман и Шатриан передают уныние этих людей в отрывке, где их герой Жозеф Берта наблюдает за переездом императорского штаба по Лейпцигу. Путь расчищали конные гренадеры-гвардейцы, «…люди-гиганты в огромных сапогах и высоких киверах. Все восторженно восклицали: „Эти парни — могучие бойцы, и они на нашей стороне!“» Затем показался императорский штаб — от 150 до 250 генералов, маршалов и офицеров, «верхом на чистокровных лошадях. Цвет их формы с трудом можно было различить под золотыми галунами и бесчисленными наградами; одни из них были высокие и худощавые, с надменными лицами, другие приземистые, коренастые и румяные; третьи молодые, сидевшие на конях как статуи, со сверкающими глазами и носами похожими на орлиные клювы. Зрелище было великолепное и одновременно устрашающее. Но больше всего меня поразило среди всех этих офицеров, двадцать лет державших в страхе всю Европу, появление самого Наполеона в его старой шляпе и сером сюртуке. Кажется, я и сейчас вижу, как он проезжает мимо меня, крепко стиснув мощные челюсти и опустив массивную голову на грудь. Все кричали „Да здравствует император!“, но он не проронил ни слова; он обращал на нас внимания не больше, чем на моросящий дождь, пропитавший воздух».

Описание совершенно достоверное. Сотни и тысячи людей, ставших свидетелями этого мрачного, потрясающего зрелища, вспоминали его в старости, когда Францией правили ничтожества и слава была не в моде. Именно из подобных воспоминаний выросла легенда о Наполеоне, и именно они в конечном счете одержали более решительную победу, чем та, что выиграли самодержцы под Лейпцигом.

Но сейчас, когда бой начался снова, Наполеон был согласен на компромисс, чтобы спасти хотя бы какие-нибудь остатки своих весенних планов. Он послал за генералом Мерфельдом, плененным вчера в Долице, вернул изумленному военачальнику его шпагу и велел ему возвращаться в лагерь союзников с новыми условиями перемирия. Император уступал Польшу и Иллирию, соглашался на независимость Голландии, ганзейских городов, Испании (уже и так потерянной) и объединенной Италии. Мерфельд поехал прочь, поздравляя себя с такой удачей, но Наполеон не дождался никакого ответа, хотя бы из вежливости. Союзники были полны решимости воевать до тех пор, пока последний француз не уберется за Рейн.

Весь день 17 октября продолжалось необъявленное перемирие. Стрельба, и то нерешительная, шла лишь в северо-западных пригородах, где Мармон противостоял Блюхеру. Тем временем прибыл Бернадот со своими шведами, а поредевшие армии союзников получили значительное подкрепление — русский генерал Беннигсен привел две колонны численностью примерно 100 тысяч человек. Пополнение же французских сил ограничилось лишь корпусом Рейнье, насчитывавшим около 10 тысяч бойцов. В полночь 17 октября, не получив от противников никакого ответа, Наполеон отозвал свои аванпосты и отдал приказ возобновить битву.

III

У него на уме было отступление. Для французов, вставших дугой вокруг плотно обложенного города, когда единственная ведущая на запад дорога была под угрозой, едва ли оставался иной выход. Правое крыло, где командовал Мюрат, закрепилось в деревнях Конневиц и Долиц на Плейсе. Выдвинувшийся вперед центр позиций в Пробстхайде удерживали надежные Макдональд и Удино. Левое крыло под командованием Нея вытянулось на север до Голиса, где был поставлен отражать пруссаков Мармон. Наполеон, потративший почти всю ночь на разъезды, в ходе которых забрался на восток до самого Рейдница, чтобы переговорить с Неем, и на запад до Линденау, где совещался с Бертраном, устроил свой штаб в Штоттерице, неподалеку от опасного центрального выступа в Пробстхайде. В восемь утра начался артиллерийский обстрел, и Бертрану был послан приказ постепенно выходить на вейсенфельсскую дорогу, но любой ценой удерживать мост через Эльстер.

Борьба снова сосредоточилась в трех местах, но сейчас их разделяли меньшие расстояния, чем 16 октября. Примечательной чертой этого кровавого дня была успешная оборона почти в каждом секторе дуги, несмотря на тающие в результате непрерывной стрельбы боеприпасы, из-за чего пушки и ружья становились бесполезными, подавляющее численное превосходство неприятеля, измену в рядах французов и неистовые атаки союзников, особенно в центре, где войска коалиции сражались с огромной решимостью, не обращая внимания на колоссальные потери.

В районе Линденау Бертран легко отбил все атаки Гюлэ и начал планомерный отход. В течение утра и в середине дня Ней и Мармон сдерживали пруссаков и шведов на Парте, но бои в центре, между рекой Плейсе и французским выступом в Пробстхайде, достигли крайнего накала ярости. Шварценберг десять раз штурмовал Конневиц, Пробстхайду и местность между ними и десять раз был отброшен — поляками в Конневице, пехотой Виктора и Лористона в центре. Здесь противоборствующие стороны так переплелись, что бой потерял всякий порядок и превратился в сотню отчаянных штыковых схваток, но ближе к вечеру Барклай-де-Толли, командовавший союзными войсками в центре, был вынужден перейти к обороне, а Понятовский намертво остановил Шварценберга в Конневице.

Однако союзники достигли некоторого успеха на своем правом крыле: Беннигсен с довольно свежими отрядами взял Хольцхаузен и подошел почти к самому Штоттерицу, где стоял с гвардией Наполеон. Контратака ветеранов остановила напор союзников по всему фронту до крайне левых французских позиций, где Ней отчаянно сражался с Бернадотом и Блюхером, не давая последним прорваться и вести продольный обстрел всей французской линии.

В середине дня на левом крыле французов положение снова обострилось. Тысячи саксонцев, главным образом из корпуса Рейнье, стоявшего против Бернадота, неожиданно перебежали к врагу, прихватив с собой сорок пушек. Измена произошла так быстро и неожиданно, что французские кавалеристы приветствовали саксонцев, считая, что те идут в атаку. Такой потери левое крыло, державшееся изо всех сил, не могло пережить, и Ней сразу же сократил линию обороны, отправив всех недезертировавших саксонцев в тыл. Дерзкий саксонский сержант, намеревавшийся дезертировать, кричал, проходя сквозь ряды бойцов: «В Париж, в Париж!» Французский сержант, разъяренный этой откровенной демонстрацией предательства, прокричал в ответ: «В Дрезден!» — и застрелил его на месте. Массовое дезертирство, вероятно, было задумано и организовано заранее, при приближении Бернадота, потому что именно шведский кронпринц возглавлял корпус саксонцев в 1809 году, в битве при Ваграме, когда они, поддавшись панике, бежали*.

Давление в этом секторе усилилось в прямой пропорции с затруднениями французов, но пока что до разгрома было далеко, даже после того, как Бернадот с помощью массированного артиллерийского огня и новых ракет Конгрива*, обслуживаемых британским персоналом, занял деревню Паунедорф. Наполеон тут же отбил ее силами Молодой гвардии, но поняв, что удержать деревню не удастся, отступил с Неем на линию Шёнефельд — Зеллерхаузен — Штунтц.

По словам лорда Лондондерри, одного из англичан, находившихся в Лейпциге, ракеты Конгрива произвели колоссальный эффект на пехоту, «застывшую в плотном каре, которое после нашего огня рассыпалось, словно охваченное паникой». К несчастью для ракетчиков, их командир, капитан Брог из королевской артиллерии, вскоре после этого успеха получил смертельную рану, и командование над батареей, носившей в основном экспериментальный характер, перешло к лейтенанту Стрэнджуэйзу*.

На Марбо, принимавшего участие в чудовищной схватке вокруг Пробстхайды, налетела орда врагов, не представлявших бы ничего особенного для галлов, защищавших в V веке Запад от Аттилы, но поразивших полковника 23-го егерского полка. На его егерей, успешно отбивших бешеные атаки австрийцев Кленау и русской кавалерии Дохтурова, навалились бесчисленные эскадроны казаков и башкир, причем последние выпускали тысячи стрел. «Причиненные ими потери были небольшими, — записывает полковник, — потому что абсолютно недисциплинированные башкиры имели о боевом порядке понятия не больше, чем стадо овец. Поэтому они не могли стрелять горизонтально, не попадая в собственных товарищей, и были вынуждены выпускать стрелы в воздух по параболе, с большим или меньшим наклоном в соответствии с тем, как оценивали расстояние до врага. Поскольку этот способ не позволял точно прицеливаться, девять из десяти стрел пролетали мимо, и лишь немногие, попадавшие в цель, расходовались не зря, падая под тяжестью собственного веса… Так или иначе, они налетали на нас неисчислимыми толпами, подобно осам — одну убьешь, а вместо нее прилетает много новых, — и стрелы, в гигантском количестве наполнявшие воздух, рано или поздно должны были причинить тяжелые раны».

Одного из сержантов Марбо стрела пробила насквозь. Бедняга ухватился за оба конца стрелы, сломал ее и вырвал оба куска, но через несколько минут умер. Сам Марбо тоже был ранен, но сперва даже не ощутил этого и, лишь вытаскивая саблю, заметил, что ему что-то мешает, и, опустив глаза, увидел четырехфутовую стрелу, торчащую в правом бедре. Полковой врач вытащил стрелу — рана оказалась пустяковой, но Марбо жалел, что потерял этот любопытный сувенир в последующем отступлении.

Капитан Барре, сражавшийся в тот день на левом крыле, был одним из многих, вставших в строй на место дезертировавших саксонцев, бегство которых он видел своими глазами. Под Шёнефельдом он сошелся лицом к лицу со шведами, сражаясь в отрядах Мармона и генерала Компана, которые полегли почти до единого. Под ужасающим огнем немедленно прибыло подкрепление. «Офицеры и солдаты падали, как колосья под серпом жнеца», — говорит он. Пушечные ядра, иногда попадавшие прямо в колонну, убили тридцать человек, а офицеры почти ничего не могли сделать — лишь метаться туда и сюда, сплачивая ряды и не давая батальону повернуть в обратную сторону. Был ранен Мармон, затем Компан, после чего перед защитниками Шёнефельда появился сам Ней, чтобы подбодрить их, но вскоре и в него попали, и наконец потрепанные французы отступили к городу, задержавшись на правом берегу Парте. «Это было тоскливо, мучительно, жестоко!» — вспоминает Барре, записывая то, что осталось в его памяти от самой ужасной из всех наполеоновских битв. «Печаль поражения в великой и кровавой битве, пугающие мысли о завтрашнем дне, который может оказаться еще более несчастным, пушечный огонь, бьющий по всем нашим бедным линиям, измена трусливых союзников и, наконец, всякого рода лишения, которые вот уже сколько дней обрушивались на нас». За один этот день Барре потерял большинство своих офицеров и более половины солдат. От тех двухсот, что встали под ружье в начале кампании, не осталось и двадцати. Армейский корпус, прибавляет он, существовал только на бумаге. Более двух третей его генералов было убито и ранено*.

Третью ночь подряд противоборствующие армии ночевали на поле среди мертвых тел многих своих товарищей. Сгустились сумерки, замерцали сторожевые костры, взошла луна. Кто-то принес императору деревянный стул, и он сидел, задумавшись, под открытым небом, узнав позже, что Ней, раненный в плечо, покинул поле боя и что многие его друзья погибли или увезены ранеными по вейсен-фельсской дороге, куда уже отступили Бертран и часть армии. По каменному мосту тянулась длинная вереница обозов. Сам мост был заминирован, чтобы взорвать его и дать французам время отступить, когда враг ворвется в город. Сейчас это уже стало неизбежностью. Еще один день сражения с таким же размахом — и Великая армия будет уничтожена. Однако казалось, что Наполеон не торопится. Вскоре он поднялся и отправился в город, где остановился в гостинице с вывеской, изображавшей герб королевского дома Пруссии.

Через Бертье и Маре были объявлены подробные приказы об отступлении. Блюхер, узнав, что французский авангард уже движется в Вейсенфельс, отправил корпус Йорка в погоню по другому берегу Эльстера.

С городских стен было видно, как горят три деревни и даже один из пригородов Лейпцига. Шли разговоры о том, чтобы поджечь весь город и отступить под прикрытием пожара, но Наполеон удержался от вандализма в таком масштабе. Вместо этого он послал офицера под флагом перемирия, предложив принять меры, чтобы уберечь лейпцигское население от кошмаров штурма. Ответа он не получил. После пережитой жестокой мясорубки союзники были не в настроении вести переговоры. Население Лейпцига было брошено на произвол судьбы.

В два часа утра 19 октября изнуренные защитники Пробстхайды, Конневица и Штоттерица получили приказ сворачивать лагерь и отходить. Не потушив костров, они вошли в город, неся своих раненых в добавление к 23 тысячам, уже находившимся в лейпцигских лазаретах. На Макдональда и Понятовского был возложен тяжелый долг остатками войск Рейнье, Лористона и своих собственных корпусов — всего около 30 тысяч человек — оборонять город до последней возможности. Под городом же собрались, готовясь к наступлению по всем направлениям, почти 300 тысяч русских, пруссаков, саксонцев, австрийцев и шведов.

В Дрезден Сен-Сиру была послана депеша спасаться, если получится, но надежды на это было мало. Между Сен-Сиром и остатками Великой армии стояла вся вооруженная Европа.

Едва рассвело, союзники начали штурм пригородов, и Наполеон отпустил Фридриха Августа, старого короля Саксонии, сохранившего верность даже в этой отчаянной ситуации. «Постарайтесь выторговать условия получше, — посоветовал ему император, — вы сделали все, что в силах человеческих». Когда рев битвы приблизился к воротам Халле, Гримма и Санкт-Петера, Наполеон вышел из города в толчее не узнававших его людей, полупьяный от грохота и недосыпания. Генерал Шато, встретивший императора у моста, принял его за горожанина и был готов потребовать у него пропуск, когда узнал в этом почти что оборванце человека, перед которым не так давно пресмыкались короли, испрашивая земель, наград и денег. Наполеон, не выказывавший никаких признаков гнева, насвистывал «Мальбрук в поход собрался». Он находился в умственном вакууме, сопровождающем крайнее физическое и нервное истощение. В одиннадцать часов он пересек мост и остановился на мельнице в Линденау. Здесь, посреди окружающего рева, он заснул.

В два часа дня его разбудил взрыв, который заглушил грохот союзных пушек, бомбардирующих пригороды, где Макдональд и Понятовский все еще держали оборону. Мост взорвался, когда на той стороне оставалось еще 30 тысяч французов, а союзники надвигались со всех сторон.

IV

Уничтожение моста в Линденау до того, как его перешли более двух третей уцелевших в трехдневной битве, — одна из тех случайностей, которыми изобилует военная история. Четкого ответа, почему это случилось, мы никогда не получим. Большинство сходится во мнении, что детонаторы остались в ведении капрала после того, как его начальник, не зная, какая часть Великой армии перешла мост, пошел искать полковника Монфора, инженера, отвечавшего за операцию. Младший офицер, как, вероятно, и Монфор, попал в поток беглецов и не смог пробиться обратно, из-за чего капралу, оставшемуся наедине с ужасной ответственностью, пришлось решать самому. Его поступок, вероятно, был вызван появлением на берегах реки саксонских стрелков, уже закрепившихся в городе и готовых вопреки позиции своего короля продемонстрировать солидарность с пруссаками. В таких обстоятельствах несчастный капрал наверняка решил, что город уже взят и на том берегу осталась лишь толпа отставших, раненых и безоружных пленных. Марбо, перешедший мост рано утром и сейчас уже далеко продвинувшийся по дороге в Вейсенфельс, обвиняет начальника штаба Бертье не в том, что тот не разрушил мост, который не мог лично контролировать, а в том, что тот не наладил дополнительные переходы через реку во время передышки 17 октября. «Вся армия полагала, что это сделано, — говорит Марбо, — но, когда ночью 18 октября был получен приказ об отступлении, ни через один ручей не было переброшено ни бревна, ни доски».

К тому времени колонны австрийцев, русских, пруссаков и шведов ворвались в пригороды, и все остатки немецких союзников Наполеона — банды саксонцев, вюртембержцев, баварцев и гессенцев — начали стрелять по французам. Но даже в этих тяжелейших обстоятельствах арьергард не разбежался, а продолжал отступать шаг за шагом, отстреливаясь из-за садовых оград, из-за деревьев на бульварах, из окон домов, пока его не прижали к реке.

Моста не было, со всех сторон наседали вражеские снайперы — положение безнадежное, но Макдональд и Понятовский при поддержке генералов Рейнье, Лористона и нескольких других проявили такую же храбрость, которую год назад выказывал Ней на дороге из Смоленска в Ковно. Когда пропала последняя надежда на организованную оборону, Макдональд и Понятовский прорвались к болотистым полям вдоль Плейсе, так что теперь между ними и основной частью армии оказались две речные преграды. Здесь они разделились и попытались спастись поодиночке. Рейнье и несколько других старших офицеров были захвачены врагами, но Макдональд предпочел смерть позору плена. «Я оказался в толпе, которая утащила меня, и пересек два рукава Эльстера, — рассказывает он, — первый по маленькому мосту, хватаясь за поручень, так как мои ноги не доставали до земли, второй на лошади, одолженной мне квартирмейстером. Я выбрался в открытое поле, по-прежнему окруженный толпой, и блуждал, но толпа сопровождала меня, убежденная, что я должен знать дорогу, хотя я не мог найти ни одной из показанных на карте. Главный рукав реки все еще предстояло пересечь».

В этот момент Лористон, сопровождавший его, исчез, присоединившись к другим старшим офицерам, которые попали в плен, но шотландец продолжал пробиваться к своим и встретил одного из адъютантов Понятовского, рассказавшего, что, кажется, новоиспеченный маршал погиб. Тут примчался один из собственных адъютантов Макдональда и сказал, что полковник инженерных войск построил впереди что-то вроде моста, который дает шанс на спасение и по которому уже переправились верхом маршалы Ожеро и Мармон. Все они отправились туда в сопровождении толпы потерявших свои части солдат, видевших надежду в присутствии маршала Франции. Правда, сейчас уже никто не мог пересечь импровизированный мост верхом на лошади. Первоначально он состоял из двух поваленных деревьев, на которые настелили двери, ставни и доски, но стволы деревьев не были закреплены на земле и разошлись, из-за чего весь настил провалился. Однако для Макдональда это был единственный шанс, и маршал без колебаний рискнул. Спешившись, он поставил ноги на оба ствола и начал перебираться через реку. Его плащ раздувался на ветру, и маршал, опасаясь из-за этого либо потерять равновесие, либо того, что в плащ вцепится другой отчаявшийся беглец, развязал завязки и сбросил плащ. Он преодолел три четверти пути, когда те, что шли следом за ним, раскачали стволы, и Макдональд упал в воду, доходившую ему до плеч. Он попытался выбраться из реки, но это не получалось — берег был слишком скользкий. Между тем с дальнего берега по нему вели огонь вражеские стрелки, пока их не отогнал отряд французов, вытащивших маршала на сухую землю. Здесь Макдональд встретил Мармона; тот одолжил ему лошадь, но сухой одежды предложить не мог. Он дал измученному Макдональду немного денег, чтобы вознаградить солдата, который разделся и вплавь пересек реку, доставив бумажник, доверенный ему маршалом. Примерно таким же образом отец Макдональда спасся после разгрома якобитов под Каллоденом.

Понятовскому повезло меньше. Раненный в левую руку, он бросился в Плейсе и пересек реку, хотя при этом лишился коня. Он нашел себе нового и, настигаемый врагами, ринулся в Эльстер. Но ни конь, ни всадник не достигли противоположного берега. Через пять дней тело князя нашел рыбак в прибрежном саду. Оно было все еще облачено в шикарную форму, с эполетами, усыпанными алмазами, а в карманах его сорочки находились дорогая табакерка и прочие безделушки. Их с готовностью раскупили попавшие в плен поляки. Понятовский не пробыл в чине маршала Французской империи и сорока восьми часов.

Две трети армии спаслись. Император и уцелевшие маршалы временно находились в безопасности. Некоторые генералы и старшие офицеры, 30 тысяч солдат и все раненые попали в плен. Что же было с теми, кто сумел пересечь мост со своими измученными новобранцами, прототипом которых был Жозеф Берта?

Капитану Барре, как и Марбо, исключительно повезло. Он был на дальней стороне моста, когда тот взорвался. Во время атаки на пригород Халле Барре потерял свою часть. Оказавшись в одиночестве и на грани плена, он ускользнул через садовые ворота и выбрался на бульвар, где влился в поток беженцев, который протащил его по мосту за несколько мгновений до взрыва. При взрыве Барре находился так близко, что его осыпало градом обломков. Пробираясь дальше в обществе гренадерского капитана, также потерявшего всех своих людей, Барре наткнулся на императора, который делал все возможное, чтобы собрать беглецов. Вдоль дороги были расставлены столбы с номерами армейских корпусов, указывая людям места сбора. В тот момент Барре в последний раз видел Наполеона.

В Маркрундштадте, по дороге в Лютцен, он догнал уцелевших из своего батальона, которые перешли мост раньше его, и сумел перекупить у пехотинца заблудившегося коня. Судя по содержанию саквояжа на спине животного, конь принадлежал военному интенданту — кроме бумаг, там находилась одежда, которую Барре сразу раздал офицерам, потерявшим во время бегства все. На случай следствия он сохранил бумаги, распихав их по кобурам. Затем он расположился на ночлег, а на рассвете отправился в Вейсенфельс на Заале, миновав поле весенней битвы при Лютцене. «Сейчас время и вправду было другое», — прибавляет он. Затем в его дневнике следует абзац, иллюстрирующий дух товарищества, который сплачивал рядовых наполеоновских армий. Капрал из его роты, тяжело раненный в ногу, попросил одолжить ему коня, чтобы поехать домой во Францию, но тут объявился законный владелец, потребовав не только коня, но и саквояж. «Бросив коня, вы потеряли все права на него», — заявил Барре и отдал животное раненому капралу, обрекая себя на долгий пеший путь.

Марбо, уже сильно удалившийся от реки, когда взорвался мост, находился в Маркрундштадте, в трех лигах к западу от Лейпцига. Полагая, что армия благополучно ушла от преследования, он воспользовался возможностью устроить перекличку и с ужасом обнаружил, что из семисот кавалеристов, откликнувшихся на свое имя 16 октября, в день начала битвы, 149 отсутствуют, из которых шестьдесят, включая двух капитанов, трех лейтенантов и одиннадцать сержантов, точно убиты. Как только стало ясно, что на самом деле произошло в Линденау, Наполеон приказал кавалерии Себастиани вернуться и сделать все возможное для спасения уцелевших. Колонну спасателей возглавили егеря Марбо, сам полковник командовал бригадой. Как только показался разрушенный мост, егеря увидели, что там творится. Пруссаки, баденцы и шведы охотились по улицам за отчаявшимися французами и убивали их. Вскоре егеря наткнулись на толпу в две тысячи голых людей — многие из них раненые, — которые спаслись вплавь через реку. Среди них был и Макдональд, тоже практически голый. Марбо одолжил ему кое-какую одежду и привел коня, а затем пробился к мосту. Здесь он стал свидетелем новых сцен убийства безоружных французов, которые сумели перейти реку, но сейчас были отрезаны отрядом из пятисот немцев, перебравшихся через взорванные пролеты по доскам. Убрав в ножны саблю, чтобы «не овладело искушение поубивать этих негодяев собственной рукой», Марбо отдал приказ об атаке, и в сопровождении 24-го егерского полка его полк ринулся на заливной луг и окружил преследователей. «Эффект этого нападения, — говорит он, — был ужасающим. Бандиты, захваченные врасплох, почти не оказывали сопротивления, и началась страшная резня: пощады не давали никому». Видевшая убийство безоружных людей французская кавалерия была не расположена щадить предприимчивых немцев, особенно своих бывших союзников, и, когда некоторые из них, не в состоянии вернуться обратно по мосту, нашли убежище в гостинице, Марбо велел своим всадникам спешиться, окружил дом и поджег конюшни. Один саксонский офицер вышел из гостиницы и сказал, что сдается, но Марбо, обычно очень галантный солдат, отказался иметь с ним дело. Запертые в горящем доме, под залпами егерских карабинов, немцы погибли все до единого. Затем, охраняя две тысячи французских беглецов, егеря вернулись в Маркрундштадт. Вполне вероятно, что маршал Макдональд был обязан жизнью вылазке Марбо, но шотландец был так разъярен отсутствием приготовлений к отступлению, что довольно долго отказывался идти докладываться к Наполеону. Он слышал, как его люди с дальнего берега зовут на помощь, но не мог ничего сделать, чтобы их спасти. Этот случай произвел на него такое тягостное впечатление, что Макдональд с той минуты навсегда разочаровался в императоре.

И он был не единственным. Все маршалы и старшие офицеры Великой армии негодовали на недосмотр штаба, приведший к такой катастрофе, и бывший мальчишка-босяк Ожеро всего лишь высказал общее мнение, когда гневно вопрошал: «Этот придурок соображает, что делает?!» В Эрфурте, в нескольких переходах дальше к западу, потихоньку ускользнул и направился в Неаполь король Мюрат, решившись принять любые условия победоносных союзников.

Перед теми, кто остался в Лейпциге, даже не всегда стоял выбор — сдаться или умереть на месте. Около 13 тысяч человек отрезанного гарнизона были тут же застрелены или заколоты штыками. Жозеф Берта, герой «Призывника 1813 года», был одним из попавших в ловушку. В описании его испытаний Эркман и Шатриан, должно быть, очень тщательно придерживались источника, поскольку яркое описание бедствий, выпавших на долю Берта, подтверждается документальными свидетельствами до мельчайших подробностей. Берта завяз в отчаянной рукопашной схватке на городских укреплениях и был спасен атакой польских улан, которых называет «лучшими бойцами, которых я только видел». Став свидетелями преждевременного взрыва, отрезавшего единственный путь к отступлению, большинство товарищей Берта в ярости бросились на врага, но новобранец, лечившийся после Лютцена в Лейпциге, поведал своему командиру о том, что на Эльстере выше по течению есть брод, и остатки роты переправились там, но были не способны идти пешим маршем во Францию, несмотря на отдых в Эрфурте три дня спустя. В их рядах разразился тиф, и люди, пережившие все ужасы и лишения кампании, сотнями умирали вдоль дороги. «С серого неба лил дождь, — рассказывает Берта, описывая отступление, — а осенний ветер казался нам ледяным. Как могли несчастные безусые мальчишки, так отощавшие, что ребра просвечивали сквозь кожу, как, спрашиваю я, бедняги могли вынести такие бедствия?»

На другой же стороне царили радость и взаимные поздравления. На большой площади в Лейпциге встретились вожди союзников — императоры России и Австрии, король Пруссии, Блюхер, Шварценберг и кронпринц Бернадот, еще не до конца осознавшие значение своей победы. У них были причины не спешить с выводами. Им потребовалось четыре дня при соотношении сил приблизительно три к одному, а под конец — десять к одному, — чтобы ворваться в один-единственный город, и то главный объект их охоты спасся, сохранив более половины своих сил. За период между 16-м и 19 октября их потери составили 54 тысячи убитыми и ранеными, а потери французов на поле боя — менее 40 тысяч. В плен попало всего лишь 20 тысяч французов в придачу к 23 тысячам раненых. Трофеи впечатляли сильнее. В руки союзников попал почти весь французский обоз с боеприпасами, но и их собственные материальные издержки были колоссальными: барон Фейн сообщает, что лишь 18 октября французы сделали 95 тысяч пушечных выстрелов, а в течение всей битвы — более 200 тысяч выстрелов.

Кроме того, победа союзников имела стратегический изъян. Опытный командир отправил бы вперед войска, чтобы окружить всю Великую армию дальше к западу, и заранее перерезал дороги на Лютцен, Вейсенфельс, Эрфурт и Майнц. Таким способом они могли бы захватить императора и всех его маршалов и закончить войну, которая продолжалась еще семь месяцев. С немногими немцами, сохранившими верность Франции, победители быстро расправились. Король Саксонии был отправлен в Берлин под конвоем казаков и оставался пленником до падения Наполеона. Его преступление состояло в том, что он не бросил друга в трудную минуту.

Самым важным приобретением коалиции под Лейпцигом была моральная победа. Ведь впервые за свою карьеру Наполеон, лично командовавший армией, потерпел полное поражение в решительной битве. Однако победа под Лейпцигом не оправдывала последующего возведения огромного и довольно безвкусного мемориала. В третий раз за шесть месяцев сеть была брошена; дважды преследуемый оказывался победителем, на этот раз он был жестоко истерзан, но все-таки спасся, вполне живой, и коалиции предстояло вести свои войска к Рейну и форсировать его в следующем году.

«Покинув берега Эльстера, мы прибыли на берега Рейна в состоянии полного разброда. Дорога за нами была усеяна останками армии. На каждом шагу мы оставляли за собой трупы людей и лошадей, пушки, пожитки, ошметки былой славы». Такими мрачными словами капитан Барре описывает прибытие своей части в Майнц 2 ноября, через две недели после эвакуации Лейпцига.

Этот абзац, вырванный из контекста, заставляет предположить, что дорога от Эльстера до Рейна стала повторением отступления из Москвы, и Великая армия прекратила существование как боевая машина, но такой вывод очень далек от истины. В какой-то степени отступление к Рейну было выдающимся достижением, и Баварская армия, изо всех сил старавшаяся завершить труды союзников, на себе испытала умение французов выбираться из самых затруднительных положений. Десять тысяч баварцев полегли в попытке преградить путь беглецам в Ханау.

Казалось, что изобретательность Наполеона возрастает в прямом соответствии с его затруднениями, и это, безусловно, станет совершенно ясно его врагам в течение последующих нескольких месяцев. В юности Бонапарт поразил мир, имея в своем распоряжении оборванную, почти неуправляемую Итальянскую армию. Позже, в зените славы, стоя во главе опытнейшего маневренного войска, он доказал свою непобедимость. Сейчас, командуя распадающимися, слабо оснащенными, полудеморализованными силами, он должен был совершить чудо.

Расстояние между Эльстером в Лейпциге и Рейном в Майнце составляет более двухсот миль. Французам приходилось форсировать реки, пересекать леса и внимательно следить не только за воинственными бывшими союзниками в тылу, но и за движущимся параллельно корпусом Йорка на севере и идущими следом армиями союзников на востоке. Сейчас соотношение сил составляло по крайней мере шесть к одному, а союзников подстегивало колоссальное моральное преимущество, полученное ими в Лейпциге. Но Наполеон отказывался спешить. Новости о том, что в Лондоне сжигают его чучела, что Эжен держит оборону в Италии, что Мюрат предал его в Неаполе и что Веллингтон со своими испанскими и португальскими союзниками овладел всей Испанией, в этой безнадежной ситуации беспокоили его, но не слишком. Он методично принялся за тяжелейшую задачу превращения в боеспособное войско толпы, которая перешла мост в Линденау и задержалась на три дня в Эрфурте с его богатыми складами оружия и обмундирования. Затем он неторопливо направился во Франкфурт, отражая удары Йорка с севера и смыкая свои колонны для прорыва на реке Кинциг, притоке Рейна, где баварский генерал Вреде с более чем 60-тысячным войском намеревался преградить императору путь во Францию.

В рядах французов были те, кто сомневался в возможности мира, и меньше всего надежд питал Мюрат. 23 октября в Эрфурте он распрощался с Великой армией и ее вождем, ссылаясь на необходимость своего присутствия в Неаполе. Маршал Макдональд рассказал ему о просьбе императора отыскать оборонительную позицию, на что Мюрат посоветовал: «Выберите ту, что послабее!» — и шотландец принял его слова за смутный намек на состояние мыслей Мюрата. Наполеон не питал иллюзий относительно истинных намерений Мюрата, но не арестовал его и даже ни в чем не обвинял. Вместо этого он обнял готового предать его товарища, возможно чувствуя, что больше они никогда не встретятся. Они провели рядом много времени и разделяли тысячи приключений, начиная со знаменитой ночи «картечной понюшки» в 1795 году в республиканском Париже, когда капитан Мюрат отправился через весь город за пушками из артиллерийского парка в Ле-Саблон. Сейчас они были не просто товарищами по оружию; они были родственниками. Но это не имело значения. Единственным шансом Мюрата сохранить корону, завоеванную французским потом и кровью, было предать австрийцам своих товарищей, и он намеревался это сделать при активной поддержке Каролины Бонапарт. Лихие атаки его конницы под Дрезденом и у деревни Пробстхайда на Лейпцигском поле стали последними явлениями Мюрата в роли командира Великой армии. Впереди лежало несколько месяцев колебаний, позорное низложение, месяцы бесплодных интриг и храбрая, но позорная смерть перед строем солдат. В каком-то смысле Мюрат уже перешел из мира реальных дел в мир легенды.

Остальные командиры сохраняли верность, по крайней мере, делали вид, что сохраняют. Ожеро, по-прежнему бормоча ругательства и обвиняя штаб в крайней некомпетентности, следовал за отступающими, как и Мармон, оспаривавший императорские решения так, как он никогда бы не осмелился сделать год назад, и, возможно, вспоминающий время своей юности, когда молодой Бонапарт, неряшливо одетый и не имевший постоянного занятия, был рад вместе с ним пообедать в доме у его родителей. Здесь же был и Макдональд, мрачно вспоминающий инцидент со взорванным мостом, и Виктор, когда-то взбунтовавшийся барабанщик королевской армии, а сейчас начавший задумываться, сохранит ли за ним восстановленный на престоле Бурбон с таким трудом заработанный титул герцога Беллуно. Старый гренадер Удино был самым полезным и наименее ворчливым из всех ветеранов. На берегах Унструтта он вступил в стычку с пруссаками Йорка и отбросил их с дороги. Он последним пересек реку и ночью на бивуаке слышал в темноте за лагерем крики казаков: «На Париж, на Париж!» Эти варвары волновали его меньше, чем здоровье. Во время русской кампании он получил две тяжелые раны, и ему приходило в голову, что он израсходовал последнюю из своих девяти жизней, спасшись из российской глуши с застрявшей в теле пулей. Его страхи оказались оправданными. На более позднем этапе отступления он подцепил тиф, вынужден был покинуть армию, проделал опасный путь в экипаже и прибыл к порогу своего дома в бреду, выкрикивая приказы воображаемым войскам.

Остальные брели под дождем через грязь. 27 октября выпал первый снег, и капитан Барре из 47-го полка обнаружил убежище в церкви; там его нашел слуга, сказав, что какой-то негодяй украл котелок и завтрака не будет. Полковник Марбо, как обычно, не забывал о службе. Держась в авангарде с остатками 23-го егерского полка, он столкнулся с австрийским корпусом, который 18 октября не сумел вытеснить Бертрана с позиций у моста в Линденау. Французы одержали победу, и австрийский военачальник граф Гюлэ попал в плен, но это не принесло Марбо большого удовлетворения. Его одолевали мысли о ста тысячах французов, оставленных в дюжине немецких крепостей — у них не было иной перспективы, кроме капитуляции.

Перед выходом из Эрфурта полковника инженерных войск Монфора и его несчастного капрала, который взорвал мост, вызвали к начальству и потребовали объяснить, каким образом был разрушен путь к спасению для 30 тысяч их товарищей. Результаты этого расследования в точности неизвестны, правда, Наполеон в конце концов снял с Монфора обвинение в том, что тот лично отдал приказ взрывать мост из страха попасть в плен к врагу.

Затем до колонны дошла весть, подтверждающая потерю последнего немецкого союзника: Вестфальское королевство Жерома окончательно пало, и этот сорванец из семейства Бонапарт уже отправился домой. 27 октября, еще до того, как всем стали известны новости о Лейпцигской битве, «Вестфальский монитор» вышел в последний раз, извещая, что «насущные обстоятельства данного момента вынуждают Его Величество покинуть свою державу». Дальше выражалась лицемерная надежда, что «верноподданные Его Величества проявят ту же преданность и спокойствие, которыми они всегда отличались». Но вестфальцев этот льстивый призыв не тронул. Меньше чем через две недели они с триумфом протащат по улицам Касселя экипаж электора Гессе, но к тому времени король Жером уже пересечет Рейн в Кобленце. Однако королевские претензии умирали в Жероме долго. Живя вместо дворца в обычном доме, он продолжал выставлять караул вестфальских гвардейцев в золотых галунах, в то время как его камергеры из-за отсутствия передней ютились на крыльце. Очевидец описывает эту сцену как «трагедию в исполнении провинциальной труппы»*.

Наполеон, до 23 октября проводивший в Эрфурте реорганизацию армии, наконец занялся военными реалиями. Собрав последние сохранившие верность баварские части, он разъяснил им ситуацию, в которой находится их монарх, и разрешил им уходить, одновременно в письме баварскому королю заявив, что в данных обстоятельствах вынужден был бы считать их военнопленными. На острове Святой Елены он вспоминал о дезертирстве немцев без озлобления. «У меня никогда не было оснований жаловаться на наших союзников-князей, — говорил он. — Добрый саксонский король хранил верность до самого конца. Король Баварии признавался, что он сам себе не хозяин. Благородство короля Вюртембергского было особенно замечательным. Князь Баденский подчинился лишь силе, когда у него не оставалось иного выхода. И все они вовремя предупредили меня о надвигающейся буре, чтобы я мог принять необходимые меры предосторожности». Он оправдывал правителей, а не подданных — странное суждение со стороны человека, имевшего столько возможностей оценить верность бывших гусар и гренадер, которых он возвысил, по сравнению с верностью сержантов и рядовых, державшихся до конца. Возможно, при оценке немецких сатрапов, занимавших при империи высокие должности, он должен был понимать неизбежность пангерманизма и непреодолимую силу влияния таких патриотов, как барон Штайн. Через пятьдесят семь лет после того, как последний французский солдат убрался за Рейн, объединенная под эгидой Пруссии Германия стала реальностью. Нынешнее поколение европейцев имело две возможности засвидетельствовать, какими бедствиями это обернулось для Европы. Современное германское давление на Запад началось весной 1813 года. Оно трижды достигало пика в пределах одной человеческой жизни — между 1870-м и 1945 годом — и было остановлено только ценой многих миллионов жизней и новым разделом Германии в конце Второй мировой войны. Вспоминая к концу своей ссылки на острове Святой Елены о русской кампании, Наполеон оправдывает ее необходимостью остановить русскую экспансию, чтобы сохранить глобальный баланс сил. В наши дни западный мир согласится с его точкой зрения. Но согласится ли он с тем, что кампания 1813 года привела к разграблению Лувена в 1914 году и к газовым камерам Дахау в 1939–1945 годах?

После ухода верных баварцев Наполеон созвал поляков и предложил освободить их от союзнических обязательств. Но они решили сражаться дальше. Ничего другого им не оставалось. Было очевидно, что их родина теперь будет поделена между Россией, Австрией и Пруссией, и самый большой кусок потребует царь. Понятовский мог бы достичь высоких чинов в русской армии, если бы не был таким патриотом. Но он предпочел связать свою судьбу с человеком, который всегда обещал восстановить древнее королевство, но так и не сделал этого, после чего до конца жизни сожалел о невыполненном обещании. Когда царь и его союзники приближались к восточному берегу Рейна, польским солдатам не на что было рассчитывать в Польше. Все они до единого остались в рядах Великой армии и почти все погибли в ее последних битвах.

Ханау, последнюю серьезную битву кампании, сравнивают с битвой под Красным, западнее Смоленска, в ноябре 1812 года. Их сходство очевидно.

И та и другая закончились неожиданной победой потрепанной французской армии, открывшей себе дорогу к отступлению. Кроме того, и в том и в другом случае людей в атаку вел лично Наполеон, что повышало боевое рвение солдат.

Марбо, возглавлявший легкую кавалерию Эксельманса — его бригада была составлена из 23-го и 24-го егерских полков, — имел сомнения в разумности походного порядка. Дорога шла через густые леса, окружавшие ущелье Гелухаузен, прорытое рекой Кинциг, и, по его мнению, кавалерию следовало поставить в арьергарде, заменив ее рассыпной цепью стрелков. Но никаких приказов на этот счет не последовало, и легкие кавалеристы продолжали углубляться в ущелье, пока на повороте не столкнулись нос к носу с гусарами Отта — авангардом австро-баварской армии, стоявшей в Ханау. Марбо мгновенно узнал врагов по их театрально-красивой форме. «Можно было подумать, что они явились с бала или из театра», — пишет он, сравнивая их сверхшикарное облачение с мундирами собственных эскадронов, вобравшими в себя дым, пыль и лагерную грязь двух кампаний. Но красивая форма не помогла выдержать атаку французских егерей. Не потеряв ни одного человека, Марбо обратил гусар в бегство, и в этом преследовании австрийцы потеряли более двухсот человек убитыми и ранеными. «Мы захватили, — пишет Марбо, — множество превосходных лошадей и мундиров с золотым шитьем».

Вырвавшись из ущелья, егеря ожидали увидеть строй вражеских пехотных батальонов, но, к счастью для них, враги сделали ту же ошибку, что и французы. Там стояла только кавалерия, и ее увлекли за собой бегущие гусары. Беглым шагом подошла французская пехота, приготовившись к генеральной атаке. Настроение в имперском лагере царило отчаянное. Либо враг будет разбит и рассеян, либо ни один уцелевший под Лейпцигом не доберется до Рейна.

Следующим утром, 30 октября, стало ясно, что генерал Вреде сделал ту же ошибку, что и Макдональд на Кацбахе, — поставил большую часть своих людей спиной к реке, к тому же их первая линия оказалась на краю леса. Деревья не давали оценить малочисленность французов — не более 6000 штыков, готовых к атаке, плюс кавалерия Себастиани.

По словам Марбо, бой больше походил на охоту — схватки, перемещавшиеся от дерева к дереву и с поляны на поляну, но, когда враг был выбит из леса, французы наткнулись на главную боевую линию врага в 40 тысяч солдат, которых прикрывала батарея из восьмидесяти пушек. В тылу у баварцев находился единственный Ламбойский мост, и, если бы Наполеон мог ударить всеми своими силами, битва закончилась бы через час полным уничтожением и пленением армии Вреде. Однако этого не произошло, так как корпуса Мортье, Мармона и Бертрана вместе с большинством пушек застряли в ущелье, где накануне легкая кавалерия встретила гусар Отта, но Вреде упустил возможность провести контратаку, чтобы загнать французов обратно в лес. Вместо этого Наполеон устроил нечто вроде Лоди или Арколы: подвел гвардейскую артиллерию, которой командовал генерал Друо*, и, как только артиллеристы установили пятнадцать пушек на позиции, открыл яростный огонь, наращивая его мощь по мере прибытия новых пушек. Пороховой дым продолжал скрывать слабость французских линий, но, когда внезапный порыв ветра отогнал дым и взору баварцев открылись кивера гвардии, их ряды поколебались. С имперской гвардией не осмеливалась встретиться пехота ни одного континентального государства, даже когда французы отступали. В попытке исправить ситуацию Вреде бросил в атаку на пушки всю имеющуюся кавалерию, и через мгновение французских артиллеристов захлестнул поток конницы.

В этот момент Вреде, должно быть, полагал, что бой выигран и ему выпала честь захватить Наполеона или, по крайней мере, отшвырнуть его на штыки лейпцигских победителей. Ситуацию спас один человек, а именно — генерал гвардии Друо.

В Великой армии было немало эксцентричных фигур. Мюрат мчался в бой в розовых лосинах, размахивая золотым жезлом. Ланн во время коронации Наполеона «успокаивал совесть», ругаясь в течение всей церемонии. Кафарелли отправился на войну с деревянной ногой. Бертье молился перед алтарем, сооруженным в честь его любовницы, прекрасной мадам Висконти. Друо был иным. Его отличала глубокая религиозность. Нередко видели, как во время затишья на батарее он читает свою карманную Библию. Ему бы следовало находиться в рядах воинства Кромвеля, а не среди закаленных профессионалов Великой армии. Победой под Ханау французы обязаны ему. При бешеном натиске вражеской кавалерии он обнажил палаш, собрал канониров и отражал все попытки захватить или заклепать его пушки. Это сопротивление дало Наполеону время организовать контратаку. Все верховые, нашедшиеся в центре французских позиций, — мамлюки, конные гренадеры, уланы, драгуны и егеря — одной неудержимой лавиной помчались в схватку, разорвали кольцо кавалеристов, окруживших батарею Друо, после чего ринулись галопом на пехотные каре Вреде. Вскоре вся баварская армия бежала к единственному мосту, ведущему в Ханау.

Большинство беглецов спаслись благодаря своевременным и храбрым действиям местного мельника. Этот человек, выбежавший из дома под град пуль, закрыл шлюз своей мельницы на берегу Кинцига, благодаря чему те, кто не попал на мост, смогли перейти реку по плотине. Король Баварии впоследствии наградил мельника, назначив ему и его семье значительную пенсию. Несмотря на это, французы преследовали врага до самого города, и ночью вражеские посты находились так близко друг от друга, что пришлось семь раз менять пароль.

Баварцы были жестоко потрепаны, но не уничтожены. На следующий день Мармону пришлось штурмовать город, что он сделал без больших потерь, захватив 4000 пленных. Наполеон, вставший лагерем в лесу, послал за главным магистратом и наорал на него за то, что тот дружески принял соотечественников. «Я не могу приказать вам любить французов, — сказал император, — но я полагал, что в ваших интересах дружить с Францией, а не с Россией». Бедняга префект, конечно, не предвидел такого последствия прибытия в его город Вреде с 50 тысячами человек, похвалявшегося, что захватит императора и не даст Великой армии вернуться во Францию. Напоминая, что граждане Ханау целых семь лет были верными союзниками французов, префект умолял о пощаде.

Ожеро, некоторое время управлявший этим округом, встал на сторону мэра. «Хорошо, — проворчал император, — доставайтесь казакам», — и отправился во Франкфурт.

Ханау вполне мог оказаться последним боем для капитана Барре. Вскоре после окончания сражения он грелся у костра, когда прилетевшее ядро убило оказавшегося по соседству морского артиллерийского командира, отскочило и пролетело между Барре и его товарищем, осыпав их раскаленными углями и ошметками картошки, которую они пекли. В смысле пропитания Барре в этом походе особенно не везло. Вор лишил его завтрака, ядро — обеда, но, когда горнист, самовольно отлучившийся на три дня, умилостивил своего начальника курицей, Барре пришлось разделить ее со своим майором, генералом Жубером, генералом Лагранжем и двумя другими старшими офицерами. «Шесть до смерти голодных мужчин вокруг несчастной курицы, которой не хватило бы, чтобы утолить зверский аппетит хотя бы одного из нас». На долгом пути к Рейну капитан совершенно пал духом. Тягостно на него подействовал случай в деревне восточнее Ханау. Здесь он стал свидетелем самоубийства раненого новобранца, который выбросился из окна. Несчастного домовладельца, несмотря на заступничество Барре, схватили, обвинили в убийстве солдата и казнили на месте. Таким профессионалам, как Барре, было больно смотреть, как бойцы Великой армии под влиянием бесконечных несчастий превращаются в банду разбойников. Человек, повидавший множество кровопролитий, был настолько потрясен подобным инцидентом, что вспоминал его много лет спустя, и это свидетельствует, что младшие офицеры наполеоновской армии до конца сохранили воинскую честь и чувство дисциплины.

Ханау едва не стал последним днем и для Марбо. Жизнь полковнику снова спас его турецкий конь Азолан, который провез его по самому обрыву при спуске с Кацбахского плато в августе. Во время всеобщей кавалерийской атаки 30 октября Марбо и его трубач застряли в упавших деревьях около горящего фургона с порохом. Несколькими конвульсивными прыжками Азолан вырвался вперед и спас своего наездника от взрыва, но юного трубача разорвало на куски. Всего лишь утром юноша поразил маршала Макдональда, под огнем читая наизусть «Эклоги» Вергилия. Шотландец воскликнул: «Ну парень! Его памяти нет дела до того, что творится вокруг!»

Были и такие, кому не под силу оказалось прорваться через кольцо врагов. Один из них Жозеф Берта — образчик призывников 1813 года. Изнуренный переходами и сражениями на пустой желудок, проливными дождями и жаром лихорадки, Берта умирал на обочине дороги. Его подобрал и отвез во Францию артиллерист, сопровождавший один из последних фургонов армейского обоза. Такой счастливый исход был нетипичным. Мальчишки, выдержавшие ужасные канонады под Лютценом, Баутценом, Дрезденом и Лейпцигом, устилали собой всю дорогу от Лейпцига до Майнца — больные, тифозные, умирающие от запущенных ран, от голода, от истощения и холода. Очень немногие из подобранных наступающими союзниками поправились в лазаретах: когда следующей весной состоялся обмен пленными, домой вернулось менее десятой части.

Барре и его люди вошли во Франкфурт в первый день ноября и встали лагерем по колено в грязи, под дождем, поливающим их измочаленные тела. Однако в Майнце капитан ободрился, встретив того самого капрала, которому одолжил лошадь на берегах Эльстера; выздоровевший капрал вернул ему коня. После двухсотмильного ковылянья по грязи лошадь казалась поистине подарком небес.

Маршал Макдональд, с безнадежно малочисленным гарнизоном обороняющий Ханау в арьергарде, понял, что ему не удержать город, когда начальник его инженеров, только что спустившийся с церковной колокольни, доложил о приближении свежей вражеской армии. Макдональд прервал завтрак, чтобы организовать сопротивление, но в этот момент ему на смену прибыл генерал Бертран. Бертран спросил Макдональда, сколько солдат следует оставить в гарнизоне города. «Всех, что у вас есть, не хватит», — ответил Макдональд и, сев на коня, поскакал по дороге во Франкфурт.

В Майнце на совещании у императора Макдональд получил возможность высказаться в пользу крайней необходимости заключения мира; говорил он и о том, что было глупо отвергать условия, предложенные во время перемирия. Наполеон возразил, что уступчивость с его стороны только раздразнила бы аппетиты союзников. Он спросил Макдональда, какие потери тот понес лично за время кампании, и, когда маршал сказал, что у него и чистой рубашки не осталось, Наполеон пообещал компенсацию. Шотландский инстинкт, однако, расценил замечание императора об истощившихся финансовых ресурсах как намек на то, что компенсация будет маленькой. «В сущности, он прислал мне только чек на Парижский банк на 30 тысяч франков (1200 английских фунтов или 6000 американских долларов), и то я с большим трудом сумел превратить его в наличные», — жалуется Макдональд в своих мемуарах.

Но другой ветеран был не готов признать поражение. Покинув поле боя в Ханау с жестокой лихорадкой, маршал Удино пять дней находился между жизнью и смертью, и за ним ухаживала только преданная жена, делившая с ним в прошлом году в России многие испытания и опасности. Не успела у маршала пройти первая лихорадка, как ее сменила другая. Ему не терпелось вернуться в поле и встать во главе своего корпуса, а жена знала его слишком хорошо, чтобы протестовать. Помогая ему спуститься с кровати на пол, она увидела, как он остановился перед зеркалом и воскликнул: «Ну и пугало!» На третьей неделе декабря, через семь недель после того, как уехал из Ханау, Удино уже был в пути, готовый оборонять Францию от ставшего неминуемым вторжения. Среди военачальников Великой армии симулянтов нашлось не много.

Никто не мог воспользоваться случаем так быстро и драматично, как Наполеон Бонапарт. Возникает впечатление, что, когда мир вокруг него рушился, он извлекал некое тайное удовлетворение из процесса восстановления своей власти и привлечения свежих резервов нервной энергии. Снова и снова он демонстрировал свою способность находить спасение при самых неблагоприятных обстоятельствах. Так было на берегах Дуная в 1809 году, а потом под Смоленском, в двухстах милях западнее Москвы, словно его внутреннюю убежденность не могли поколебать никакие неудачи, и, едва он начинал обращать их себе на пользу, казалось, что тени, наползающие на Европу, не только исчезают, но превращаются в сияние успеха. На пути от Эльстера к Рейну он был мрачен и задумчив, но сейчас, оказавшись в пределах своей страны, снова стал живым генератором административных решений, каким предстал после бегства на санях из России в декабре 1812 года.

Этот колоссальный выброс энергии снова проявился в настоящей оргии диктовки. Курьеры везли во все стороны письма с увещеваниями, четко сформулированные приказы и бесчисленные бурные жалобы. В попытке раздуть угасающий костер французского патриотизма император отослал в военное министерство шестнадцать захваченных штандартов, приказав пронести их по улицам столицы, а потом вручить императрице Марии Луизе. «Сорок флагов, захваченных мной в Дрездене, к несчастью, остались в том городе», — пишет он. Он умалчивает о том, что еще там осталось — один из лучших солдат в Европе и тридцатитысячный гарнизон. Не предупредил Наполеон военного министра генерала Кларка и о возможном смущении Марии Луизы при получении трофеев, захваченных в бою с ее отцом. Возможно, Наполеон полагался на неизменную учтивость Габсбургов, у которых проявления эмоций атрофировались из-за приверженности протоколу и вырождения.

Мармон и Макдональд отправились на север и на юг вдоль Рейна, разделив между собой 70 тысяч оборванцев, которых они привели во Францию. Затем, прикинув, какое гражданское ополчение можно выставить против сил вторжения, Наполеон обратился к внутренним делам. Он послал письмо матери-императрице с жалобами на эксцентричное поведение ее сына и своего брата Луи, бывшего короля Голландии, а другое, касающееся своего брата Жерома, бывшего короля Вестфалии, — имперскому канцлеру Камбасересу.

Оба брата доковыляли до Франции, один с надеждой на восстановление своего Нидерландского королевства, другой же утешился покупкой скромного, по мнению Жерома, замка в компенсацию за утрату своего дворца в Касселе. Наполеон, всегда прекрасно информированный о выходках своего семейства, прочитал мысли обоих братьев и высказался крайне решительно. Просьбы Луи, заявил он матери, вводят его в большое смущение. Голландия была французской и французской останется. «Если Луи не бросит своих причуд, умоляю вас, избавьте меня от необходимости арестовать его как мятежника. Заставьте его покинуть Париж. Заставьте его уехать и жить тихо и скромно в каком-нибудь глухом уголке Италии». До него дошли вести, что Луи поносит его при всех европейских дворах, и, ни в малой мере не будучи мстительным человеком (во всяком случае, по отношению к своим бестолковым братьям и сестрам), он не сумел простить измены со стороны человека, который в детстве разделял с ним жилье в казарме и существовал на его лейтенантское жалованье*.

Его письмо насчет Жерома, младшего в семье, было еще более решительным. Он писал имперскому канцлеру о новой покупке Жерома: «Аннулируйте продажу… Я потрясен тем, что в то время как все граждане приносят жертвы ради защиты своей страны, король, потерявший трон, может быть настолько бестактен, что выберет подобный момент для приобретения собственности, думая при этом только о своих интересах». Странно, что Наполеона, великого психолога, могло удивить поведение младшего брата. Жером в течение всей своей беспутной жизни никогда не думал ни о чем, кроме собственных интересов. Слепота Наполеона по отношению к своим родственникам доходила до необъяснимой тупости. И разумеется, императора вполне можно простить за нетерпимость к поведению родственников во время кризиса в его собственной судьбе. Вся Европа грозила вторжением с севера, востока и юго-запада. Менее чем за год практически погибли две огромные армии. Изменили все союзники, за исключением неприкаянных поляков. И как же семья помогает делу империи? Жозеф, изгнанный из Испании, настаивает на своем отречении, как будто оно — не свершившийся факт. Люсьен, много лет назад поссорившийся с братом и захваченный англичанами по пути в Америку, ведет жизнь помещика-любителя в уютном доме в Вустершире. Луи, как мог навредивший репутации Наполеона, добивается трона в стране, которую вот-вот захватят союзники. Жером, прихватив с собой труппу липовых гвардейцев, покупает новый замок. Наконец, в Неаполе Каролина, младшая из сестер, уже вступила в ряды врагов и склоняет своего мужа к измене. Припоминая их поведение — и общее, и индивидуальное, — невольно приходишь к желанию оправдать Наполеона, если бы он отдал шефу полиции приказ арестовать всю семейку и посадить ее в государственную тюрьму Венсенн.

Кое-как разобравшись с семейными делами, Наполеон сел в свой знаменитый зеленый экипаж и направился в Париж, прибыв туда 9 ноября. К тому времени союзники дошли до Франкфурта, где начали готовиться к продолжительной стоянке. В отличие от Наполеона, они не были склонны торопиться. Армия, состоящая из русских, пруссаков, австрийцев, шведов, баварцев, саксонцев и жителей Вюртемберга и Бадена, разбухла до полумиллиона человек и обладала огромным парком артиллерии, как собственной, так и захваченной в Лейпциге. Это была самая могучая армия, которую когда-либо видели берега Рейна, а приходившие день ото дня вести из тыла утешали так же, как численная мощь войска. 11 ноября Сен-Сир капитулировал в Дрездене, а 2 декабря, в годовщину коронации Наполеона и годовщину Аустерлица, в Данциге сдался Рапп, генерал из Эльзаса, герой тысячи сражений. В обоих случаях союзники повели себя вероломно. Сен-Сир, люди которого были близки к голодной смерти, сдался на условии, что ему и его солдатам будет разрешен свободный проход во Францию, но, узнав, что в Дрездене союзному гарнизону не прокормиться и дня и внимательно осмотрев городские укрепления, самодержцы сделали маршалу циничное предложение — либо возвращение в город, либо плен в Австрии. То же самое произошло и в Данциге, где под началом Раппа находилось 15 тысяч человек, половина — немцы, половина — французы. По условиям капитуляции Раппу должны были оказать военные почести, но в конце концов ему тоже предложили либо возвращаться в крепость, либо находиться в России в ожидании обмена. Не имея продовольствия, ему пришлось выбрать дорогу в плен. Можно представить себе мысли тех людей из его гарнизона, которые прошлой зимой сумели выбраться из России, перейдя Неман. 30 ноября сдался Штеттин, 1 декабря — Модлин, 26 декабря — Торгау. Магдебург и Гамбург — последний в железной хватке Даву — держались.

То, что после Лейпцига эти гарнизоны были брошены на произвол судьбы, приводилось в качестве примера бессердечности или крайней глупости Наполеона, но, если отвлечься от критической ситуации момента, это не было ни тем ни другим. По крайней мере, отчасти здесь снова не обошлось без очередного удара судьбы.

Покидая Лейпциг, Наполеон послал к Сен-Сиру гонца, передавая маршалу приказ выходить из города, пока есть время, спуститься по Эльбе, соединиться с гарнизонами Торгау, Виттенберга, Магдебурга и Гамбурга и угрожать вражеским тылам и коммуникациям. Если бы это удалось, Сен-Сир мог бы собрать 150-тысячную армию; этот план был вполне осуществим и мог бы задержать, если не сорвать вовсе, приготовления союзников к вторжению во Францию в 1814 году. Но в 1813 году Наполеона преследовали неудачи. Его гонец был схвачен, и Сен-Сир не получил приказ. Протестуя против подлости союзников, этот человек-загадка, бывший актер, недоучившийся художник, опытный чертежник и инженер, повел свои разоруженные корпуса в Чехию. Для него, как и для генерала Раппа, война кончилась.

Имперские перспективы были равно неблагоприятны и в двух других регионах — в Северной Италии и Северо-Восточной Испании. В Италии положение принца Эжена становилось с каждым днем все более критическим. Как только Австрия в конце августа присоединилась к коалиции, генерал Гилл ер с 60-тысячной армией пересек Тироль, готовый отвоевать Ломбардию и Венецию. Имея только 40 тысяч новобранцев, Эжен был вынужден отступить, но обстоятельства были бы не столь угрожающими, если бы он мог доверять Каролине Мюрат, по-прежнему без устали плетущей интриги в Неаполе, далеко к югу от оборонительных линий вице-короля. Эжен отступил за Тальяменто к Адидже; в числе его врагов теперь оказался и его тесть, король Баварии. Надеясь привлечь Эжена на свою сторону, король послал к нему особого гонца* с письмом, в котором предлагались очень выгодные условия, но Эжен, в отличие от Мюрата, был человеком чести. Он встретил посла в деревне под Вероной и принял его со всей полагающейся учтивостью, но, прочитав письмо, доставленное посланником из Франкфурта, тихо сказал: «Мне крайне тягостно говорить „нет“ королю, моему тестю, но он требует невозможного». Затем, велев накормить гостя, он ушел писать ответ: «Я глубоко тронут тем, что вы помните обо мне и проявляете такую доброту, но для меня совершенно невозможно хоть на дюйм отступиться от линии поведения, которую я избрал для себя. Я скорее пожертвую будущим счастьем своим и своей семьи, чем нарушу принесенные мною торжественные клятвы». Для нас, жителей другой эпохи, этот ответ может показаться сентенциозным, но в то время его бы таковым не посчитали. В сущности, Эжен де Богарне в этом письме выразил свое понимание солдатского долга. Отвергая предложение, он автоматически отвергал и обещанную ему корону Италии. Точно так же он вел бы себя, если бы ему предложили трон Наполеона. Неверно, что купить можно каждого человека; продаются многие, но не все.

Кое-что компенсировало ему отказ. Эжен сохранил самоуважение, а также уважение и любовь жены, к которой ее отец тоже пытался подступиться. Беременная и снова отделенная от мужа войной, в письме своему брату-кронпринцу она заявила, что сохраняет верность Эжену и Французской империи. Ее династический брак с Эженом превратился в истинную любовь. «Я принесла себя в жертву ради спасения Баварии и своей семьи и никогда не пожалею об этом, — писала она с горечью, — но чем же меня вознаградили? Тем, что заставляют просить милостыню для себя и для детей. Бог послал мне ангела в образе мужа. И только в нем мое счастье».

Эжен с подозрением наблюдал за Мюратом еще с того времени, как год назад король Неаполя бросил свое место во главе уцелевших участников русской кампании, но для человека его характера было трудно осознать масштаб предательства Мюрата и Каролины, совершенного ими сейчас, когда империя разваливалась на глазах. До самого последнего момента (несмотря на намеки посланника баварского короля) Эжен питал смутную надежду, что Мюрат приведет ему на помощь своих неаполитанцев, и Наполеон, должно быть, тоже надеялся на это, так как он разрабатывал планы объединить две итальянские армии и отправил в Неаполь своего шефа полиции Фуше для оценки реальной ситуации. Для Фуше поездка оказалась бесплодной. До Франции дошли известия, что неаполитанская армия вошла в Рим и Анкону и направляется в Верхнюю Италию. Английский флот захватил Триест. Иллирийцы и тирольцы восстали. И даже Ломбардия колебалась. Эжену с фланга угрожали Тиллер и собственный тесть, с тыла — старый товарищ по оружию, и вице-король отступил на Минчио. Теперь уже не шло речи о соединении французских войск и нападении на Австрию, пока армии Габсбургов были далеко, на Рейне. Все, что оставалось Эжену, — держаться, пока есть силы, и действовать в соответствии с обстоятельствами.

В новостях с юга имелось лишь одно слабое утешение. Французские офицеры и солдаты, остававшиеся на службе у Мюрата, отвергли его попытки привлечь их на свою сторону, как только стали известны его намерения, и тем самым, по словам историка Бюссе, «доказали, что верность и патриотизм еще не до конца изжили себя в наполеоновских армиях». Когда положение стало отчаянным, Эжен выпустил собственную прокламацию. «Мой девиз, — говорилось в ней, — „Честь и Верность“. Пусть он станет и вашим девизом, и мы Божьей милостью восторжествуем над врагами». Узнав, что вице-король непоколебим, австрийский канцлер Меттерних, главный манипулятор во всей этой паутине интриг, якобы заметил: «Вот благородный человек!» Удивительно, но Меттерних мог распознать чистоту, столкнувшись с ней в жизни.

На юго-западе, там, где Испанию и Францию у северной оконечности Пиренеев разделяет река Бидассоа, все бы кончилось давным-давно, если бы не Сульт, после июньских известий о битве при Витории поспешно посланный Наполеоном возглавить командование.

И здесь Сульт вел величайшую в своей жизни кампанию, которая заслужила ему ворчливое уважение Веллингтона, восхищение веллингтоновских солдат и в конечном счете рукоплескания лондонской толпы, когда двадцать пять лет спустя он участвовал в процессии при коронации королевы Виктории. После разгрома при Витории вторжение англичан, португальцев и испанцев в Юго-Западную Францию стало делом решенным. В обоих лагерях находились люди, ожидавшие его со дня на день, но они недооценивали трудностей Веллингтона и способности французов оправляться после неудач. Пройдет много времени и прольется много крови, прежде чем британские гренадеры и стрелки Легкой дивизии в зеленых мундирах начнут осаду французских городов.

Проблемы Веллингтона были связаны с полнотой победы. Много лет подряд его основная база и склады находились в Лиссабоне, но сейчас требовалось переместить их в портовые города Северной Испании. При господстве на море этот маневр не представлял бы особых сложностей, но только не сейчас, когда союзником Франции (единственным, не считая поляков) стала Америка, и американские каперы развернули такую активность в атлантических водах, что ни один корабль не мог покинуть португальское побережье без сопровождения. Кроме того, сохранялась проблема двух испанских крепостей — Сан-Себастьяна на побережье и Памплоны милях в пятидесяти в глубь страны, — по-прежнему удерживавшихся французами. Мощные гарнизоны обеих крепостей могли угрожать линиям коммуникаций, если бы англичане ушли за Пиренеи, в то время как у Веллингтона не хватало осадных орудий, чтобы штурмовать обе крепости одновременно.

Он выбрал Сан-Себастьян как более богатый трофей и оставил здесь одного из своих самых способных помощников, Грэма, с Первой и Пятой дивизиями, португальской бригадой и 15 тысячами испанцев. Справа от него берега реки и перевалы удерживал Хилл, а дальше, на знаменитом Ронсевальском перевале, стоял сэр Лоури Коул с Четвертой дивизией и оставшимися испанцами. Веллингтон разместил свою штаб-квартиру в Лесаке, левее центра позиций. На правом фланге тылам угрожал маршал Сюше, прочно окопавшийся в Каталонии, но страна между ним и англичанами кишела партизанами, и Сюше едва ли хватило бы сил на соединение с Сультом и попытку разблокировать Сан-Себастьян и Памплону. Последнюю крепость осаждали испанцы, которые сидели и ждали, когда французский гарнизон умрет с голоду.

По прибытии в Байонну Сульт принялся за дело так, что стало ясно — он учился своей профессии у Наполеона. Из всех маршалов он лучше всех знал Испанию, проведя пять лет на Пиренейском полуострове, и его оборонительная тактика совершенствовалась под надзором Массены, который, вцепившись в 1799 году в Цюрих, а в 1800 году в Геную, спас Северную Италию и дал Наполеону возможность победить под Маренго.

Сан-Себастьяну, получавшему подкрепления морем, опасность немедленного падения не грозила, и Сульт решил сперва снять блокаду с Памплоны и предпринять наступление на правое крыло союзников. В его распоряжении находилось 72 тысячи пехотинцев и 7000 кавалеристов, но последние были почти бесполезны в этой гористой стране.

25 июля, когда Грэм готовился к штурму Сан-Себастьяна, Сульт ударил по крайнему правому флангу англичан, а д’Эрлон атаковал Хилла, который защищал перевал Майя. В двадцати милях к юго-востоку французы наступали численно подавляющими силами на отряды Бинга, оборонявшего ущелья Альтобискар и Линдус. Днем англичане держались, но к вечеру спустился плотный туман, и сэр Лоури Коул, опасаясь флангового охвата, отошел, открыв перевалы.

Для французов перспективы казались обнадеживающими, и Сульт отправил ликующую депешу. Однако элемент внезапности был утрачен, и Веллингтон, сперва решивший, что истинным намерением Сульта было снятие осады с Сан-Себастьяна, а не Памплоны, уже понял свою ошибку и поспешно перебросил резервы на юго-восточное крыло позиций. Французов продолжала преследовать вечная проблема — невозможность прокормить армию в этой выжженной, негостеприимной стране. Чтобы воевать дальше, им было необходимо захватить обоз армии, осаждавшей Памплону. Наступление продолжалось, но генерал Рейе в тумане заблудился на горной тропе и был вынужден спуститься на главную дорогу и соединиться с Клозелем.

Тем временем давление англичан на Памплону усиливалось; бойцов вдохновляло появление цилиндра Томми Пиктона. После полудня 28 июля 20-тысячное французское войско попыталось выбить с кряжа 11 тысяч англичан, державших оборону, но с севера непрерывно подходили британские подкрепления, и в борьбе с ними Сульт растратил все свои штурмовые силы. В тот день и на следующий французы не продвинулись ни на шаг. 30 июля, не имея в запасе продовольствия и на день, они были вынуждены прекратить попытки выручить голодающий гарнизон Памплоны. Появление на кряже Веллингтона на чистокровном жеребце словно придало новых сил защитникам. Сульт, потерявший почти 4000 человек по сравнению с 2600 убитыми у англичан, понял, что его первоначальный план невозможен, и сделал новую ошибку, попытавшись снять осаду с Сан-Себастьяна.

Для человека с его способностями и опытом это был крайне идиотский поступок, так как он подразумевал переход вдоль всего британского фронта в пределах досягаемости пушек и под зорким взглядом человека, который ни за что бы не упустил возможности воспользоваться такой ошибкой противника. И Веллингтон ею воспользовался. Мощным ударом он почти полностью уничтожил французский арьергард. Потеряв 13 тысяч человек, Сульт отступил через границу, чтобы разрабатывать новую стратегию, а может быть, как и Веллингтон, ждать, что получится из перемирия в Саксонии. Пока что две ветеранские армии, разделенные рекой Бидассоа, следили друг за другом. Блокада Памплоны продолжалась, возобновились и приготовления к штурму Сан-Себастьяна.

Джонни Кинсайд из Легкой дивизии не принимал активного участия в битве, но он вместе с прочими во время преследования гнался за французами через перевалы. Сравнивая его дневник, «Выстрелы наудачу», с рассказом полковника Марбо о событиях на мосту в Линденау под Лейпцигом, нельзя не заметить разницы в накале войны в Саксонии и в Испании. За последние пять лет французы и испанцы совершили друг против друга много жестокостей, но долгий поединок между ветеранами Сульта и Веллингтона проходил на относительно цивилизованном уровне. Иногда его рассматривают как смертельный вид спорта, в котором обе стороны бились друг с другом без злобы и ожесточения. Так, Кинсайд пишет о той самой погоне: «Вид француза всегда действовал на дух стрелков, как красная тряпка на быка. Вся дневная усталость была забыта, когда три наших батальона растянулись по зарослям и спустились вниз, чтобы выбить пыль из их волосатых ранцев*… Хоть они и были нашими врагами, невозможно было не посочувствовать им, попавшим в такую незавидную ситуацию: с тыла напирает враг, справа — отвесный горный склон, слева — река, за которой тоже враг, и от него нет иного спасения, кроме бегства под пулями. Однако удача улыбается то одним… то другим. В этот день везенье было на нашей стороне, и нас не обвинишь в том, что мы не воспользовались им сполна».

Весь день гоняясь за французами, вечером Кин-сайд и его товарищи-офицеры вернулись на квартиры, где их уже ждали накрытые столы с отличным обедом — одно из преимуществ ведения войны при свободных морских коммуникациях. «Воевать так по-джентльменски, как в этот день, мне не доводилось почти никогда, — пишет Кинсайд в заключение, — хотя нам пришлось оплакивать одного-двух товарищей, чьи места за столом опустели».

Однако Сульт был нисколько не готов смириться с поражением или даже переходить к обороне, надеясь, что из Германии придут вести о новом Аустерлице, которые лишат британцев и их союзников желания перейти границу и устремиться по дороге на Байонну. Ему, и только ему, был доверен ключ от задней двери во Францию, и Сульт намеревался удержать его любой ценой. С учетом всех обстоятельств он блестяще зарекомендовал себя в напряженной борьбе, которая продолжалась на юго-западе до тех пор, пока в Париж не вошли казаки, а владения Наполеона не сократились до размеров острова Эльба.

31 августа Сульт предпринял последнюю попытку разблокировать Сан-Себастьян, бросив через Бидассоа 45 тысяч человек под командой Рейе, ударившего по испанцам, и блестящего Клозеля, который провел отвлекающую акцию против трех бригад союзников. Как ни странно, испанцы не только удержали свои позиции, но и провели контратаку, отбросив Рейе, который потерял 2000 человек. В момент, когда он соединился с также отступающим Клозелем, начался сильнейший ливень, вода в реке поднялась, и глубина на прежде мелких бродах доходила до шести футов. Четырем французским бригадам под командованием Вандермезена остался единственный путь отступления по мосту в Вере под прикрытием двух слабых стрелковых рот, насчитывавших всего около сотни человек. Переход по этому мосту достоин небольшой эпической поэмы. Отчаянно сражаясь, французы в конце концов прорвались, но их потери от британских пуль составили почти пятьсот человек, включая командира. В бою пал шестьдесят один англичанин, однако и они до своей гибели и их уцелевшие товарищи уложили вчетверо больше французов. В то время, как и столетием позже под Монсом и Ипром, англичане были лучшими стрелками в мире*.

В попытке прийти на помощь генералу Рею, запертому в Сан-Себастьяне, Сульт потерял еще 3800 человек, вследствие чего перешел к обороне, создав длинную цепь укрепленных пунктов, протянувшуюся на юг от моря. Похоже, он извлек много ценных уроков из стратегических отступлений Веллингтона за линию Торрес-Ведрас в те годы, когда наступающей стороной были французы.

В то же утро, когда Сульт предпринял дерзкую, но бесплодную попытку разблокировать город, Сан-Себастьян был взят штурмом. Первый приступ, в июле, стоил осаждавшим 570 погибших. Успешный штурм оказался еще более кровавым. Он увенчался успехом лишь благодаря тому, что Грэм повел из осадных орудий стрельбу поверх голов штурмовых отрядов, устремившихся в брешь, и все равно часть упорного гарнизона Рея сумела укрыться в цитадели. Подсчитав свои ужасные потери — почти 2500 убитых и смертельно раненных, — англичане и португальцы пришли в ярость, и ночь превратилась в оргию пьяных грабежей, такую же, что запятнала взятие британцами Бадахоса в 1812 году. Офицерам, пытавшимся остановить мародеров, поджигателей и насильников, угрожали, а дважды в них стреляли, и при этом один офицер погиб. «Этот штурм, — пишет Нэпир, — словно послужил адским сигналом к совершению таких злодейств, которых устыдились бы самые свирепые варвары древности». Рей, державшийся в цитадели до 8 сентября, в конце концов сдался с военными почестями. «Третьестепенный городок с разваливающимися укреплениями шестьдесят три дня сопротивлялся осаждающей армии с колоссальной орудийной батареей», — добавляет Нэпир, в который раз отдавая должное доблести французских солдат на Пиренейском полуострове.

Новости об окончании дрезденского перемирия и о выступлении Австрии против Наполеона дошли до Веллингтона 3 сентября, но он все еще был полон предчувствий относительно французского вторжения. В Каталонии по-прежнему успешно оборонялся маршал Сюше, представляя постоянную угрозу его тылам и правому флангу, но нашлась и другая, более важная причина, почему Веллингтон медлил, и она не имела никакого отношения к мощным оборонительным приготовлениям Сульта за рекой. В течение всех кампаний на Пиренейском полуострове испанское правительство не сделало ничего для снабжения своей армии. По большей части армия жила тем, что добывала сама или покупала у англичан. Кинсайд рассказывает, как к нему подошел испанский офицер и попытался выменять трехдневный рацион английской роты на расписку. «Мы отказались, — говорит Кинсайд, — заявив ему, что тащить на себе пропитание доставляет нам удовольствие». Веллингтон не сомневался в том, что произойдет, когда тысячи голодающих испанцев окажутся на вражеской территории. Их злоупотребления вызовут всеобщее восстание, патриотическую войну, которая только добавит ему проблем. Бадахос и Сан-Себастьян служили примером того, на что способны разъяренные англичане и португальцы, но Веллингтон был уверен, что сумеет как-то сдержать людей, вместе с которыми пришел из Лиссабона. Относительно испанцев такой уверенности у него не было. Но и помимо этого соображения, его нежелание вторгаться во Францию вполне объяснимо. На его глазах несколько континентальных коалиций распадалось почти за одну ночь, и за время летнего перемирия у него появились некоторые сомнения в прочности нынешнего союза. Если европейские монархи сумеют заключить с Наполеоном выгодную сделку, вряд ли они при этом будут заботиться об интересах Англии, находящейся за сотни миль от центра боевых действий в Саксонии, а когда они помирятся с Наполеоном, император вернется с огромной армией и обрушится на Веллингтона. Новости из Германии шли медленно. После возобновления боевых действий Веллингтон узнал от французов о сокрушительной победе Наполеона над союзниками под Дрезденом. Но никто не рассказал ему о неудачах французов на Кацбахе, в Кульме и в Денневице.

Однако, настроенный продолжать войну, Веллингтон в первые дни осени решился. Утром 7 октября, когда в его тылу еще держалась Памплона, он повел свои отряды в атаку на приморские укрепления Сульта и был сам поражен полным ее успехом. В лагере французов царило уныние. Воспоминания о кровавой бане, устроенной им англичанами при Витории, под Памплоной и во время недавней попытки снять осаду с Сан-Себастьяна, губительно подействовали на их воинский дух. «Они крепко вцепились в свои редуты, — рассказывает английский солдат, участвовавший в этой атаке, — но в последний момент бросились в бегство». «Они встретили нас как львы, — говорит другой, — а потом превратились в зайцев».

К вечеру бой закончился достижением всех целей, поставленных Веллингтоном, и обошелся победителям поразительно малой кровью. Сульт отступил к реке Нивель. Англичане со своих новых позиций видели аккуратный и ухоженный юго-западный уголок Франции. Восторг, охвативший английских ветеранов, вполне понятен. Прошло пять утомительных лет с того августовского дня в 1808 году, когда Герцог (тогда еще сэр Артур Уэлсли) разбил под Вимиеро генерала Жюно, но с тех пор были и моменты, когда изгнание из Португалии, не говоря уж об Испании, французских легионов казалось для маленькой армии Веллингтона задачей совершенно непосильной. Даже сейчас Герцог не спешил отказываться от старой привычки, которой он придерживался в течение всей войны, все делать осторожно, шаг за шагом, и ждать момента, когда все обстоятельства сложатся в его пользу. Победы не могли его опьянить. Лишь узнав об исходе Лейпцигской битвы, он отдал приказ к финальному наступлению, намереваясь разгромить Сульта и отогнать его к самой Тулузе.

31 октября пала Памплона. 10 ноября, через десять дней после того, как остатки Великой армии убрались за Рейн, англичане и их союзники обрушились на новые позиции Сульта, протянувшиеся вдоль реки Нивель и опирающиеся правым крылом на живописный порт Сен-Жан-де-Люз. Все повторилось еще раз. К наступлению ночи французы были выбиты из своих укреплений и отступили, встав широким фронтом на реке Нивель от Байонны до Камбо. Их потери составляли 4350 человек, в том числе 1200 пленных. Союзникам победа обошлась в 3000 человек, из которых пять шестых составляли англичане. Задняя дверь не была открыта. Она была буквально протаранена, и война на Пиренейском полуострове, фактически, завершилась.

Рассматривая позиции, захваченные в тот ноябрьский день, английские солдаты с любопытством глядели на аккуратные хижины, которые строили для себя французы, так не похожие на временные лачуги, в которых бойцы Легкой бригады жили во время походов. В лагере были свои улицы и площади, и некоторые имели названия. Одна из улиц была пророчески названа Парижской.

Зима снова обещала быть суровой. Еще до Рождества в Восточной Франции выпал снег. На улицах Парижа он превращался в грязь под копытами лошадей курьеров, развозящих туда-сюда прокламации и повестки. Привычный цокот конских подков заглушал еще один звук, пробуждавший в сердцах парижан ностальгические воспоминания и возвращавший взрослых людей к событиям двадцатилетней давности. По приказу имперских агентов все шарманки играли песню, которая в давнее время призывала Францию к оружию, — «Марсельезу» Роже де Лиля.

Военный гимн революции вышел из употребления с того дня, как молодой Наполеон, вернувшись из Египта, взял власть в государстве в свои руки, вышвырнув выборных представителей из окна Оранжери на острия штыков. Без сомнения, «Марсельезу» продолжали играть во многих частных гостиных и, конечно, на подпольных собраниях якобинцев, но Наполеон, апостол порядка, не любил подобной музыки. Сейчас же, когда Франция готовилась стать европейским полем битвы, гимн де Лиля вновь обрел пропагандистскую ценность. Мелодия, которая в 1792-м и 1793 годах навязла в ушах обитателей парижских предместий, заставляла вспомнить времена, когда юноши вооружались пиками, выкованными в уличных кузницах, и шли в сабо и блузах на границу, гордясь честью погибнуть во имя республики, единой и неделимой. Сейчас, после двух десятилетий невообразимой славы, за которой последовали восемнадцать месяцев бедствий, французов снова призывали к этому, но ставки были гораздо выше, чем в 1793-м. Некоторые, но не большинство, откликнулись на призыв. Прятаться в амбарах, лесах и стогах было слишком холодно, но все же предпочтительнее — в глазах практичных людей, — чем топать через грязь и дождь на северо-восток, чтобы нарваться на прусскую пулю или казачью пику. Когда Жану или Жозефу приходила устрашающая повестка, его обычно нельзя было нигде найти, и не имело смысла ждать, когда он вернется в поле или в мастерскую. По всей Франции за плуги взялись женщины, а мужчины, оставшиеся за верстаками, были слишком старыми и дряхлыми, чтобы вставать под ружье. Жандармы, имеющие приказ собрать сотню мужчин, могли считать, что им повезло, если они возвращались на сборный пункт с десятком: барабанный бой больше не говорил о славе. Призывникам 1815 года и тем, кто бог знает какими ухищрениями избегал призыва еще с 1804 года, он навевал более зловещие ассоциации. Он напоминал стук молотков по крышке гроба.

Для поколения, возмужавшего в начале нашего века, названия этих мест — Монс, Верден, Марна, Шалон, Суассон, Шато-Тьерри — несут ужасный смысл. Но здешние речные преграды, леса и высоты были известны и прежним поколениям воинов. Уже две тысячи лет здесь сражались римляне и галлы, франки и гунны, французы и англичане, арманьяки и бургундцы. Кости сотен тысяч погибших лежат в земле огромного треугольника, опирающегося на Париж, Реймс и Бар-сюр-Об. И сейчас здесь, на покрытых снегом полях и на извилистых второстепенных дорогах, превратившихся в грязное месиво под подкованными сапогами пяти армий, предстояло разразиться целой серии битв.

Первоначальный план императора потерпел крах. Прикидывая свои шансы в Сен-Клу, Наполеон замыслил громадную стратегическую игру, которая, воплощенная в жизнь, напомнила бы его молниеносный рывок от берегов Ла-Манша к Чехии осенью 1805 года. Находящиеся в Лионе пополненные резервы Ожеро должны были войти в Швейцарию и соединиться с итальянцами Эжена, пока сам император с основной ударной силой расположится между Блюхером, идущим на запад, и Шварценбергом, наступающим на Париж с юго-востока. Но медлительность (если не сказать хуже) Ожеро и предательство Мюрата обессмыслили эти грандиозные замыслы. Бывший учитель фехтования так и не вышел из Лиона, а Эжен по-прежнему был зажат на Минчио между австро-баварской армией Тиллера и неаполитанцами короля Мюрата. Брешь между Блюхером и Шварценбергом предоставляла Наполеону единственную возможность, и он незамедлительно поспешил ею воспользоваться.

Удино с двумя дивизиями Молодой гвардии ударил по пруссакам в Сен-Дизье, в двадцати пяти милях к юго-востоку от Шалона, отбросив врага к воротам города Бар-ле-Дюк. Тут начинались знакомые маршалу места. Бар-ле-Дюк был его родным городом, где Удино мог бы стать процветающим пивоваром, если бы не революция и не Бонапарт.

Но Удино лишили удовольствия изгнать пруссаков из собственного двора. Наполеон, изучавший карты и донесения разведки, отозвал его, и армия направилась на юг, к Бриенну на Обе. Стало известно, что город и его крепость уже захватили Блюхер и русский генерал Алсусьев[6].

Удино был не единственным, кто узнавал местные изгороди. Кампания для самого Наполеона превратилась в сентиментальное путешествие. В Бриенне располагалась Военная академия, где в последние дни старого режима обучался двенадцатилетний корсиканский мальчишка — странный, угрюмый маленький ученик, не знающий французского и раздувающийся от гордости, которая его школьным товарищам казалась смешной и наглой. Вернувшись под конец своих долгих странствий в Бриенн, Наполеон обнаружил, что город ощетинился вражескими штыками. «Вышвырните их отсюда!» — приказал он Нею, и Ней, радуясь, что снова идет в наступление, сделал это в той же великолепной манере, в какой штурмовал главный бородинский редут. Новобранцы с готовностью последовали за ним. Если присутствие Наполеона стоило сотни тысяч бойцов, то Рыжий стоил пары дивизий. Вместе с ним за русскими и пруссаками по городу и террасам гнались Удино и зять Виктора, генерал Шато, чья гибель в бою несколько позже оказала существенное влияние на судьбу Франции.

К тому времени, как угас короткий зимний день, враг держался только в крепости, да и ту уже оставлял. Блюхер, ошеломленный скоростью и мощью атаки, бросил полусъеденный обед и попал бы в плен, если бы не спустился на лошади по каменной лестнице за несколько минут до того, как французские колонны перекрыли выходы из крепости.

В двух испуганных женщинах, выбравшихся из подвала, Удино узнал своих кузин. Они нашли здесь убежище после бегства из Бар-ле-Дюка, и маршал, появившийся как сказочный принц, пригласил их на ужин к императору. Такая возможность и впрямь редко кому выпадала, ведь, не считая неожиданной встречи Удино с родственницами и стремительной победы, сам Наполеон тоже едва избежал смерти. В ранних сумерках он со своим небольшим эскортом неожиданно был окружен отрядом казаков. Двое из них, вероятно, не узнав противника, а всего лишь намереваясь пробить себе путь оружием, бросились на императора с пиками наперевес. Генерал Гурго застрелил казака, напавшего сзади, а генерал Корбино убил второго. При почти аналогичных обстоятельствах Наполеон спасся от степных всадников в одном переходе от Москвы. «Я умру в постели, как последний м…к», — предсказал он в тот день. В Бриенне погибло шесть тысяч пруссаков Блюхера, но потери французов были не меньше.

На следующий день, 30 января, император смог осмотреть город. Он узнал дерево над рекой, под которым в двенадцатилетнем возрасте впервые читал итальянского поэта Тассо. Может быть, он вспомнил, что Тассо провел последние семь лет своей жизни в сумасшедшем доме и умер вскоре после того, как в Риме его провозгласили поэтом-лауреатом. От Бриенна до могилы на острове Святой Елены прошло семь лет и четыре месяца. Но писатель должен крепко подумать, прежде чем воспользоваться этим совпадением для окончания саги о жизненном пути этого человека, снова забросившем его в Бриенн тридцать с небольшим лет спустя после того, как он уехал отсюда в парижскую кадетскую школу. За эти годы он покорил целый континент и командовал армиями в таких далеких странах, как Испания, Россия и Святая земля; и вот он вернулся, ведя войско по берегу реки, на которой провел пять несчастливых лет одинокой юности. Эмиль Людвиг, из всех биографов Наполеона Бонапарта ближе всего подошедший к жившему в нем поэту и мечтателю, так пишет о его жизни в Бриенне: «Никто никогда не видел, чтобы этот мальчик смеялся». А над чем ему было смеяться — чужаку в стране, которую он считал вражеской, бедняку в поношенной мешковатой одежде, крохотного роста и знающему лишь самые-самые начатки французского языка? «Если вы, корсиканцы, такие храбрецы, то как вы дали себя разбить нашим непобедимым войскам?» — спросил его один из юных снобов, которых было полно в школе. «Их было по десять на одного нашего», — ответил Наполеон. Теперь, после столь долгого пути, соотношение сил было примерно таким же.

Но сейчас не было времени сравнивать юношеские мечты с достижениями и провалами зрелых лет. Блюхер, ругающийся как солдат, которым он никогда и не переставал быть, отступил к правому крылу Шварценберга, найдя его в Бар-сюр-Обе и незамедлительно получив 20-тысячное подкрепление, пусть и не излечившее его самолюбие, но восполнившее потери. Здесь, на пути союзников, история приподняла уголок занавеса, показывая, что будущие поколения прусских милитаристов припасли для Запада. Был издан приказ безжалостно расправляться с любыми французскими общинами, защищающими свои очаги, как с партизанами. Оказавшие сопротивление гражданские лица подлежали расстрелу, а деревни — сожжению. В ближайшие двое суток были сожжены две деревни — Ла-Шез и Морвийе, первые из длинного списка. В то время в прусских рядах сражался прусский военный теоретик Клаузевиц. Вскоре он станет проповедником жестокости, огласив доктрину безжалостного террора, якобы ускоряющего окончание войны, — доктрину, которая в последующие годы распространилась подобно чуме среди прусских военных умов. В 1870 году в Седане патриотически настроенных граждан казнили за «стрельбу». Путь германской армии по Бельгии в августе 1914 года был отмечен пылающими городами и убитыми мирными жителями; объявлялось, что жертвы этих инцидентов стреляли по германским солдатам. В 1940 году уроки Клаузевица распространились так широко, что гитлеровским палачам не требовалось особого понукания. Вся Бельгия и Северо-Восточная Франция усеяны могильными камнями с надписями «Расстрелян немцами, 1914» или «Расстрелян немцами, 1944». В одном лишь городке Тамин камней с первой надписью насчитывается 384. В деревнях между Бриенном и Ла-Ротьером, возможно, найдутся и могилы с датой «1814». Может быть, именно здесь Клаузевиц придумал свою теорию умиротворения. Ветераны Великой армии находились на постое в Германии с 1806 года, и было бы глупо полагать, что мирные жители не испытали на себе грабежей и насилия. Но такие случаи были отдельными, и совершали их ожесточенные люди, опьяневшие от вина, или от вида крови, или от того и другого. Подобные инциденты никогда не являлись частью преднамеренной политики, провозглашенной французскими властями. Любая война ложится тяжким бременем на население оккупированных территорий, но средний западный солдат — не обязательно убийца, по крайней мере, до тех пор, пока жестокость не возводится в ранг политики.

Наполеон понимал пропагандистское значение этих актов. Через три дня после штурма Бриенна он писал Коленкуру, все еще поглощенному политическим покером на Шатильонской конференции: «Вражеские войска ведут себя гнусно. Все жители ищут убежища в лесах… враги съедают все, уводят всех лошадей и скот, уносят всю одежду, какую находят, даже лохмотья бедных крестьян; они избивают и мужчин, и женщин, непрерывно насильничают. Я видел это состояние вещей собственными глазами… Вы должны нарисовать живую картину вражеских зверств. В таких городах, как Бриенн с двухтысячным населением, не осталось ни единой живой души!»

Эффект от победы в Бриенне оказался еще более скромным, чем от побед при Лютцене и Дрездене во время саксонских кампаний. Блюхер отступил, но, получив подкрепления и находясь в тесном взаимодействии с главной армией союзников, вскоре снова был готов идти в бой. И он сделал это под Ла-Ротьером, в нескольких милях к юго-востоку от Бриенна.

Наполеон, полагая, что старый пруссак находится в одиночестве, двинул на него 40-тысячный корпус, и в полдень 1 февраля Блюхер атаковал. Крылья французов держались стойко, но центр поддался, и Мармон под напором генерала Вреде также отступил. В одной из атак австро-баварская кавалерия захватила семь пушек, а всего французы потеряли их в тот день пятьдесят четыре, а также шесть тысяч человек, причем почти половину из них — пленными. Не обошлось и без обычных проявлений героизма. Батарея Старой гвардии, окруженная врагами, отказалась сдаваться и прорвалась сквозь кольцо. Во время боя был починен мост через Об в Л’Эсмоне, и французы смогли отступить к Труа, куда они прибыли 3 февраля. Здесь Наполеон встретился с генералом Рейнье, одним из командиров, захваченных при борьбе за мост Линденау в октябре. Отпуская его под честное слово, царь Александр сказал: «Мы будем в Париже раньше вас». Что же тогда дипломаты обсуждали на конференции в Шатильоне?

Каждый день падал снег — первый снег, как отмечает А. Макдонелл, который помогал Наполеону. В прошлом снег всегда помогал врагу. Он задержал спуск Наполеона с перевала Сен-Бернар в 1800 году, похитил у императора победу при Эйлау в 1807 году и почти два года спустя дал возможность спастись армии сэра Джона Мура в Испании. Кроме того, он погубил Великую армию в 1812 году, но сейчас он тормозил передвижение преследователей и дал Наполеону несколько дней для перегруппировки. 7 февраля император отступил к городу Ножану.

На военном совете союзников, состоявшемся после этого отступления, был принят новый план. Блюхер с 50-тысячным войском должен был направляться по кратчайшему пути к Парижу, а Шварценберг с 150-тысячной армией — наступать через Санс, в тридцати пяти милях к западу от Труа и в двадцати милях к юго-западу от Ножана. Снова чреватое катастрофой отсутствие единства: не только единства армии, но и единства на совете. Даже в столь невозможно поздний час путь к примирению не был закрыт. Франция могла сохранить свои границы 1791 года, и этим скупым предложением она была обязана нежеланию Австрии видеть возвращение Бурбонов на престол. Амбиции русского царя питали те мили, которые прошла его наступающая армия. Сейчас Александр решил забрать себе всю Польшу, взамен отдав Пруссии Саксонию. Даже британский посланник Каслри был встревожен, не видя перспективы прочного мира в полном расчленении Франции или восхождении царского кандидата Бернадота на трон вместо Наполеона. Аргументы британской и австрийской делегаций были недостаточно убедительными, чтобы остановить наступление союзников на Париж, но, по крайней мере, они заставили Александра согласиться, чтобы французы сами выбрали себе главу государства, когда (и если) Наполеон будет низложен.

На второй неделе февраля Наполеон ударил снова, выиграв пять битв за девять дней.

Даже военный гений должен вступить в контакт с врагом, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Это Наполеон с успехом проделывал между 9 февраля, когда он пошел на север навстречу Блюхеру, и 18 февраля, когда стремительно преодолел тридцать миль между Марной и Сеной, чтобы разбить Шварценберга и отбросить его к Труа и Бар-сюр-Об. Но боевые действия шли уже в четырех районах, разделенных огромными расстояниями, которые вкупе с дурными дорогами мешали Наполеону своим присутствием влиять на события или хотя бы оценивать ситуацию иными способами, нежели только предположения.

Самым дальним и недоступным из этих районов были крепости к востоку от Рейна; часть из них сдалась еще до того, как Наполеон начал свою молниеносную кампанию. Самая важная из них — Гамбург — еще держалась, и Даву, маршал, для которого личная преданность стала религией, никогда бы не капитулировал, невзирая на недовольство горожан, нехватку продовольствия и нулевую вероятность того, что к нему придут на выручку. Мрачный, но пунктуальный даже в ужасных условиях продолжительной осады, Даву держался, зная, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы ему помочь, но он решил исполнить свой долг до самого конца.

Бернадот, еще не оставивший надежды войти в Тюильри в качестве Карла, императора Франции, всю зиму усмирял Данию, но не выпускал из виду Антверпен, где оборонялся республиканец Карно, которому сейчас император тоже ничем не мог помочь. Никак Наполеон не мог и повлиять, разве что косвенно, на судьбу людей наподобие капитана Барре, запертого в разрушенных пригородах Майнца. Вдоль Рейна сражения в целом уже прекратились; и французам, и союзникам, и солдатам, и гражданским лицам требовалась вся их выносливость, чтобы пережить жестокие морозы (в том году замерзли и Рейн, и даже Темза) и вспышку свирепого тифа. Во время осады Майнца умерло и было похоронено в траншеях, засыпанных известью, 30 тысяч солдат и мирных жителей. Продовольствие, однако, было в изобилии и, несмотря на ужасающую смертность, работали кафе и театры, часто устраивались балы и концерты. «Я часто ходил в театр, — вспоминает Барре, — чтобы забыть о всех тяготах времени». Судя по доходившим до них вестям о том, что творится в мире, французы, защищающие Гамбург, Антверпен и Майнц, могли с тем же успехом находиться в Тимбукту. Множились слухи — как ободряющие, так и наоборот, — но защитники не получали ни подкреплений, ни новых приказов.

Для Эжена, вице-короля Италии, по-прежнему оборонявшегося на Минчио от численно превосходящей австрийской армии, ситуация была почти столь же отчаянной. Он имел связь с императорским штабом, но не осмеливался ни на что, кроме исключительно оборонительной тактики, поскольку король Мюрат со своими неаполитанцами шел на север к реке По и почти наверняка уже заключил союз с врагом. Почти наверняка; в этом была причина нерешительности Эжена, ибо пока что король Неаполитанский не вступал в бой со своими соотечественниками, а приказы, отданные вице-королю, четко гласили: «Обороняйте Италию, пока Мюрат открыто не выступит против вас. Если он это сделает, ведите вашу франко-итальянскую армию через Альпы мне на помощь».

Для такого добросовестного командира, как Эжен Богарне, ситуация оборачивалась ужасным напряжением. Под его началом состояло 36 тысяч человек, в том числе 24 тысячи французов (по большей части — уроженцев Италии) и 12 тысяч итальянцев. Против него на другом берегу Минчио выстроились армия австрийского генерала Бельгарда, насчитывающая более 70 тысяч бойцов, небольшая 8-тысячная англо-сицилийская армия и, как стало известно Бельгарду, 24 тысячи неаполитанцев Мюрата. Эжена тревожили не только военные, но и личные проблемы. Его преданная жена Августа Баварская, находившаяся на седьмом месяце беременности, вместе с детьми оказалась на территории, оккупированной врагом. К счастью для нее, австрийский командующий оказался благородным воином. Эжен писал к нему с просьбой дать проход сборщикам дров для своей полузамерзшей армии. Разрешение было получено вместе с заверениями, что жене Эжена в Милане ничто не угрожает.

Несмотря на этот обмен учтивостями, события в Италии стремительно развивались. 31 января Мюрат вошел в Болонью, от которой не так далеко до Мантуи, где стояло правое крыло Эжена, а 8 февраля Бельгард атаковал 17-мильный фронт Эжена вдоль реки от Мантуи до Пескьеры на озере Гарда.

Местность давала преимущество французам. Оба берега реки изобиловали виноградниками, крутыми откосами и каналами, но врагов было более чем вдвое больше, и Бельгард полагался на поддержку Мюрата, который находился всего лишь в тридцати милях оттуда. Похоже, он знал короля-гасконца далеко не так хорошо, как полагал. Мюрат дождался окончания боя, а когда после целого дня кровопролитных сражений австрийская атака захлебнулась, начал делать Эжену осторожные жесты примирения.

Положение Эжена стало менее напряженным с прибытием кое-каких итальянских войск из Испании, а когда погода начала улучшаться, с севера пришли вести: гонец сообщил подробности побед Наполеона над пруссаками на Марне. Ночью 17 февраля (всего через четыре дня после боя при Вошане) австрийцы услышали пушечный салют, раздававшийся на французских позициях. Французы праздновали триумфы императора под Парижем.

Таше, адъютант Эжена, поспешил на Марну с известием о победе Эжена на Минчио. Найдя в Нанжи императора, который готовился к атаке на Монтеро, он получил приказ немедленно возвращаться и передать Эжену, чтобы тот держался изо всех сил. Таше вернулся в Мантую 25 февраля. Он проделал поездку туда и обратно посреди зимы за семнадцать дней — по этому мы можем судить, какие требования предъявлялись к императорским гонцам — и застал вице-короля в ярости. Эжен только что получил письма от своей матери Жозефины и сестры Гортензии, которые умоляли его «подчиняться приказам императора, оставить Италию и прийти на помощь родной стране». Было очевидно, что обе писали по требованию Наполеона. Жозефина прибавляла: «Франции нужны все ее дети».

Эжен не любил подобных понуканий. Подобно Нею, он был крайне чувствителен, когда речь шла о его чести, и за этим вмешательством юбок усмотрел сомнения императора в его верности. И похоже, его подозрения подтвердились с прибытием, сразу же после донесений Таше, второго письма. Наполеон приказывал Эжену отослать жену и детей во Францию, и вице-королева поняла это так, что она станет заложницей, отвечающей за лояльность своего мужа.

Эжен был не из тех, кто молча лелеет в себе свои горести. Он сразу изложил свое негодование на бумаге, указывая, что ему был отдал четкий приказ удерживать Италию, если только не нападет Мюрат, а этого пока что не случилось — наоборот, Мюрат намекал, что при известных обстоятельствах порвет со своими нынешними союзниками! Заявив, что полученные им приказы в этом отношении трактуются совершенно однозначно и что соответствующие условия пока не наступили, Эжен далее описывает, что случится, если он начнет отступление. Его итальянцы и рожденные в Италии французы, писал он, будут дезертировать массами, и ценой за то, что остатки армии явятся на защиту Парижа, станет потеря всей Италии! Задним числом изучая ситуацию, в которой находился Эжен, нельзя не сделать вывод, что Наполеон ошибался, а его преданный помощник был прав.

Августа, в равной мере оскорбленная, не пожелала становиться, согласно приказу императора, беженкой или заложницей. Неся в себе нерожденного ребенка, она добралась до Мантуи, чтобы до конца оставаться рядом с любимым человеком. Ее ребенок, девочка, родилась 13 апреля в герцогском дворце. Еще лежа в постели, молодая мать услышала залпы вражеской артиллерии. Австрийцы отмечали вход союзников в Париж. Вскоре во дворец прибыл посланник Франца Австрийского с предложением провести переговоры. Это был учтивый, располагающий к себе мужчина, которого потерянный в сражении глаз не портил, а лишь сильнее украшал. Он носил черную повязку на глазу и очень быстро сходился с дамами. Его звали граф Нейперг, и он занял свою нишу в истории. Через несколько месяцев после прибытия в Мантую ему предстояло соблазнить вторую жену Наполеона, двадцатичетырехлетнюю Марию Луизу. Как соблазнитель бывшей императрицы, он пользовался уникальным преимуществом: он лег в постель юной женщины с благословения ее отца.

Перейдя Рейн в первый день нового года, Блюхер открыл кампанию. Через два с половиной месяца, 14 марта, конца ей еще не было видно. В течение семидесяти трех дней по землям от Голландии до Рейна маршировали, сражались и погибали армии. Унылые пейзажи были усеяны телами французов, немцев, русских и австрийцев — и далеко не все мертвые французы были солдатами. Согласно пропаганде союзников, война велась за то, чтобы вырвать Францию из тисков тирании, но сейчас уланы и казаки самодержцев творили умышленные зверства против гражданского населения, сравнительно редкие в то время, когда в Европе властвовала Франция.

Отклик на декабрьский призыв французской нации к оружию был разочаровывающим. В центре и на юге страны он вообще не произвел никакого впечатления: лишь немногие гражданские лица, даже не будучи приверженцами Бурбонов, собирались проливать кровь в защиту пошатнувшейся императорской династии. Но здесь, на северо-востоке, где каждая деревушка испытала на себе прелести оккупационного режима пруссаков и полудиких азиатов царя Александра, французы сопротивлялись с фанатизмом испанских крестьян: убивали одиноких союзных солдат, нападали на небольшие конвои, толпами вели пленных. На зверства, подобные тем, что совершали пруссаки Блюхера в Шато-Тьерри, отвечали подобными зверствами, и колесо кошмара вертелось все быстрее и быстрее, пока таял снег и под восточным ветром подсыхали болотистые поля между Эной, Марной и Обом.

Наполеона уже некоторое время занимала проблема, как использовать этот народный гнев, и во время трехдневной остановки в Реймсе, сопровождавшейся бурными проявлениями гражданского энтузиазма, план начал обретать контуры. Наполеон мог разбить любого врага, невзирая на численный перевес последнего, всякий раз, как встречался с ним один на один. Врожденная неполноценность Шварценберга, Блюхера, Бюлова и Винценгероде проявлялась в их коллективных и личных промахах и в роковой нерешительности, с какой они командовали своими колоссальными силами. Но недостаточно было лишь тратить силы, доблесть и смелость французских новобранцев, марширующих туда-сюда между Марной и Сеной, парируя неуклюжие удары по столице. Следовало претворить в жизнь некий более амбициозный план, который отстранит или нейтрализует непрерывные угрозы союзных войск Парижу. Наполеон обдумывал возможности, стараясь основывать свои решения на известных фактах, касающихся нынешней позиции его врагов и боевого духа их солдат, а это, конечно, было нелегко. Донесения опровергали одно другое, а общих данных разведки в районах, кишащих вражескими отрядами, было недостаточно для принятия четких решений. Станет ли Блюхер снова рваться к Парижу? Хватит ли ему сил для третьего наступления по долине Марны? Обязана ли нерешительность Шварценберга сдерживающим усилиям австрийской дипломатии или же это доказательство некомпетентности и трусости генерала? Можно ли доверять, хотя бы временно, Талейрану и прочим политикам в Париже? Действительно ли Ожеро в Лионе столкнулся с реальными трудностями или он такой же предатель, как и Мюрат? Сколько времени Сульт продержится на юго-западе? Каковы перспективы того, что державы поссорятся из-за целей войны и союз распадется? Что на уме у Бернадота, бездействующего в Льеже? Вопросы были многочисленными и сложными. Все время приходилось предполагать, а одно неверное предположение могло стоить Наполеону будущего.

В Реймсе ситуация отчасти прояснилась. При условии, что взятие этого города сразу же после недавней неудачи Блюхера заставит главные силы Шварценберга отступать, намечались три курса. Первый, самый очевидный и самый осторожный, — отступить к Мо и прикрывать восточные подходы к Парижу. Второй — пойти более южным путем и через Сезанн выйти к Провену, где можно будет остановить новое наступление главной армии союзников по Сене. Третий, наступательный, в то время как предыдущие были оборонительными, — направиться точно на юг в Арси-сюр-Об и ударить во фланг Шварценбергу, движущемуся к Витри и Сен-Дизье; а Шварценберг, стремящийся соединить силы со своим прусским союзником, наверняка делает именно это.

Это заключение, как мы видим сегодня, было проницательным. Неудача отвлекающего маневра Блюхера и легкость, с какой французы отбили Реймс, испугали союзников вне всякой пропорции со значением этих событий. Царь Александр, невзирая на свои грандиозные планы триумфального вхождения в Париж, в котором ему самому доставалась главная роль, сейчас выступал за остановку наступления, в то время как Шварценбергу хотелось отступать до самого Рейна. Все начальники союзников опасались общего восстания гражданского населения, особенно в Эльзасе и Лотарингии, так как при этом их коммуникации будут перерезаны, и они окажутся запертыми во враждебной стране с тигром-людоедом, разгуливающим по их рядам. От Блюхера и тем более от шведов Бернадота никаких скорых действий ожидать было нельзя. С юга приходили обнадеживающие сообщения, но здесь, в основном районе боев, очень немногие французы надевали белые кокарды Бурбонов. Вместо этого множились рассказы о вырезанных часовых и гонцах, о многочисленных партизанских отрядах в лесах и об ограбленных на сельских перекрестках конвоях. Самодержцы однажды уже сталкивались с восставшей Францией, после чего последовало двадцать лет унижений и поражений. Самые рассудительные из них готовы были почти на все, чтобы избежать повторения 1793-го и 1794 годов, когда профессиональные армии Габсбургов и Гогенцоллернов были отброшены от границы колоннами ремесленников и крестьян. Организованное отступление и длительное ожидание более подходящего момента казалось им бесконечно предпочтительнее нового Вальми, нового Жемапа, а может быть, и нового Аустерлица. Пока царь Александр и Шварценберг колебались, их колонны растянулись вдоль юго-западных подходов к Парижу, а открывающиеся перед ними возможности зависели от множества факторов, главным образом от информации о следующем ходе Наполеона.

И император недолго оставлял врагов в неведении. Приказав Мармону и Мортье отражать любой возможный удар Блюхера, он выбрал третий и самый рискованный вариант, направившись прямо на юг к Арси-сюр-Об. Он решил, что союзные силы отступают, и был готов попытать счастья во фланговой атаке.

Его предположение было верным лишь отчасти. Союзники думали об отступлении, даже кое-где начали отходить, но общее движение на северо-восток еще не началось, и, когда прибыли вести, что французы скапливаются в Арси, союзному командованию пришлось принимать решение. Следовало дать бой в надежде на подавляющее численное преимущество, пока Блюхер задержит Мармона и Мортье дальше к северу. Именно эти шаги привели к беспорядочной, но, как ни странно, оказавшейся решающей, битве при Арси-сюр-Об 20–21 марта.

В первый день крупного сражения не произошло. Французов насчитывалось всего 16 тысяч, которым противостояло не более 24 тысяч союзных солдат, в основном кавалеристов. В течение ночи, однако, обе армии получили крупные подкрепления, в том числе к Наполеону пришло 11 500 человек. 21 марта Наполеон, по-прежнему убежденный, что атакует не более чем арьергард Шварценберговой орды, послал Нея и кавалериста Себастиани занять плато за городом. То, что они увидели на востоке, поразило их и наполнило ужасом. Построившись как на параде, с крупными кавалерийскими силами, прикрывавшими оба крыла, и 370 пушками по всей ширине фронта, на них наступала стотысячная австро-русская армия. Соотношение сил четыре к одному было чрезмерным даже для победителей при Монтеро. Наполеон угрюмо приказал отступать за Об к Витри. Его присутствие настолько парализовало волю вражеских командиров, что две трети французских сил ушли за реку, прежде чем союзники начали атаку.

Кавалерия Себастиани образовала заслон, Ней и Удино прикрывали тылы. Той же ночью французы направились к Витри, ожидая, что союзники последуют за ними, поскольку Витри уже находилось в их руках.

И что теперь? План, пришедший в голову в Реймсе, начал обретать очертания, которые стали столь четкими, что Наполеон почти решился выполнять его. На востоке лежали Мез, Мозель и Арденны, а за ними — оставшиеся в руках французов крепости, где можно было получить людей и боеприпасы, после чего поднимать народ и наносить непрерывные удары по коммуникациям союзников. Париж на какое-то время приходилось бросить на произвол судьбы.

II

Мармон получил приказ идти на Шалон. Из Реймса в Париж Жозефу было отправлено письмо, предписывающее эвакуировать императрицу и короля Римского, если враг войдет в столицу. Наполеон недвусмысленно требовал принять все меры к тому, чтобы его сын не попал в плен. «Лучше он утонет в Сене, чем достанется австрийцам, — писал он, добавляя: — Астианакс всегда казался мне самым несчастным персонажем во всей истории»*.

Но Мармон не вышел к Шалону. Не подчинился он и императорскому приказу оборонять дорогу на Шалон. У него, как и у Мортье, имелись более срочные дела: 18 марта, в тот день, когда главные силы Наполеона выступили на Арси, неутомимый Блюхер снова собрал свое войско и начал пробираться на юг из Лана в поисках союзников. Он был сыт по горло одиночными попытками взять столицу и теперь хотел объединить силы, чтобы вместе получать пинки и вместе нести ответственность. Даже его способность выдерживать все новые и новые удары была небезграничной, а его потери во всех боях, начиная с Шампобера и заканчивая Ланом, несмотря на постоянный приток подкреплений, были ужасными.

Мармон и Мортье имели только 17 тысяч человек, с которыми им предстояло отражать наступление Блюхера и оборонять столицу. Они объединили свои силы в Фисме, менее чем в двадцати милях к востоку от Реймса, между Эной и Марной. Им предстояло еще одно сражение, после чего для них обоих активная служба закончится. За их спиной пали Реймс и Эперне, а вскоре после этого был осажден Суассон, который с величайшей доблестью защищался до конца.

Ситуация на юге, где Ожеро, казалось, пытался перехитрить обе стороны, была не лучше. 20 марта его блеф подошел к концу. В Лионе у него было 21 500 человек, противостоящих разрозненным 32-тысячным союзным силам, но к французам уже шли значительные подкрепления. Ожеро не стал их дожидаться. Он не рыл никаких укреплений, а всю свою тяжелую артиллерию бросил в Балансе. С началом наступления на Лион он созвал совещание виднейших горожан и спросил их мнения о том, что ему следует делать: держаться или эвакуировать город? Какого ответа он ожидал от состоятельных граждан осажденного города? Это был странный поступок для человека, числившегося среди наиболее смелых маршалов Наполеона. Достойнейшие граждане дали ответ, и второй город Франции открыл ворота врагу.

Однако рядом с Наполеоном все еще были люди, которые могли не только храбро сражаться, но и откровенно высказывать все, что было у них на уме. Одним из таких людей был Макдональд, сейчас прикрывавший арьергард Великой армии. Получив приказ атаковать Витри, он вежливо отказался, заявив, что его люди устали, а город, имеющий сильный гарнизон, окружен рвом и частоколом. «Завалите ров фашинами», — предложил Наполеон, на что шотландец ответил: «Вы просите уставших людей идти в атаку по соломенному мосту? Пусть сначала это сделает ваша гвардия, сир!»

Судя по этой стычке, можно заключить, что на этом этапе кампании мозг Наполеона был уже так затуманен, что он не мог постичь безнадежность положения, но на самом деле это было не так. Ни один человек, лишившийся части своих способностей, не мог бы сделать то, чего он достиг после 25 января, когда присоединился к своей армии в Шалоне, и сейчас, как обычно, моментально оценив все возможные варианты, Наполеон понял, что у него остался единственный шанс — соединиться с изолированными ветеранскими гарнизонами на Рейне, слить их в единую ударную силу, поднять Эльзас и Лотарингию и учинить такие опустошения в тылу врага, что взятие Парижа окажется бессмысленным шагом. Сейчас он знал, что на Италию рассчитывать нечего, что Ожеро дезертировал, что Сульт не может бесконечно сдерживать Веллингтона и что союзники могут ссориться и ошибаться в мелочах, но никогда не рассредоточат свои силы настолько, что он сможет разбить их главную армию в сражении. Однако, если появится угроза их собственным землям, они отрядят в погоню за ним достаточно крупное войско, и он тогда почти наверняка сможет разбить их по частям, и тогда вторжение во Францию потерпит неудачу.

Ситуация была отчаянной, но не более отчаянной, чем на дороге из Москвы, или из Лейпцига, или хотя бы несколько недель назад, до того, как Наполеон показал, на что способна небольшая преданная армия, возглавляемая знатоком тактики. Даву по-прежнему держался в Гамбурге и даже делал регулярные ночные вылазки на вражеские позиции. Непобежденный Эжен стоял на Минчио, а Сульт продолжал отвлекать на себя силы Веллингтона. Бернадот, всю кампанию бездействовавший, под влиянием крупных успехов императорского войска мог изменить нынешним союзникам, в то время как лояльность Мюрата мог заполучить любой, кто бы гарантировал ему сохранение неаполитанской короны. Кроме того, имелись потенциальные союзники в Саксонии, в Польше, в Дании, в сотне мест, где люди опасались прусского деспотизма и смотрели на жестоких конников русского царя как на бандитов. Да и в самой Франции были многие, которые потеряли бы все, чем обладали, если бы вернулись Бурбоны и перевели часы назад на 13 июля 1789 года.

Взвешивая все эти факторы, Наполеон осторожно спросил мнение своих приближенных. Все промолчали, лишь Макдональд высказался за воплощение императорского плана. Другие же, люди, обязанные императору своим положением, владевшие крупными поместьями в департаментах и гордившиеся, как и все выскочки, своими звучными титулами, держались уклончиво. Наполеон направился к Сен-Дизье, отбросил пытавшиеся остановить его вражеские части, а затем повернул на север, на Бар-ле-Дюк.

Страна была непривычно пустынной. Кавалерийские разъезды не нашли следов врага, но захватили нескольких участников только что распущенной Шатильонской конференции. В Бар-ле-Дюке французские разъезды чуть не поймали императорского тестя, Франца. Озадаченный Наполеон решил, что главная союзная армия, которая, как он был уверен, после Арси гонится за ним, сейчас покинула Труа и Бриенн и сосредоточивается под сильной крепостью Витри. На всем пути до Сен-Дизье за ним следовал, держась на безопасном расстоянии, отряд русских всадников, которых Наполеон принимал за авангард Шварценберга. Раздраженный их присутствием и в надежде вовлечь противника в генеральное сражение, Наполеон неожиданно повернулся и ударил по преследователям, легко разгромив их и убив и захватив 2500 человек. Только тогда он узнал правду. Его преследователи были не авангардом, а 8-тысячным отрядом русского генерала Винценгероде, выделенным для отвлекающего маневра. Шварценберг же его вовсе не преследовал. Австрийский генерал после нескольких недель тщетных маневров, позволявших Наполеону бить союзников по частям, наконец соединился с Блюхером, и они приняли важное решение — направиться прямо на Париж, не обращая никакого внимания на основную часть Великой армии. После стольких неудач и унижений оба получили точное представление об отряде оборванцев во главе с гением — это было соломенное пугало, не представлявшее истинной угрозы объединенным противникам. Опасность лежала не в наступлении, а в отступлении, в том, чтобы поддаться на обман и поверить, что дьявол в сером сюртуке — серьезный противник. Целью стал Париж, столица страны. Без его престижа император Наполеон был обречен на гибель.

Но и к этому очевидному решению они пришли только после небольшой подсказки судьбы. 23 марта, когда они еще пребывали в нерешительности, казачий патруль захватил два имперских послания. Одно из них — депеша от Бертье к Макдональду — в основном содержало лишь то, что противники знали и так, то есть данные о местонахождении Наполеона. Но более короткое из посланий имело колоссальное значение для людей, ожидающих знамения. Это было письмо к императрице, продиктованное Наполеоном и в нескольких предложениях полностью раскрывающее его планы*. Оно гласило: «Друг мой, я провел в седле весь день. 20 числа я занял Арси на Обе. Враг атаковал в восемь вечера. Я разбил его, убил четыре тысячи человек и захватил четыре пушки. 21 марта враг вступил в сражение, чтобы прикрыть движение своих колонн к Бриенну и Бару на Обе. Я решил отойти к Марне, чтобы отвлечь врага от Парижа и направиться к моим крепостям. Нынче вечером я буду в Сен-Дизъе. Прощайте, друг мой, обнимите моего мальчика».

Теперь они не только знали, где находится Наполеон, но и что он собирается делать. Это письмо развеяло их последние сомнения. По всей союзной армии был отдан приказ наступать прямо на Париж.

Кажется странным, что такой опытный полководец, как Наполеон, доверил столь важную информацию бумаге, а потом попытался переслать ее через вражеские позиции — настолько странным, что нельзя не задуматься, не лжива ли вся эта история с письмом, или, по крайней мере, апокрифична. Само это письмо до нас не дошло, и о его подлинности можно судить лишь на основе фраз, в которых оно сформулировано. Они выглядят правдоподобно, поскольку содержат именно то, что было в то время у Наполеона на уме, да и финальная строчка — «обнимите моего мальчика» — чрезвычайно характерна. Возможно, письмо было зашифровано и разгадано, но в любом случае не приходится сомневаться, что его захват сыграл важнейшую роль в определении плана вторжения. С этого момента союзники не обращали ни малейшего внимания на главные силы Наполеона, оказавшиеся на восточной периферии театра военных действий. На конях и пешком, таща за собой пушки, они прорвались через тонкий заслон французских сил, отделявших их от Парижа, и через шесть дней после захвата этого послания были на расстоянии пушечного выстрела от внешних пригородов столицы.

Но они не попали туда без борьбы. Из всех боев Французской кампании сражение под Фершампенуазом примерно в десяти милях к востоку от Сезанна и в пятнадцати к северу от Оба было наиболее неравным и самым ожесточенным. Оно дает пример редкостного героизма, оставшегося непревзойденным даже в анналах Великой армии.

Мармон и Мортье, имевшие в своем распоряжении существенно меньше чем 20 тысяч солдат, противостояли врагу, семикратно превосходящему их численностью; к тому же большую часть их войска составляли юнцы, почти не имеющие боевого опыта. Фершампенуаз был не спланированной правильной битвой, а беспорядочным сражением разрозненных частей, где атакующие были частью огромной, дисциплинированной силы, наступающей на столицу, а защитники — не имеющими четкого строя французами, пытавшимися остановить волну. Шаг за шагом, терпя тяжелые человеческие и материальные потери, два маршала отступали сперва к Сезанну, затем к Марне и, наконец, к воротам Парижа, но ни разу во время этого финального рывка союзники не теряли контакта с защитниками. Стычки происходили ежедневно до тех пор, пока остатки сил двух маршалов не оказались на подходах к городу.

Мы подходим к рассказу об одной из этих стычек, случившейся в тот день, когда Мармон и Мортье стояли в Фершампенуазе. Она являет собой крохотную эпопею. Лучше, чем какое-либо иное из показаний очевидцев, она демонстрирует отчаянную храбрость мальчишек, чьи отцы в этих же самых местах отразили вражеское вторжение и чьи старшие братья разделили славу победителей при Аустерлице, Йене, Фридланде и Ваграме.

Двум дивизиям из корпуса Макдональда — всего около 4300 человек, почти исключительно подростков из Национальной гвардии, — было предписано сопровождать конвой с боеприпасами и продовольствием от Шалона в Фершампенуаз под командой генерала Пакто. При них было шестнадцать пушек. Утром 25 марта конвой отдыхал на перекрестке в Вильнё, когда на него напали колоссальные силы русской кавалерии. Пакто построил своих солдат в шесть каре, поместив фургоны в центр, а между каре расставив батареи по четыре пушки. Затем, двигаясь очень медленно, так как это построение было, конечно, неуклюжим, маленькая армия отошла к Фершампенуазу, надеясь соединиться там с Мармоном и Мортье.

Почуяв добычу, русская кавалерия не отставала, в упор расстреливая каре из пушек. Но, несмотря на большие потери, французы не нарушали строя, и каждая попытка сделать это стоила им новых жертв. Поняв, что единственное средство уцелеть — бросить фургоны, Пакто приказал перерезать постромки и запрячь лошадей в пушки. Подойдя к дороге и по-прежнему отбиваясь от врагов, имеющих четырехкратный перевес, французы обнаружили, что дорога перекрыта артиллерией и двумя драгунскими полками, но прорвались и продолжили отступление. Они уже пять часов вели ближний бой, не имея ни мгновения передышки. С обоих флангов обрушивались все новые кавалерийские атаки, но сплоченные каре шли дальше, и, когда день близился к закату, в их поле зрения оказались холмы над Фершампенуазом, на которых построились полки, а на самом верху виднелась группа штабных офицеров с позолотой на мундирах. Новобранцы Пакто решили, что это французы, и подняли приветственный крик. Но это были не французы, а штаб царя и прусского короля, которые только что оттеснили Мортье и Мармона с поля боя.

Шесть каре Пакто, уменьшившиеся в числе, но еще целые, оказались в окружении всей армии союзников. На них обрушился артиллерийский огонь, со стороны заходящего солнца бросилась в атаку свежая кавалерия. Пакто отдал приказ поворачивать и направился к соседним болотам, где кавалерия не могла пройти. Предложение сдаваться было отвергнуто.

Мальчишки выдерживали атаки уже десять часов подряд, и почти каждый человек в дивизии был ранен. Каре не распались даже под натиском пехотного батальона, к которому присоединились 20 тысяч кавалеристов. Лишь через пять миль одно из каре развалилось, а потом с той стороны, куда шел Пакто, появилось еще сорок восемь пушек и новые полки вражеской кавалерии.

Прорыв к болотам, обещавшим относительную безопасность, был делом безнадежным. Французский командир, полагая, что не имеет права вести уцелевших на верную смерть, в ответ на очередное предложение сдаваться вышел из строя. «Я не обсуждаю условия под огнем, — сказал он. — Отдайте приказ прекратить огонь, и я сделаю то же самое». Стрельба затихла, и Пакто отдал свою шпагу. Соседнее каре капитулировало, израсходовав все патроны до единого. Третье отказалось сдаваться, и уцелевшие укрылись в болотах, когда на сцену героической битвы спустилась ночь. Из первоначальных 4300 солдат более 2000 полегло по дороге в Вильнё, из 1500 сдавшихся почти все были ранены, включая и доблестного Пакто.

Два дня спустя Наполеону, читавшему записи допросов пленных русских об объединенном наступлении на Париж, принесли союзный Бюллетень, захваченный одним из патрулей Макдональда. Только тогда Макдональд узнал о гибели двух его дивизий и захвате всей артиллерии и складов в Сезанне (в придачу к конвою Пакто). Фатальный Бюллетень вручил императору сам маршал, который молча ждал реакции Наполеона. К удивлению шотландца, император улыбнулся. «Какое сегодня число?» — спросил он. Макдональд ответил: «Двадцать седьмое». — «Бюллетень помечен послезавтрашним днем, двадцать девятым, — сказал Наполеон. — Все это неправда, враг всегда поступает подобным образом».

Недоумевая — звания и имена пленных убеждали его, что Бюллетень подлинный, — маршал вернулся к артиллерийскому генералу Друо. «Что сказал император?» — спросил ветеран. «Что Бюллетень фальшивый», — ответил Макдональд. «Он подлинный, — сказал Друо. — Просто цифра „6“ на нем напечатана вверх ногами».

Макдональд вернулся к императору с этим предположением, но Наполеон, вроде бы согласившись с ним, все же не казался потрясенным. Он только тихо спросил: «Значит, вы полагаете, что мы не удержим Витри?» — «Я думал, что вы в этом убеждены», — проворчал Макдональд, на что Наполеон ответил: «Вы правы. Надо уходить отсюда».

Именно тогда шотландец, в отличие от молчаливого Бертье, отчаявшегося Удино и других, которые говорили своему начальнику лишь то, что он хотел услышать, решительно сказал: «На вашем месте я бы направился в Лотарингию и Эльзас, собрал бы тамошние гарнизоны и всадил бы нож в спину противнику, отрезав его коммуникации и перехватывая конвои и подкрепления. Враги будут вынуждены отступить, а вы сможете опереться на свои крепости».

Сам того не зная, он высказал мысли императора, несколькими словами обрисовав план, который приходил в голову Наполеону еще тогда, когда в сентябре прошлого года он разбил врага под Дрезденом. Пойти на восток. Забыть об армии врага так, как он забыл о твоей. Перенести боевые действия на Рейн, в Саксонию, на Одер, если будет нужно. Это был отличный план, это был единственно возможный план, и отказаться от него означало проиграть войну.

Ill

Более двадцати одного года назад серым январским днем по улице Руайяль между тысячами молчаливых зрителей прошла мрачная процессия. В ее центре находился король Людовик, теперь получивший имя Луи Капет, который шел навстречу смерти от рук палача. В некоторой степени именно этот акт бессмыленной жестокости положил начало последующей кровавой карусели, и теперь та же самая улица готовилась стать сценой для нового зрелища. Около полудня 31 марта кавалькада из сорока всадников, размахивающих знаменами, промчалась по бульвару Мадлен с криками: «Да здравствует король! Да здравствуют Бурбоны!» Для тех, кто молча наблюдал эту демонстрацию, ее смысл был ясным. Они видели в ней не только конец империи, но и конец эпохи. Ведь сейчас французы, причем иные — в мундирах, призывали в Париж подагрического брата невиновного человека, чья голова была отрублена совсем рядом с этим местом, и делали они это под окнами двух чужеземных самодержцев, которые только что штыками проложили себе путь в столицу.

«Париж, — заявил генерал Кларк, военный министр, — беззащитен», — и достаточно много людей ему поверило. В 1870-м и 1914 годах истории предстояло доказать обратное, но в 1940 году инерция парижан привела к почти точному повторению путаницы, трусости и предательства, характерных для поражения 1814 года. Ни в 1814-м, ни в 1940 году Париж не был взят штурмом. В обоих случаях он стал жертвой коварства, бездарности и нервного срыва со стороны тех, кто отвечал за его оборону.

При чтении рассказов очевидцев об этих последних катастрофических днях невольно поражает странный и постыдный контраст между поведением новобранцев Пакто и эгоистичной трусостью мужчин и женщин, за которых они гибли.

Мармон с остатками своих батальонов, страдая от упреков императора в Реймсе, но еще далекий от мыслей о предательстве, отступил на высоты Роменвиля и Бельвиля около столицы. Вместе с уцелевшими солдатами Мортье он имел, вероятно, около 8000 человек в придачу к когда-то сильному и дисциплинированному гарнизону национальных гвардейцев и волонтеров под командой старого маршала Монси, уже давно вышедшего в отставку и известного больше своей честностью, чем военными талантами. Арсеналы были полны пушек, ручного оружия и пороха, да и продовольствия для населения пока хватало. Воодушевленное сопротивление на тех позициях, где оно в действительности произошло полтора поколения спустя, могло бы поставить непобедимых союзников в трудное положение. Позади них — пока войском командовал Наполеон, никто не мог точно сказать, где именно, — стояла основная полевая армия Франции, а дальше находились пограничные крепости от Антверпена до Вердена с сильными гарнизонами под командой опытных офицеров. И даже этим возможности Франции не ограничивались. Даву по-прежнему держался в Гамбурге, Сульт по-прежнему не пускал Веллингтона на север, блестящий Сюше не был побежден, а в Мантуе стояла армия Эжена. Все надежды, если надежда еще существовала, возлагались на Париж и на стойкость, которая могла передаться от закаленных бойцов Мармона сотне тысяч неопытных защитников столицы. Не хватало единственного ингредиента для эпической обороны — решимости; ее не было ни у солдат, ни у ополчения, ни у законодателей, ни у профессиональных интриганов, которые оглядывались на задававшего тон Талейрана.

Уже полтора столетия историки ведут споры по поводу мотивов, двигавших Талейраном весной 1814 года. Намеревался ли он заслужить личную амнистию или же в глубине души искренне верил, что действует в интересах Франции? Ни одна из этих теорий не подкреплена убедительными доказательствами. Талейран был Талейраном, так же, как Меттерних был Меттернихом. Они оба обладали крайне проницательным умом, и ни одного не стеснял бескорыстный идеализм, который так или иначе присутствует почти в любом человеке. Они руководствовались собственным кодексом чести и сами устанавливали себе правила, главным образом, когда шли вперед, нащупывая путь, похожие на пару хитрых котов среди битого стекла и трясин власти. Они любили интриги ради самих интриг, но это не означает, что их намерения были только низменными. Они жонглировали сочетаниями обстоятельств, как опытные ученые жонглируют формулами, математики — цифрами, поэты — словами. Подобные проблемы, встававшие перед ними в любой момент времени, так поглощали их, что они начинали думать о людях и народах в терминах шахматной игры, и прелести игры не умаляло то, что над теми же самыми проблемами в тех же самых залах размышляло множество не столь великих умов.

Талейран, сидя в Париже, пока с театра военных действия между Марной и Сеной текли противоречившие друг другу донесения, прикидывал и обдумывал каждую возможность, и сейчас, когда март близился к концу, решил, что нашел верный ответ. Двухсоттысячное войско союзников стояло у заставы. Наполеон с остатками своей армии находился далеко к востоку, пробираясь по какой-нибудь топкой речной долине. Простушка Мария Луиза и бывший король Жозеф проблем не составляли. Первая была почти дурочкой, а размягченные мозги второго никогда не позволяли ему воспользоваться открывающимися блестящими возможностями. Мармона, Мортье, Монси и прочих военачальников Талейран мало принимал в расчет. Он всегда относился к солдатам как к неповзрослевшим мальчишкам, которым в качестве знака своей власти нужны блестящие игрушки — оружие. К самим самодержцам, к склонному к мистике, поверхностному красавцу Александру и его младшему партнеру-тугодуму Фридриху Вильгельму Прусскому, он не питал ничего, кроме такого же презрения, с каким всегда смотрел на его императорское величество, Наполеона Первого, а также на роялистов, якобинцев, конституционалистов и легитимистов. Во всем этом скопище хвастунов, фигляров и людей, обремененных честью, лишь двое вызывали у него уважение — австрийский канцлер Меттерних и неуступчивый англичанин Каслри: оба были отлиты в той же форме, что и он.

Без боя не обошлось. 29-го и 30 марта пригороды сотрясало эхо орудийного грома и ружейной стрельбы, но все погибшие с обеих сторон расстались с жизнью ни за что. Все было решено не на поле боя, а в палате заседаний.

Вечером 28 марта Мария Луиза и Жозеф провели совещание с городскими властями, и большинство высказалось за то, чтобы императрица вместе с сыном немедленно покинула Париж и направилась на запад в Рамбуйе.

Чтобы понять настроение модного Парижа в последние дни марта 1814 года, полезно почитать воспоминания трех свидетельниц, каждая из которых была более проницательной и восприимчивой к атмосфере общества, чем девушка из семейства Габсбург, которой четыре года назад Австрия расплатилась с Наполеоном за мир. В то время в столице жили Гортензия, дочь отвергнутой Жозефины и жена брата императора Луи Бонапарта, с которым давно находилась в разрыве; недавно овдовевшая мадам Жюно, жена старого боевого товарища Наполеона; и маршальша Удино, жена полководца, все еще сражающегося за империю.

Неожиданное наступление союзников вкупе с продолжительным отсутствием Наполеона на поле боя на какое-то время лишило их живости разума: все они были утонченными, умными женщинами. В зените империи они были законодательницами моды, обладательницами огромных гардеробов, бесчисленных украшений и значительных состояний; к ним приставали с ухаживаниями и подлизывались искатели мест. Сейчас же, чуть ли не за ночь, они превратились в беженок: зашивали свои сокровища в корсеты, прятали ценные вещи, чтобы те не достались казакам, и в общем оказались захвачены водоворотом обезумевшей столицы. Каждая из них была обязана всем нажитым человеку, который затерялся где-то в Сен-Дизье, во многих лигах к востоку, и каждая питала гораздо меньше намерений предать его, чем его семья или солдаты и политики, обязанные ему своим возвышением.

Гортензия думала, как отразится крушение империи на ее матери, которая получала значительную пенсию от своего бывшего мужа. Еще она размышляла о судьбе своего любимого брата Эжена, отрезанного в Италии и окруженного врагами. Кроме того, куда было податься и что делать ей со своими детьми? Она неохотно попросила совета у императрицы, когда Мария Луиза уходила с совещания по поводу ее будущих передвижений. «Я уезжаю, — сказала Мария Луиза с улыбкой, говорившей, что принятое решение принесло ей облегчение, — и советую вам сделать то же самое». — «Я рада, что ваше величество теряет корону с улыбкой», — в досаде ответила Гортензия, у которой был острый язычок. Однако Гортензия понимала, какое влияние на горожан окажет паническое бегство императрицы и наследника престола. Гарнизон и союзники увидят в этом шаге разрешение сдаваться, и Гортензия безуспешно попыталась заставить герцогиню Монтебелло (компаньонку императрицы и вдову маршала Ланна) убедить Марию Луизу не делать этого. Потерпев неудачу, она спросила совета у Жозефа, который тем более не мог ничем помочь. Он сердито посоветовал ей позаботиться о себе самой. Бонапарты и Богарне никогда не питали друг к другу симпатии.

В этом можно увидеть фатальный изъян наполеоновского правительства, слабость, характерную для всех диктатур. Начиная с переворота 1799 года император осуществлял личный контроль над руками, сердцами и умами всех своих подданных — аристократии, простого люда и буржуазии. Сейчас, когда его звезда закатывалась, эгоистичные его предали, а потенциально лояльные лишились инициативы. Мужчины и женщины, которые могли бы оказать решительное влияние, суетились, задавая друг другу риторические вопросы, и даже опытные солдаты в тумане пропаганды, контрпропаганды и слухов не могли понять, в чем заключается их долг. Только хладнокровные и беспристрастные, такие, как Талейран и его товарищи по заговору, могли найти путь и следовать по нему шаг за шагом, руководствуясь не совестью, а личными интересами. В конце концов, после того как Луи, муж Гортензии, кисло объявил ей, что ее дети станут заложниками, Гортензия последовала примеру Марии Луизы и поспешила на запад, не зная, скоро ли этот последний путь спасения будет перекрыт англичанами, наступающими на северо-восток от Тулузы.

В последние безумные моменты перед отъездом она услышала приглушенные разговоры роялистов, после четверти столетия выползающих из подполья и из безвестности. Еще она услышала жалостный рассказ о маленьком короле Римском, как, потрясенный всей этой суматохой, он отчаянно цеплялся за портьеры и дверные ручки в Тюильри, пытаясь задержать бегство матери и ее свиты. О главной слабости Гортензии, ее склонности впадать в слезливое самосострадание, свидетельствует ее собственное перо. Дважды разбуженная в свою последнюю ночь в Париже, она жалуется: «Столь беспокойная ночь, в придачу к моему хрупкому здоровью, стала непреднамеренной подготовкой к лежавшим впереди трудностям и опасностям». Позже, в Глатиньи, она услышала грохот пушек и отметила, что раньше этот знакомый звук ассоциировался у нее лишь с салютами в честь побед императора.

Мадам Удино прошла через аналогичные муки нерешительности. Она выехала из Парижа в четыре часа того же дня, что и императрица, направившись по запруженной дороге к Версалю и Рамбуйе, куда стремились все слабонервные, не имея ни малейшего понятия, что им там делать. В первую ночь в Версале жена маршала нашла ночлег на улице л’Оранжери. Всю ночь под ее окнами текла процессия беженцев. «Это шла империя, дети мои, — писала она в своих мемуарах, предназначенных для ее семьи, — во всем ее блеске и великолепии… министры в своих экипажах шестериком, забравшие с собой документы, детей, жен, сокровища, мундиры; весь Государственный совет, архивы, сокровища короны, правительство. И носители власти и великолепия смешались на этой дороге с бедным людом, нагрузившим на тележки все, что они могли увезти из домов, брошенных на разграбление, которое, как они думали, скоро начнется по всей стране». Возможно, ей приходило в голову, что это было точным повторением сцен, происходивших на дорогах, ведущих к почти всем европейским столицам, с тех пор, как парижская толпа собралась на той же улице, требуя хлеба под запертыми решетками великого замка. Прежде чем она отошла от окна, выходящего на эту хаотичную сцену, кто-то дал ей экзмепляр прокламации Жозефа, призывающей парижан остаться и сражаться. Она оканчивалась словами: «Парижане, я остаюсь с вами!» Читая, мадам Удино выглянула в окно и увидела автора прокламации вместе с его штабом. Он тоже спешил в Рамбуйе.

Мадам Жюно, чей муж недавно сошел с ума и покончил с собой, не бежала из города — не из-за преданности человеку, который возвысил ее мужа от сержанта до герцога, а из-за письма от другого старого друга, Мармона, в тот момент старшего по званию военачальника в Париже. Оставшись со своими домочадцами и четырьмя маленькими детьми, она тоже зашила бриллианты в корсет и, не зная, что делать дальше, написала Мармону, который тогда вел переговоры с союзниками. Несмотря на бесчисленные обязанности, он ухитрился найти время для ответа; и его письмо помогает объяснить его поведение, впоследствии заклейменное как предательство. Он писал: «…Я бы рекомендовал вам не покидать Париж, в котором завтра наверняка будет гораздо спокойнее, чем в любом месте в двадцати лигах вокруг. Сделав все, что было в моих силах ради чести Франции и французского оружия, я вынужден подписать капитуляцию, которая позволит иностранным войскам завтра войти в нашу столицу! Все мои усилия были напрасны. Я был вынужден сдаться численно превосходящему противнику, какое бы сожаление я при этом ни испытывал. Но моим долгом было сохранить жизнь солдатам, за которых я несу ответственность. Я не мог поступить иначе и надеюсь, что моя страна будет судить обо мне справедливо. Моя совесть чиста перед этим судом».

IV

Так Мармон понимал свой долг, и, возможно, история осудила его слишком сурово. В конце концов, все считали, что империя побеждена. Императрица и Жозеф уехали, большинство высокопоставленных лиц бежало по дороге в Версаль, владельцы лавок закапывали свои ценности в садах, и боевой дух Национальной гвардии упал до нуля. В Париже не было никого, чья боевая слава сплотила бы горожан ради обороны столицы. Страх перед грабителями-казаками висел над домами буржуазии, а по трущобам пополз страх перед репрессиями Бурбонов. На четвертом году революции, когда европейские короли наступали на Париж, роялистская прокламация обещала всем цареубийцам по петле. Сейчас армии самодержцев пришли, и кто мог сказать, не будут ли исполнены угрозы двадцатилетней давности? И все же без Дантона или Наполеона, которые могли бы сплотить их, не многие из тех, кто боялся грабежей или палача, готовы были рисковать жизнью на баррикадах. Ни Мармон, ни Мортье, ни старый Монси не обладали достаточным влиянием, чтобы наполнить Париж волей к сопротивлению, и своим сердцем Мармон, тащивший на себе почти всю ответственность, понимал это. Бонапарты бежали. Жозеф ненадолго вернулся, но потом исчез снова в кортеже императрицы и своих братьев, бывшего короля Луи и экс-короля Жерома. Родственники императора в течение всей своей взрослой жизни являли собой неприглядное зрелище, но никогда это не проявлялось столь отчетливо, как в последнюю неделю марта 1814 года. Даже Жозефина, когда-то прославляемая как Богоматерь Побед, бежала из Мальмезо-на в свой замок в Наварре, за каждым деревом видя воображаемых казаков.

30 марта в пригородах произошло жестокое сражение. Пруссаки наступали на Монмартр, вюртембергские отряды и русские — на Роменвиль, австрийцы — на Венсенн и Шарантон. В четыре часа дня пруссаки взяли Монмартр и открыли из тяжелой артиллерии огонь по городу. Дальнейшее сопротивление казалось бессмысленным, и Жозеф, прежде чем отбыть окончательно, наделил Мармона полномочиями вести переговоры.

Мармон, физически изнуренный и с тяжестью на душе, вступил в переговоры тем же вечером. Орлов, эмиссар царя, проявил неожиданное благородство. Он обещал выпустить регулярные войска из города со всем оружием и обмундированием. Национальную гвардию следовало разоружить, все арсеналы и военные сооружения оставить, ничего с ними не делая, все раненые и отставшие считались военнопленными. Условия были приняты. Битва за Париж, кульминационный пункт кровавых кампаний, продолжавшихся немногим более года, закончилась за несколько часов, но при всей своей краткости она оказалась отнюдь не бескровной. Недолгое сражение в пригородах обошлось союзникам более чем в 9000 человек.

Всю ночь в доме Мармона на улице Паради толпились дипломаты. Среди посетителей был и Талейран. Встретив там графа Орлова, он не забыл передать царю «глубочайшее почтение». Мармон полагал, что сделал все, что в силах человеческих. Бурьен, один из заговорщиков Талейрана, видел, как он пришел после уличного боя. В его мундире зияли пулевые дыры, лицо с восьмидневной щетиной на подбородке почернело от пороха. Один свидетель сражения на Монмартре говорит, что видел, как шесть человек рядом с маршалом были заколоты штыками. Другой утверждает, что Мармон в тот день потерял пять лошадей и был ранен в руку и ладонь. С этого момента солдаты сошли со сцены, уступив место политикам. К утру 31 марта Талейран уже работал над черновиком конституции. В одном отношении представители союзников были непреклонны: они не собирались вести переговоры ни с кем из семейства Бонапарт.

Именно в этот момент, в полдень 31 марта, на бульваре Мадлен прошла конная демонстрация. Ее роялистский пыл оказался заразительным. На окнах развевались белые шарфы. Некоторые национальные гвардейцы срывали трехцветные кокарды и заменяли их белыми. К отдельным выкрикам «Да здравствует король!» и «Да здравствуют Бурбоны!» добавились новые восклицания — «Да здравствует император Александр!», «Да здравствует король Пруссии!» и самый удивительный — «Да здравствуют наши освободители!». Талейран у себя в отеле, должно быть, улыбался, ощущая пульс публики, как врач, наблюдающий за течением болезни. Вокруг него к убежденным заговорщикам присоединялись колеблющиеся, многие из которых еще неделю назад пресмыкались перед Наполеоном. Уверенность грела эту группу подобно весеннему солнцу. Из пригородов, сперва ручейком, затем потоком в центр города текли освободители — возможно, самая космополитическая армия, какую видели эти места с тех времен, когда римские легионеры назвали скопище хижин на берегу Сены Лютецией — «грязной». Любопытные парижане толпились на улицах, и процессия, которая предстала их глазам, оказывала отрезвляющий эффект на людей, возмужавших в годы наполеоновских триумфов, — перед ними во плоти шли 180 тысяч вооруженных представителей тех стран, которые были побеждены императором, сыновья городов и деревень, знакомых по длинным перечням французских военных триумфов и имперских титулов. С высот Монмартра спускались ветераны Блюхера, гусары с косичками, гренадеры и пехота в низких киверах, с боями прошедшие весь путь от Силезии. От Венсенна и Шарантона шли австрийцы, соотечественники бежавшей императрицы, шеренги хорватской пехоты и венгерские всадники, празднующие первую настоящую победу после более чем пятидесяти поражений от рук французских республиканских, консульских и имперских армий. Но наибольшее изумление вызывали русские — их армия выглядела так, будто сошла со страниц средневековой истории: бородатые казаки на лохматых пегих лошадках, кирасиры в кольчугах, башкиры с короткими луками за спиной, татары и сибиряки в привычных мехах, а между ними затерялись отряды шведов, чехов, баварцев, саксонцев, вюртембержцев, многие из которых еще несколько месяцев назад шли вместе с ветеранами Великой армии к последней из ее побед.

Во главе процессии ехали два старейших союзника — Александр и Фридрих Вильгельм Прусский, а вместе с ними присоединившийся позже Шварценберг, представлявший императора Франца Австрийского, который тогда находился в Дижоне. Всех троих почтительно встретил муниципалитет; почтительность перешла в раболепие, когда стало известно, что величайший из победителей издал эдикт: Париж подлежит оккупации до наступления всеобщего мира, но, в отличие от Москвы, он не будет сожжен. Он даже не будет разграблен, — дал слово отцам города лично царь Александр.

Париж был покорен, но будущее Франции оставалось далеко не решенным. Даже на этом этапе державам еще предстояло выработать общую политику. Австрия втайне все еще надеялась на введение регентства Марии Луизы. Пруссия, и особенно Блюхер, была полна решимости разделаться с Наполеоном, и появилось несколько недопеченных планов по организации его убийства. На царя Александра, от которого сейчас зависело любое важное решение, не убежденного доводами англичан в пользу реставрации Бурбонов, сейчас усиленно нажимали Талейран и его заговорщики. Шатобриан, один из наиболее известных писателей того времени, в эпоху империи — верховный жрец французской литературы, оказывал им существенную поддержку своим престижем. Он отдалился от Наполеона после узаконенного убийства герцога Энгиенского в 1804 году и в последнюю зиму империи написал эссе-памфлет с подзаголовком «О необходимости вернуться к нашим законным государям ради спасения Франции и Европы». События обогнали его перо. Памфлет еще не вышел из печати, когда союзники вошли в Париж*. Похоже, что общее настроение в Париже было роялистским, но царь, человек романтичный, отнюдь не был дураком. Он скорее ощущал, нежели видел, что-то нарочитое в периодических демонстрациях сторонников Бурбонов на уличных углах. В Александре не было злобы. Он не питал ненависти к Наполеону и, конечно, не желал его смерти. Наоборот, он осознавал, насколько важно и для Франции, и для Европы, и для истории, и для его репутации принять в этот момент верное решение. Крови пролилось более чем достаточно, и он не желал проливать новую ради семейства, которое более четверти столетия провело в изгнании. Если Франция вправду желает Бурбона, она его получит. Если нет — следует найти какой-то компромисс: длительное регентство, может быть, даже Бернадот. Талейран отверг последнее предложение. «Если непременно нужен солдат, то у нас уже есть лучший в мире», — сказал он, добавив, что никакой другой французский полководец не сможет собрать под своими знаменами и сотню человек.

Появился Коленкур, искренний друг Наполеона, настаивая на регентстве, но временное правительство состояло из креатур Талейрана и убежденных роялистов, а ни та ни другая фракция не желали продолжения династии. Это марионеточное правительство издало указ, освобождающий солдат от их присяги Наполеону, а Талейран осторожно, но неустанно продолжал защищать претензии Бурбонов как единственное возможное решение.

И его бы осуществили без промедления, если бы завершение кампании было не за горами и если бы Наполеон был заперт в своей столице, но это было не так. Он по-прежнему разгуливал на свободе во главе своей армии, если ее можно было назвать армией, а совсем рядом, в Эсоне за Сеной стоял Мармон с 14 тысячами дисциплинированных солдат, способных дать бой. И это было не все. Приходили вести о том, что гарнизоны некоторых западных крепостей идут на запад, на соединение со своим вождем. Сульт по-прежнему вел бои с Веллингтоном. Ожеро еще не заявил, на чьей он стороне. Каталонская армия Сюше была цела и невредима. А Эжен в Италии отказался подражать Мюрату. В прошлом Наполеон совершил немало чудес и мог совершить новые, если бы ему удалось собрать эти разбросанные силы и вести войну к западу от Парижа или к югу от Луары. И он был не один со своими рядовыми. Бертье, Удино, Ней, Лефевр и другие сохранили ему верность, как и Мортье, еще один защитник Парижа. Все эти факторы следовало принять в соображение, поскольку царь не желал продолжения войны, особенно народной войны. В этих соображениях известную роль играло и тщеславие. Сейчас Александр видел в себе не победоносного полководца, покорившего вражескую столицу, а отца всей Европы, всеведущего, но справедливого, умеренного и милосердного.

Но пока что в доме Талейрана продолжались переговоры и торги, на которых председательствовал, по большей части молча, царь, гость священника-расстриги с искалеченной ногой и умом непревзойденного мастера интриги.

В сотне миль к востоку, в городе Сен-Дизье, Наполеон, отошедший туда после того, как Макдональд заявил о невозможности штурма Витри, ничего не знал об этих важных событиях.

25 марта, выяснив, наконец, что следующие за ним от Арси-сюр-Об 8000 русских кавалеристов были только приманкой, он вернулся к своему плану громить тылы врага, и воплотил бы его в жизнь, если бы не понял, что все, кроме Макдональда, против такого отчаянного курса. В некоторой степени этот план уже выполнялся, так как вся округа была охвачена восстанием, и вооруженные крестьяне ежедневно захватывали пленных и боеприпасы; некоторые их стычки с врагами превращались в крохотные битвы, как, например, в Базоше, неподалеку от Сен-Мийеля, где тот самый невезучий полковник Вирио (оклеветанный тайной полицией Фуше) обратил все свое раздражение и отчаяние на захватчиков.

Маленький бой полковника Вирио — типичный пример того, что тогда происходило в этой части Франции, демонстрирующий осуществимость императорского плана. Позаимствовав из Вердена шесть пушек, в которые запрягли тягловых лошадей, полковник напал на русский армейский корпус и разгромил его, захватив 1800 пленных, 80 подвод, 500 лошадей и восемь пушек. Судьба, однако, продолжала терзать его. Корпусом, который он разбил, командовал курляндский князь Бирен, близкий друг Людовика XVIII, и, когда все кончилось, невезучему Вирио пришлось держать ответ за эту победу.

К этому времени Наполеон уже узнал подробности поражения Мармона и Мортье под Фершампенуазом и осознал, что Париж будет взят, но это не стало для него сюрпризом. Он должен был понимать, что оба маршала с несколькими тысячами изнуренных призывников не сдержат объединенные армии коалиции, и никогда не рассматривал их силы более чем заслон. Однако без энергичной поддержки своих старших офицеров он был не способен предпринять контратаку, а в штабе все выступали за мир, причем мир любой ценой. Крупномасштабные партизанские действия в тылу врага затянули бы войну до бесконечности, и между 26-м и 28 марта в Сен-Дизье стало ясно, что мечта разжечь пожар на союзных линиях коммуникаций никогда не превратится в реальность. Постаравшись по максимуму воспользоваться последним оставшимся выходом, Наполеон направился на запад, нацеливаясь приблизительно на Фонтенбло, южнее Парижа; он шел так, чтобы его правое крыло от левого крыла союзников, стоявших в Мо, отделяла Сена. Кроме того, этот путь пролегал по местам, где еще можно было найти продовольствие для солдат и фураж для коней.

Этот поход и резкое изменение плана иногда называют панической мерой. Эмиль Людвиг утверждает, что Наполеон «бросился к Парижу, как человек, узнавший, что его дом горит», но вряд ли это было именно так. Марш на Фонтенбло, конечно, был навязан обстоятельствами и осуществлен с феноменальной скоростью, но такова была природа Наполеона — быстро перемещаться, мгновенно принимать решение о маневре и выполнять его без малейшего промедления. Париж, конечно, будет обороняться, но его защитникам нужна помощь. Никто лучше Наполеона не знал, что оружие в парижских арсеналах большей частью древнее, что городские укрепления — слабые и обветшалые и что в городе полным-полно изменников. В январе, перед тем как покинуть Париж, он сказал Талейрану, устремив на него проницательный взгляд: «Я знаю, что у меня есть враги и здесь, а не только там, куда я еду». Он не мог надеяться, что оборона столицы в его отсутствие будет продолжительной.

Наполеон вышел из Сен-Дизье рано утром 28 марта. Его движение по долине Сены было подобно метеору. На каждом шагу обреченную армию сопровождал призрак надвигающейся беды. Среди захваченных по пути пленных оказался и австрийский дипломат, направлявшийся в Лондон. Его почти сразу отпустили, отправив с письмами и призывами обратно к его хозяину — императору Францу. В Дулеване Наполеону передали срочное донесение от министра почт Лавалетта, которому можно было доверять. Донесение содержало недвусмысленный призыв поспешить, чтобы отвратить катастрофу. Колонны зашагали еще быстрее, и к ночи 29 марта изнуренная армия вошла в Труа.

Небольшая группа людей передвигается быстрее армии, даже когда это армия Бонапарта. С небольшим эскортом Наполеон поспешил в Вильнё, а оттуда почти в одиночку на почтовой карете — в Париж. Рядом с ним сидел Коленкур, его единственный спутник по путешествию сперва на санях, а потом в экипаже, из Сморгони в Париж. За ними еле поспевал крохотный штаб, куда входили генерал Гурго и маршал Лефевр.

Для присутствия Лефевра имелась особая причина. Его имя десять лет назад было включено в список маршалов, чтобы умиротворить твердолобых республиканцев после того, как Наполеон присвоил титул императора. Сейчас, когда из нор выползло столько роялистов со своими едкими остротами, человек столь непоколебимого характера, как Лефевр, был бы незаменим в попытке сплотить столичные предместья под триколором. Вот до какой крайности дошел Наполеон — человек, который всю свою жизнь боялся и ненавидел толпу, теперь искал в ней свое спасение.

Угрюмое республиканство Лефевра никогда не подвергалось сомнению. В Эсоне стало известно, что идет бой и что императрица бежала за Луару. На следующем перегоне, возле унылой почтовой станции в десяти милях от Парижа, маленький кортеж столкнулся с пешим егерем, который сказал, что состоит при штабе Мортье и послан вперед искать место для постоя. На какое-то мгновение это поручение озадачило императора. Он не мог понять, зачем войскам Мармона и Мортье понадобилось останавливаться здесь. Офицер сказал ему, что корпус маршала отступил, что брат императора Жозеф последовал за императрицей и что в Париже, столице мира, как некоторые думали еще неделю назад, уже стоят на квартирах башкиры, хорваты и прусские гусары. Короче говоря, война кончилась.

На несколько секунд император остолбенел. Затем он стал рвать и метать. Завтра подойдет гвардия! Парижская Национальная гвардия встретит его приветствиями! Попав в город, он покинет его либо победителем, либо покойником!..

Коленкур хорошо знал это настроение. Он сидел рядом с Наполеоном, пока они проделали тысячу лиг по снежной пустыне, и знал, как отделить зерно гениальности от шелухи истерики. Он подождал, когда буря уляжется, а затем посоветовал поскорее вернуться в Фонтенбло и сделать паузу, чтобы изучить сложившуюся ситуацию.

Однако сейчас даже Коленкура потрясла неистовая ярость императора. Наполеон проклинал трусость Жозефа, тупоумие Мармона и предательство депутатов. Взору смущенных офицеров и солдат, стоявших на ветру и в темноте около ветхих зданий, этот человек на несколько минут предстал не как гениальный полководец и администратор и даже не как товарищ, многие годы деливший с ними тяготы и триумфы, а как неуправляемый грубиян подросток. Он отказывался верить собственным глазам и в самом деле пошел пешком, в сопровождении протестующего Коленкура, по дороге к Парижу. К счастью для себя, он натнулся на авангард армии Мортье, который подтвердил слова офицера-квартирьера. Регулярные войска вышли из столицы по соглашению, подписанному тем же вечером, и отступали в поисках новых позиций.

Наполеон сразу пришел в себя, и, как всегда, к нему вернулся гений импровизации. Он отдал отрядам Мармона и Мортье приказ занять сильную позицию между Эсоном и Сеной, где тылы прикрывала река Йонна. Коленкура он отправил к царю с наказом в последний раз замолвить слово за династию. Сам же он повернул и направился обратно в Фонтенбло, куда прибыл в шесть часов утра 31 марта.

Два человека зарекомендовали себя наилучшим образом в водовороте интриг и предательства, сопутствовавших крушению наполеоновской империи в первые дни апреля 1814 года. Это были Коленкур, друг и чрезвычайный посол побежденного императора, и царь Александр Первый, его самый могущественный враг. Сейчас, к досаде тех французов, которые надеялись заработать дивиденды на гибели государства, они встретились и провели разговор.

В том, что происходило между ними, лежала последняя надежда династии. Если нить оборвется — к чему прилагали усилия Талейран и многие другие, — все надежды дома Бонапартов пойдут прахом. Обаяние и убедительность Коленкура не могли бы удержать Наполеона во главе государства — это был вопрос решенный, — но к обсуждению предлагался вариант возвести через четырнадцать лет на императорский трон Франции его сына. Коленкур был человеком честным и преданным. Он направился в сторону мерцающих сторожевых огней казаков и уланов, которые расположились на дальней стороне Сены, решившись сделать все возможное ради человека, которого любил.

В столицу он попал с трудом. Часовые имели строгий приказ не пропускать никаких посланцев от Наполеона, а присутствия Коленкура в Париже боялись сильнее, чем какого-либо другого гонца, поскольку когда-то он был послом в Москве и умел ладить с царем. Если бы не случайная встреча с великим князем Константином, братом самодержца, Коленкуру пришлось бы ни с чем возвращаться в Фонтенбло. Константин узнал его и проводил к царю в Елисейский дворец, где союзники проводили конгресс. Там Коленкура, вымотанного до предела, провели в маленькую комнатку, которую Наполеон использовал как свой кабинет, когда жил во дворце. На столе по-прежнему пылились карты России. Коленкур тактично сжег их и лег спать на софу. Теперь он был уверен, что царь примет его, и не ошибся; Александр не только оценил значение этого посольства, но даже согласился поговорить с Коленкуром наедине.

Сперва казалось, что надежды мало. «Вы опоздали, — дружелюбно сказал царь Коленкуру. — Все уже кончено. Сейчас я ничего не могу вам сказать». Но Коленкур настаивал, и состоялась вторая, более многообещающая беседа. О чем они говорили, в точности неизвестно, поскольку и тот и другой впоследствии никогда не останавливались на этой теме. Однако мы знаем, что Коленкур достиг кое-каких успехов, согласившись с тем, что Наполеон должен уйти, но упорно выдвигая доводы в пользу сына императора и регентства. У него в запасе имелись две козырные карты. Первая — подозрение царя (которое менее чем через год перешло в уверенность) в том, что Франция на самом деле вовсе не хочет реставрации Бурбонов и что Талейран с его сворой либо врут, либо преувеличивают. Вторая — способность Наполеона продолжить борьбу либо в Лотарингии, как он планировал, либо к югу от Луары. Коленкур вел свою игру очень умело, и, когда он уезжал, царь по-прежнему пребывал в сомнениях. Талейрану, Пруссии и Англии теперь пришлось бы сильно постараться, чтобы убедить царя во всем соглашаться с их советами. С этой крупицей утешения Коленкур направился в Фонтенбло.

Тем временем события набирали ход. 1 апреля под надзором Талейрана было назначено Временное правительство, и от одного его состава у французских патриотов сводило скулы. Новым министром почт стал Бурьен, ненавидевший Наполеона; командором Почетного легиона — аббат де Прадт, ставленник Талейрана, который первым встретил Наполеона в Варшаве во время бегства последнего из России; военным министром — генерал Дюпон, чья позорная капитуляция в Испании под Байленом привела к голодной смерти 8000 французов на пустынном острове, превращенном в лагерь для военнопленных. Остальные, за немногими исключениями, были ничтожествами, питающими либо подлинные, либо карьеристские симпатии к Бурбонам.

На следующий день, 2 апреля, Сенат издал указ, в котором Наполеон обвинялся почти во всех злоупотреблениях, какие только может совершить глава государства, подкрепленных такими обвинениями, какие могла бы предъявить варварскому римскому императору преторианская гвардия перед тем, как его убить. Среди прочего Наполеону вменялось в вину то, что он бросал раненых без ухода и намеренно устраивал в стране голод и мор. В тот же день муниципальный совет открыто высказался за Бурбонов и призвал оставшихся маршалов и генералов изменить триколору. Взамен им обещали сохранить пенсии, чины и титулы. И никому, похоже, не приходила в голову абсурдность этого призыва: ведь он, по сути, исходил от самодержцев, в войне с которыми и были заслужены такие титулы, как князь Московский или герцог Данцигский, которые сейчас обещалось сохранить.

Парижская политическая сцена менялась ежечасно. Когда 2 апреля Коленкур вернулся в Фонтенбло, его оценка ситуации уже устарела, но он без колебаний заявил Наполеону, что, по его мнению, лучшее, на что сейчас можно надеяться, — регентство. И он, конечно, не был одинок в этом мнении. Уже слышали, как Ней в присутствии Наполеона пробормотал, что спасти их может только отречение, а другие, включавшие, например, Лефевра, Удино и Макдональда, поговаривали о необходимости депутации, которая бы потребовала такого выхода.

Но даже сейчас, когда во Франции находилась полумиллионная вражеская армия, военная ситуация не была безнадежной. Пройдя пятьдесят лиг за три дня, от Труа подходили остатки Великой армии, а всего в пределах достижимости находилось около 50 тысяч солдат. Сколько раз Наполеон совершал чудеса с меньшими силами! Среди рядовых царила тревога, но не уныние. Большинство, начиная от полковников и ниже, по-прежнему доверяло императору и ждало от него нового мастерского удара, на этот раз под стенами Парижа. Но их вожди уже распрощались с надеждой. Генерал Жерар сказал в разговоре с Макдональдом, что состоятельные люди боятся, как бы в случае продолжения сопротивления Париж не постигла участь Москвы. Макдональд обещал донести эти опасения до императора, как только окажется в замке.

Но указ Временного правительства, освобождающий армию от присяги императору, уже делал свою пагубную работу — особенно в отношении человека, занимавшего ключевую позицию. Талейран редко ошибался, подбирая сообщников, и не ошибся на этот раз. Он понял, что надо действовать через Мармона, герцога Рагуза, старейшего и одного из самых верных друзей Наполеона.

Репутация Мармона в тот момент была высока, как никогда. После длительной почетной службы и личных взаимоотношений с Наполеоном, восходивших еще к тем временам, когда они были курсантами, он выказал большую доблесть в битве за Париж и, более того, выторговал у победоносных союзников неожиданно благоприятные условия капитуляции. То, что в тот момент происходило в уме у Мармона, можно реконструировать по мемуарам людей, старавшихся склонить его к измене, а также по воспоминаниям его друга Макдональда, который стал самым беспристрастным очевидцем последующих событий. Мармон начал видеть себя в роли генерала Монка[7], в роли человека, который, примирив интересы военных и гражданских лиц в уставшей от войны Франции, заслужит рукоплескания соотечественников и благодарность потомков. Как Ней, Макдональд и другие вожди, он был и морально и физически изнурен. Его тело покрывали шрамы, полученные на службе своей стране, а душа устала от войны. Он не видел перспективы в победе Наполеона. Храбрость его солдат под Фершампенуазом и на подступах к столице оказалась тщетной. Сейчас стало совершенно ясно, что царь не намеревается разграбить Париж, и столь же ясно, что ради мира на реставрацию Бурбонов согласны многие выдающиеся французы, даже те, которые могли не ждать прощения. На встрече с Наполеоном, когда император угрюмо вернулся в Фонтенбло после разговора с квартирьером маршала Мортье, Мармон получил от императора похвалу за неравный бой на Монмартре и в пригородах, но что значили похвалы человека, сейчас запертого на крохотном островке тщеславия посреди множества врагов? Стоя в Эсоне со своими доблестными 14 тысячами солдат, Мармон не видел смысла в продолжении борьбы, и, когда явился посланец Временного правительства с письмами-призывами от Бурьена, друга маршала, вера Мармона в будущее Наполеона поколебалась.

Талейран избрал характерный для него окольный путь. Авторами двух писем Мармону были старые друзья маршала, Бурьен и генерал Дезолль, но было еще и третье, более важное письмо от генерала Шварценберга. Все три предлагали выход, приемлемый для патриота и человека чести. Мармон, говорилось в посланиях, должен продемонстрировать потерю армией веры в Наполеона, перейдя во вражеский лагерь. Сделав это, он покажет всей Франции, что возвращения Бурбонов желают не только мирные жители, но и люди, внесшие свой вклад в военные триумфы Франции за границей. Такой курс предотвратит возможность гражданской войны и принесет немедленный мир стране, обескровленной наполеоновскими амбициями.

Долг Мармона как солдата был ясен. Ему следовало сжечь эти письма, как сжег Эжен те, что приходили к нему, и отправить эмиссара, Монтессюи, восвояси. Однако вместо этого маршал спрашивал себя, не имеет ли он другого, более важного, долга — долга гражданина Франции? Можно ли чего-нибудь добиться, проливая новую кровь в защиту проигранного дела? Он колебался и в конце концов ответил, что готов к переговорам. Монтессюи с торжеством вернулся к своим хозяевам. Династия была обречена.

Письмо Бурьена дошло до нас. Оно представляет собой трогательный призыв к Мармону сказать то слово, которое принесет Франции счастье. Вот его финальные слова: «Ваши друзья ждут вас, тоскуют по вас, и я надеюсь, что скоро смогу вас обнять». Генерал Дезолль написал почти то же самое, в то время как Шварценберг предлагал беспрепятственно пропустить Мармона со всеми военными почестями в Нормандию. Человеку, на предательство которому он подбивал Мармона, Шварценберг гарантировал «жизнь и свободу в пределах территории, избранной и обозначенной союзными державами и французским правительством».

Гибель империи можно было сравнить с тем, как волна сносит построенный ребенком песочный замок, смывая прочь бумажные укрепления и спички-флагштоки. Или с тем, как кучка железных опилок перелетает от старого магнита к новому, более мощному. Но еще убедительнее сравнение с тонущим судном государства, избавляющегося от лишнего груза рантье, искателей должностей, чиновников, концессионеров и трусов, так что в конце концов остается лишь несколько решительных офицеров, которым подчиняется толпа испуганных пассажиров на нижней палубе.

Корабль с каждым часом все глубже уходил в воду, отчаянное бегство продолжалось, а немногие оставшиеся занимались болезненным и жалким самокопанием. Меньше года назад предательство Бернадота и Мюрата возмутило их бывших товарищей, но потом, после отхода с Саксонских равнин, дезертирство и поодиночке и толпами стало массовым. Иногда, как в случае с королями Саксонии и Вюртемберга, оно происходило с достоинством, а иногда, как в случае с саксонцами под Лейпцигом, коварно и постыдно. К новому году люди, окружавшие Наполеона, смирились с тем, что оказались в изоляции. Один за другим союзники и марионеточные короли откалывались и заключали союз с самодержцами, но вплоть до последнего момента вирус предательства обходил французов стороной.

Однако все изменилось после того, как союзники ворвались в парижские пригороды. То, что это действительно конец, стало всем ясно после ночного перехода Мармона из Эсона в Версаль. Вести о капитуляции маршала пронеслись по армии подобно тревожной вспышке молнии, доказывая тщетность дальнейшей борьбы, и, когда стало известно нынешнее местоположение Шестого корпуса — глубоко внутри вражеских позиций (куда он пришел сам с оружием в руках), самые преданные сторонники империи забыли о патриотизме и стали думать о собственной участи. Как ни невероятно, но с человеком, перед которым раньше все дрожали, было покончено: он не мог сделать ни одного выстрела и, что гораздо более существенно, не мог обещать новых сколько-нибудь серьезных наград. Что делать в подобном положении? Разумеется, оставалось только одно: задуматься о собственном будущем в свете совершенно новых обстоятельств. После Бернадота — Талейран, а после этого князя-священника — Мюрат, лучший кавалерийский командир в мире. А после Мюрата еще один князь — князь Московский, храбрейший из храбрых: Ней через час после того, как заклеймил измену Мармона, перебирал свои карты и размышлял, удастся ли пойти ими в масть.

Новость о дезертирстве Мармона принес Наполеону в Фонтенбло один из адъютантов Мортье. Эта весть опечалила императора превыше всяких ожиданий, но не ошеломила так, как случайная встреча с отступающим парижским гарнизоном несколько дней назад. Сейчас Наполеон уже знал, что измена живет среди самых высоких чинов и находится в прямой пропорции с наградами, богатством и привилегиями, которые он сам же и раздавал. На людей, не обязанных ему ничем, можно было положиться даже в случае гражданской войны, но все прочие, или почти все за редким исключением, в отношении своих обязательств к императору пользовались правилом золотого сечения: чем больше у них было, тем менее зависимыми они оказывались, и эта аксиома проявлялась снова и снова за последние несколько месяцев. Мюрат женился на сестре Наполеона и взошел на престол. Бернадота выбрали в короли Швеции на основе его репутации как французского полководца. Мармон более двадцати лет был ближайшим другом императора. Политики, сейчас сочинявшие приветственный адрес Людовику XVIII, почти поголовно цареубийцы, а некоторые из них обязаны жизнью закону, который Наполеон ввел по возвращении из Египта в последнем году предыдущего столетия. Сейчас вода вокруг его полузатонувшего судна чернела от голов беглецов, и Наполеон мог смотреть на них не без объективное-ти. Он не разражался безумными вспышками и потоками риторических вопросов о благодарности, чести и верности. Наступило нечто вроде передышки, полной размышлений о накопленном колоссальном опыте в оценке слабости людской натуры и том напряжении, какое может выдержать человек и сохранить верность. Как ни странно, император с интересом следил за своими мыслями, и в ответах, которые он давал себе, фигурировали не порочность, неблагодарность и тщеславие, а только цифры. Иногда ответ удивлял его, но чаще — нет. Из всех людей, что его окружали, он мог полностью доверять лишь немногим. Из остальных одни будут колебаться чуть дольше, ожидая законного освобождения от своей присяги, но большинство, такие, как Мармон, найдут решение в компромиссе, который придумают сами. «Можно полагаться лишь на тех солдат и офицеров, которые не стали герцогами, — сказал Наполеон, когда на позиции, оставленные Мармоном, встали свежие силы. — Следовало отправить всех их в постель и повести на войну молодежь с незапятнанной храбростью».

У него оставались еще тысячи человек, но они не носили генеральских эполет. На лесных полянах вокруг замка стояли лагерем двадцать пять тысяч солдат, но их вожди покинули их, предпочитая держаться поближе к потоку фактов и слухов, который обрушивался на штаб вместе с курьерами, депутациями и посланниками, приезжавшими и уезжавшими ежечасно днем и ночью. Их имена нагоняли страх на всю Европу, и еще не так давно любой из них во главе колонны гренадеров или пары кавалерийских эскадронов мог захватить город, всего лишь подойдя к его воротам. Теперь же они были дезертирами или потенциальными дезертирами, либо замышлявшими бунт, либо предпочитавшими незаметно улизнуть и постараться спасти хотя бы часть своих состояний, пока еще не слишком поздно.

Журдан, Келлерман и Лефевр были среди первой группы — гордость не позволяла им участвовать в заговоре, но тем не менее они были настроены немедленно положить конец войне. Ни один из них не ждал ничего хорошего от Бурбонов, поскольку все трое вели республиканские армии к победам еще до того, как имя «Бонапарт» стало связанным с чем-то неизмеримо более грозным, чем неряшливый молодой офицер с сильным корсиканским акцентом. Ожеро, также принадлежавший к этой группе республиканцев, уже принял решение, а Удино, сын пивовара, собирался принять, перед письменным столом императора уговаривая Нея и прочих действовать решительно. Дивизионные генералы пребывали в аналогичном настроении, предлагая последовать примеру своего товарища Суэма из Шестого корпуса. Среди них были три блестящих кавалериста, Мило, Нансути и Латур-Мобур, да и прочие в этой группе — Мезон, вместе с Неем отступавший из Москвы в арьергарде армии; Сегюр, чье перо предало гласности все ужасы отступления; Бельяр, сообщивший Наполеону о падении Парижа; Лагранж, Юлен и многие другие, чьи военные награды заняли бы не одну страницу — своим послужным списком заслуживали большего, чем нынешние альтернативы. Остались трое, самые знаменитые и по-своему непревзойденные — Макдональд, Ней и Бертье, начальник штаба. Но ни разу в их блестящем прошлом их истинный характер не раскрылся так полно, как в течение следующих двух суток.

Выбор, стоявший перед ними, был не просто выбором между верностью Наполеону и собственными интересами. Он был осложнен рядом других факторов и зависел от ответов на множество вопросов. Станет ли дезертирство более почетным выходом, чем потворство гражданской войне? Может ли Франция расстаться со славой недавнего прошлого и покориться семье, чье имя стало синонимом смирительной рубашки дворянских привилегий? Была ли революция не более чем случайностью, которую сметут под ковер истории? Имеет ли кто-либо из вождей Великой армии право ради гибнущего авантюриста посылать на смерть очередного восемнадцатилетнего мальчишку? Это лишь немногие из вопросов, которые терзали разум таких людей, как Ней, Удино и Коленкур, когда они шли среди лагерных костров, окружавших замок Франциска I. В итоге выбор сократился до трех вариантов: отвернуться от человека, который пятьдесят раз вел их к победе; крепко держаться присяги и до конца выполнять свой долг офицера или же, ни слова не говоря, стушеваться и выжидать момент, когда их поступки скроет пыль рухнувшей империи.

Макдональд никогда не ходил в фаворитах у императора. Он был слишком откровенным, чтобы стать хорошим царедворцем, и заслужил свой жезл тяжелыми ратными трудами. Ему понадобилось много лет, чтобы завоевать свою репутацию упорной, кропотливой, но не слишком блестящей службой. Сейчас, во время кризиса, на поверхность всплыли его истинные качества. Он давал честный совет всякий раз, как тот требовался, а когда нет — молча выполнял свое дело, не задумываясь о том, что может с ним случиться в грядущие годы. Наполеон никогда его не ослеплял своим сиянием. Макдональд думал об императоре как о главе государства и своем командире, совсем так же, как его отец, шотландский горец, относился к Младшему Претенденту до и после Каллодена[8]. Он был резким, неулыбчивым и абсолютно надежным, но его инстинкт до самого последнего момента требовал хранить верность присяге. Отречение необходимо, но оно должно исходить из Фонтенбло, а не из Парижа, где национальные интересы представляли такие люди, как Талейран.

Бертье, начальник штаба, был отлит в совершенно иной форме. Он был телом и душой предан Наполеону двадцать лет, и их военная репутация была неразрывно связана. Уже двадцать лет император служил для Бертье источником указаний и вдохновения. Теперь впервые за все эти годы ему приходилось принимать решение самостоятельно, и Бертье обнаружил, что не может этого сделать. Пробормотав извинение, он потихоньку ускользнул, обещая вернуться, но Наполеон, который знал его лучше, чем он сам, не был обманут. «Он не вернется», — сказал император, и не ошибся. Лишившись якоря, Бертье беспомощно плыл по течению, не зная, кому хранить верность. Попытка приспособиться к обстоятельствам впоследствии стоила ему жизни.

Ней не был похож ни на того, ни на другого. Человек действия, он не имел склонности к политике. Его храбрость вошла в легенду не только у солдат Великой армии, но и среди его врагов, хотя его характер был изменчивым, а в основе решений часто лежали эмоции. Если бы он осознавал это и держал себя в руках, его послужной список остался бы незапятнанным, но ему не хватало самоанализа, чтобы оценивать свои побуждения. Как всегда, и на поле битвы, и вне его, он полагался на импульсы, и в этот раз импульсы повели его по пути, который нам с расстояния в полтора столетия кажется нехарактерным для него и недостойным.

Его нервы были натянуты как струны. От малейшего инцидента, самого тривиального замечания, затрагивающего его гордость, они так звенели, что тем, кто разделял с ним его бдение, он казался капризным, как примадонна.

Для него всегда были характерны иррациональные вспышки гнева. Когда что-нибудь раздражало его, он мог перейти на язык и жесты беспризорного мальчишки, но раньше эти припадки вызывались некомпетентностью подчиненных. Как бы сильно они ни умаляли его величие, их в известной степени можно извинить, поскольку мало на ком из людей когда-либо лежала столь великая ответственность. Но сейчас все было иначе. Пока он не привык к безвестности и вел себя как неуправляемый ребенок.

Начиная с 13 апреля, когда Макдональд видел Наполеона после мнимой попытки самоубийства, и до 28 апреля, когда он взошел на борт английского фрегата «Неустрашимый» во Фрежюсе, его энергия иссякла, утекла прочь так же, как его власть и мужество, и при рассмотрении этих шестнадцати дней отдельно от всей его жизни Наполеон предстает жалкой фигурой, лишенной достоинства, растерявшей физическую и моральную храбрость. К несчастью для него, весь этот промежуток времени он провел под надзором четырех комиссаров, назначенных каждой из воюющих держав, и все они оставили свои впечатления на бумаге или пересказали их с большими подробностями. Справедливости ради, однако, надо добавить, что, когда самый постыдный из этих отчетов попал ему в руки на острове Святой Елены, ему хватило мужества признать его правдивость.

Стр. 28. Маршалу Макдональду в течение следующего года еще неоднократно придется давать своему повелителю совет сконцентрировать силы. И лишь когда станет слишком поздно, этот совет будет принят. Интересно отметить, что в молодости Наполеон был решительным сторонником концентрации сил, а теперь в общей стратегии уступал некоторым из своих учеников. Только двое из двадцати шести маршалов Наполеона, Даву и Массена, были способны выигрывать крупные битвы собственными усилиями. Превосходным стратегом также был Сульт, но его стратегия была по преимуществу оборонительной. Остальные военачальники были мастерами тактики, но обнаруживали неспособность командовать более крупными силами, чем отдельные корпуса.

Стр. 47. Капитан гессенских лейб-гвардейцев Редер, уцелевший при отступлении из Москвы, после бегства из России был на несколько недель интернирован в Штральзунде. Гарнизонный командир-садист взял в привычку избивать своих солдат возле двери узника стеком и саблей плашмя. Похоже, что служба в шведской армии была столь же унизительной и жестокой, как и в прусской, где офицеры обращались с рядовыми как с крепостными.

Стр. 74. …выступал на стороне роялистов… — Бесьер был единственным из наполеоновских маршалов, который с оружием в руках защищал Бурбонов от парижской толпы. При штурме Тюильри в августе 1792 года он входил в состав королевского гарнизона. Слишком незаметный, чтобы быть объявленным вне закона, он через месяц вышел из подполья и вступил в республиканскую армию в Пиренеях. Он впервые встретился с Наполеоном, когда служил кавалерийским капитаном в Итальянской армии.

Стр. 75. Густав Адольф погиб в бою, но эта битва оказалась поворотным пунктом в Тридцатилетней войне, которая опустошала Центральную Европу в первой половине XVII века.

Стр. 84. Латур-Мобур был типичным солдатом того времени. Позже в этой кампании он потерял ногу, а когда слуга посочувствовал ему, сказал: «Ты дурак! Теперь тебе придется чистить только один сапог!»

Стр. 96. Невоенному человеку может показаться странным, что главнокомандующий может спать во время подобного сражения, но на самом деле это случается не так уж редко. Фельдмаршал Монтгомери поступил так же при начале наступления под Эль-Аламейном, удалившись спать в свой прицеп. Как он позже объяснил в радиопередаче, чтобы управлять ходом боя, нужен ясный ум, а для этого совершенно необходимо отдыхать. Раз все планы приняты, полководцу остается только ждать, когда подчиненные воплотят их в жизнь. А за двое суток, предшествовавших 21 мая, Наполеону выпадало не более чем один-два часа для отдыха.

Стр. 126. Дружба Жюно с Наполеоном восходит к штурму Тулона в 1793 году, когда он был сержантом, а Наполеон командовал артиллерией. Жюно сопровождал Наполеона в большинстве его кампаний, включая экспедицию в Египет. Когда создавалась новая знать, Наполеон хотел сделать Жюно герцогом Назаретским в честь его победы над турками в Святой земле, но передумал, когда ему сказали, что солдаты будут звать нового герцога «Жюно из Назарета». Жюно, верный друг и доблестный солдат, был одним из самых невезучих генералов Великой армии. Снова и снова он оказывался в одном шаге от желанного маршальского жезла, но всякий раз какая-нибудь неудача с его стороны все расстраивала. Он был первым из личных друзей Наполеона, который столкнулся с Веллингтоном в 1808 году, во время французского десанта в Португалию, закончившегося победой англичан под Вимиеро и перемирием, по которому французы были любезно доставлены домой на английских кораблях. Вскоре после своего возвращения во Францию в 1813 году Жюно покончил с собой.

Стр. 177. То же самое произошло в Линьи, за два дня до Ватерлоо, когда корпус д’Эрлона, достаточно сильный, чтобы добиться под Катр-Бра либо под Линьи решительной победы, весь день маршировал туда-обратно, подчиняясь взаимоисключающим приказам начальников. Что любопытно, в первом из этих сражений командовал Ней.

Стр. 178. Понятовский заслуженно получил свой жезл. Племянник Станислава, последнего польского короля, он поступил на службу к французам, когда Великая армия взяла Варшаву в 1806 году. Хотя Наполеон так и не дал свободу Польше, на что надеялись Понятовский и все патриотично настроенные поляки, князь сохранил верность императору, и возглавляемые им отряды были из самых боеспособных и решительных во всей французской армии. Они участвовали во всех кампаниях, которые Наполеон вел в последние семь лет. 36 тысяч поляков перешли Неман, участвуя во вторжении в Россию в 1812 году.

Стр. 186. Но это не помешало Бернадоту издать собственный бюллетень (серьезное нарушение военной дисциплины), в котором восхвалялось их поведение. За это он был разжалован и изгнан с поля боя.

Эти ракеты, изобретенные полковником (впоследствии сэром Уильямом) Конгривом, применялись в войне на Пиренейском полуострове по настоянию принца-регента, но консервативный Веллингтон не питал к ним ни малейшего доверия вследствие их непредсказуемости. «Я не собираюсь поджигать города, а для чего еще нужны ракеты — не знаю», — писал он в своих донесениях.

Лейтенант Стрэнджуэйз впоследствии поднялся в чине до генерала. По иронии судьбы он погиб при Инкермане, сорок один год спустя сражаясь против русских в Крыму.

Стр. 189. Интересно сопоставить процент потерь среди старших офицеров Великой армии с соответствующими цифрами Первой и Второй мировых войн. При Ипре и Эль-Аламейне случаи гибели старших чинов с обеих сторон были сравнительно редки. В наполеоновских кампаниях вероятность быть убитым, раненым или попасть в плен возрастала после повышения в чине до полковника. В один-единственный день Бородинской битвы в сентябре 1812 года погибло более двадцати генералов.

Стр. 207. Этим изображением Жерома-изгнанника мы обязаны перу Беньо, его министра финансов, но справедливости ради добавим, что Беньо писал и следующее: «Будучи лучше подготовленным, он бы, без сомнения, выдержал груз своего имени, каким бы тяжким тот ни был». Более симпатичная сторона неровного характера Жерома проявилась в битве при Ватерлоо, случившейся восемнадцать месяцев спустя. Под Угумоном он сражался с большой доблестью. Он был единственным из первых Бонапартов, который дожил до основания Второй империи в середине века и воспользовался выпавшими при этом на его долю почестями.

Стр. 212. Гвардейского артиллерийского генерала Друо не следует путать с генералом Друэ, графом д’Эрлоном, знаменитым дивизионным генералом Великой армии. Друо, которого маршал Макдональд описывает как «самого честного и искреннего человека, которого я когда-либо знал, образованного, храброго, преданного и скромного», прошел целым и невредимым через все наполеоновские войны. В обычае Наполеона было посылать свою артиллерию далеко вперед, и Друо всегда спешивался и шел рядом со своими людьми, нацепив все свои регалии, словно нарочно вызывал огонь на себя. Однако он ни разу не получил даже царапины, а когда после Ватерлоо верность Наполеону угрожала привести его к такому же концу, что и Нея, он отказался бежать, лично явился в тюрьму Аббе в Париже и вызвался предстать перед судом. Впоследствии он был оправдан.

Стр. 220. После смерти отца Наполеон лично вызвался воспитывать своего десятилетнего брата Луи и дать ему образование, забрал его во Францию и поселил у себя. Наполеон, которому тогда был двадцать один год, жил на свое лейтенантское жалованье, и по прибытии в гарнизонный город у братьев было восемьдесят пять франков на двоих. Позже, когда Наполеон стал командующим, он взял Луи к себе в штаб.

Стр. 224. Письмо короля Баварского к Эжену. Письмо от тестя пронес Эжену через линию фронта молодой офицер, называвший себя майором Эберле, который на самом деле был князем Августом Турн-и-Таксис, адъютантом короля.

Стр. 232. Выражение «волосатые ранцы» обязано своим происхождением невыделанным козьим шкурам, из которых были сделаны ранцы французских пехотинцев.

Стр. 234. Майкл Гловер в книге «Победы Веллингтона на Пиренейском полуострове» сообщает некоторые интересные факты об убойной силе применявшихся с обеих сторон ружей. Англичане и португальцы, говорит он, были вооружены гладкоствольными кремневыми ружьями со стволом длиной 39 дюймов, стреляющими пулями весом чуть больше унции, которые могли поразить человека на расстоянии до трехсот ярдов, но тренированные солдаты часто промахивались уже на расстоянии восьмидесяти ярдов, а число осечек достигало двух на тринадцать выстрелов. Такое ружье можно было перезарядить за 12–15 секунд. Ненадежность огнестрельного оружия с обеих сторон диктовала тактику боя: именно поэтому солдаты сражались в тесном строю, а пехота строилась в каре для защиты от вражеской кавалерии. Однако некоторая часть английских солдат была вооружена винтовками Бейкера с дулом длиной 30 дюймов и нарезкой в стволе на четверть оборота, которые точно били на триста ярдов. Сэр Джон Мур, убитый в 1809 году под Ла-Коруньей, уделял большое внимание стрелковой подготовке во время обучения новобранцев, и это, вкупе с наличием винтовок у британских подразделений, давало стрелкам Веллингтона решительное преимущество. Наполеон тоже мог бы принять на вооружение винтовки, но отказался от них в 1807 году, потому что их перезарядка требовала 30 секунд.

Стр. 243. Случай полковника Вирио интересен тем, что показывает, как несправедливость может уничтожить честного человека, по неведению попавшего в жернова политики. В 1800 году переодетые агенты Фуше ворвались в дом одного сенатора в поисках компрометирующих документов и похитили хозяина. Сенатор вернулся домой невредимый и, довольный уже и этим, хотел замять дело, но Наполеон, придя в ярость из-за такого бесцеремонного обращения с одним из своих представителей, велел Фуше провести строгое расследование и арестовать виновных, что Фуше и сделал, избрав в жертвы двух невинных козлов отпущения, которые предстали перед судом по обвинению в похищении. Так случилось, что одним из их судей был Вирио, знающий, что они невиновны, и он приложил все усилия, чтобы спасти их от палача. Когда это не удалось, он не оставил своих попыток хотя бы добиться для них посмертной справедливости. В результате он сам стал жертвой безжалостного полицейского преследования, впал в немилость и пребывал в отставке до тех пор, пока стране в минуту опасности не понадобились даже мечи козлов отпущения.

Вирио шестьдесят лет вел борьбу за свое честное имя, но не преуспел и умер в 1860 году, так и не узнав, кто же исковеркал его жизнь. Это выяснили Кретино-Жоли, историк Вандейского восстания, который изучил все бумаги полковника, и Ленотр, терпеливый исследователь всех тайных сторон Революции и империи, поставивший своей целью доказать невиновность не только Вирио, но и тех несчастных, из-за которых он пострадал.

Стр. 247. Капитуляция генерала Дюпона в Байлене в 1808 году нанесла большой урон боевому духу Великой армии и стала, в сущности, первой катастрофой такого рода. В плен попали 18 тысяч человек. Генерал по приказу Наполеона предстал перед трибуналом и был приговорен к заключению.

Стр. 249. Виконт Каслри, в свои молодые годы политический оппортунист (его избрание в возрасте 21 года в парламент от графства Даун обошлось в 60 тысяч фунтов), тем не менее был крайне прозорливым и дальновидным государственным деятелем, своим консерватизмом не уступавшим Меттерниху. В годы, следовавшие за свержением Наполеона, в котором он играл такую важную роль, он игнорировал поднимающуюся волну национализма и стал непопулярен у себя на родине. Он совершил самоубийство через год после смерти Наполеона в возрасте 53 лет.

Стр. 275. Описывая поведение своих необученных солдат в этом бою, Мармон пишет в мемуарах: «Новобранцы, прибывшие днем раньше, стояли в строю и вели себя в смысле храбрости подобно ветеранам. О, сколько героизма во французской крови!» Затем он приводит рассказ о тех двух новобранцах в бою под Шампобером.

Стр. 324. Астианакс — сын Гектора. После падения Трои греки-победители сбросили его со стены, чтобы Троя больше никогда не возродилась.

Стр. 330. Оригинал этого важнейшего донесения до нас не дошел, поскольку Блюхер, прочитав его, отпустил гонца. Текст донесения взят из немецкого перевода, сделанного в то время, и, кажется, сомневаться в его достоверности не приходится.

Стр. 352. Во время написания памфлета Шатобриан жил со своей женой на улице Риволи в страхе перед тайной полицией Наполеона. По ночам писатель прятал все черновики себе под подушку, а днем мадам де Шатобриан таскала их под нижней юбкой. Во время наступления союзников на Париж памфлет был в строжайшем секрете отпечатан страница за страницей, но был обнародован в тот же день, когда союзники вошли в город. Его полное название «От Бонапарта к Бурбонам».

Стр. 399. Кабанис Пьер Жан Жорж (1757–1808) — врач и политик, игравший важную роль в революции. Он был известен своим глубочайшим интересом к токсикологии. Он умер при таинственных обстоятельствах, по легенде испытывая одну из своих микстур. Если он дал Наполеону тот же самый яд, который использовал Кондорсе, совершивший самоубийство в тюрьме в 1794 году, вероятно, смесь была слишком старой и выдохлась.

Стр. 402. Битва при горе Табор неподалеку от Акры произошла во время Египетской экспедиции 1798–1799 годов. Генерал Клебер (позже французский главнокомандующий; он погиб от руки убийцы) целый день сражался в пустыне против 25-тысячной турецкой конницы, отрезавшей его двухтысячный отряд от основных сил. Его спас лично Наполеон, устроивший туркам страшную резню.

Стр. 420. Каролина Колумбье писала Наполеону вскоре после того, как он в 1804 году присвоил императорский титул, напоминая ему об их юношеской идиллии и спрашивая, нельзя ли что-нибудь сделать для ее брата. Наполеон, всегда исключительно благородный по отношению к своим старым друзьям, ответил ей сразу же, несмотря на то, что Каролина была замужем за неким Брессье. Вскоре Брессье стал президентом коллегии выборщиков, брат Каролины — лейтенантом, а сама Каролина — фрейлиной при матери Наполеона. Кроме того, все родственники семьи Колумбье, во время революции объявленные вне закона, были вычеркнуты из списка эмигрантов.

Первое издание книги Делдерфилда вышло в 1968 г. второе — в 1984 г.; Германия еще существовала в виде двух государств. (Примеч. ред.)

Эркман-Шатриан — литературное имя французских писателей Эмиля Эркмана (1822–1899) и Шарля Шатриана (1826–1890); автор ошибочно указывает один год рождения для обоих. (Примеч. ред.)

Военная школа — французская военная академия в Париже (фрд (Примеч. перев.)

Гаррота — удавливание при помощи железного кольца; эта казнь применялась в Испании вместо повешения по отношению к преступникам-дворянам. (Примеч. ред.)

Кассадор (порту г. kazador) — охотник. (Примеч. перев.)

В «Словаре русских генералов, участников боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812–1815 гг.» (Российски! архивъ, VIII, М., 1996) не числится ни Алсусьев, ни Алсуфьев, ни какой-либо другой генерал с похожей фамилией. Оставляю это упоминание на совести Р. Делдерфилда. (Примеч. перев.)

Монк Джордж (1608–1669) — один из главных деятелей реставрации династии Стюартов в Англии после смерти Кромвеля; возвел на престол Карла II Стюарта. (Примеч. перев.)

Битва под Каллоденом ознаменовала разгром якобинского восстания в Шотландии в 1746 г.; Младший Претендент — принц Карл Эдуард Стюарт, претендовавший на английский престол. (Примеч. ред.)

Во французском языке второй вопрос Наполеона может быть понят иначе: «В суд?» (Примеч. перев.)

Делдерфилд ассоциирует Наполеона с героем философской повести Р. Л. Стивенсона о двойничестве «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886): в обличье Джекила этот персонаж олицетворял добро, а в обличье Хайда — зло. (Примеч. ред.)

Зейдер-Зе — большой залив на севере Нидерландов. (Примеч. перев.)