30 июня 1812 года небольшая группа профессиональных военных и дипломатов заседала в одной из комнат дома в старинном городе Вильно, позже ставшем столицей Российской Литвы. Один из заседавших — русский, остальные пять — французы. Бездарного (как выяснилось) русского от имени монарха уполномочили выяснить, почему огромная Французская армия — самая большая военная сила того времени — напала на Россию. Из пяти же французов все присутствующие были людьми известными, но один из них, Наполеон Бонапарт, — самый прославленный человек в мире. Он сразу задал тон встречи, вдребезги разбив плохо державшийся оконный вентилятор, потому что непрекращающееся дребезжание последнего на сквозняке действовало ему на нервы. Оконная рама треснула, и осколки стекла со звоном посыпались на пол.

Никто не придал значения этому инциденту. Человек, за 16 лет перекроивший всю Европу, имел право разбить окно, если это действие могло его успокоить. В свое время он разбил намного больше окон, среди которых были и окна дворцов, где жили наследные короли.

И вот теперь шестеро мужчин сели за стол и начали свой разговор. Ни маршал Бертье, знаменитый начальник главного штаба Великой армии, ни маршал Бесcьер, когда-то цирюльник, а ныне командующий Старой гвардией, не проронили ни слова. Они находились здесь, чтобы слушать, как обычно, а не говорить. Дюрок, добрый гофмаршал, наверное, сказал что-то, и если Коленкур, бывший французский посол при дворе Александра I в России, и добавил что-нибудь важное к этой дискуссии, то в его записях это так и не отразилось.

Вот о чем говорили русский генерал и император Франции, под единоличным командованием которого находилось почти 400 тысяч вооруженных человек, маршировавших в это время по западным провинциям России. Французский император задал множество вопросов и получил столько же вежливых ответов. Он хотел знать, сколько людей живет в Москве, сколько в ней домов и церквей. Когда русский генерал ответил, что в Москве 340 церквей, Наполеон презрительно заметил, что в новое время люди не религиозны. «Это не так, — спокойно возразил русский генерал Балашов, — может быть, они не религиозны в Германии или Италии, но не в Испании и России».

Это было колкой насмешкой. В тот момент, когда происходил их разговор, 100 тысяч французов в беспорядке отступали по испанскому полуострову, гонимые небольшой британской армией, и весь мир смеялся над их бегством. Одна из основных причин поражения французов в Испании — фанатичная вера испанских крестьян, побуждавшая их к сопротивлению. Балашов намекал на то, что на востоке Наполеон вскроет еще одну такую же язву раньше, чем появятся перспективы на ее исчезновение на западе.

Наполеон секунду помолчал, смерив взглядом своего собеседника, будто обдумывая, на что он способен, затем резко спросил: «Какая дорога ведет в Москву?»

На этот раз русский задумался. «Я считаю, что у этого вопроса нет ответа, — сказал он через некоторое время, — у нас в России, мы, как и вы, говорим, что все дороги ведут в Рим. Дорога на Москву — дело выбора. Карл XII пошел через Полтаву».

Шведский король Карл XII напал на Россию во времена Петра Великого за 104 года до этого. При Полтаве он потерпел сокрушительное поражение и, оставшись почти что один, бежал через Неман[1].

* * *

Когда происходил этот обмен мнениями, французское вторжение в Россию длилось уже шесть дней. 22 июня объявили войну. 24 июня огромные силы французов и бесчисленные полки их союзников по трем понтонным мостам перешли через Неман и по пыльной дороге двинулись на Вильно, не встречая на своем пути никакого сопротивления. Самое рискованное военное предприятие из всех, которые случались в истории ранее, началось.

По своему размаху эта военная авантюра не знала себе равных до тех пор, пока 102 года спустя армия фон Мольтке, состоявшая из миллиона немцев, не совершила своего исторического правого обходного маневра для завоевания Парижа долгим и жарким летом 1914 года. Но даже этот гигантский маневр — знаменитый план Шлиффена по захвату Парижа за шесть недель[2] — не был таким грандиозным провалом, как поход Наполеона на Москву летом 1812 года. В 1914 году у немцев, несмотря на то что на Марне они были отброшены назад, хватило сил окопаться и удерживать свои позиции еще четыре года; неудачное же французское вторжение в Россию провалилось менее чем через четыре месяца после своего начала, а через шесть недель после своего окончания правительства Европы признали его самой страшной военной катастрофой всех времен.

Из полумиллиона солдат и сопровождавших армию гражданских, переправившихся через Неман 24 июня 1812 года, вернулся лишь каждый десятый, не считая отпущенных военнопленных. Из 100 тысяч погибших солдат, которые все-таки дошагали до Москвы, лишь несколько тысяч полусумасшедших беглецов прошли по мосту у Ковно в середине декабря. С точки зрения военных достижений даже вторжение нацистов в СССР в 1941 году было более удачным, чем поход Наполеона.

Никто и никогда не сможет назвать всю цену, заплаченную Францией и подвластными ей европейскими государствами за то, что нельзя назвать иначе, чем полное безумие Наполеона. Потери и со стороны французов, и со стороны русских были колоссальны. Месяцы спустя после появления полного жестоких откровений императора 29-го военного бюллетеня, из которого Париж узнал о поражении, каждая парижская семья одевалась в черное. И до сих пор трудно представить количество всех разрушений и человеческих жертв.

Наполеон преуменьшал его, враги Франции преувеличивали, а русская статистика вовсе не вела счета сотням тысяч русских солдат и гражданских, которые сначала защищали, а затем вновь отвоевывали 1100 миль земли от Ковно до столицы и от столицы до Ковно. То же самое, без страха преувеличения, можно сказать о тех 100 тысячах французских солдат, прошедших весь путь до Москвы, но отнюдь не о тех 10 тысячах, которые вернулись обратно, развеяв миф о непобедимости Наполеона Бонапарта. Больше никогда, несмотря на победы над колоссальными силами противника, ветераны Египта, Аустерлица, Йены, Фридлянда и Ваграма или пришедшие им на смену рекруты набора 1813-го и 1814 годов не воевали с той одержимостью, превратившей послереволюционную Францию в самую грозную военную державу в Европе. Оказавшись в России, старые командиры пали духом, вера в победу покинула солдат, от молодых офицеров до старых усачей. Французы, от рядовых до маршалов, вошли в Россию, будучи уверенными в том, что их ожидает еще одна великая победа. Те из них, кто остался в живых после Русской кампании, несли вирус этого поражения в заново возрождающиеся армии, которым суждено было сражаться еще в течение 20 месяцев, сдерживая конфедерацию европейских сил, пока не настал момент, когда парижане увидели русских казаков, скачущих по Елисейским Полям. Французы шли в русский поход как завоеватели. Они вернулись, зная, что империя обречена.

Война с Россией оказалась игрой, в которой сам Наполеон поставил на карту все, начиная со своих первых побед в Италии 16 лет назад. В июне 1812 года ни он и ни кто другой этого не понимал. Наполеон и Европа, вместе или порознь, уже не рассматривали поход в Россию как войну, в этом видели скорее карательный жест в целях демонстрации могущества возродившейся Франции, и Наполеон начал эту кампанию без всяких территориальных амбиций. Это было попыткой продемонстрировать России, своему самому грозному противнику на Европейском континенте, что она падет и тем самым станет в один ряд с европейскими государствами, признавшими французское владычество. Однако Русская кампания оказалась далекой от безрассудной игры, которую начинают, поддавшись импульсу. Наполеон, готовясь к ней более 18 месяцев, тщательно разрабатывал планы по снабжению армии продовольствием с учетом того факта, что это происходило в то время, когда отсутствовали железные дороги, консервированные продукты и коммуникации лучше гелиографа[3].

Для размещения базовых складов на пути следования армии Наполеона — самой совершенной военной машины из всех, которые когда-либо готовились одним командующим для одной кампании, — были выбраны удачные места, с достаточным количеством боеприпасов. Провизию заготовили для развертывания баз на передовой, для пехоты и кавалерии, для обеспечения постоянного притока фуража, для того чтобы снабжать большое количество солдат в полевых условиях. Военная стратегия Наполеона, простая и прямолинейная, обычно себя оправдывала. Его поражение, а поражения такого масштаба случались с немногими полководцами, повергло в изумление даже циников.

Вот трагическая история о том, что произошло с Великой армией за период, длившийся 179 дней, с 24 июня по 19 декабря, когда герой отступления Мишель Ней, стоя на деревянном мосту, пересекавшем Неман у Ковно, последний раз с презрением разрядил ружье в своих преследователей. Доминирующей темой этого похода стали ужас и жестокости беспрецедентных размеров и вместе с тем самопожертвование, невероятная смелость и мужество размеров героических.

Два противника, решивших помериться силами в июне 1812 года, были номинальными союзниками до момента объявления войны.

Союзничество продлилось ровно пять лет — с того момента, как после эффектного поражения России при Фридлянде в 1807 году был подписан Тильзитский договор. После его подписания царь Александр остался в стороне от происходивших в Европе событий и мог только наблюдать, как императорская Франция, подобно волне, постепенно заполняет Европу, растекаясь от равнин и спускаясь к дальним краям континента. Эта волна поглощала все островки сопротивления, принадлежавшие членам каждой королевской семьи и каждому мелкому владыке от Лиссабона до Москвы. Такую цену Россия заплатила за свою неудачную попытку предотвратить падение империи Габсбургов в битве при Аустерлице в 1805 году, когда она была союзницей австрийцев, и за промедление в оказании военной помощи Пруссии, когда в следующем году это государство бросит вызов Франции в битве при Йене*.

В феврале 1807 года между русскими войсками и Великой армией произошло несколько стычек во время битвы при Эйлау, но четыре месяца спустя, при Фридлянде, русскую армию наголову разгромили, после чего на плоту, стоявшем на якоре посередине Немана, состоялась знаменитая встреча двух самых влиятельных людей в Европе.

По условиям этой встречи, следствием которой стал Тильзитский мирный договор, царь Александр фактически развязывал руки Наполеону для объединения завоеванных государств; некоторые из них, как, например, вновь созданное Великое герцогство Варшавское, оказались отрезанными от находившейся под царским владычеством Польши, что только подстрекало остальные ее субъекты к отделению от России. И все-таки эти территории не могли стать тем камнем преткновения, заставившим Александра и его советников отказаться от соблюдения договора, а Наполеона вынудившим напасть на Россию. Сопротивление части русской аристократии также вряд ли было обусловлено желанием отомстить за унижение, пережитое при Аустерлице, когда они готовились уговорить царя скорее заключить мир, чем рискнуть подвергнуть себя опасности и позволить своим подданным заразиться идеями революции. Причиной раскола — как это обычно случается, если народы воюют между собой, — послужили напряженности, возникшие из-за нарушенной торговли, когда Россия стала сначала молчаливо, а под конец самым вопиющим образом нарушать Берлинские соглашения о континентальной блокаде. При помощи блокады Наполеон намеревался победить Британию, запретив ее судам швартоваться в континентальных портах, и тем самым разрушить ее торговлю. Британия — единственная европейская страна, продолжавшая вести войну против Франции. С короткими перерывами она делала это с того дня, как отрубленная голова французского короля Людовика XVI упала в корзину на площади Революции. И она будет продолжать делать это, явно или скрыто, до тех пор, пока не прозвучит последний картечный залп при Ватерлоо три года спустя. Британия будет не только блокировать Францию с моря, воевать с ней на суше в Испании и Португалии, она объявит о своей готовности заплатить любой стране, которая присоединится к ней в борьбе с Наполеоном. Цена этих непрекращающихся усилий, войны, которая велась сейчас половиной поколения, была чудовищной, но Британия зашла уже слишком далеко, чтобы бросить Европу на волю рока и ограничиться только демонстрацией своего бесспорного превосходства на море, начавшегося с победы у Нила и закончившегося при Трафальгаре.

Британия рассматривала громадную царскую империю как самую большую прореху в стене, которую Наполеон выстроил вокруг Европы. Для офицеров французской таможни было сравнительно просто гарантировать, что, за исключением небольшой, хорошо контролируемой контрабанды, Берлинские соглашения будут выполняться в таких портовых городах, как Копенгаген, Гаага и Триест. Но совсем иное дело — закрыть для всех британских товаров рынки России и предоставить российским купцам возможность пользоваться всеми преимуществами этой сомнительной свободы. Даже когда был подписан Тильзитский мирный договор, постоянный приток британских товаров шел в страны континента через Россию, и царь Александр, несмотря на то что он открыто восхищался Наполеоном, совсем мало делал или совсем ничего не делал, чтобы остановить этот поток. Таким образом, политика Наполеона, направленная на разрушение Британии, с самого начала была обречена на неудачу. В 1812 году континентальная блокада закончилась полным провалом, и исправить положение мог только мир, подписанный на завоеванной русской земле.

Имелись и другие, более мелкие причины для обоюдного гнева. Царь обложил пошлиной ввозимые в Россию французские товары. Негодование после неудач последней войны продолжало терзать некоторых русских профессиональных военных. Территория Ольденбурга, принадлежавшая жене русского престолонаследника, аннексировалась Францией. Все три причины только способствовали разрыву, но принципиальным разногласием оказался кавалерийский натиск Наполеона, с которым он определял свою политику с тех пор, как решил развестись с Жозефиной и жениться на женщине, способной подарить ему наследника.

В то время, летом 1809 года, Наполеон вел серьезные разговоры о том, чтобы выбрать в жены сестру русского царя, пятнадцатилетнюю Анну. Но это намерение не вызывало одобрения у русской знати, и царь мешкал с ответом Наполеону, для которого слово «терпение» звучало как богохульство, и он, прекратив свои попытки, женился на дочери Франца, императора Австрии. Официальной причиной отказа от женитьбы на русской великой княжне он объявил тот факт, что она еще слишком молода, чтобы родить сына, тогда как Мария-Луиза, 18 лет от роду, более способна сделать это.

Ее мать родила 13 детей, а прабабушка — 26.

Александр разделял нежелание своих советников способствовать брачному союзу между домами Романовых и Бонапартов, но был тем не менее крайне раздосадован поспешной женитьбой Наполеона на более уступчивой австрийке. Это послужило еще одним диссонансом в одностороннем дуэте двух самодержцев, который разыгрывался за счет Европы последние пять лет. Когда выяснилось, что лучшие из французских батальонов и их блестящие военачальники увязли в войне на Пиренейском полуострове, отношения Александра со своим другом и союзником заметно охладились. Все больше запрещенных британских товаров просачивалось в Европу. Все больше лазеек и поправок подыскивалось, чтобы обойти условия Тильзитского мирного договора. Александр уклонялся от прямого ответа, и Наполеон, впервые в своей жизни наслаждавшийся миром у себя дома, потакал ему, но начиная с середины 1810 года каждый участник этой игры, где обе стороны блефовали, понимал, что она в конце концов приведет к войне. В 1811 году велись усиленные приготовления, и посольства продолжали сновать между Санкт-Петербургом, Москвой и Парижем вплоть до весны 1812 года. Однако после этого конфронтация стала неизбежной. Это было равносильно тому, что либо Наполеон допустит царя в качестве равного партнера в деле раздела и полной реорганизации Европы, либо Александр будет вынужден извиваться, как червяк на крючке, чтобы заслужить милость Наполеона. Для этого ему придется прекратить все контакты с Британией, смириться с присутствием французских гарнизонов в Пруссии и быть готовым к перспективе того, что рано или поздно каждый поляк из подвластных ему территорий станет под французский триколор, лелея надежду на возрождение древнего Польского королевства.

1 июля, вскоре после того, как он получил от царского посланника, генерала Балашова, вежливый отказ, Наполеон написал царю письмо, выдержанное в тоне огорченного, снисходительного отца, пытавшегося урезонить своевольного сына: «Я перешел через Неман глубоко убежденный, что сделал все, что в моих силах, чтобы избавить человеческий род от этих досадных злоключений, во имя удовлетворения моей репутации, чести моего народа и святости соглашений…

Теперь меж нами война. И даже сам Господь не сможет исправить содеянного. Но я всегда готов к предложениям о мире…»

На этот елейный призыв Александр ответа не прислал. С почти полумиллионной армией, в течение недели пересекшей его границу, у него были дела, которые он мог счесть более неотложными.

Гигантские армии, состоявшие из варваров или полуцивилизованные, маршировали по Европейскому континенту со времен падения Римской империи. Но еще никогда под единовластным командованием одного человека никто не видел таких военных сил: военные резервы Франции, низинной Европы, Италии, Германии, многонациональной Габсбургской империи, части Польши, части Испании и сфер влияния далеко за пределами открытых границ. Это был лидер, имперский символ которого, бронзового орла, водрузили над Кадисом, в Померании, в Литве и даже так далеко на юге, как в Калабрии, в конце итальянского «сапога». Короли, принцы, герцоги, графы, местные царьки и чиновники высокого и низкого ранга, подкупленные, запуганные или изгнанные со своих территорий, стояли перед выбором: вернуться обратно второстепенными сатрапами либо поискать себе постоянного убежища за Ла-Маншем или по ту сторону Атлантики. Италия была покорена, Испания и Португалия опустошены французскими армиями. Положение Голландии и Саксонии понизилось до статуса территории, поставлявшей рекрутов для Великой армии. Пруссию с ее военным наследием Фридриха Великого разгромили в течение одной короткой кампании. Громоздкая империя Габсбургов, просуществовавшая более шести столетий, была побеждена в 100 небольших и полудюжине более крупных сражений и предлагала мир ценой династического альянса. Французские войска держали свои гарнизоны и на восточных берегах Адриатики, и на границах наполовину несуществующей Оттоманской империи. И только на Пиренейском полуострове французские орлы встречали упорное сопротивление.

Но это было не все. Объединение завоеванных земель шло с опасной быстротой. Двое из братьев Наполеона заняли опустевшие троны, третий имел созданное для него королевство. Три сестры Наполеона заправляли в другом месте, одна делила трон с маршалом Франции, мужья двух других были шутами. Территория, ныне известная как Западная Германия, стала Рейнской конфедерацией, а ее номинальные правители получали указания из Парижа. Апогеем французского триумфа с 1792 года может считаться прочтение титулов некоторых бывших якобинцев — соратников по оружию Наполеона: герцог Истрии, герцог Данцигский, герцог Альбуйерский, князь Ваграмский. «Если у них самих такие звучные титулы, — сказал Наполеон, лишь наполовину шутя, — что они могут возразить против моего?»

За 16 лет военная империя настолько разрослась, а количество завоеванных народов так увеличилось, что трудно даже представить всю дьявольскую пестроту армии, ввязавшуюся в русскую авантюру жарким июльским днем 1812 года. Она состояла, как минимум, из 18 национальных формирований, часть из которых пошла на войну по собственному выбору, часть подчинилась команде своих побежденных и вовсе не обрадованных перспективами участия в этом походе правителей, остаток же был неохотно набран из бывших противников французов. Как минимум половина этой армии состояла из сомнительного военного материала, но вот люди, командовавшие ими, таких недостатков не имели. Все без исключения командиры — люди умные, смелые, за их плечами была не одна война. Именно их военный опыт должен был лечь в основу этой армии и объединить вокруг себя остальных. В летние дни по понтонным мостам через Неман прошли: швейцарцы, австрийцы, пруссаки, поляки, иллирийцы, рейнские немцы, северные итальянцы, неаполитанцы, саксонцы, баварцы, вестфальцы, португальцы, испанцы, литовцы, венгры, голландцы и хорваты. Но настоящее ядро армии составляли французы. Позднее Наполеон и начальник его генерального штаба Бертье имели возможность убедиться в этом.

При подсчете огромных потерь французов становится понятно, что изначальную мощь Великой армии оценить трудно. Ее ядро составлял генерал Гурго, один из помощников Наполеона, в распоряжении которого было не менее 350 тысяч штыков и 984 орудия, а по другим оценкам, немного больше, по некоторым — даже вдвое больше.

Один французский историк в своих оценках доходит до числа в 355 тысяч пехотинцев, 59 тысяч кавалеристов и 1200 орудий[4]. Другой даже называет цифру чуть менее 500 тысяч человек, из которых только половина годилась для участия в военных действиях. Если кто-нибудь начнет считать солдат по национальным группам, число участников похода станет более правдоподобным: 145 тысяч французов, 30 тысяч пруссаков, 45 тысяч итальянцев, 25 тысяч немцев, 30 тысяч австрийцев, 70 тысяч солдат других национальностей, собранных вместе, а кроме того, большой кавалерийский резерв и Старая и Молодая гвардия — отборные части, не входящее в общее число французских солдат. Указанное количество не включало в себя сопровождающих армию людей, так что, получив нечто среднее после оценки всех источников, можно полагать, что реальная военная сила действующей армии превышала 350 тысяч человек с более чем тысячей орудий и порядка 150 тысяч человек, сопровождающих армию (нонкомбатантов), из которых более всего было маркитантов, погонщиков скота и торговцев. Все они работали за линией основных военных коммуникаций. Большое количество войска и гражданских, оставленных в гарнизонах на всем пути следования армии, действовали севернее или южнее направления движения основного войска.

Как уже было сказано, участники похода имели разную военную выучку. Среди французов более половины, включая всю гвардию, были ветеранами, некоторые из них недавно перевелись из военных гарнизонов, расквартированных в Испании и тихой Германии. В основном это люди, сражавшиеся вместе с Наполеоном в итальянских кампаниях и еще в 1799-м маршировавшие через Синайскую пустыню, чтобы осадить Акр. Вряд ли среди них нашелся хотя бы один, кто не принимал участия в серии блестящих побед, венчала которую великолепная пятерка: Маренго, Аустерлиц, Йена, Фридлянд и Ваграм. Среди ветеранов было немало таких, кто, несмотря на возраст, уцелел во всех этих войнах. Это, например, солдат Старой гвардии Бургойнь, чьи воспоминания о кампании являются самыми красочными военными мемуарами, которые когда-либо мог написать армейский сержант любой армии. Ветераны Великой армии, эти ворчуны, в совершенстве освоили науку выживания. Едва ли какая-нибудь сила могла их одолеть, и, хотя большинство из них имели мало уважения к различным авторитетам, включая императора, они были глубоко привязаны к своим полкам и своим товарищам.

В Великой армии без преувеличения говорили, что даже крысы дохли с голоду там, где проходили ветераны. Эти люди могли маршировать и неделями сражаться за урожай награбленных капустных листьев. Они не имели семей, которые бы связывали их за пределами казарм. Они жили, чтобы сражаться и грабить, и свидетельства их непобедимости восходят еще к тем дням, когда Дантон и другие республиканские ораторы набирали армию из мальчишек, чтобы наголову разбить профессиональные армии королей Европы, бросивших вызов революции. Их преданность, если о ней вообще можно говорить, принадлежала только императору, хотя они могли и критиковать его, если дела шли плохо или если они сомневались в мудрости принятых им решений. Эта группа, ядро его войска, усиливалась и другими такими же мужественными кадрами, вроде молодых офицеров, наподобие Марбо, который вырос под грохот орудий и возмужал под бронзовыми наполеоновскими орлами и чей военный опыт в его 25 лет был несравнимо выше, чем военный опыт большинства старших офицеров любой армии в истории. Немало таких людей находилось и в простых полках, их присутствие служило примером для новобранцев и придавало им мужества в их первой кампании.

Боевые качества войск союзников тоже были очень разными. Самыми преданными и наиболее агрессивными из всех Наполеон считал поляков, многие из которых сражались вместе с французами еще с того момента, как Бонапарт вступил в Варшаву в 1807 году, и чьи уланы считались одними из лучших в его армии. Следующими после поляков энтузиастами, ввязавшимися в это предприятие, были некоторые из южных немцев, согласившиеся скорее воевать на стороне французов, чем быть вместе со своими северными братьями — пруссаками. После них шли некоторые итальянские полки под командованием пасынка Наполеона, принца Евгения де Богарне. Несмотря на свое южное происхождение, эти люди пережили суровую русскую зиму намного лучше многих северян, и, кроме всего, это были войска, заслуживавшие доверия. В конце этого списка шли австрийцы, участвовавшие в кампании потому, что Наполеон недавно женился на дочери их императора, и малые национальные группы: испанцы, чье правительство воевало с Францией на другом конце Европы, португальцы, правительство которых активно поддерживало Веллингтона в борьбе с Наполеоном на испанском полуострове, и голландцы, чья родина уже присоединилась к Франции, а на ее троне сидел брат Наполеона, Луи, которого корона только тяготила, из-за чего он впал в немилость.

Самое слабое звено императорской армии, без сомнения, 30 тысяч пруссаков, размещенных по самому левому флангу, куда они попали за свои настроения. Пруссия продолжала страдать после катастрофических поражений при Йене и Ауэрштадте и медленно возвращалась к жизни как единая нация, ожидая того дня, когда она вернет себе былую независимость. Патриотизм еще теплился среди гражданского населения прусских городов и деревень. Тугендбунды — национальные освободительные союзы — уже набирали силу, только подогреваемые жестокой политикой французов, как никогда при спокойной обстановке. Французский курьер, в одиночку скачущий по Пруссии, мог не опасаться за свою жизнь так, как в оккупированной Испании, где французов с постоянно возраставшим риском вынуждали перемещаться от одного военного поста до другого.

Впрочем, сила наполеоновской репутации позволяла удерживать эту многоязыкую армию вместе вплоть до поражения. Никто не мог предвидеть, что военная машина такого качества и таких размеров будет уничтожена в течение недель. Когда это случилось, не особо ревностные союзники разбежались, как шайка разбойников. Не пройдет и пяти месяцев с момента возвращения Наполеона во Францию, как выжившие в этом походе солдаты союзных контингентов пойдут воевать против него, те же, кто остался с императором, соберутся дезертировать с поля боя, что многие из них и сделают во время Саксонской кампании следующего года.

Выпавшие на долю почти сорокатрехлетнего Наполеона трудности едва ли повлияли на его физическую форму. Он, страдая от редких приступов болезни мочевого пузыря, все еще был в состоянии провести весь день в седле, а ночью диктовать свои приказы. Его ум живо реагировал на непредвиденные обстоятельства, и единственным, что могло повредить этому, была присущая императору тенденция избегать возможного риска при принятии решений. Один из случаев такой «предусмотрительности» случайно совпал с обострением болезни мочевого пузыря и, наверное, стал причиной поражения в этой кампании.

Под прямым командованием Наполеона находилось несколько самых блестящих солдат всех времен, людей, чьи легендарные имена, личная доблесть и тактическая выучка были бесспорными в глазах их врагов.

Первый корпус возглавлял маршал Даву, суровый профессиональный солдат, чья настойчивость, строгость по отношению к непокорным штатским и нешуточное чувство долга снискали ему прозвище «железный маршал». Будучи фанатично преданным Наполеону, он был блестящим стратегом, наверное самым лучшим из маршалов. Его личная репутация оставалась незапятнанной даже тогда, когда Наполеон лишился своей власти. Он — единственный офицер высшего ранга во Франции, который с чистой совестью мог вернуться под Наполеоновы стяги с орлами после побега императора с острова Эльбы в 1815 году.

Вторым корпусом командовал маршал Удино, сын пивовара, когда-то бывший гренадером. Вскоре его армия отделится от основных сил, и он будет вынужден вести самостоятельную войну против Витгенштейна на левом фланге. Удино — бесстрашный человек — становился, однако, импульсивным, когда рядом не было руководящей руки Наполеона. Успех операции здесь, на левом фланге, обусловился тем фактом, что Удино был ранен в начале кампании и командование перешло к блестящему и эксцентричному Сен-Сиру, бывшему мастеру на все руки, получившему свой маршальский жезл в России, что само по себе явилось уникальным достижением.

Несравненный Мишель Ней командовал Третьим корпусом, находясь в самом центре и возглавив пехотное наступление. Ней, блестящий тактик, считал, что для объективного планирования нужен трезвый расчет. Обычно он находился в гуще сражения, среди своих стрелков и поэтому не мог осуществлять руководство повсюду, но как лидер и вдохновитель солдат он не знал себе равных. В этой кампании он заслужил безграничное восхищение как у друзей, так и у врагов.

Принц Евгений, здравомыслящий замечательный человек, пасынок Наполеона, смелый, умный и безгранично преданный императору, командовал Четвертым корпусом, состоящим из итальянцев. Он с лихвой прославился во время этого похода. Князь Понятовский, польский патриот, командовал Пятым корпусом. Шестой корпус в начале кампании, до момента ранения Удино, возглавлял Сен-Сир. Генерал Ренье, большой друг Нея и такой же, как он, ветеран, бесстрашный в бою, командовал Седьмым корпусом, а охотник до удовольствий младший брат Наполеона Жером, король Вестфалии, неудачно выбранный командиром Восьмого корпуса, находился на правом фланге Великой армии.

Жером не долго продержался на своем посту. Вскоре его сняли, и он, преследуемый гневом своего ужасного брата, отправился домой.

Маршал Виктор, бывший мальчишка-барабанщик и до революции сержант, напыщенный, импульсивный человек, которого никто не любил, с репутацией агрессивного бойца, сопровождавшей его уже очень давно и ставшей впоследствии причиной многих бед для его товарищей, командовал Девятым корпусом.

Маршал Макдональд, сын выходца из шотландского клана, командовал ненадежными прусскими солдатами на левом фланге. Он не принял в кампании такого активного участия, как остальные. Маршал Ожеро, бывший лакей и «солдат удачи», возглавлял Одиннадцатый корпус, но оставался с гарнизонами в Германии, в то время как основные силы армии продвигались в глубь страны. Маршал Мюрат, зять императора и самый известный кавалерист в мире, командовал Двенадцатым корпусом, находящимся в центре, и был задействован всю дорогу до самой Москвы.

Мюрат, наверное, самый колоритный из людей, окружавших Наполеона. Он славился демонстрацией на поле боя своего блестящего позерства, проявлявшегося в экстравагантных нарядах, которые он себе придумывал, и плюмажах. Вооружившись золотым маршальским жезлом, Мюрат лично возглавлял многие из своих атак, и, еще до появления армии в Вильно, его балаганные выходки уже стали предметом обсуждения на биваках казаков, на которых они действовали как красная тряпка на быка.

Шварценберг, австрийский генерал, находился на самом краю правого фланга вместе с Тринадцатым корпусом, состоявшим из австрийцев, против их воли втянутых в эту войну. Через несколько месяцев он предаст французов. Пройдет чуть более года, и он возглавит войска Габсбургов в новой коалиции, созданной для того, чтобы разжать сдавившие Европу имперские тиски.

Вместе со Старой и Молодой гвардией, состоявшей из 40 тысяч ветеранов-усачей, были трое других известных военачальников, маршалов и командиров, прошедших самую лучшую выучку в наполеоновской школе ведения войны. Старой гвардией командовал Бессьер — вежливый, спокойный и внимательный человек, безгранично преданный своему императору.

Мортье, сын мелкого фермера, возглавлял Молодую гвардию. Во время отступления, похоронившего репутацию многих, он сумел сохранить свою честь. У добродушного великана Мортье никогда не было врагов, а восхищавшиеся им британцы выражали в его адрес намного больше комплиментов, чем столетие спустя Восьмая армия Монтгомери в адрес генерала Роммеля[5]. Солдаты очень любили и его, и Бессьера. К третьему маршалу, скакавшему вместе с гвардией, пятидесятилетнему Лефевру, некогда королевскому сержант-майору, а теперь герцогу, ветераны испытывали не только уважение, но и глубокую привязанность. В самые трудные дни отступления маршал демонстрировал мужество и стойкость, которые сделали бы честь и намного более молодому человеку.

Вместе с армией двигались шесть соединенных между собой обозов и один осадный парк, которым командовал генерал Эбли, невероятно способный сапер, по этому случаю спешно выписанный из Испании. Но главнее всех этих людей был работавший день и ночь мозговой центр армии Наполеона, маршал Бертье, участвовавший во всех войнах императора начиная с первой Итальянской кампании 1796 года.

Непоколебимая репутация Бертье как начальника генерального штаба была поистине превосходной. Он обладал феноменальной памятью и имел более высокие, чем у Наполеона, административные способности. Должность Бертье была очень сложной, поскольку многие маршалы испытывали неприязнь друг к другу и никто из них не мог смириться с тем, чтобы сражаться под командованием другого. Поэтому Бертье выступал еще и в качестве своего рода третейского судьи между соперниками, стремившимися к императору. Его физическая выносливость равнялась его блестящему таланту администратора. Маленького роста, аккуратно одетый человек с изысканными манерами, он мог днями идти без отдыха, сохраняя тем не менее такую же ясную голову, как и в первые часы похода. Бертье был незаменим до тех пор, пока помогал координировать стратегию других и не проявлял собственной инициативы.

Против этого великого множества, ведомого наиболее способной группой профессиональных солдат, которых когда-либо рождала одна нация за одно поколение, выступили русские армии, разбросанные далеко друг от друга и насчитывавшие, по слухам, около 200 тысяч солдат[6].

Ими командовали три русских генерала, действовавшие независимо друг от друга, что значительно снижало их шансы на сопротивление этому потоку вторжения до тех пор, пока без лишнего промедления не установилось наконец единого командования. Так и случилось, но только после того, как они оказались на волосок от гибели по отдельности друг от друга, в лучших традициях Наполеона.

Обычно русскими армиями того времени командовали лично монархи. Именно это послужило причиной поражения при Аустерлице, случившегося в 1805 году, и, наверное, память об этом заставила Александра I пожинать плоды убежденности своих советников в том, что ему не следует единовластно командовать армией, а скорее удалиться на время войны в Санкт-Петербург.

История династии Романовых богата эксцентричными и загадочными царями, но Александр был, наверное, самой большой загадкой из всех. Никто, даже такой признанный психолог, как Наполеон Бонапарт, не мог понять его характера ни с момента их первой встречи на плоту в Тильзите, ни в тот день, когда царь, возглавляя победоносные эскадроны, вступившие в Париж, нанес визит вежливости бывшей жене своего противника. Даже много времени спустя последующие поколения русских, французов и британцев пытались дать свою оценку моральным и умственным достоинствам этого сильного, красивого и изящного человека, деспотично управлявшего миллионами русских, когда в 1812 году на их родину напали враги. Александр так и остался загадкой, идеалистом, героем и одновременно с этим человеком слабовольным, большие способности которого были так же бесплодны, как таланты чеховского интеллигента среднего класса. Он обладал телосложением и благородством Байарда, чьи подвиги лишены содержания и, соответственно, формы.

Его внешность, вне всякого сомнения, производила впечатление на окружающих. Современники говорят о том, что у него были глаза «небесно-голубого цвета». От своей матери, бывшей родом из Вюрттемберга, он и некоторые из его наследников унаследовали великолепное телосложение, позволявшее им сочетать в себе недюжинную силу и необычную, почти женскую грацию. В любой момент, как уже говорилось, Александр мог принять позу небрежного величавого властелина, что могло очаровать даже такого необыкновенно проницательного человека, как Талейран. В то же время Александр в случае необходимости мог превратиться в полудикого казака-партизана.

Его отец, Павел I, царь в старых традициях, фанатично, до самодурства помешанный на дисциплине, в своих поступках руководствовался сиюминутными настроениями. Говорили, что Павел, наблюдая за офицерами, маршировавшими на плацу во время парада, был готов озолотить их или повысить в звании, если маневры выполнялись безупречно, и отправить в Сибирь за малейшую провинность. Все очень сильно зависело от его настроения. Павла ждала та же участь, что и многих русских правителей. Его сначала оглушили, а потом задушили солдаты дворцовой гвардии, и есть определенные подозрения, что его наследник был молчаливым соучастником убийства. Александру до конца своих дней так и не удалось избавиться от обвинений в отцеубийстве, и, пожалуй, это и еще его либеральное образование, полученное от французского воспитателя Лагарпа[7], объясняет странности в его характере, проявившиеся во время такого богатого событиями царствования. На поверку он оказался искренним идеалистом с крайне либеральными для русского царя идеями. Ему привили взгляд на Французскую революцию как на прогрессивное и желанное событие, и после смерти своего отца он окружил себя молодыми людьми, горя желанием реформировать Россию от начала и до конца и поставить ее в один ряд с самыми конституционными монархиями Запада. Под их влиянием Александр стал заложником обещания, данного самому себе и состоявшего в том, чтобы дать России конституцию, отменить крепостное право, основать бесчисленное количество университетов и стать самым любимым монархом в русской истории. Он даже думал том, чтобы дать Польше независимость. А еще он хотел покинуть царский трон и заняться исследованиями природы. Так получилось, что ни один из этих достойных проектов никогда не осуществился. Он действительно основал несколько учебных заведений, но России пришлось ждать еще почти 100 лет, пока в 1917 году она не удостоилась недолго просуществовавшей конституции, в то время как крепостное право номинально отменили только в 1856 году[8].

Но тем не менее было что-то очень трогательное и неподдельно отеческое в его отношении к русским людям в целом. Александр никогда не оставлял попыток то там, то здесь учредить какое-либо учебное заведение, чтобы вырастить в нем людей, способных поддержать будущее конституционное правительство, а его любовь к Родине, в избытке присутствовавшая у большинства русских людей, никогда не ставилась под сомнение.

Александр конечно же жаждал военной славы, что было свойственно всем Романовым, но жаждал славы освободителя, дающего гражданские свободы, о которых он действительно мечтал, и поэтому характерные черты сторонника строгой дисциплины, по счастью, отсутствовали в его характере. Он был законченным актером, и вместе с этим прирожденным дипломатом. Наполеон называл его «северный Тальма» и «сфинкс»[9].

Воинские амбиции привели его к первому конфликту с Наполеоном, закончившемуся на Праценских высотах у Аустерлица, где Александр наблюдал, как на его глазах русскую армию наголову разбили. Заливаясь слезами, царь воскликнул: «Мы словно младенцы в руках этого гиганта!» Однако этот урок не прошел даром и в последующие семь лет во время своих уклончивых переговоров с Францией он познакомился с характером Наполеона намного ближе, чем любой из европейских самодержцев, настолько ближе, что, оказавшись в Париже спустя два года после вторжения Наполеона в Россию, он несколько самодовольно заметил: «А они говорили, что я глупец!» Впрочем, он ни в коей мере им не был. Во многих отношениях он был проницательным, настойчивым и решительным человеком, и в целом его поведение в течение нескольких следующих месяцев только подтвердило это. Александр играл с Наполеоном, как рыбак с большой рыбой, которая попалась на крючок, и решил и дальше придерживаться этой политики, хотя сначала и пережил шок от вторжения. Его твердость сохранять такую стратегию до логического завершения выражалась в замечаниях, которые он делал тем, кто предлагал ему заключить мир. «Скорее я отпущу бороду и до конца своих дней буду жить в Сибири, питаясь картошкой», — спокойно сказал он. В России борода означала принадлежность к крепостным. Только крестьяне, призванные на военную службу, имели привилегию брить бороду.

Тем не менее с начала вторжения участие Александра ограничивалось игнорированием попыток Наполеона перейти от увертюры к главному действию. Настоящее руководство оборонительной кампанией принадлежало в первую очередь Витгенштейну, защищавшему со своей небольшой армией Санкт-Петербург на севере, на левом фланге, Барклаю-де-Толли, командовавшему 120-тысячной армией, находившейся приблизительно в центре обороны, и князю Багратиону, стоящему с небольшой армией на юге. Четвертая армия, руководимая стремительным Чичаговым, увязла в боях с турками на Дунае и свою драматическую роль сыграла в более поздних событиях.

Из этой четверки Барклай-де-Толли и Багратион являлись наиболее интересными личностями, разница в характере которых была настолько велика, что послужила причиной многих неприятностей, пока оба они не оказались под единым командованием, начавшимся с назначения на должность главнокомандующего Кутузова, «старой северной лисицы» — ему нравилось, когда его так называли.

Предки Барклая — шотландцы, а сам он был литовцем, человеком чрезмерно осторожным, хорошо знавшим теорию ведения войны. Багратион познал искусство войны под знаменами неистового Суворова, о котором Байрон сказал: «герой и шут, полумерзавец, полудемон». Эти слова — точное описание Суворова: он был грозным противником на войне, способным вдохновить своих солдат на совершение невозможных подвигов, на доблесть и твердость, человеком, чья тактика ограничивалась только бешеными атаками на врага, где бы он ни появился. Багратион был вместе с Суворовым, когда этот демонический генерал очистил Северную Италию от французов, пока Наполеон находился в Египте, Багратион сопровождал Суворова во время его фантастического перехода через Альпы, после того как Массена разбил объединенные силы русских под Цюрихом[10]. Багратион с презрением относился к осторожности Барклая-де-Толли. Он хотел выйти в тыл французской армии, чтобы сделать отвлекающий маневр и тем самым либо остановить продвижение французов по направлению к Москве, либо заставить их воевать на два фронта.

Если бы его планы осуществились, только невероятное везение могло спасти его от окружения и уничтожения, попадись он прекрасному тактику, генералу Жюно, одному из самых близких друзей Наполеона, а не Жерому Бонапарту, брату Наполеона, охотнику за юбками, который мог быть кем угодно, но только не солдатом.

Так получилось, что русские медлили с генеральным сражением на протяжении всей дороги от Вильно до Бородина, находившегося недалеко от Москвы. Под Смоленском основные русские армии, за исключением Витгенштейна, защищавшего Санкт-Петербург и противостоявшего левому флангу французов, объединились под командованием Кутузова. Князь Багратион погиб в Бородинском сражении под Москвой.

В это время Александр, выбравший тактику выжженной земли, вынудил французскую армию безнадежно растянуться по всей опустошенной дороге длиной в 500 миль. Может быть, теперь Наполеон задумался над словами генерала Раппа, бесшабашного французского сорвиголовы, которые тот произнес во время небольшой вечеринки в Данциге, незадолго до начала вторжения. Наполеон тогда спросил у Бертье, начальника генерального штаба, и Мюрата, своего зятя: «Сколько лиг от Кадиса до Данцига?» Маршалы оказались слишком осмотрительны, чтобы дать ответ. За них ответил Рапп. «Слишком много!»— сказал он.

В своей прекрасно написанной книге «Наполеон Бонапарт. Взлет и падение» историк Д. М. Томпсон проводит интересную параллель между военными походами, которые совершили войска Наполеона, и расстояниями между современными городами в Великобритании. Для сравнения он представляет расстояние между Брайтоном, на южном побережье, и Эдинбургом как военный поход с несколькими привалами. Местами, где войско останавливается на привал во время этого воображаемого похода, становятся Лондон, Йорк, Дарлингтон и Бервик, которые означают Вильно, Витебск, Смоленск и Бородино, где Кутузов совершил остановку для решающего сражения.

Говоря о любом путешествии по России, мы склоняемся к одной мысли: путешествующему придется не только бороться с зимними холодами, но и учитывать, что в летние месяцы пеший бросок по бескрайним российским просторам может быть не менее изнурительным, чем марш-бросок в тропиках. Ветераны Великой армии и новобранцы в полной мере испытали на себе все прелести пешего похода начиная с момента переправы через Неман и марша на Вильно, куда они прибыли через пять дней.

Жара и облака удушливой пыли стали главными врагами солдат, несмотря на то что летние дожди временами орошали дорогу, разбитую множеством ног и колес. Пехота растянулась по всей дороге, согнувшись под тяжестью обмундирования, мушкетов, патронов, штык-тесаков, ранцев и съестных припасов, в рядах солдат почти сразу же начался ропот. Во время этого сурового испытания пало большое количество лошадей, фуража не хватало, и животные гибли, объевшись неспелой ржи.

Вскоре среди солдат начались острые приступы колик, и как раз с первого бивака, разбитого на территории России, стало казаться, что недисциплинированность, столь несвойственная императорской армии во время прошлых блестящих кампаний, стала проникать в нее. Возможно, это было вызвано отступлением русских, которые находились на расстоянии многих миль от французов.

Авангард, которым командовали Ней и Мюрат, в течение долгого времени изнывал от бездействия, так и не увидев достойного количества русских. Недисциплинированность распространилась и среди большого количества иностранных солдат рядового и сержантского состава, к этому добавились разноязычие и соперничество между собой. Уже упоминавшийся сержант гвардии Бургойнь, переправившийся через Неман 24 июня, до ночи с 28-го на 29 июня не слышал ни единого выстрела. Майор Марбо, командующий кавалерийским полком на левом фланге, который возглавлял старый гренадер Удино, вступил в бой днем позже, когда у местечка Вилькомир корпус Удино столкнулся с небольшой, мужественно сражавшейся армией Витгенштейна, стоявшей по дороге на Санкт-Петербург.

Между тем не было недостатка и в разных предзнаменованиях. За день до генерального наступления Наполеон, одетый польским офицером, очень неудачно упал с лошади, резко отскочившей от пробегавшего мимо зайца, тогда как в Вильно, некоторое время спустя, император Александр чуть было не получил серьезных травм, когда под его стулом провалился пол. В то время никто не задумывался над этими неприятными случайностями. Наполеон пользовался дурной славой плохого наездника, а в России всегда хватало «потемкинских деревень».

Первыми французами, пересекшими границу литовской России, стали солдаты саперного патруля, форсировавшие Неман, чтобы наладить переправу. Первыми противниками, которых наступавшая 400-тысячная армия встретила на своем пути, были несколько казаков, достаточно любопытных и хладнокровных, чтобы на свой страх и риск поинтересоваться у наступавших, что они здесь делают. Саперы ответили им, что они пришли воевать с императором Александром и захватить Вильно. Под конец им удалось убедить казаков в своих враждебных намерениях. Те повернули коней и стремительно ускакали, трое саперов успели разрядить свои мушкеты им вслед.

Так прозвучали первые выстрелы чудовищного военного конфликта, который разгорелся на огромном пространстве между Москвой и границей Португалии и длился почти непрерывно в течение 22 месяцев, втянув миллионы европейцев в войну, масштабы которой сравнимы разве что с войнами варваров в V веке нашей эры. С другой стороны, три выстрела, прозвучавшие тогда, оказались предвестниками залпов миллионов орудий, загремевших при Вердене и Сталинграде чуть более столетия спустя. В отличие от предыдущих кампаний Наполеона эти три выстрела оказались началом Отечественной войны, войны патриотической, по своим масштабам превзошедшей ту народную войну, которая шла в то же время на Пиренейском полуострове. Действительно, патриотизм испанцев сильно влиял на ход войны, но, если бы в центре сопротивления не стояла блестяще обученная армия Веллингтона, народное сопротивление было бы подавлено в течение нескольких месяцев. Однако только не в России. Русский мужик добровольно пошел сражаться за царя, когда на западной границе показался кивер первого французского солдата. Волна народного гнева катилась вслед завоевателям до тех пор, пока последний маршал императорской армии не пересек мост через Неман, и продолжала гнаться за разбитой французской армией во время отступления по польской территории, через Эльбу, и по равнинам Саксонии, и дальше, после переправы через Рейн, до самого Парижа.

До появления регулярной армии, могущей противостоять наступлению французов, на пути солдат Наполеона стоял простой русский мужик, который мало что мог сделать против обученных солдат. Но то малое, что он мог, делалось с таким рвением и мужеством и доводило царя до слез. Как только Россия начала оказывать достойный отпор завоевателям, народное сопротивление крепло с каждой милей, пройденной французами. Жители сжигали свои деревни, опустошали сельскую местность, угоняя скот, и исчезали, чтобы примкнуть к одному из многих партизанских отрядов, уже сформированных в густых березовых лесах, покрывавших русские равнины.

Была предпринята попытка использовать тактику выжженной земли, которая очень успешно зарекомендовала себя в Португалии, когда Веллингтона вынудили отступить к городу Торрес-Ведрасу в сентябре 1810 года, но в России сопротивление завоевателям было таким сильным, что в водоворот народного гнева втянулись не тысячи, а миллионы людей, живших и кормившихся от того, что дает земля. «Ах, этот прекрасный народ, — воскликнула императрица Мария Федоровна, — теперь ясно видно, каков он на самом деле!»

Каждый, кто пытался сделать невозможное — победить Россию, — ограничивался всего двумя вариантами действия — и любые маневры вне этих вариантов были обречены на провал, несмотря на то что в России огромное пространство для маневров. Во-первых, нападавший пытался заставить русские армии принять бой, пока через территории, находящиеся в тылу, был возможен подвоз продовольствия для его собственной армии. Победив русских, нападавший мог вести мирные переговоры. Во-вторых, следовало определить четкие границы на захваченных объектах и захватить территории, на которых можно было установить свой порядок и надеяться своевременно освободить людей от их вассальной зависимости своему противнику.

Именно второму плану последовал Гитлер, когда захватил Украину в 1940–1941 годах[11], то же самое сделал Наполеон в Польше, тогда входившей в состав России, чтобы добиться определенного успеха. Если бы Гитлер относился к украинцам как к союзникам или просто как к людям, заслуживающим человеческого отношения, он, возможно, продержался бы на южных территориях намного дольше. Наполеон, куда лучший миротворец, сумел собрать под своими орлами каждого поляка, чем поставил Александра перед выбором: признать возрождение независимой Польши как свершившийся факт или попусту тратить силы в попытках выгнать французов с территории, которая лишь номинально принадлежала России. Но Наполеон ошибался совсем не в нападении на Россию. Если торговле с Британией суждено прекратиться и если бы восточные границы империи охранялись, у него бы не было иного выбора, кроме как вызвать Александра на бой. Его ошибка заключалась в неспособности точно оценить собственные силы, поэтому политика бездействия и соглашательства преследовала Наполеона каждую лигу, пройденную им в глубь страны. Его нерешительность, его неоправданно долгие остановки во время маршей еще будут описаны нами в следующих главах этой истории. С этой точки зрения, чтобы понять настроение Наполеона в первую неделю вторжения, достаточно прочитать письма, написанные тогда. Перед нами вырисовывается дилемма, стоявшая перед ним, где он начинает понимать, что вынудить Барклая-де-Толли дать сражение не удастся, скорее на эту приманку попадется Багратион с его пылким темпераментом.

Авангард французов достиг Вильно 28 июня, основные войска подтянулись двумя днями позже. 1 июля Наполеон писал царю: «Если Ваше величество сочтет нужным прекратить военные действия, то Вы найдете меня готовым пойти на это. Если Ваше величество желает продолжать и готово прийти к соглашению о благородном ведении войны, так, например, раненый в госпитале не является военнопленным (иначе необходима его срочная эвакуация — всегда, во избежание тяжелых потерь), или раз в две недели обмениваться пленными… или любые другие условия, являющиеся обычными правилами ведения войны, принятыми среди цивилизованных народов, Ваше величество найдет меня готовым пойти на все…» Странно слышать такие предложения от человека, стоявшего во главе марширующей вперед победоносной армии.

Призывы к благоразумию остались без ответа. С того момента как французы начали свое отступление три с половиной месяца спустя, каждый посланник императора возвращался из Санкт-Петербурга с пустыми руками, и тем не менее Наполеон не оставлял попыток договориться с Александром сначала с позиции силы, а под конец с позиции крайней слабости. Казалось, что он никогда серьезно не задумывался над более реалистичной альтернативой — созданием постоянного буфера между его империей и Россией — Польши. «У меня нет желания становиться польским Дон Кихотом!» — сказал он, когда заметил, что его настоятельно убеждают в правильности такой политики. С точки зрения французов это было трагедией. Дон Кихота низвергли ветряные мельницы, но поколения европейцев до сих пор думают о нем с любовью. Наполеон мог бы задаром обрести любовь поляков, и, возможно, все вытекающие из этого более поздние отношения между Востоком и Западом вплоть до настоящего времени могли бы стать совершенно иными.

Штаб Великой армии остался в Вильно на 17 дней. Всем казалось, что нет никакой нужды в спешных маршах через степи на Витебск, Смоленск, Москву. Удино, находившийся далеко на левом фланге и прилагавший все усилия, чтобы удержаться и не атаковать русскую армию под командованием Витгенштейна, защищавшую Санкт-Петербург, на самом деле обрушил сокрушительный удар на русских днем позже после того, как Наполеон вошел в Вильно.

В то же самое время далеко на юге импульсивный Багратион, как казалось, был безнадежно отрезан от основной армии Барклая-де-Толли, все еще неуклонно отступавшего на восток. Возможно, он отступал, чтобы укрепиться лагерем на Дриссе, на Двине, уже пошел слух, что там грядет русский Торрес-Ведрас[12]. Барклай, возможно, все еще надеялся где-нибудь у Смоленска или восточнее его воссоединиться с отрезанным от основных частей Багратионом. Наполеон не был в этом уверен. В донесениях имелась противоречивая информация. Огромная страна, где летние грозы превратили и так никуда не годные дороги в непролазное болото. Наполеон тем не менее был уверен в одном: в крайней уязвимости Багратиона и его 40 тысяч человек, которые уже отстали от основных частей отступающей армии на 80 лиг, а поскольку перед Наполеоном был ученик Суворова, то он, как искусный паук, ждал, когда бесстрашная муха ринется в расставленные им сети.

Тем временем в Европе происходило много разных событий, и литовская столица кипела от активности дипломатов, сновавших тут и там, курьеров, галопом скачущих с депешами в резиденцию Наполеона в старом городе. В депешах содержались донесения из Парижа, Вены, Неаполя, Милана, Берлина и даже выдержки из английских газет, а также последние новости с ощетинившегося штыками, воюющего Пиренейского полуострова.

Курьеры Наполеона, имевшие богатый опыт в преодолении больших расстояний с максимальной скоростью, добирались из Парижа до Вильно за 10 дней. Сейчас, когда для этого необходимо преодолеть столько границ и пройти огромное количество формальностей, путешествие на автомобиле займет столько же времени. Во времена империи приоритеты соблюдались неукоснительно. Курьеров с депешами никто не беспокоил ненужной волокитой. На каждом посту, где проходила их дорога, их пропускали быстро и без лишних формальностей, так что некоторые из молодых кавалеристов Наполеона, двухлетние солдаты шестой кампании, могли скакать день и ночь без отдыха в течение недели. И это было необходимо: император готовился начать военную кампанию, которая заставит его продвинуться в глубь России на 550 миль, но он продолжал держать в своих руках все нити, позволявшие ему руководить правительствами Европы. Даже на таком расстоянии от своей столицы все значительные решения он принимал единолично.

К нему приходили послы, концессионеры, все, имевшие срочные дела и кто сумел пробраться к нему через кольцо из 25 тысяч больных, заполонивших город, и случайно добился аудиенции, обойдя нетерпеливых солдат с донесениями из дальних армейских частей. Несмотря на эту суету, большую часть мыслей императора занимало обдумывание двух вопросов: как и когда вынудить основную армию Барклая-де-Толли принять решающее сражение и как скоро Багратион попадется в расставленные для него сети?

Он принял менее спешное решение, когда узнал, что его брат Жером находится в Гродно, на Немане. Жером не обращался к императору за приказами (он был из молодых людей, принимавших самостоятельные решения, которые почти всегда оказывались ошибочными), скорее он жаловался, что генерал Вандамм, один из самых грубых старших офицеров Великой армии, участвовал в грабежах. Наполеона эти жалобы возмутили. Он знал брата и знал, почему тот ненавидел Вандамма так же искренне, как ненавидел Даву. Когда Жером оказался на троне обанкротившегося королевства Вестфальского, за несколько лет до этого Даву заставил его отказаться от беспощадных требований контрибуции в императорскую казну. Но то, что произошло между Жеромом и Вандаммом, было еще хуже, поскольку затронуло честь молодого человека. Во время Прусской кампании 1806 года генерал Вандамм заметил, как король Жером бесцельно мечется возле траншей за Нейссом, а ядра градом сыплются около него, окатывая жидкой грязью. Мастер иронических выпадов, Вандамм заметил: «Чертовы ядра! Никакого уважения к посторонним!»[13] Жером так никогда и не простил ему этого замечания, и сейчас, представляя южный край капкана, который Наполеон расставил для Багратиона, он командовал 60 тысячами человек, а Вандамм находился у него в подчинении. Произошло то, что можно было предвидеть: в отношениях между Жеромом и Даву возникли осложнения. Последний в тот момент стоял со своим корпусом у Минска, в 100 милях юго-восточнее Вильно, ожидая удобного момента, чтобы напасть на Багратиона, когда тот будет отступать. Никаких недостатков с его стороны в западне не было. Корпус «железного маршала» был самым дисциплинированным в Великой армии, а его солдаты имели репутацию прекрасных вояк даже среди ветеранов гвардии[14].

Багратиону оставалось только появиться в пределах досягаемости, как он сразу попадал в окружение. Единственным слабым местом в этом образце стратегии Наполеона была армия Жерома — неопытного, самовлюбленного молодого дурака.

Всю свою жизнь Жером, любимчик в семье Бонапартов, был фантастическим неудачником. Единственный среди своих братьев и сестер, он избежал крайней нужды. С мальчишеских лет не было ни разу, чтобы государственный деятель, красивая женщина и даже солдаты, обладавшие большим тактом, нежели Вандамм и Даву, не уступили ему, зная, что Наполеон с большой любовью относится к юному негодяю. В результате такого отношения из избалованного юнца Жером превратился в своенравного эгоиста, совершенно неспособного слушать чьи-либо приказы, тем более того, кого он терпеть не мог. Он должен был прибыть в Гродно из Варшавы 30 июня, в тот день, когда Даву вышел из Вильно и отправился в Минск, готовясь внезапно атаковать Багратиона, вынужденного отступать после нападения Жерома. Но нападения Жерома так и не последовало. Он оставался в Гродно до 4 июля, объясняя это тем, что его солдатам нужен отдых. Он также отослал Даву несколько высокомерных указаний о том, «что они должны действовать сообща».

Даву, который однажды со своим корпусом в одиночку справился с целой прусской армией, что сделало возможной победу Наполеона под Йеной, не был человеком, кто прислушивается к указаниям, исходящим от дилетанта, не важно, хорошие они или плохие. Он немедленно обратился к Наполеону, но тот совершил другую психологическую ошибку, поставив Жерома под командование Даву, но сказав при этом маршалу, чтобы он не распространялся об этом, пока Жером находится в его подчинении. В то же время он писал своему брату: «Ты подвергаешь опасности успех всей кампании на правом фланге. Так невозможно вести войну!» Даву думал точно так же. Он был очень предан Наполеону, но при этом невероятно ревнив к своей репутации солдата. Даву отослал депешу Жерому, поставив его в известность, что теперь конец находится у него в подчинении, и отдав ему приказ немедленно выступать, чтобы загнать Багратиона в западню.

Жером был в ярости. Он не подчинился бы приказам, даже если бы они исходили от Бертье — старшего маршала в армии; как же он мог подчиняться приказам человека, который, в бытность Жерома королем Вестфалии, неоднократно настойчиво вымогал у него деньги, в конце концов оставив ему так мало наличности, что он был вынужден влезть по уши в долги, и так продолжалось до тех пор, пока не был издан единый королевский указ. Написав Наполеону полное негодования письмо, он не стал дожидаться ответа, а поднял своих людей и отступил в Варшаву.

Наступила очередь Наполеона разражаться чудовищной яростью. Многие годы он терпел глупости и сумасбродства Жерома, что вносило значительную напряженность в отношения братьев, но здесь член его собственной семьи отступил с поля боя перед лицом врага. Он немедленно отправил Жерома домой, в Вестфалию, поставив на его место генерала Жюно, которому отдал приказ в течение часа выдвигаться за Багратионом. Впрочем, некоторую толику собственного гнева он мог приберечь и для себя. Любой командир, а тем более самый лучший командир на свете, должен был знать, что его младший брат не способен командовать и взводом солдат на поле боя, и, если бы он это знал, того, что случилось, никогда бы не произошло.

Но замена Жерома Жюно оказалась еще одним промахом. Жюно — храбрый солдат, один из старых друзей Наполеона. Во время осады Тулона, когда Наполеон был еще никому не известным артиллерийским офицером, а Жюно сержантом-добровольцем, артиллерийские снаряды разрывали землю вокруг, пока последний писал депешу под диктовку Наполеона. При этом он со смехом заметил: «Ну вот, даже песок не нужен, чтобы высушить чернила!» Эти беззаботные слова легли в основу его военной карьеры. Он находился вместе со своим командиром в Египте и во время всех великих побед Наполеона, начиная с Маренго и заканчивая Ваграмом, даже потерпел личное поражение, воюя против Веллингтона в Португалии. Но сейчас это был измученный и усталый человек, переживший ранение в голову, что ставило под сомнение его способности здраво мыслить. Он торопился не больше Жерома, что позволило Багратиону без всякого давления с запада отступить к верховьям Немана.

Багратиону очень повезло, что он сумел уйти. Даву, потерявший надежду на поддержку, преследовал его с 12 тысячами солдат, напав на арьергард Багратиона недалеко от Могилева.

Русский генерал имел под своим командованием 36 тысяч солдат[15], сильно потрепанных после дерзких атак Даву, поэтому когда он переправился через Березину и Днепр, то сполна насытился желанием перейти в наступление. Услышав, что Багратион цел и невредим, Барклай-де-Толли продолжил свое неуклонное отступление, надеясь остановиться в подходящем безопасном месте.

Тем временем основные силы французов продолжали наступать, дойдя до Витебска. Гвардия вышла 16 июля, в то время как остальная армия без остановки гналась за неуловимым Барклаем, колонна за колонной обуреваемая лишь одним страстным желанием: заставить его принять бой в бескрайних, пыльных и безлюдных степях. Дисциплина продолжала падать, что только усугублялось удушливым зноем и гибелью 10 тысяч лошадей, вследствие чего повозки с продовольствием безнадежно отстали. Солдаты были вынуждены рыскать во всех направлениях в поисках еды и фуража. Количество больных достигало таких размеров, что командирам полков казалось, будто армия только что участвовала в генеральном сражении.

Капитан Франц Ройдир, офицер личной охраны великого князя Гессенского, оставил нам интересное свидетельство об этом этапе наступления, от Вильно до Витебска. Он писал, что жара и тучи пыли были невыносимыми и каждый раз ему приходилось проходить мимо отставших, умирающих солдат, замыкавших шествие. Один такой пехотинец, рядовой Молодой гвардии, три дня умирал на обочине дороги, и никто ничем не мог ему помочь. Мародерство, как и поиски фуража, развращало солдат, и в какой-то момент офицер из полка Ройдира совершил набег на расположение союзников, угнав обоз, запряженный парой лошадей, в котором находилось 75 бутылок самого лучшего французского вина! Стычки между французами и союзниками происходили постоянно. Офицерам из личной охраны, в которой состоял Ройдир, приказали передать лошадей из своего обоза французскому подразделению, но при этом сделать все возможное, чтобы избежать принудительной реквизиции. Лошади, тянувшие обозы с продовольствием и пушками, и толпы людей, сопровождавших армию в походе, с трудом тащились в восточном направлении. Единственными, кто попадался на их пути, были евреи, которые заключали выгодные сделки с солдатами, вроде уже упоминавшегося сержанта Старой гвардии Бургойня, приобретшего у них джин, водку и муку.

Евреи — основные обитатели русской части Литвы, пережив за свою историю множество военных набегов, приобрели немалый опыт в заключении сделок с завоевателями. Они спокойно относились к любой войне, которая была вокруг, и, когда мимо проходила армия, извлекали из этого свою выгоду.

К этому времени гигантское войско, переправившееся через Неман, по разным причинам уменьшилось почти на одну треть. Отставшие и оставшиеся без лошадей кавалеристы насчитывались в большом количестве и были вынуждены в любой большой деревне выставлять караул, чтобы защитить не только себя, но и налаженные коммуникации от мародерствующих казаков, многие из которых, не будучи прикомандированными к регулярной русской армии, прочесывали равнины в поисках отставших солдат неприятеля и возможной поживы. Никто, даже сам Наполеон, не мог с уверенностью сказать, в каком месте русские войска окончательно прекратят свое отступление, но было известно, что группа иностранных советников настоятельно убеждала царя в необходимости стать укрепленным лагерем на Дриссе, на Двине, и последовать блестящей тактике Веллингтона, которую он применил в Торрес-Ведрасе. Возможно, убедившись в этом, Наполеон северо-восточнее Глубокого совершил ложный маневр, чтобы отвлечь противника, но затем резко двинулся на юго-восток, в сторону Витебска, рассудив, что, даже если армии Багратиона удалось уйти, его основной задачей является преградить обоим русским командующим, Багратиону и Барклаю-де-Толли, главную дорогу, ведущую на Москву.

Не дойдя до Витебска, оккупированного французами 28 июля, ровно через месяц после того, как они достигли Вильно, арьергард русских остановился, и между противниками произошла первая серьезная жестокая и кровавая стычка.

Героями боя при Островно, недалеко от Витебска, стали лихой франт Мюрат, возглавлявший наступление кавалерии, и основные силы, состоявшие из двух сотен парижских стрелков, которые из-за яростных атак Мюрата оказались беспорядочно отрезанными от подкрепления, оставшись среди русских стрелков и кирасиров.

Все это время, к отвращению маршала Нея и находившегося в его подчинении Третьего корпуса, Мюрат на глазах солдат вел себя так, будто был первым шутом в балагане, а не серьезным командиром.

Его выходки особенно действовали на казаков. Он мчался по полям в небесно-голубом мундире и розовых штанах, сидя в седле, покрытом леопардовой шкурой, и размахивая золотым жезлом вместо сабли. Он был героической, хотя и несколько смешной фигурой, но те, кто шел с ним в атаку, как правило, возвращались из нее живыми. Ней и другие командиры выражали свое недовольство тем, что он помешался на своих лошадях и призывал пехоту, только когда положение становилось критическим, как это и случилось при Островно, когда французская кавалерия поначалу легко добилась успеха, а затем была вынуждена галопом отступать, наткнувшись на внезапное сопротивление, оставив 200 стрелков на истребление противнику.

Несколько сообщений об этой небольшой стычке дошло до нас от очевидцев. Вследствие особенностей рельефа поле боя представляло собой ровный участок земли, находившийся между двумя возвышенностями, на которых стояли обе армии. Двести солдат 9-го полка, шедшие развернутым строем, были полностью отрезаны от своих товарищей, и, когда на них всей массой обрушилась русская кавалерия, их уже считали погибшими. Однако когда пыль рассеялась, стало видно, что взвод французских стрелков, построившись в каре, продолжает хладнокровно сражаться, пробивая себе дорогу к основным силам французов. Вокруг них, на всем пути продвижения этой компактной группы, росли груды мертвых тел русских стрелков и кирасиров, и после того, как пересчитали убитых, оказалось, что 200 метких стрелков уничтожили 300 солдат противника. Наполеон, всегда скорый во всем, что касалось поднятия боевого духа в войсках, не замедлил прислать свои личные поздравления и наградил большое количество солдат, списки которых предоставили офицеры, высшей наградой — орденом Почетного легиона (позже орден был дискредитирован его наследниками).

Небольшая схватка стала для армии стимулом к дальнейшим действиям. В этом сражении арьергард русских потерял 10 пушек, 1500 солдат военнопленными и свыше 6000 солдат убитыми или ранеными. Весьма немало для первого раза, если бы Барклай[16] решил прекратить отступление и начать сражаться. Ведь генерального сражения Наполеон и ожидал от него. Но его не произошло. После 28 июля русские войска опять отошли, а французы вступили в Витебск, третий по счету крупный город на царской территории, большая часть 30-тысячного населения которого разбежалась.

Здесь у них был еще один шанс остановиться и обосноваться для зимовки, зайдя далеко в глубь территории противника, и Наполеон, понуждаемый к этому несколькими маршалами, колебался еще две недели. Один раз казалось, будто он уже позволил себя уговорить. «Вероятно, из-за этого война затянется еще на три года», — сказал он, но в конце концов уверенность в своей способности заставить Александра просить мира взяла вверх. 13 августа Великая армия, основные силы которой при ближайшем рассмотрении составляли 144 тысячи человек, набив походные рюкзаки найденной провизией, двинулась на Смоленск — самый крупный город между Витебском и Москвой.

По крайней мере один человек в Великой армии маршировал на восток с чувством выполненного долга. Сержант Бургойнь, квартировавший в еврейской семье в Витебске, приобрел у них запасы хмеля и, вручив их одному из своих товарищей, бывшему пивовару, уговорил его приготовить пять бочонков этого превосходного напитка, которые были оставлены военной маркитантке. Такой опытный вояка, как Бургойнь, должен был лучше знать, что он делает. Когда гвардия вышла на Смоленск, остались только два бочонка, но мадам Дюбуа, маркитантка, задержалась в Витебске и продала пиво солдатам из арьергарда, в то время как те, кто приготовил этот превосходный напиток, изнывали от жажды.

Недалеко от Камня[18], приблизительно в 50 милях от Витебска, река Двина, текущая на юго-запад, делает поворот в северо-западном направлении и впадает в Рижский залив. Возле Орши, которая находится приблизительно в 60 милях южнее Витебска, другая великая русская река Днепр также делает поворот на юг и несет свои волны в Черное море. Великая армия как раз вошла на территорию, находившуюся между этими двумя могучими реками, и поэтому ее дальнейший путь длиной в 70 с лишним миль, от Витебска до следующей большой остановки — Смоленска, проходил по равнине в междуречье.

Это была малонаселенная полоса безжизненной земли, наполовину покрытой густыми зарослями бузины и берез. Деревни, ютившиеся вокруг этого бездорожья, состояли из убогих лачуг. Крестьянские семьи, обитавшие в этих жалких подобиях домов, были выкинуты наружу, чтобы обеспечить хоть какое-то прибежище толпе завоевателей, настойчиво маршировавшей на юг и восток в надежде заставить русскую армию дать генеральное сражение.

Уже упоминавшийся капитан Ройдир, офицер личной охраны великого князя Гессенского, оставил нам описание того гостеприимства, с которым он был встречен обитателями этих лачуг, когда вместе с Великой армией продвигался по дороге от Витебска до Смоленска. Позднее французы назовут ее «Московским валом», несмотря на то что дорога проходила в 400 километрах от старой столицы. Ройдир пишет, что избы были тесными, свет едва пробивался в них через узкие щели окон. Он даже представить себе не мог, каково тут было зимой, когда эти щели закрывали ставнями, а печки топились день и ночь. В разгар лета здесь так отвратительно воняло и приходилось жечь порох, чтобы не чувствовать этой вони.

Изба, где поселились Ройдир и его товарищи, была полна конских слепней, которые, «подобно вшам, лезли внутрь, и их нападение сопровождалось немалой активностью». Кроме слепней по земляному полу избы, покрытому сеном, ползали целые полчища тараканов. В довершение всего в этой избе, откуда выгнали ее обитателей, остался козел.

По этой угрюмой местности, мужественно перенося все тяготы похода, шел Ней со своим неукротимым Третьим корпусом. 10 августа он переправился через Днепр и атаковал русский арьергард у города Красного, где-то в 35 милях от Смоленска. Наполеон, вышедший из Витебска 13 августа, писал домой императрице Марии-Луизе: «Все идет хорошо…», но вряд ли был до конца в этом уверен. Французы несли огромные потери. Один генерал из Баварии подсчитал, что терял от истощения, дизентерии, дезертирства и других напастей ежедневно по 900 человек. Оставшийся в Витебске капитан Ройдир находил все новые подтверждения этому. После сражения у Смоленска, где были немалые потери с обеих сторон, один майор из Вюртемберга сказал ему, что четыре линейных полка и четыре батальона легкой пехоты, насчитывавшие в общей сложности 7200 человек, еще до взятия города уменьшились до полутора тысяч. После взятия Смоленска осталось всего 900 человек! Ройдир своими глазами видел сотни спешившихся кавалеристов, шедших на запад в надежде найти лошадей.

Видимым подтверждением того, что случилось с блестящей армией, переправившейся через Неман меньше чем за два месяца до этого, была явно возросшая деморализация, совершенно несвойственная армии Наполеона. Даже в Египте, в самые критические моменты, такие, как отступление к Акру или за три года до похода в Россию, когда Великая армия преодолела горные перевалы в Испании, не дрогнув перед снежной бурей, — даже тогда боевой дух армии оставался очень высоким, а дезертирство незначительным. В России же и при сносной погоде затянувшееся наступление оказало на армию более разрушительное действие, чем близкие к полному поражению битвы при Эйлау и Асперне — Эсслинге в 1807-м и 1809 годах.

Случай, произошедший с гарнизоном, размещенном в Витебске, показал, что нервозность достигла степени, совершенно несвойственной армии Наполеона. После того как 13 августа из города ушла гвардия, ограниченный контингент, оставшийся охранять Витебск, неоднократно в течение ночи хватался за оружие, чтобы отбить атаки нескольких дюжин случайно оказавшихся возле Витебска казаков. Что же произошло? Что стало причиной этой несолдатской слабости и бестолковой суеты? Провизии не хватало, ужасные дороги, противник так и не появлялся для решающего сражения — но все это уже наблюдалось в предыдущих кампаниях. Может быть, дело было в другом. Бескрайние, почти безлюдные просторы, по которым шла армия, подавляюще действовали на людей, привыкших торжественно маршировать среди гражданского населения, принимавшего их либо за освободителей, либо за завоевателей, что больше соответствовало истине. Здесь их никто не встречал, а монотонный пейзаж нарушали лишь почтовые станции, встречавшиеся на дороге лачуги или непроходимые чащи хвойных лесов. Рядовой состав армии чувствовал себя совершенно оторванным от западной цивилизации. И каждый следующий шаг по этим бескрайним равнинам уводил их все дальше и дальше от собственных домов, женщин и виноградников.

15 августа основные силы французской армии праздновали сорокатрехлетие Наполеона, Ней и Мюрат разрядили 100 пушек в приветственном салюте. Обоим маршалам остро не хватало пороха, но они объяснили, что для салюта использовали порох, отбитый у русских. Наполеон проглотил эту шутку и больше ничего не сказал.

На следующий день перед армией показался старый, напоминающий испанские крепости город Смоленск, стоявший на берегу глубокого и неширокого в этом месте Днепра и выглядевший крепким орешком. Его укрепления защищали около 30 тысяч солдат русского арьергарда, а биваки главных сил армии Барклая-де-Толли стояли прямо на другой стороне реки, соединенные мостами с западными предместьями города. Смоленск был хорошо укреплен, его толстые крепостные стены высотой в 15 футов имели 30 башен, частично построенных из дерева, высотой в 25 футов. Смоленский кремль был защищен и снабжался продовольствием с другой стороны реки, но, если прибавить к этому укрепленные западные предместья, становилось понятным, что взять город штурмом удастся, только отвоевывая каждый дом.

Генерал Эбли, чрезвычайно способный военный, посоветовал Наполеону обойти укрепленные позиции, послав Польский корпус Понятовского на другой берег реки, но Ней предпочел бомбардировку, а затем лобовую атаку и добился своего, несмотря на то что ему пришлось уступить более осторожному Наполеону, отдавшему приказ сделать все, чтобы окружить город и начинать наступление с трех сторон.

Ней выступил с запада, Даву двинулся с юга, а поляков Понятовского послали вверх по берегу реки, чтобы напасть с востока. Были подтянуты значительные артиллерийские батареи, включая три батареи 12-футовых гаубиц на случай усиления обычных. Канонада началась в шесть часов, и одновременно с ней пехота предприняла свой смертоносный штурм предместий города.

Арьергард русских сражался упорно. Дохтуров[19], который им командовал, начал оборону от самых ворот города, и, несмотря на то что его в это время мучил приступ лихорадки, на каждой баррикаде пехоте приходилось не только стрелять, но и пускать в дело штыки. Весь день и всю ночь не умолкала канонада, а в отдельных частях города бои закончились только 17 августа. Разрушения были огромными, и скоро во многих частях города начался пожар. Можно сказать, что Смоленск стал генеральной репетицией того, что позже случилось в Москве. Казалось, что здесь русских вот-вот удастся заставить дать генеральное сражение, но благоразумный Барклай-де-Толли вскоре продемонстрировал, что вовсе не намеревался оставить шесть дивизий запертыми в осажденном городе. Ночью 17 августа он начал отступать. А почему бы и нет? Своей основной цели он достиг. 35 тысяч солдат Багратиона, испытывавших сильное давление от преследовавших их французов, теперь присоединились к главным силам армии восточнее Смоленска, и два командира, яростно интриговавшие друг против друга в лучших традициях французских маршалов, теперь оказались вместе. В два часа дня французские гренадеры из атаковавшей шеренги взобрались на крепостной вал и выяснили, что его никто не защищает. Все русские солдаты, уцелевшие после бомбардировки Смоленска, исчезли, а три четверти города было объято пламенем.

Тела 12 тысяч убитых перегородили узкие улицы города[20].

Наполеон шел по выгоревшим руинам. От зерна и других пищевых запасов, которые он рассчитывал здесь найти, ничего не осталось. Все, что могло понадобиться изголодавшейся армии, либо увезли русские, либо погибло в огне. Ветераны в поисках добычи радовались, если в погребе им удавалось обнаружить несколько бутылок местной водки. Орудий и пленных было много, но у французов едва хватало сил тащить свое оружие, а большую часть пленных составляли брошенные раненые.

Император отнесся к этой победе со смешанным чувством, что не помешало ему вечером после битвы написать в торжественной депеше Маре, министру иностранных дел: «Мы захватили Смоленск без людских потерь… Русская армия отступает к Москве в очень недовольном и обескураженном состоянии…» Были ли отступающие русские войска более недовольны и обескуражены, чем лежащие в руинах городских предместий раненые французы, только что ставшие свидетелями гибели 8 тысяч своих товарищей?

Русские армии, объединившиеся на востоке от горящего города, теперь находились под командованием одного человека. И Барклая, и Багратиона сняли с их постов, несмотря на блестящее руководство войсками в критической ситуации. Барклай из-за своего литовского происхождения был чужаком, так и не став популярным среди русской аристократии, полагавшей, что война была народной и русский патриот должен наступать, а не уводить войска. Русские аристократы считали постыдными бесконечные отступления Барклая и то, что ему пришлось пожертвовать многими русскими городами и деревнями. Когда при Аустерлице французские гренадеры прорывались сквозь строй русской гвардии, они кричали: «У женщин Санкт-Петербурга будет о ком поплакать!», но молодые люди вокруг царя продолжали считать себя способными дать отпор этим выскочкам с Запада и впоследствии доказали это, прогнав их за Неман после нескольких решительных боев. Убеждаемый со всех сторон сменить командование армией, Александр, теперь постоянно находившийся в Санкт-Петербурге, уступил наконец уговорам. На место главнокомандующего он выбрал пожилого генерала Кутузова, другого ученика безрассудного Суворова. Кутузов, несмотря на суворовскую закалку, по причине своей грузности не мог ехать верхом, а вынужден был передвигаться по полю в коляске.

Однако возраст и увеличивающаяся полнота не притупили военных способностей Кутузова, который уже воевал с Наполеоном за семь лет до описываемых событий. Он продолжал быть старой хитрой северной лисой и, несмотря на то что вслух он об этом не говорил, косвенным образом нисколько не сомневался в правильности выбранной Барклаем тактики отступлений, благодаря которой французов удавалось уводить все дальше и дальше от их баз в Польше и Германии. Уводить до тех пор, пока они не окажутся полностью изолированными в бескрайних русских полях и лесах. И в конце концов Кутузову пришлось остановиться недалеко от святыни — Москвы. Одних моральных соображений достаточно, чтобы оправдать этот поступок, но Кутузов еще больше намеревался продолжать начатую Барклаем игру и все-таки оказался прав.

Для Наполеона, созерцавшего тлеющие пепелища Смоленска, сделать выбор было не просто. Даже в том состоянии, в каком Смоленск находился сейчас, он мог быть превращен в зимнюю базу, а кампания могла возобновиться весной, после того как по уже захваченной территории подойдет подкрепление, войска получат зимнее обмундирование, лошадей и провиант. Даже стремительный Ней рекомендовал поступить так, и, что удивительно, Мюрат, прогарцевавший сотни миль по России, тоже придерживался этого мнения. Наполеон колебался, как он колебался в Вильно, а после в Витебске. Было бы очень выгодно зазимовать здесь, но при условии, что эта идея будет высказана самим Наполеоном. Он считал себя тем же, чем его считали другие: повелителем Европы, ключом, из которого фонтаном били все новейшие идеи, причиной всех изменений в погрязших в рутине европейских правительствах. Как командующий войсками, он мог бы смириться с требованиями здравого смысла, но престиж императора оказался сильнее. Несмотря на то что он уже несколько раз обращался к русскому царю, ни одно из этих обращений не привлекло внимания последнего. Все умеренные предложения, которые могли привести их к соглашению, были встречены молчанием, а теперь он находился на расстоянии более 300 миль от внешних границ России и не мог похвастаться большим количеством людей и провианта. Даже в этом случае, взвесив и обдумав все перспективы, он склонялся к тому, чтобы прислушаться к голосу разума и сделать окончательные выводы, просматривая списки личного состава, каждый день подаваемые ему Бертье, начальником генерального штаба.

С точки зрения стратегии для спешки причин хватало. Престиж мог быть спасен, только если удастся захватить столицу неприятеля, и, если консервативно настроенные русские военные будут настаивать на ее защите, появятся все шансы, что генеральное сражение, которое может стать вторым Аустерлицем, произойдет. Тем не менее было немало причин и для того, чтобы остаться в Смоленске или отступить к Витебску и укрепиться в нем, чтобы в следующем году начать оттуда наступление. Был даже вариант нападения на Санкт-Петербург, тоже расположенный далеко от дома, хотя с точки зрения подвоза провианта и боеприпасов он намного более удобный, чем Москва. Наполеон, конечно, мог написать Маре, своему министру иностранных дел, что он захватил Смоленск без потери в людской силе, но тот был не настолько наивен, чтобы этому поверить, да и новости, поступающие из Центральной Европы, нельзя было назвать благоприятными. Англичане преуспели в формировании нового альянса с русским царем. Шведы, на престоле которых сидел бывший французский маршал Бернадот, подумывали о том, чтобы повернуть свои штыки против старых товарищей[21]. Австрия, которой управлял Меттерних, проявляла своенравие. Тугендбунды в Пруссии с каждым днем получали все больше поддержки, а на юге Европы, в Испании, Веллингтон громил каждую французскую армию, которая стояла у него на пути, и это учитывая тот факт, что о его блестящей победе над Мармоном при Саламанке в штабе императора еще не знали. Поэтому с учетом всего происходящего в Европе конечно же пришло время остановиться и, может быть, найти какую-нибудь возможность для компромисса.

Затем поступило несколько хороших новостей, настолько хороших, что они склонили чашу весов в сторону продолжения наступления. На северо-западе, там, где с июня бывший гренадер маршал Удино успешно воевал против армии Витгенштейна, ему наконец удалось нанести сокрушительное поражение противнику под Полоцком. Это не только обеспечило левому флангу французов безопасность от любых вмешательств здесь боевых действий, но и усилило влияние французской армии во всем северо-западном регионе.

Удино, галантный, но лишенный воображения генерал, на самом деле не выиграл сражения под Полоцком. Он получил ранение в первый день битвы, в тот самый день, когда взгляду Наполеона открылся Смоленск, и покинул поле боя с русской пулей в руке. Эта пуля оказалась не последней, которую Удино получил в России до конца кампании. Во всех войнах он был ранен 34 раза.

В его отсутствие командование перешло к блестящему маршалу Сен-Сиру — наиболее противоречивой и эксцентричной личности среди всех маршалов Наполеона. Чертежник, актер, музыкант, архитектор — во всем достиг высшей планки, так и не остановившись на чем-нибудь одном. Он и сюда прибыл, ведомый лишь прихотью своего независимого гения блестящего стратега. Солдаты не любили его. Сен-Сира больше знали под прозвищем Сова. Наряду с маршалом Массена он считался самым лучшим в Европе специалистом по обороне.

16 августа армия Витгенштейна, состоявшая из 60 тысяч человек, атаковала город Полоцк, расположенный на реке Двине. Полоцк защищали Второй и Шестой корпуса, которыми командовали Удино и Сен-Сир, при этом главнокомандующим был Удино. В течение первого дня битвы русские добились больших успехов. Удино, обеспокоенный положением дел, все время обращался к Сен-Сиру за советом, но тот говорил только почтительное: «Мой господин маршал!» Майор Марбо, присутствовавший при этом со своими егерями, интерпретировал это так: «Принимая во внимание тот факт, что император счел нужным сделать вас маршалом, вы должны разбираться в положении вещей лучше, нежели я!» Ближе к сумеркам скакавший вдоль своих позиций Удино был ранен русским снайпером, а Сен-Сир занял его место главнокомандующего. Он тотчас же сделал все, чтобы обеспечить победу, затребовав своих стрелков очистить город от раненых и освободить своим войскам путь к отступлению через единственный мост. Затем он воспользовался помощью польского землевладельца, чтобы получить последнюю информацию о том, что творится у русских. Поляк послал управляющего своим имением в лагерь русских с обозом провианта. Это позволило ему узнать, что Витгенштейн ждет значительного подкрепления на следующий день, среди которого должны были находиться и казаки из гвардии. Сен-Сир точно назначил время, когда будет нанесен удар, и в 6 часов утра залп одного орудия возвестил о начале наступления по всем позициям. Вечером того же дня русских разбили, а восхищенный этой победой Наполеон незамедлительно прислал Сен-Сиру, единственному человеку, сумевшему победить русских в России, маршальский жезл.

Генерал Жюно, старейший из друзей императора, бывших с ним в России, был не так удачлив.

Жюно, как мы помним, сменил Жерома на посту командующего Восьмым корпусом, и после Смоленска у этого невезучего человека, ставшего одним из боевых маршалов Наполеона, появился еще один шанс вписать свое имя в историю. Но он его упустил, может быть, из-за своей лени, но скорее из-за того, что был контужен и просто устал воевать. Он воевал с 1792 года и пороха за это время успел понюхать не меньше, чем Ней и Мюрат, но ему недоставало выносливости первого и самоуверенности второго.

Наполеон, обосновавшись в Смоленске, а вернее, в его развалинах, предоставил Нею полную свободу наступать, чтобы таким образом загнать отступающих русских в угол. Ней очень близко подошел к тому, чтобы осуществить замыслы императора, загнав противника в теснины у Валутиной горы, восточнее города Валутина. Здесь произошли жестокие стычки, в которых погиб один из «бессмертных» маршала Даву — генерал Гудэн. В планы Нея и Мюрата входило надолго вовлечь противника в боевые действия, пока корпус Жюно не атакует их с севера, с фланга, но этого не произошло: Жюно не появился. Мюрат, впавший в ярость от этого, бросился на поиски Жюно и, найдя его, попытался заставить предпринять хотя бы одну атаку на неприятеля. Жюно отказался, сославшись на усталость его вестфальцев. Тогда Мюрат, вероятно вспомнив, что уже многие годы Жюно был так близок к получению желанного маршальского жезла, в качестве последнего аргумента сказал, что у Жюно теперь есть реальная возможность стать его обладателем. Но маршальский жезл опять ускользнул от него точно так же, как это было в Португалии в 1808 году, когда Жюно со своей армией, потерпев неудачу, был любезно отправлен домой англичанами[22]. Основные силы русских соединились и ушли, оставив теснины между двумя возвышенностями, усеянными убитыми и ранеными с обеих сторон. Барклай-де-Толли опять ускользнул.

Эта новость заставила Наполеона, находившегося в этот момент в течение недели в Смоленске, опять вернуться к мысли о том, что война приобретает неестественный, затяжной характер и ее пора заканчивать, сев за стол переговоров. Он попросил захваченного в плен русского генерала написать царю письмо, и, когда генерал возразил, что это невозможно, Наполеон предложил пленнику написать личное письмо своему брату, находившемуся на службе в Санкт-Петербурге, подчеркивая, что император Франции стремится пойти на компромисс.

Русский генерал подчинился, но никакой ответной реакции на письмо не последовало. Оно на самом деле явилось еще одним доказательством слабости императора и только укрепило царя в его упорстве. Этот инцидент стал еще одной странной психологической ошибкой со стороны человека, который с 26 лет использовал политику кнута и пряника в обращении с королями и дипломатами.

Когда ни на одно из его посланий не поступило никакого ответа, Наполеон удвоил давление, приказав Бессьеру и Мортье продолжать наступление вслед за Неем и Мюратом. Разговаривая с чистосердечным эльзасцем генералом Раппом, своим адъютантом, пытавшимся во время праздничного ужина в Данциге отсоветовать императору начинать эту кампанию, Наполеон сказал: «Столица, побывавшая в руках врага, подобна женщине, потерявшей честь. Вино пролито. Я слишком долго играл в императора. Пришло время опять становиться генералом!» Неспособный убедить в этом других, он начал усиленно трудиться, чтобы убедить в этом самого себя.

25 августа гвардия вышла из Смоленска, но авангард под командованием Даву и Мюрата уже далеко продвинулся на своем пути в Вязьму. Оба маршала, настроенные агрессивно, вскоре жестоко поссорились. В один из моментов они были на волоске от дуэли.

Большинство маршалов не любили Мюрата, чья женитьба на младшей сестре Наполеона, еще в дни его консульства, давала ему преимущество перед всеми маршалами, кроме Бертье. Говорили, что маршал Ланн, убитый при Асперне, сказал после битвы при Эйлау в присутствии императора, что Мюрат «танцующая собачка, место которой в цирке». Возможно, слова Ланна вспомнились Даву, когда он наблюдал, как Мюрат во время наступления использует кавалерию для блестящих, но абсолютно ненужных маневров. Мюрат, по своему обыкновению наступая слишком быстро и оторвавшись от Даву, обнаружил, что попал в окружение, и это вынудило его послать за помощью к Даву, но тот был бы рад, если бы Мюрат погиб или попал в плен, и поэтому подкрепления не послал.

Когда это произошло, Мюрат расчистил себе дорогу, обойдясь без подкрепления, но затем в штаб-квартиру императора поступили резкие жалобы как с его стороны, так и со стороны Даву. Мюрата должны были заключать под стражу, и Наполеону пришлось применить весь свой такт, чтобы урезонить распоясавшегося павлина. В конце концов авангард ускорил наступление, пройдя через Вязьму, где вновь произошли бои, затем через Гжатск и вступил в местность, покрытую болотистыми оврагами и холмами, окружавшими деревни Шевардино, Семеновское и Бородино. Здесь русские войска решили сделать остановку и закрепиться, заняв основные позиции.

Основные силы французов, очевидно их было 50 тысяч, с трудом продвигавшиеся за авангардом, могли обнаружить в разграбленных городах только некоторое количество водки. Съестных припасов там не имелось. Даву и Ней были вынуждены отряжать солдат, обязанных заниматься поиском фуража. Фуражиры каждый день подвергались стремительным нападениям банд казаков. В конце концов Наполеон, разъяренный тем, что ему приходится терять людей из-за этих дикарей, написал командирам корпусов жесткое письмо, в котором приказал ни под каким видом не высылать фуражиров без сопровождения кавалерии. Наполеон также выразил свое недовольство тем, что наступление задерживается. Это недовольство должно было привести в бешенство человека, вместе с Неем, своим главным боевым соратником, сражавшегося все 300 миль, которые прошла армия после переправы через Неман, и при этом, по его собственному мнению, обходившегося без ощутимой поддержки основных сил и артиллерии.

Гвардия достигла Вязьмы 29 августа, в Гжатск она вошла 1 сентября. Четыре дня спустя основные силы французов догнали гвардию, которая вышла к Шевардину, где Кутузов[23] закрепился на холме высотой около 150 футов, превратив его в прекрасный редут, очевидно намереваясь использовать это внешнее укрепление, чтобы выиграть время, пока удастся создать более серьезные укрепления южнее главной Московской дороги, у деревни Бородино.

Именно здесь, у Шевардинского редута, на местности, пересеченной оврагами и перелесками, идущими в южном направлении, состоялось одно из наиболее жестоких сражений кампании. Как оказалось, это было самое кровопролитное сражение из всех происходивших во время войн Наполеона, такая бойня редко повторялась в истории человечества[24].

Холм, на котором располагался редут, пришлось брать штурмом, перед тем как две армии вступили в схватку друг с другом. В этой части местности он представлял собой небольшие каменистые уступы, похожие на каменистые уступы во Фландрии, где чуть более столетия спустя развернулись жестокие сражения Первой мировой войны.

Французы заплатили высокую цену за штурм холма, и, если бы павшие здесь русские пехотинцы могли воскреснуть, они были бы довольны тем, что выиграли целый день для Кутузова, за который тот успел закончить строительство укреплений. Вечером 6 сентября он был готов к сражению, его позиции в центре укреплялись прекрасными редутами, а левый и правый фланги защищали небольшие земляные валы. Был только один способ выбить Кутузова с его позиций и таким образом открыть себе дорогу на Москву — это совершить гигантский обходной маневр и выйти ему в тыл. Но людей для такого маневра у Наполеона не хватало. Поэтому ему ничего не оставалось, как атаковать в лоб, чего бы это ни стоило.

Барклай-де-Толли сдерживал врага на правом фланге, а генерал Тучков[25], один из трех братьев, погибших во время этой войны, оборонял левый фланг русских, расположенный в лесистой местности. В центре, где располагался укрепленный Большой редут, ощетинившийся крупнокалиберными пушками, стоял старый вояка Кутузов вместе с Беннингсеном, русским генералом, которого Наполеон разбил пять лет назад при Фридлянде.

Армии были приблизительно равными по силе[26], но немалые преимущества имелись на стороне русских. Русская армия постоянно усиливалась подкреплениями, продолжавшими подходить даже тогда, когда русские отступали к столице. Французская армия насчитывала около 140 тысяч человек, приблизительно четверть того войска, которое за 74 дня до этого переправилось через Неман. Позиции противника были тщательно изучены, но, несмотря на их очевидную неприступность, французы радовались предстоящей битве. Поражение русских здесь означало конец долгим изнурительным маршам по опустошенным русским лесам и равнинам. Это также означало оккупацию Москвы с блестящими перспективами мира и богатой добычей.

Солнце зашло. Над биваками поднялся холодный ветер, предвестник русской зимы. Бургойнь оставил нам описание того, как, в отличие от последующих дней битвы, солдаты гвардии приступили к чистке ружей. Некоторые из них расположились у палатки императора.

Дух веры в императора преобладал среди ветеранов, но казалось, что в палатку самого Наполеона, страдавшего от последствий холода, он не проникал. Свидетельства того, что он нездоров, появились днем раньше, когда граф де Сегюр заметил, как Наполеон вдруг остановился во время рекогносцировки и прислонился лбом к стволу полевого орудия. Вечером слуга клал горячие припарки ему на живот. Главнокомандующий оставался нездоровым, и даже прибытие депеш с запада не воодушевило его.

За три дня самой критической фазы кампании здоровье Наполеона, обычно такое крепкое, ослабело настолько, что стало влиять на его решения. К резким приступам старого недуга, дизурии[27], прибавились полученные во время обхода сырых бивуаков влажный кашель и потеря голоса. Вследствие дизурии Наполеон испытывал неимоверные трудности с мочеиспусканием, и, когда прибыл Местивье, его личный врач, он с гримасой боли на лице обратился к нему: «Вы видите, доктор, я становлюсь стар». Он кончено же был не в состоянии руководить генеральным сражением. Позднее Местивье записал болезни, которыми страдал Наполеон: «Непрекращающийся сухой кашель, затрудненное нарушенное дыхание, моча выделяется каплями, причиняя боль», и далее: «Его ноги и ступни неимоверно отекли, пульс лихорадочный, с перебоями приблизительно каждые двенадцать ударов», и еще: «Эти симптомы предполагают наличие отека грудной клетки». Доктор Иван, тоже участвовавший в кампании, пишет, что симптомы были достаточно сильными и что он нашел императора «истощенным душевно и физически».

Большие физические страдания были достаточной причиной для того, чтобы ни о чем больше император думать не мог. Потеря голоса, вследствие которой он не мог отдавать приказы, еще больше осложнила дело, в особенности потому, что почерк Наполеона никогда нельзя было назвать разборчивым. По иронии судьбы, капитан Фавье[28], посланник, привезший депеши с другого конца Европы, обнаружил императора здесь, больным и дрожащим и накануне самой кровавой битвы в его жизни принес сообщение о битве при Саламанке, где французы потерпели самое сокрушительное поражение в Испании с момента начала там военной кампании.

Появление Фавье на биваках в тот вечер казалось подобным чуду, если представить тот путь, который он проделал. За 32 дня до этого он находился в Центральной Испании, и скорость, с которой он промчался через всю Европу, означала, что он принесет хорошие новости, а не плохие. В доставленных депешах говорилось о том, как маршал Мармон, самый старый друг императора, был жестоко ранен, но о том, что, несмотря на мастерство и хладнокровие генерала Клюзеля, сменившего его на посту главнокомандующего, французская армия была на грани почти полного уничтожения, скорее всего, не сообщалось. Наполеон никак не прокомментировал эти новости. Казалось, что его больше интересует другое: в багаже Фавье находился недавно написанный портрет инфанта короля Римского, сына императора и австрийки Марии-Луизы. Портрет поставили снаружи палатки Наполеона, и ветераны с интересом уставились на него. Изображенный на нем ребенок означал для них того наследника, который когда-нибудь продолжит дело отца.

Везде вокруг пыльные, со стертыми ногами солдаты Даву, Нея, Понятовского и принца Евгения располагались на отдых у бивачных костров или под грубо сколоченными укрытиями из поваленных деревьев. Среди них, разбросанные по разным дивизиям, были люди, ставшие элитой, чьи имена и в XX столетии будут вызывать непрекращающийся интерес у туристов, посещающих Триумфальную арку в Париже. Эти молодые люди, в возрасте от 30 до 40 лет, дослужились до звания полковника или вроде того и остались в живых после почти 20 лет непрекращающихся войн; из этой группы военных 43 человека принесли с поля боя убитыми, умирающими или тяжело раненными. И они заслуживают подробного рассказа о них. Потому что эти люди сами по себе являлись главными действующими лицами саги о Наполеоне.

Безусыми юнцами их призвали в патриотические армии Дантона и Карно в тот момент, когда революция задыхалась, окруженная альянсом европейских королей и принцев.

Для французов и до сих пор, по прошествии стольких лет, их имена окутаны ореолом героизма — Компан, Моран, Юар и Марион; Брюер, Лепель, Плезон и Коленкур; Рапп, Анабер и Дессе; Дельзон, Жерар, Груши, Нансути, Латур-Мобур и Монбрюн. Самый старший из них участвовал в разгроме прусского вторжения под Вальми и австрийского под Жемапом. Они скакали по льду, чтобы захватить голландский флот в Текселе, а потом устремились на юг, в Италию, чтобы на все времена прославить своего юного главнокомандующего, которого одни называли «мальчик-с-пальчик», а другие «длиннобашмачник». Среди этих героев были те, кто защищал Швейцарию от натиска Суворова или прошел с боями в верховьях Нила, а затем пересек Синайскую пустыню до Акра и обратно. Они прошли через Альпы, чтобы разбить австрийцев при Маренго, познав искусство нападения на побережьях севера Франции, а затем повернули на юго-восток, пройдя пол-Европы, чтобы нанести поражение еще одной коалиции при Ульме и Аустерлице. Они разбили новые прусские армии у Ауэрштадта и Йены, прошли через польские болота, чтобы вступить в бой с русскими при Эйлау и одержать над ними победу при Фридлянде. Дальше эти фантастические солдаты вновь прошли через всю Европу и галопом ворвались в Португалию или переправились через горы у Корунны, горя желанием узнать, что нужно сделать, чтобы сбросить англичан в море. Затем они, развернувшись на 180°, подошли к Дунаю, добыв себе новые почести и раны во время лобовых атак, как при Асперне или Эсслинге, и вновь триумф при Ваграме, а после этого, не ища ничего, кроме стремительного карьерного роста и возможности добавить еще военной славы французским орлам, они помчались обратно на Пиренейский полуостров вместе с маршалом Массена и преследовали Веллингтона вплоть до Торрес-Ведраса. Каждый из этих легендарных солдат бывал ранен, и не раз, многие очень тяжело, но они оставили небольшие городки, где стояли их гарнизоны и военные госпитали, когда император собрал в Дрездене королей завоеванных государств и объявил им о своем намерении напасть на Россию. И вот теперь они были здесь, на болотистой полосе земли западнее овеянной легендами Москвы, и для многих из них это место стало концом пути.

Опустилась ночь, продолжал дуть холодный ветер.

В своей палатке, в половине четвертого, Наполеон поднялся и спросил горячего пунша. Ему принесли напиток, который он разделил с генералом Раппом, своим адъютантом, спросив у него, что он думает о шансах завтрашнего дня. Привыкший к этому подхалиму, Наполеон тем не менее любил грубоватую прямолинейность эльзасской речи, хотя, возможно, она его просто забавляла. На службе Франции Рапп был ранен 21 раз. Завтра его ранят еще раз. «Мы обязаны победить!» — коротко ответил Рапп. Но сказать было легче, чем сделать.

Появился Ней в ожидании приказов, и его вид вывел Наполеона из апатии. «Вперед! — сказал он. — Открой для нас ворота Москвы!» Ней никогда не нуждался в сложных приказах. Он всегда предпочитал простой приказ: «В атаку!»

Канонада началась в 6 часов утра и продолжалась, не ослабевая, следующие 12 часов. При этом предпринималось несколько попыток обойти противника. Понятовского послали в рощи и перелески, расположенные на левом фланге русских, с приказом пробиться к центру, и здесь на какое-то время сражение привлекло к себе значительное внимание воюющих. Затем Даву и Ней развернули лобовую атаку на редуты, одновременно с этим на левом фланге французов в бой вступили принц Евгений де Богарне и его итальянцы. Вскоре они образовали сплошную наступательную линию, к которой присоединились 1200 орудий, с небольшого расстояния обрушившие на голову противника пушечные ядра и картечь.

Кутузов конечно же отчаянно сопротивлялся. Тучков, на левом фланге, защищал каждую рощу, каждую пядь земли, и бойня, в которую попал Понятовский со своими солдатами, была чудовищной. Один из полков, а именно 57-й, потерял убитыми 1500 человек. Генерал Компан был ранен, на его место встал Дессе, которого впоследствии, раненного, заменили Раппом; через непродолжительное время Раппа тоже ранили и заменили другим командующим.

То же самое, если не хуже, творилось в центре, где русские батареи осыпали картечью атакующую пехоту. Под Даву убило лошадь, но атака все равно захлебнулась, и, когда французские гренадеры в конце концов ворвались на Семеновский редут, Ней послал несколько яростных сообщений с требованием о подкреплении. Но его он не дождался или дождался слишком поздно.

Залпы русских пушек уничтожили или вывели из строя три четверти наступательной колонны. Затем на редут ворвалась русская кавалерия, выбившая уцелевших французов, однако потом яростные атаки Мюрата опрокинули ее. Пехотинцы, канониры, кирасиры и драгуны волной накатывались на вытоптанные земляные укрепления и все это время справа, и слева, и в центре не прекращались залпы орудий, каждый из которых сеял смерть, порой среди своих.

Сохранилось живое описание очевидца того, что представлял собой Главный редут у Бородина. Вот что говорит Лабом, прикомандированный к корпусу принца Евгения на левом фланге французов, описывая контратаки Мюрата: «Вся возвышенность, которая нависла над нами, в какой-то момент представилась месивом, состоявшим из движущегося железа; блеск оружия, лучи солнца, отражавшиеся от касок и кирас драгунов, смешивались с огнем пушек, который со всех сторон сеял смерть, отчего редуты казались подобными вулканам, извергавшимся посреди армии». Вновь французы были отброшены, и вновь они овладели редутом, когда в подкрепление пехоте в бой вступил Третий кавалерийский корпус, опрокидывавший все на своем пути. Цвет русской кавалерии, лейб-гвардии кирасиры попытались отбить редут, рукопашная схватка теперь продолжалась уже на разрушенном редуте. Русские дрались до последнего солдата. «В центре этой кровавой бойни, — пишет Лабом, — я обнаружил тело русского канонира, награжденного тремя крестами. В одной руке он сжимал сломанный артиллерийский палаш, а другой обнимал лафет орудия, у которого он так доблестно сражался. Все русские солдаты на редуте скорее погибнут, чем оставят свои позиции».

Однако к этому времени Понятовский, при поддержке Нея, добился успеха на правом фланге французов. Генерал Тучков был убит, Багратион смертельно ранен, как и многие другие русские генералы. Принц Евгений, имевший в тот момент преимущество, подтянул артиллерию и начал обстреливать центр противника; медленно, без малейшей паники или даже поспешности, русские начали отступать.

Отступление русских стало критическим моментом всего дня, и Ней, находясь в гуще сражения, ясно это понял. Вырвавшись из схватки, он написал взволнованную депешу Наполеону, в которой просил отдать приказ о немедленном выступлении Старой и Молодой гвардии. Он объявил, что с помощью такого непревзойденного резерва победа превратится в триумф, война закончится в тот же момент. Но момент был упущен, когда отступление русских стало всеобщим, а шапки из медвежьего меха, которые носила гвардия, так и не появились в опускающемся тумане. Поняв, что вся кровавая бойня оказалась бесполезной, Ней потерял самообладание и, как лунатик, побрел прочь с поля боя. Говорили, что он воскликнул при этом: «Если он больше не способен командовать, то пусть возвращается обратно, в Тюильри, и предоставит нам сражаться!»

Ней не имел представления о настроении, царившем в штабе, где странная апатия, так не характерная для Наполеона в действии, продолжала мешать ему принимать правильные решения. Такого никогда не случалось до этого. И такое произойдет еще дважды в будущем, один раз при Дрездене и опять при Ватерлоо. За все время, пока длилась эта свирепая битва, император лишь дважды поднимался на наблюдательный пункт, расположенный на холме. Его участие в этой жестокой битве сводилось к тому, что он вел себя как старый генерал XVII века, наблюдавший за чересчур яростной схваткой во время учений. Он занимался лишь второстепенными решениями, как замена убитого в бою генерала, но в тактическом и стратегическом руководстве разыгравшейся битвой он принимал лишь незначительное участие или не участвовал вовсе. Слишком больной, чтобы сесть на коня, он проводил время, ходя взад и вперед либо лежа на расстеленной на земле медвежьей шкуре, а рядом с ним, в ожидании приказа, стояли 20 тысяч самого отборного войска. Чем же они занимались все это время? Стояли в полном боевом вооружении с полной амуницией, слушая, как полковые музыканты играют республиканские марши, при этом звуки труб тонули в грохоте орудий и криках 200 тысяч, сражавшихся в бою. До сих пор Наполеон оставался вне досягаемости, несмотря на то что мог окинуть взглядом треть поля битвы. Бургойнь, находившийся в это время вблизи императора, писал, что русские ядра весь день падали вокруг него. Во время осады Тулона, много лет назад, он получил удар штыком в бедро, а при Ратисбоне, три года назад, его настигла мушкетная пуля, ранив в ногу. Но сейчас, в день принятия решения, ни риск быть раненым самому, ни бешеные просьбы о подкреплении, исходившие от Нея и Даву, не могли заставить его выйти из состояния душевной летаргии и принять решение, достойное игрока, привыкшего к риску. Когда ему принесли последнее послание Нея с просьбой о том, чтобы выслать в подкрепление гвардию, он заколебался, но маршал Бессьер, командующий ею, сделал замечание, которое изменило весь ход войны, а может быть, и всей истории XIX столетия: «Вы рискнете своим последним резервом в 800 милях от Парижа?» Наполеон на минуту задумался и отрицательно покачал головой. «Нет, — сказал он, — полагаю, завтра будет еще одна битва?» Казалось, он говорит сам с собой. Музыканты императорской гвардии продолжали играть марши.

Ней так и не получил подкрепления, и русские отступили, понеся страшные потери, но сохранив блестящий боевой порядок. И много лет спустя военные историки не прекратили бесконечных споров о правильности этого решения. Было ли оно таким нелепым, как показалось в тот день и как выглядело в глазах Нея, Мюрата или принца Евгения? Париж находился в 800 милях. Потери французов были ужасающими. К исходу дня каждый четвертый солдат из участвовавших в сражении был убит или ранен, а до Москвы еще не дошли. В глубине своей страны Кутузов мог рассчитывать на постоянно возраставшее число крестьян и казаков, готовых восполнить потери в его рядах, но где были резервы французов? Потери в их рядах пришлось бы пополнять за счет солдат, которым предстояло идти по дороге от Немана до Бородина, тонкой линии, лишь номинально принадлежавшей французам, на которой с момента их наступления вместо верстовых столбов стояли сожженные города и деревни. Каждый ящик с патронами пришлось бы тащить по разбитым дорогам сотни миль, а на всем огромном пространстве было нечего есть, кроме провизии, найденной на складах в Вильно, Витебске и Смоленске.

Армия так никогда и не простила Бессьеру совет, данный им Наполеону в тот день, но, как-никак, это был совет человека благоразумного, от которого ожидали, что он его даст.

Можно и по-другому смотреть на это: если бы не было гвардии, которая могла объединить вокруг себя всех остальных, никто бы не вернулся из России. Карьера Наполеона и императорская Франция угасли бы, как свеча, в конце декабря 1812 года.

* * *

Постепенно стрельба затихла. Вопросов о немедленном преследовании и не возникало. С севера и с юга от Главного редута были в беспорядке разбросаны тела почти 60 тысяч убитых или раненых, а также 25 тысяч лошадей. Осколки и обломки покрывали каждый ярд поля: перевернутые военные обозы, разбитое и поломанное оружие, барабаны, каски, ранцы и бессчетное количество личных вещей, включая любовные письма и драгоценные локоны женских волос со всех уголков Франции и России. Русские в этом бою потеряли Багратиона, который сейчас умирал, генерала Тучкова, более 40 других военачальников и 30 тысяч солдат. Со стороны французов окончательные потери составили 28 тысяч человек убитыми, среди которых был цвет армии: Монбрюн, чернобородый командир тяжелой кавалерии, Коленкур, брат друга императора, бывшего посла при царском дворе в Санкт-Петербурге, Юар, Марион, Лепель, Плезонн, Бонами и Компер; среди тяжелораненых были Фриан, Латур-Мобур, Брюер, Моран, Жерар, Груши и Нансути[29]. Умереть предстояло и человеку, который пробыл действующим генералом ровно 15 минут. Полковник Анабер прискакал в ставку императора с сообщением, что его командир убит. «Так встань на его место!» — последовала команда, а через четверть часа прискакал адъютант генерала Анабера, из пеших егерей, с вестью о том, что его генерал смертельно ранен. Генерал Анабер умер восемь дней спустя, оставаясь в этом звании чуть дольше недели.

Боеприпасы были израсходованы в невероятном количестве.

Французы выпустили из своих орудий 90 тысяч ядер, а патронташи пехотинцев, которые вступили в бой, имея более чем 100 патронов каждый, были полностью опустошены. Много валялось орудий, разбитых вдребезги, уцелевшие взяли с собой. Несколько военнопленных и ни одного полкового знамени — вот и все, что осталось после отступивших русских. Эта победа стала пирровой победой из всех одержанных Наполеоном, и, обходя поле боя, он заметил, что на каждого убитого француза приходилось пять убитых русских. Циник бы заметил: «Он, должно быть, перепутал русских с немцами!» Депеши, отосланные Наполеоном домой, были еще более лаконичными, чем бюллетень, который он отправил из Смоленска. В письме к Марии-Луизе он описал сражение, утверждая, что потери составили 30 тысяч убитых и раненых. «Я потерял большое количество людей», — добавил он, но мысль эта пришла к нему слишком поздно.

Когда новость о Бородинском сражении достигла Санкт-Петербурга, там объявили о победе, и царь заказал благодарственный молебен. В Париже тоже пропели «Te Deum» («Тебе, Господи»), чтобы отблагодарить Господа за победу в битве. Хоронить павших в этом бою так никто и не остался.

Эпилог сражения нам оставил сержант Бургойнь. Он писал, что, наверное, единственным человеком, который не пришел в уныние после это кровавой бойни, был неукротимый король Неаполитанский, Мюрат. Бургойнь, принадлежавший к гвардии, так ни разу и не выстрелил 7 сентября, но потерял много старых друзей и весь следующий день бродил по полю боя, делая собственные выводы о том, что произошло. Там, где были самые ожесточенные бои, он прошел мимо палатки Мюрата, разбитой в овраге, и видел, как маршал наблюдал за ампутацией ног у двух русских артиллеристов. Ампутацию выполнял его личный хирург. Когда она закончилась, Мюрат поднес раненым по стакану вина, а затем направился к опушке леса, чтобы поближе рассмотреть место, где во главе кавалерии он мчался за день до этого. «Его вид был впечатляющим — так разительно отличались его храбрость и бесстрашие и его щегольство», — говорил гвардеец Бургойнь, часто видевший Мюрата в бою.

В глазах сержанта, прошедшего шесть военных кампаний, человек, который мог руководить атаками так, как это делал Мюрат, заслуживал прощения за свое тщеславие.

Мюрат и Бургойнь были не единственными людьми в армии, обходившими в тот день поле боя. Вдоль оврагов, усеянных телами убитых, раненых и разным хламом, оставшиеся в живых двигались в поисках поживы или павших товарищей или того и другого вместе. Маркитантки искали среди убитых своих защитников. Хирурги делали бессчетное количество ампутаций, оперируя и своих и чужих. Уже упоминавшийся Лабом из Четвертого корпуса задержался, помогая разобрать полуразрушенные редуты. Многие раненые умоляли избавить их от страданий, будто они были ранеными животными, ожидавшими, когда милосердный выстрел фермера оборвет их мучения. Позади русских позиций Лабом увидел ужасные разрушения, произведенные французской тяжелой артиллерией. Каждое уцелевшее здание превращалось в госпиталь, но хирургов и лекарств категорически не хватало. Только самые крепкие из раненых выжили в течение следующих нескольких дней.

Тем временем провизии не хватало даже для здоровых, люди фактически голодали, и боевой дух солдат только падал при мыслях о том, какую цену заплатила Великая армия за битву, к которой стремилась с момента перехода через Неман. Поредевшие эскадроны короля Неаполитанского выступили вслед за русскими, двигавшимися по дороге на Можайск, и в течение суток основные силы армии тащились за ними. Дорога на Москву была открыта.

Когда Мюрат добрался до Можайска, там бушевало пламя — на бесконечной дороге с запада на восток появился еще один сгоревший город. Между русским арьергардом и преследователями время от времени возникали стычки. Мюрат спешил к Воробьевым горам, основные силы следовали за ним, выйдя из Можайска 12 сентября, через пять дней после сражения. Днем 13 сентября солдаты, шедшие первыми, преодолели последний вал земли, с запада защищавший город, и перед ними открылась Москва с куполами сотен церквей и соборов, в которых отражалось яркое сентябрьское солнце.

Этот вид заставил даже самых суровых драгун остановиться и замереть в изумлении.

Основные части армии находились поблизости и днем 14 сентября поднялись по западным склонам Поклонной (Священной) горы. И вновь ропот восхищения открывшимся видом, как летний ветер, который тревожит пшеничные поля, пронесся по запыленным колоннам. Передние шеренги запрыгали от радости, крича, а за ними те, кто еще не увидел открывшейся им панорамы, ускорили шаги, пока вся гвардия не завопила: «Москва! Москва!» И здесь мы опять обратимся к воспоминаниям сержанта Бургойня, относившимся к тому летнему вечеру, когда перед французами показался конец их 82-дневного пути.

«Был чудесный летний день; солнце отражалось от куполов, шпилей и позолоченных крыш дворцов. Много столиц я повидал — Париж, Берлин, Варшава, Вена и Мадрид, — они произвели на меня обычное впечатление. Здесь же все было совершенно иначе; эффект, который Москва произвела на меня, а говоря по правде, на каждого из нас, был чарующим. При виде города все тяготы походной жизни, опасности и лишения — все было забыто, и радость от предвкушения того, что мы будем в Москве, заняла все наши помыслы. Наконец-то стать на зимние квартиры и добиться побед иного рода — как это заложено в характере французского солдата; от войны к любви и от любви к войне! В то время как мы пристально рассматривали город, был отдан приказ выступать при полном параде!»

Итак, должно было состояться еще одно триумфальное шествие по побежденному городу, наподобие тех шествий, свидетелями которых стало большинство европейских столиц с тех пор, как французские армии осадили Милан в 1796 году. Военные музыканты достали свои инструменты, гвардейцы надели медвежьи шапки. Подъехал император, чтобы принять участие в созерцании, но, несмотря на открывшийся вид, восторга не испытал. Он сказал, словно обращаясь к самому себе: «Вот она, наконец! Давно пора!»

Гвардия вошла в город через Дорогомиловские ворота, идя за авангардом Мюрата, и здесь, до трех часов пополудни, они остановились.

Годы деспотичного правления сделали Наполеона ярым сторонником всяких условностей. Теперь настал момент, когда должны были появиться полные почтения бояре[30] и вручить ему ключи от города, униженно прося проявить милосердие, в точности как завоеванные варвары когда-то покорялись римским полководцам. Прошло два часа, а бояре так и не соизволили появиться. Тишина становилась тягостной. Не было видно ни одного столба дыма, выходящего из печной трубы. Все это не осталось незамеченным как теми частями, которые все прибывали и прибывали, так и авангардом, который устроился в предместьях. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был слышимый вдалеке шум отступавшего арьергарда русских, которые уходили через восточные ворота и шли дальше маршем на Калугу.

Немного времени спустя появился русский офицер. Предполагалось, что он прибыл от Кутузова. Он предложил перемирие, которое наполовину звучало как угроза. «Дайте нам время на эвакуацию, — сказал он, — или мы сожжем город!» Наполеон, который был еще далек от выздоровления, пребывал не в том настроении, чтобы протестовать. Русским позволили уйти в безопасности, а неофициальное перемирие привело к невероятной сцене братания, произошедшей в восточной части города. Как нарочно, «виновником» братания стал человек, который первым вошел в город, — пантомимический король Неаполитанский.

Мюрат начал щеголять, как только авангард пересек мост и по широкой главной улице отправился в направлении административного центра большого города. Всегда разодетый, словно маскарадный петух, сейчас он выглядел как принц из сказки, скакавший предложить руку и сердце восточной красавице. Высокий воротник его одеяния и перевязь шпаги покрывали вышивка и украшения. Бриджи были розового цвета, а сапоги ярко-желтые. На шапке, кроме привычных страусовых перьев, красовался плюмаж из перьев белой цапли. Все это сияло и блестело в строгих лучах полуденного солнца.

Казаки, которых он встретил, когда авангард французов столкнулся с отступающим арьергардом русских, поразились этим великолепием. Они забыли, что он изводил их своим преследованием все 550 миль, когда двигался по их разоренной родине, и окружили сейчас с возгласами восхищения, называя его «гетман».

Мюрат принялся прихорашиваться, вдохновленный этой похвалой, и, поняв, что обстоятельства обязывают его сделать широкий жест, собрал у своих офицеров карманные часы и раздал их изумленным казакам. Он всегда был щедрым человеком, не важно, касалось это своего или чужого имущества. Казаки ускакали на рысях, довольные, как дети, получившие подарки к Рождеству, а Мюрат подыскал себе комфортабельное жилище.

Новости об этой удивительной сцене так и не достигли западных подступов города, где находился в это время император. Наполеон все еще ожидал депутации горожан с ключами от города, и, когда они так и не пришли, он выразился, что «бедные черти, похоже, так напуганы его появлением, что попрятались в своих домах!». Появились офицеры, чтобы убедить его в том, что город совершенно пуст. Наполеон отказался им поверить, пока один из адъютантов не направил все усилия, чтобы убедить своего господина любой ценой, для чего привели найденных московских бездомных, которые, словно стадо заблудших овец, сбились перед императором.

Взгляд Наполеона смутил их, и стало ясно, что офицеры говорили правду. Наполеон пожал плечами и отдал приказ начинать маршировать. Гвардия построилась в три шеренги, а полковые музыканты заиграли марш «Победа за нами».

Еще никогда не было подобного этому. Самый старый солдат гвардии не мог припомнить случая, чтобы Великая армия входила в огромный пустой город, где никто не вышел бы им навстречу или не свистел из окон. Это был невеселый триумф, хотя и не без доли фарса.

Когда военные музыканты, сопровождавшие гвардию, переходили по мосту, перекинутому через реку, из-под него внезапно появился, наверное, последний москвич. Как раз по мосту проходил тамбурмажор. Бургойнь, в тот момент находившийся недалеко от тамбурмажора, описывал инцидент, который стал для всех, кто его видел, показателем того гостеприимства, с каким здесь ждали французов. Появившийся человек был в бараньей шапке и имел густую белую бороду до пояса.

Вилы, которые он держал в руке, и общее выражение значимости придавали ему вид Нептуна, появившегося из моря. Без малейшего колебания он шагнул к тамбурмажору и попытался ткнуть его вилами. Сержант увернулся, выхватил у старика оружие и сбросил его с моста в воду. Вскоре после этого колонне пришлось столкнуться с похожими косматыми фигурами, некоторые из них размахивали кремневыми ружьями, пытались стрелять, но их попытки не принесли никакого вреда. Гвардейцы отобрали у них оружие и отпустили, несмотря на то что один из них пытался ранить офицера из окружения Мюрата.

Немного времени понадобилось армии, чтобы понять, что почти каждый москвич, оставшийся в городе, был настроен крайне враждебно. Мюрату сообщили, что группа таких людей дикого вида забаррикадировалась в Кремле и отказывалась открывать ворота. Ворота выбили выстрелом из пушки, а все, кто находился за ними, разбежались, их не преследовали. Если бы солдаты Мюрата потрудились допросить их, возможно, удалось бы избежать великих бедствий, которые разразились потом. Но солдаты Великой армии пребывали в благодушном настроении после того, как достигли конца казавшегося им вечным путешествия, и поэтому не беспокоились, чтобы взять их под арест. После часового марша гвардия достигла Кремлевской стены, а затем свернула влево и пошла по улице, ведущей к Губернаторской площади[31], где стоял пустой дом московского губернатора Ростопчина. Здесь они разделились на четыре части, имея строгий приказ не разбегаться, но для людей, которые прошагали 550 миль по дикой местности, это было слишком строгое требование. Не прошло и часа, как на всей территории начался грабеж, в том числе отборных вин, наливок, сушеных фруктов, сладкого печенья и муки в невероятных количествах. Каждый из домов, куда заходили гвардейцы, был пуст, поэтому ветераны просто заходили внутрь и брали что считали нужным. Несколько напуганных французских и немецких эмигрантов, оставшихся в Москве, когда туда вошли французы, выползли из своих укрытий и рассказали, что перед тем, как уйти из города, московский губернатор выпустил всех арестантов из тюрем, что объяснило появление такого количества странно одетых бродяг.

Отдельно от этих бандитов в городе остались несколько полицейских, которые не были русскими.

Наполеон поселился в Кремле и, несмотря на то что он был молодым мужем, отдельно от своей жены попавшим на чужой праздник, ему захотелось послать кого-нибудь на поиски московского общества! Мы не знаем, добились ли его эмиссары успеха в поисках кого-нибудь в этом огромном пустом городе, но вечером Наполеон успокоился и принялся изучать списки личного состава, с которыми никогда не расставался. Заботился об этом Бертье, и среди офицеров штаба списки личного состава прозвали «библия Наполеона». «Я могу собрать четверть миллиона солдат здесь, — размышлял Наполеон, — но чем я буду их кормить? Как будто это место стоит посреди пустыни!»

* * *

Согласно Бургойню, первая пожарная тревога прозвучала через час после того, как гвардия достигла дома московского губернатора. Бургойнь своими глазами видел пелену дыма и языки пламени, поднимавшиеся со стороны базара, но списал это на небрежность грабителей. О преднамеренном поджоге никто тогда и не думал, и для тушения пожара отрядили пожарную бригаду.

Тем не менее около семи часов поступили донесения о новых вспышках пожаров, один из которых охватил магазин, расположенный позади дома московского губернатора. Бургойнь сколотил команду из 18 человек, чтобы потушить пожар, но пламя уже охватило всю узкую улочку. В поисках возможных причин пожара французы высадили дверь в один из домов и обнаружили там девятерых арестантов, выпущенных на свободу. На головах вооруженных арестантов красовались бараньи шапки наподобие той, которую видели на старике, напавшем на тамбурмажора. Все они были мертвецки пьяны, и между ними и французами разгорелась жестокая потасовка, в которой восемь из девятерых погибли, а последнего взяли в плен в качестве проводника. После этого Бургойнь попытался вернуться в свою квартиру, но, пока французы сражались с арестантами, огонь успел перекинуться на соседние дома, и прямой путь оказался отрезан. Вся территория вокруг была объята пламенем, а из-за сильного ветра пожар распространялся от дома к дому с ужасающей быстротой.

Наконец ветераны начали понимать, что произошло, и все арестанты, которых им удалось поймать (некоторые были со сделанными на английский манер факелами в руках), были расстреляны или заколоты штыками. Некоторые из них, застигнутые в тот момент, когда они пытались поджечь дом или церковь, бросали факелы и убегали. Другие, не обращавшие никакого внимания на французов, не расставались со своими факелами до тех пор, пока не получали удара по голове. Бешеные усилия прилагались, чтобы справиться с огнем, возникавшим во всех частях города, и остановить новые пожары, но французы совершенно не знали расположения улиц и домов, и поэтому поджоги, такие дерзкие и частые, не прекращались всю ночь и возникали везде.

Бургойнь, заблудившийся в лабиринте горящих улиц, ворвался в здание, выглядевшее обычным домом, а на самом деле оказавшееся роскошным особняком, внутри которого стояла самая красивая мебель, которую Бургойнь когда-либо видел в своей жизни. Священный обычай мародерства никогда не нарушался солдатами Великой армии. Поэтому, назло опасности, он остановился, чтобы открыть стоявший в доме сундук, из которого вытащил пару старинных седельных пистолетов, усыпанных жемчугом и драгоценными камнями.

Бургойнь вместе со своими людьми добрался до квартир в два часа ночи, приведя с собой в качестве пленных городовых, подозреваемых в поджигательстве. Даже опасность оказаться запертыми в горящем особняке не остановила его товарищей перед дальнейшим грабежом. Позднее Бургойнь обнаружил их разодетых калмыками, китайцами, казаками, татарами и даже персами! Ничто не смогло бы удержать ветеранов Великой армии от того, чтобы грабить и стать под ружье, как только труба проиграет новый сигнал к бою.

Людям вроде Бургойня, патрулировавшим части города, расположенные за кремлевскими стенами, было ясно, что постоянно возникающие пожары не были серией случайностей, а, напротив, явились следствием деятельности большого количества выпущенных на свободу преступников, дерзких и отчасти организованных поджигателей. Скорее всего, ими руководила русская военная полиция, и они продолжали упорно поджигать свой собственный город, согласно приказу, отданному им московским губернатором Ростопчиным, поджигать не только в целях диверсии, но также в надежде посеять смуту и заняться мародерством, что было намного проще, чем поджигать. В штабе императора, изолированном в Кремле от большинства событий, происходивших в городе, продолжали считать, что пожары — дело рук неаккуратных солдат, которые заняли частные дома и, наверное, были слишком пьяны, чтобы соблюдать обычные меры предосторожности. 15 сентября, через день после того, как Наполеон въехал в Кремль, он для усиления порядка объявил маршала Мортье новым губернатором Москвы и отправился в постель, даже не думая о том, что, проснувшись, увидит, как погибает старая русская столица.

Сен-Дени, один из слуг Наполеона, рассказывал, как до него и других слуг дошли сведения о том, что происходило за кремлевскими стенами. Вместе с остальными он отправился в постель и вскоре уснул, но вдруг после полуночи проснулся удивленный, что в комнате было светло как днем. Он открыл окно, и одного взгляда ему было достаточно, чтобы убедиться в том, что город горит в дюжине разных точек, расположенных далеко друг от друга. Констан, главный камердинер Наполеона, тотчас же проснулся и осведомился, знает ли император о пожарах, и, когда выяснил, что нет, немедленно сообщил ему, но даже после этого Наполеон не был настроен воспринимать пожары серьезно.

Он все еще думал, что они — дело рук неосторожных мародеров, такое случалось в любом большом городе, который оккупировала армия Наполеона после утомительной военной кампании.

Тем не менее утром он дал Мортье указания организовать пожарные команды и предпринять всемерные усилия для контроля за распространением пожаров. Маршал сделал все, что было в его силах, и даже в некоторой степени преуспел, сумев в конце концов уберечь от огня Кремль, за стенами которого Великая армия разместила пушки и ящики с порохом.

Мюрат и Евгений де Богарне прибыли к Наполеону, чтобы убедить его уехать из Кремля и поискать более безопасное убежище. Император отказался, даже несмотря на донесения, наполовину убедившие его в том, что пожары в городе — результат обдуманной стратегии со стороны Ростопчина и, возможно, Кутузова, который стоял всего в 30 лигах к востоку от Москвы. Был отдан приказ расстреливать или вешать на месте каждого пойманного поджигателя, и приказ этот был тотчас же приведен в исполнение. Так, Тверская площадь, где все еще квартировала часть гвардии, не задействованная на службе в Кремле, именовалась теперь Площадь виселиц, в честь повешенных на деревьях русских.

Этот акт жестокости оказался бесполезным. По свидетельствам всех очевидцев пожара Москвы, поджигатели с факелами делали свое дело с упрямством самоубийц, с полным безразличием к собственной судьбе, что поразило даже ветеранов. Весь день 16 сентября пожары продолжали разгораться, и просьбы людей из окружения Наполеона сменить квартиру стали отчаянными. Искры, которые нес ветер, поменявшийся с северного на западный, теперь дождем сыпались на Кремль, и из уст в уста поползли чудовищные слухи о том, что Кремль заминирован. Потом заметили, что горит одна из башен арсенала, возле которой гренадеры, спешившие потушить огонь, схватили русского из военной полиции.

Наполеон самолично допросил его, после чего пленного увели в дворцовый сад и там закололи штыком. Этот случай наконец навел Наполеона на мысль, что небезопасно оставаться в самом сердце пылающего города, после чего он тотчас же отдал приказ готовить транспорт и отправился в Петровский замок, принадлежавший царю и расположенный за чертой города.

Но одно дело — отдать приказ, а совсем другое — его выполнить. Когда Наполеон наконец отдал приказ, Кремль представлял собой островок посреди бушующего пламени, и Де Сегюр, в этот момент прикомандированный к штабу Наполеона, объявил, что огонь стоит стеной за всеми основными выходами. Раскаленные докрасна листы железа, которыми были крыты крыши лучших домов, с грохотом падали на заваленные обломками улицы, вулканы искр извергались в небо там, где рушились целые дома. Большие куски мебели падали с верхних этажей. Вся местность вокруг Кремля превратилась в пылающий ад, и, чтобы убежать, императору и его свите пришлось воспользоваться улочкой, ведшей к Москве-реке, и оттуда двигаться по другой извилистой улице, дома с обеих сторон которой уже горели.

Под этими пылающими арками шли император, его свита, охрана Кремля вместе с пушками, за которыми тянулась вереница повозок с пороховыми ящиками. Чудесным образом порох не взорвался, но Наполеону этот проход стоил многих нервов, несмотря на то (по свидетельству очевидцев) что он выглядел «невозмутимым и задумчивым». По дороге он встретил обезумевшего Даву, который, несмотря на хромоту, возникшую после раны, полученной при Бородине, искал императора среди горящих московских улиц. Позднее Наполеону и его свите посчастливилось найти нескольких мародеров, знавших городские улицы, они и вывели их в безопасное место. Таким образом, шаг за шагом, штаб достиг Петровского замка.

А в это время все еще остававшиеся в городе военные части продолжали сражаться с огнем и одновременно заниматься грабежом. Под начальством маршалов Мортье и Бессьера противопожарные бригады героически сражались с огнем, особенно вокруг Кремля, но в какой-то момент, оставшись без маршалов, под командованием сержантов, ветераны Великой армии сконцентрировали свои усилия на спасении того, что осталось от сокровищ, которые им так любезно оставили их бывшие владельцы.

Добыча оказалась немалой. Дорогие меха, ювелирные украшения, драгоценные слитки с царского монетного двора, серебряная посуда, прекрасный фарфор — все это было набито в солдатские рюкзаки или погружено на телеги, которые грабители находили в конюшне каждого большого дома. Посланный на поиски провизии, Бургойнь со своим отрядом опять заблудился в лабиринте горящих улиц, но судьба вновь дала им шанс. Кроме драгоценностей, которые можно было унести с собой, французы набрели на запасы муки, сахара, горчицы и даже яиц, а когда они вдобавок к этому наткнулись на троих поджигателей, занятых своим делом, то одному из них размозжили голову, а двух оставшихся запрягли в телегу, до предела заваленную награбленным добром. Вторую телегу, нагруженную так же, потащили гвардейцы, и эта импровизированная процессия двинулась в обратный путь к своим квартирам.

Двигаться по центральным улицам было не столько предельно опасно, потому что многие из горящих домов продолжали рушиться и загромождать проход обломками, сколько невыносимо жарко. Солдаты наполовину ослепли от туч пепла, носившегося в воздухе. Бургойнь принял меры предосторожности, пустив русских возчиков во главе колонны, и вскоре убедился в своей правоте, когда на них и их телегу обрушился целый дом. Оставшиеся в живых французы были вынуждены искать более безопасный путь к их квартирам. Они оставили вторую телегу под охраной и через час вернулись с подкреплением. Бургойнь высказался по поводу первой телеги и ее двуногих возчиков: «Они сгорели дотла, но о потере русских мы сожалеем гораздо меньше, чем о потере провизии, в особенности о том, что лишились яиц!» В войнах Наполеона любой человек мог сделаться бессердечнее сатаны.

Лабом, офицер, прикомандированный к штабу принца Евгения, находился в группе, сопровождавшей императора во время переезда в Петровский замок.

Это был очень чувствительный человек, которого потрясло ужасное положение 12 тысяч раненых, французов и русских, лежавших в горящих госпиталях. Он видел даже, как некоторые из них пытались выползти наружу и умирали от этих попыток, но больше всего его потрясла кошмарная сцена, когда на город опустилась ночь, но от неестественных отблесков пламени было светло как днем. В результате беспорядочных грабежей многие солдаты, офицеры и рядовые одевались в ту одежду, которую сумели вынести из объятых пламенем домов. Поэтому на новые квартиры французы отправились одетые казаками, башкирами, калмыками и китайцами, и, когда штаб армии прибыл в Петровский замок, он в какой-то момент гораздо больше напоминал гигантский базар или карнавал, чем лагерь самой прославленной армии Европы. Окрестности замка будоражили воображение: английские сады, гроты, дорожки, обсаженные кустами акации и липами, и китайские павильоны, но когда к концу четвертого дня пребывания армии там пошел дождь, то места для укрытия всем не нашлось, и вскоре чудесные сады превратились в болота. Между мародерами всех званий началась оживленная торговля, говорил Лабом, любая пригодная для этого вещь продавалась или менялась. Здесь в избытке были и вина вместе с другими алкогольными напитками, спасенными из погребов, которые пощадил огонь, и огромное количество разного печенья и конфет, но хлеба и мяса удалось найти очень мало.

Из-за массового мародерства, которое значительно повлияло на дисциплину в армии, рассказывал Лабом, солдаты императорской гвардии дошли до того, что проникли в склеп, расположенный под Архангельским собором Московского Кремля, где были похоронены русские цари, и принялись взламывать их гробы, в надежде обнаружить там драгоценности. Другим его наблюдением стал тот факт, что пожары в Москве преднамеренно устраивались ночью, в чем он смог убедиться, когда в отблесках пламени увидел, как с башенок зданий, еще не поглощенных огнем, неизвестные поджигатели бросают во все стороны зажженные факелы. «Они выглядели, — говорил он, — как метеоры». Возможно, что маршал Бертье тоже наблюдал это зрелище. Очарованный грандиозностью спектакля, он взобрался на Кремлевскую стену, откуда чуть было не свалился под напором сильного ветра.

20 сентября Наполеон вернулся в Кремль, обнаружив, что он не так поврежден. Более 400 поджигателей было поймано и казнено, но в городе их все равно еще оставалось немало. Полное разрушение города остановил ливень, и, когда инженеры осмотрели все, что осталось, они доложили, что из 25 тысяч домов уцелела лишь одна пятая часть. Глядя на дымившиеся развалины, Наполеон, убедившись, что Москва горела не случайно, произнес: «Они сами сотворили все это! Какое изумительное решение!» Это было сказано так, будто безжалостность Ростопчина, которую тот проявил, невероятно затянув оборонительную войну, привела его в восхищение.

Огонь прекратился, вокруг царило разрушение. Акры тлевших руин, поливаемые непрекращающимся ливнем, отвратительно воняли. Здесь все еще было достаточно домов, которые могли стать убежищем для Великой армии численностью теперь до 108 тысяч человек, и все еще достаточно погребов, в которых было вино. Но перспектива остаться в этих обуглившихся руинах на шесть зимних месяцев отнюдь не радовала, и многие ветераны, прикинув, сколько наличных денег можно выручить за награбленное добро, подумывали об отступлении в Литву или хотя бы в Смоленск.

Но Наполеон такого приказа пока не давал. Он все еще надеялся получить от царя благоприятный ответ на свои мирные предложения, и его было очень трудно убедить в том, что Александр способен допустить захват столицы вражеской армией, но при этом оставаться российским самодержцем. Наполеон уже написал два пространных письма, но не мог быть уверенным, что хотя бы одно из них будет доставлено по назначению. Оба письма отправили с русскими посланниками, один из которых был простым капитаном и умолял пощадить его, объясняя, что его даже не допустят до царя. Наполеон отверг его протесты. «Подойдите к нему, когда он выйдет на прогулку», — резко сказал он, показав тем самым, насколько чужды для абсолютной власти соображения здравого смысла.

На самом деле письмо дошло до Александра, но ответа из Москвы не последовало. Прождав еще какое-то время, Наполеон предпринял попытку обратиться напрямую к Кутузову, который в этот момент отвел свои главные силы на юг и остановился недалеко от Тулы, где надеялся быть в стороне от французских коммуникаций. В этот раз Наполеон послал к нему француза, генерала Лористона, с тайным приказом договориться любой ценой. Лористон встретился с Кутузовым, но никакого действия эта встреча не возымела. Марбо, который в то время все еще находился вместе с корпусом Удино неподалеку от Санкт-Петербурга, говорил, что Лористона попросту одурачили, предоставив ему все гарантии, будто русский посланник отвезет царю письмо Кутузова, чтобы убедить того заключить мир, но это оказалось маловероятным. Кутузов не нуждался в уловках подобного рода. Все, что сейчас ему нужно было делать, — это ждать.

На Александра оказывали сильное давление, чтобы склонить его к переговорам. Особенно упорствовали члены царской семьи, но он воспротивился, сказав, что скорее перестанет бриться и поселится в Сибири, питаясь одной картошкой, чем согласится на мир до тех пор, пока хотя бы один француз находится на русской земле. Он и сам склонялся к тому, чтобы не вести переговоров с французами, но его решение подкреплялось советом Бернадота, бывшего маршала Франции, а теперь кронпринца Швеции, и барона Штейна[33], которого Наполеон четыре года назад объявил вне закона. Оба этих человека знали характер Наполеона, а Бернадот мог оценить ситуацию еще и с точки зрения профессионального солдата. Они оба ненавидели Наполеона: Штейн — за зло, которое тот причинил Германии, Бернадот — потому что всегда ревновал императора к его все возрастающей власти и теперь видел себя в качестве возможного претендента на французский трон.

Их аргументы пересилили колебания русского царя. Он не написал ни одного слова в ответ на повторное послание Наполеона.

Великая армия продолжала квартировать в Москве еще в течение 39 дней. Пожары прекратились сами по себе, и, как только огонь погас, бывалые вояки устроились с относительным комфортом. Тут и там находились случайные женщины, исполнявшие роль прачек или проституток или того и другого одновременно. Бургойнь со своими людьми разместился в нетронутой огнем кофейне, в которой стояли бильярдные столы. Но охотников играть в бильярд не нашлось. Поэтому они разобрали столы на части и использовали их сукно в качестве плащей. Также они каждый день готовили пунш в большой серебряной чаше и курили найденные здесь же трубки, набивая их превосходным русским табаком. Мортье и кавалерийский генерал Мило сколотили полицейские отряды из французов, немцев и итальянцев, оставшихся в городе после ухода армии Кутузова. Наиболее опытные из солдат начали менять большие предметы из награбленного на более мелкие, которыми набивали походные ранцы, и делали запасы провизии на случай возможного отступления. Кроме этого, ничто в будущем их не тревожило. «Мы пели, смеялись, курили, пили и развлекались», — пишет Бургойнь. И они вновь принялись осматривать уцелевшие московские достопримечательности, внимательно обследовали разграбленную усыпальницу русских царей и арсенал Кремля, где увидели Царь-колокол, сорвавшийся с колокольни и врезавшийся в землю[34]. Они также наблюдали за тем, как рабочие группы пытаются сорвать большой крест с колокольни Ивана Великого, самой высокой в Кремле. Говорили, что его предполагалось взять с собой в Париж в качестве трофея. Был даже устроен забавный костюмированный бал с русскими женщинами, одетыми французскими маркизами.

Покой и безмятежность воцарились в Кремле, когда император въехал в заново устроенный штаб. Скучавший от этого непривычного бездействия Наполеон устроил театрализованное представление, показанное актерской труппой, не поддавшейся массовому бегству перед приходом французов.

Тем не менее это фактическое перемирие было вскоре нарушено русскими, которые внезапно атаковали отряд кавалеристов, убили их полковника и нанесли большой урон французам. Все это время конники Мюрата действовали вдали от Москвы, и там произошло другое жестокое столкновение, когда эскадроны генерала Себастиани, занявшего место убитого Монбрюна в качестве командира Второго кавалерийского корпуса, были застигнуты врасплох и понесли тяжелые потери при Друе. Марбо заметил, что ему некого в этом винить, кроме самого себя. Несмотря на то что Себастиани был человеком смелым, он проводил время, сидя в кресле и читая стихи итальянских поэтов. Разведкой он пренебрегал. Кавалеристы расчистили себе дорогу, но были вынуждены бросить дивизионную артиллерию.

Теперь стало понятно, что Кутузов перешел в наступление. Более того, в присутствии французских эмиссаров он выразился еще яснее, сказав: «Французская кампания окончена. Теперь настало время начинать свою собственную!» Он вскоре подкрепил свои слова делом, атаковав кавалерию Мюрата по всей линии, и во время первой стычки король Неаполитанский был легко ранен, но эта стычка еще не стала той последней каплей, развеявшей оставшиеся сомнения Наполеона в неправильности дальнейшего упорствования в блефе — зимовке в столице. Возможно, его мнение изменилось после получения донесения с запада, в котором говорилось о том, что самое южное крыло его армии, правый фланг, защищаемый австрийцами, был в опасности. Шварценберг, командир австрийцев, позволил 10 тысячам солдат ускользнуть и присоединиться к врагу. Несмотря на то что Наполеон был женат на дочери австрийского императора, он знал, что доверять австрийцам нельзя, а недавний мир между царем и Турцией высвободил 40-тысячную армию адмирала Чичагова, которая вскоре подтянется к театру военных действий и сильно осложнит переправу через Березину и Днепр. Маршалы Сен-Сир и Макдональд все еще обеспечивали безопасность с севера, но юг трещал по швам, а любое отступление влекло за собой немалые трудности. Старшие офицеры, находившиеся в Кремле, не питали иллюзий по поводу действительного положения дел, и теперь они заговорили не только об отступлении, но и о возможной гибели.

Большая стая ворон с карканьем кружила над городом, и, вопреки тому что солнце все еще светило — «погода почти как у нас во Франции, в октябре» — прокомментировал это явление один из офицеров, никто не оставил записей об осеннем холоде, который наступал поздними вечерами и держался до раннего утра. Наверное, это или первый легкий снежок, вскоре выпавший, сделали командиров обреченной армии мрачными и тревожными, несмотря на то что они находились в столице противника. Сен-Дени, адъютант Наполеона, сообщает о нечаянно услышанной дискуссии между императором, принцем Евгением, Бертье и Дюроком, разгоревшейся однажды утром, после того как кто-то поднял тему смерти, рассуждая о том, какая смерть самая лучшая. Наполеон сказал, что предпочитает погибнуть от пушечного ядра на поле боя, но заметил: «Я не ожидаю такой удачи. Мне придется умереть в своей постели, как проклятой coglione!» Его пророчество оказалось верным, но до гибели Наполеона оставалось еще девять лет. Для Дюрока, знаменитого маршала двора, одного из самых старых друзей Наполеона, пророчество оказалось роковым. Не пройдет и года, как он будет убит пушечным ядром в Саксонии, тогда как Бертье, по чистой случайности избежавший смерти во время того боя, погибнет, выпав из окна во время Ста дней. Некоторые говорили, что он покончил с собой.

На вторую неделю октября стало ясно, что ответа от Александра не последует, а единственным ответом посланникам, отправленным к Кутузову, стали участившиеся нападения на французские отряды восточнее города. И французам ничего другого не оставалось, кроме сборов и подготовки к отступлению в Смоленск или Вильно, а может быть, даже в Ковно на Немане, лишь бы оказаться за пределами черных, вонявших развалин мертвого города и повысить мощь армии, встретившись с корпусами Удино, Сен-Сира и Виктора. Путь к отступлению все еще был открыт. Однако нападения казаков становились все более дерзкими, каждый день погода портилась, и вскоре русские степи должны были превратиться в покрытые снегом безбрежные равнины без всяких дорог.

19 октября авангард Великой армии начал свой путь длиной в 500 миль на юго-запад по направлению к Калуге, в надежде обнаружить там не тронутые грабежом территории, где можно будет найти корм для лошадей и более достойное питание для людей, нежели водка и сушеные фрукты.

Надежда на пропитание и, возможно, более благоприятную погоду была не единственной причиной, побудившей армию сменить маршрут. Другая причина — психологическая — крылась глубоко в сердцах людей и не могла не тревожить командиров, поскольку касалась поддержания боевого духа. Отступление назад по разоренной дороге через Бородино, Смоленск, Витебск и Вильно стало бы признанием неудачи. Чернеющие по краям дороги, разрушенные и сожженные города и деревни и неглубокие солдатские могилы были знаками поражения и на протяжении долгого пути могли деморализовать не только ветеранов, но и колеблющихся союзников, пруссаков, итальянцев, австрийцев и даже стойких поляков. Марш на юго-запад мог создать иллюзию нового наступления, продолжения завоевания — и о первом, и о втором думал Наполеон, ведя 108 тысяч уцелевших по дороге на Малоярославец, в обход Кутузова, к которому подтягивались все новые части.

Десять тысяч человек Молодой гвардии под командованием Мортье остались в Москве с приказом подождать три-четыре дня, взорвать Кремль и после этого выступать за основными силами. Последние, насчитывавшие около 95 тысяч человек, исключая тысячи людей, сопровождавших армию, ушли, оставив разрушенный город в полном беспорядке. Каждый, кто видел их отход, мог по ошибке принять их за огромную шайку бандитов, ограбившую такое же количество купцов. Де Сегюр писал, что уходившее войско напоминало татарскую орду, возвращавшуюся из удачного похода.

Типичным грузом, который уносил с собой солдат императорской армии во время этой первой части отступления, было содержимое ранца Бургойня. Запасы водки и большая серебряная чаша, в которой он и его друзья варили пунш во время своего пребывания в Москве, ехали в обозе маркитантов. Но Бургойнь, будучи опытным воякой, не доверял свои награбленные сокровища обозам и телегам, особенно когда дорога и так была запружена телегами и колясками любого вида, а тут и там по ней катили тачки.

Обнаружив, что его ранец слишком тяжел, Бургойнь после двухдневного перехода сделал остановку и произвел инвентаризацию награбленного имущества. Оно состояло из платьев китайского шелка, расшитых золотом и серебром, золотой и серебряной церковной утвари, куска позолоченного серебра с креста колокольни Ивана Великого, женского плаща, отделанного зеленым бархатом, двух серебряных подносов с рельефным изображением (на одном был изображен суд Париса, на другом Нептун на колеснице, запряженной морскими конями), нескольких медальонов и усыпанной бриллиантами плевательницы, принадлежавшей русскому царевичу! Поверх нательной рубахи Бургойнь надел желтый набитый ватой шелковый жилет, переделанный из женской юбки, на его голове красовалась большая горностаевая шапка. В мешке, прикрепленном к его жилету серебряным шнурком, лежали распятие из золота и серебра и китайская фарфоровая ваза. Все это конечно же шло в дополнение к обмундированию, снаряжению, мушкету, штыку, гильзам и 16 патронам. Пытаясь облегчить свою ношу, он выбросил часть обмундирования.

Несмотря на это, Бургойнь выказал намного больше предусмотрительности, чем его товарищи, в конце концов у него хватило здравого смысла оставить место для продуктов. Он припрятал в разных местах на себе несколько головок сахара, некоторое количество риса, сухарей и полбутылки наливки.

Продвигались войска крайне медленно. Даже самые выносливые пехотинцы находили нелегким делом преодоление всех тягот дороги, по которой колесо в колесо, наталкиваясь друг на друга, ехал обоз и шли животные, и все это сопровождалось яростной бранью возниц столкнувшихся или сломавшихся повозок. Несколько раз солдатам гвардии приходилось ждать в рощах у дороги, пока удастся заново присоединиться отходящим войскам. Марш занял пять дней, пока они достигли пункта, расположенного в 25 милях от Калуги, а поскольку этот отрезок пути они прошагали за один день, 24 октября, авангард Четвертого корпуса под командованием принца Евгения, насчитывавший около 16 тысяч человек, тогда же врезался в 70 тысяч русских[35], преградивших дорогу на Малоярославец.

Французы не рассчитывали на такое неожиданное сопротивление. Генерал Дельзон, командовавший авангардом корпуса принца Евгения, расположившегося неподалеку от города, отправил два батальона на разведку. Батальоны с первыми лучами солнца наткнулись на солдат русского генерала Дохтурова, которые вместе с казаками атамана Платова заполонили улицы города, наполняя их боевыми кличами наподобие индейцев. Французы успешно справились с первым шоком, и Дельзон, вслед за своим братом, полковником, ринулся в бой, где соотношение сил было один к десяти. Услышав гром пальбы, принц Евгений стал поспешно подтягивать свои войска, и вскоре обе армии, бившиеся теперь в соотношении четыре к одному в пользу русских, были втянуты в одно из самых ужасных сражений за каждый дом, которое повлекло за собой тяжелые потери с обеих сторон.

Пять[36] раз русские брали город, и пять раз их на остриях штыков выбивали оттуда. Храбрый Дельзон и его брат погибли, на их место встал генерал Гиймено, который забаррикадировался в церкви и отражал каждую атаку до тех пор, пока принц Евгений не прислал подкрепления. После ожесточенного боя, продолжавшегося несколько часов, русские отступили, оставив 8–9 тысяч убитыми и тяжелоранеными. Потери французов, которые они едва ли могли себе позволить, достигли 4 тысяч человек[37].

И вновь это была победа, но что она принесла? Все больше русских собирались в лесистых оврагах и на холмах за городом. В Городне, маленькой деревушке, стоявшей у московской дороги, Наполеон созвал военный совет, в котором участвовали Даву, Мюрат, Евгений де Богарне и Бессьер, командовавший гвардией.

Император пребывал в угрюмом и нерешительном настроении. Он лучше, чем любой из присутствовавших на этом совете, знал, что единственная надежда уйти из России с минимальными потерями для своего авторитета может осуществиться здесь, у Малоярославца, но инстинкт профессионального военного предостерегал его от еще одного генерального сражения в этой глуши. Будь что будет, решил Наполеон, но нужно возвращаться назад как можно скорее, пока не лег глубокий снег и от непомерных нагрузок не сдохли последние лошади, тащившие багаж и пушки.

В ту ночь, когда от принца Евгения пришло сообщение о сражении при Малоярославце, казалось, что император склонился к тому, чтобы выступить маршем на Калугу, но перед тем, как принять окончательное решение, он послал Бессьера для проведения рекогносцировки.

Это решение оказалось фатальным. Бессьер, из-за осторожности которого гвардии не дали уничтожить отступающую русскую армию при Бородине за семь недель до этого, не обладал азартом игрока. Он вернулся, сообщив, что в случае наступления французам придется шаг за шагом с боями пробивать себе дорогу через бескрайние русские просторы.

Наполеон неохотно согласился с ним и вернулся к своим картам. Затем он отдал приказ поворачивать направо и выступать по направлению к Можайску. И это решение было фатальной неудачей. В тот самый момент, когда французы выступили к Можайску, Кутузов, который не хотел крупномасштабного сражения на этой стадии войны и в то же время был немало удивлен боевым духом французов во время битвы при Малоярославце, отдал приказ растянуть войска вдоль всей линии фронта. Если бы французы все-таки двинулись в сторону Калуги, единственными противниками на их пути могли стать клубы пыли, вырвавшиеся из-под копыт коней умчавшихся с флангов казаков. Французы могли бы пройти на безопасные территории, воспользоваться пищевыми складами в Калуге и прежде всего уйти от холодной и суровой наступающей зимы в мягкую позднюю осень.

И здесь не обошлось без драматических событий. В тот же день, 25 октября, Наполеон оказался на расстоянии пики от плена. Интересно предположить, что могло бы произойти, если бы здесь, в полях неподалеку от села Городня, политическое чутье казаков оказалось бы таким же острым, как их способность учуять поживу.

Проводя окончательную рекогносцировку, Наполеон в сопровождении штаба, насчитывающего порядка 50 человек, осматривал русские позиции, как вдруг их со всех сторон окружили русские всадники, мчавшиеся на французов с диким криком: «Ура!» Незамедлительного подкрепления было ждать неоткуда, а попытаться вернуться назад — означало получить удар пикой между лопаток. Наполеон принял единственно возможное решение, вытащив шпагу из ножен, чего он не делал со времен второй Итальянской кампании 1797 года, и приготовился решительно защищаться. Каждый из сопровождавших императора людей последовал его примеру, и с передними казаками завязался бой, в котором генерал Рапп остался без коня, но зато получил еще одну рану, 23-ю по счету.

В этот момент предводители казаков увидели вереницу повозок, медленно двигавшуюся по полю, и жажда наживы пересилила боевой инстинкт нападавших. Штаб Наполеона сбился в кучу, рубя каждого казака в пределах досягаемости. Один из офицеров, оставшийся без шпаги и треуголки, налетел на ближайшего из нападавших, сбросил его с лошади и захватил его пику. В этот момент, привлеченные шумом, который они по ошибке приняли за крики: «Да здравствует император!», в бой ринулись два эскадрона егерей вместе с конными гренадерами из гвардии. Казаков разбросали в разные стороны, а один из конных гренадеров ранил в туловище французского офицера, приняв захватившего незадолго до этого казачью пику товарища за врага. Обнаружив свою ошибку, несчастный солдат врезался в самую гущу врагов в надежде погибнуть, но дикие всадники уже мчались к своим позициям, и преследование прекратилось. Недолгая схватка вернула Наполеону хорошее расположение духа. Офицера его штаба, по ошибке получившего удар саблей от своего же гренадера, осмотрели и перевязали. И что приятно отметить, в конечном итоге он выжил и на санях был довезен до Франции, в то время как тысячи его здоровых товарищей нашли здесь свою гибель.

* * *

27 октября основные силы армии вышли на Можайскую дорогу. Теперь, имея перед собой почти 200 миль до воображаемого убежища — Смоленска, делом первой необходимости стало навести порядок в деморализованной толпе, состоявшей из пехотинцев, спешившихся кавалеристов и канониров, у которых не было лошадей, чтобы тащить пушки. Армию построили в три дивизии, Мюрат возглавил авангард, принц Евгений стал в центре, а Даву во главе арьергарда. Непостижимым образом толпа гражданских, сопровождавших армию, растворилась среди трех дивизий, но поскольку мужчины и женщины, сопровождавшие армию, не привыкли долго маршировать в суровых условиях бездорожья, то вскоре они стали сосредоточиваться в тылу, что значительно затрудняло контакты между педантичным Даву и принцем Евгением.

Наполеон шел пешком вместе с армией. В письме попавшему в опалу Жюно он писал, что битве с холодом предпочитает такой вид наступления. Если он не маршировал, то ехал в карете, окруженной теми гвардейцами, которые еще не потеряли чувства сплоченности и дисциплины. И несмотря на то что настоящие холода еще не наступили, даже старые ворчуны гвардейцы начинали самовольничать и, стараясь облегчить себе дорогу, ходили в сторону, останавливались в небольших рощах, чтобы развести костер и сварить конину, ставшую их основной, если не единственной, пищей. Конина на пропитание была следствием находчивости Бертье, отдавшего приказ использовать оставшихся от кавалерии лошадей для повозок, а тех, которые падут, пускать на мясо для голодных солдат. 28 октября начались морозы, но снег пошел только через сутки. За это время Мортье, ушедший со своими 10 тысячами солдат из Москвы 23 октября, соединился с основными силами.

Мортье приложил все усилия, чтобы наилучшим образом выполнить поручение, но разрушить Кремль ему все-таки не удалось, несмотря на огромной силы взрыв, который отходящие в юго-восточном направлении части армии по ошибке приняли за землетрясение. Пушечный порох в больших количествах был заложен в подвалы, но маршалу стало необходимо принять самые строгие меры, чтобы удержать свою команду от беспорядков, причиной которых могли стать 2000 бутылок водки, найденных в подвалах. Чтобы удержать своих солдат от повального пьянства, бесстрастный Мортье приказал разбить все бутылки до одной. Тем не менее некоторое количество разрушений в Кремле все-таки произвели, но дело не завершили — русские войска потянулись в город еще до того, как французы ушли из него. Один из русских полководцев, генерал Винцингероде, немец на службе у русских, так торопился, что въехал в Кремль как раз тогда, когда французский маршал покидал его. Обнаружив последствия своей поспешности, Винцингероде попытался выкрутиться, объяснив, что он прибыл как парламентер. Мортье был добродушным человеком (единственный из маршалов Наполеона, никогда не имевший врагов), но и у его добродушия были пределы. Сказав генералу, что появление человека его ранга в качестве парламентера, отправленного в стан противника, несколько необычно, он велел взять его под стражу и захватил с собой, отправляясь на встречу с главными силами.

Но участь Винцингероде оказалась вдвойне несчастливой. Наполеон, когда к нему привели пленника, пребывал в крайне плохом расположении духа и набросился на него с оскорблениями, называя мерзавцем, грозясь расстрелять. Однако Винцингероде был крепким орешком, вроде генерала Вандамма, и в ответ на угрозы расстрела сказал: «Я русский солдат и всегда готов к встрече с французской пулей!» Наполеон что-то проворчал, но о том, чтобы расстрелять пленника, речи больше не шло.

29 октября посыпал снег, температура упала до 9 градусов ниже нуля, положение пленников было плачевным. Французы питались кониной, русским пленникам есть было нечего, и уже на этой стадии отступления пошли слухи о случаях людоедства среди них. Бургойнь и другие ветераны наполовину поверили эти слухам, разговорившись на привале с португальским сержантом, которого они встретили на опушке леса недалеко от Вязьмы. Португальский сержант был откомандирован охранять 800 русских пленных. Он рассказал Бургойню, что, как только один из пленных умирал, его труп разрезали на части, варили и ели. Гвардейцы вряд ли приняли эту историю за чистую монету, однако пойти вместе с португальцем, чтобы самим убедиться в правоте его слов, они отказались.

Теперь, когда выпал первый снег и температура резко упала, даже ветеранское братство стала подтачивать паника. Каждый, у кого оставалось хоть что-нибудь из еды, питался втайне от других, грызя под своим плащом кусок лепешки или сахара. Если же у кого-то была мука или картофель, он не бросал их в общий котел на биваке, а удалялся в сторону от дороги, разводя огонь в лесу. Бутылка водки или несколько пачек сахара стоили теперь больше, чем их вес в золоте.

Но не только холод и возрастающая уверенность в том, что отступление Великой армии превращается в бегство, расшатывали дисциплину. Жестоким потрясением для всех, начиная от рядового и заканчивая маршалом, стало возвращение на превратившееся в гигантский склеп Бородинское поле, на западе от Можайска, к первому морозному дню, когда там появилась армия.

Здесь, на огромном пространстве земли, вспаханной пушечными ядрами и усеянной грудами разного хлама, лежали незахороненными или захороненными лишь наполовину 50 тысяч трупов солдат и, как минимум, половина от того же количества трупов лошадей[38].

Этого зрелища оказалось достаточно, чтобы растопить сердца даже самых мужественных солдат. Ни один из мертвых русских солдат и конечно же ни один из французов не был погребен на поле боя. Неглубокие могилы тех, кого все-таки успели закопать, были начисто размыты октябрьскими ливнями, а трупы лежали на поверхности. Головы, руки, ноги, туловища людей лежали вперемешку с ржавевшими касками, кирасами, разбитыми вдребезги лафетами орудий и сломанными мушкетами. В каждом овраге, особенно у Главного редута, возвышались горы трупов, от гниения раздувшихся до неузнаваемости.

Солдаты Наполеона привыкли к кровавым бойнями, но обстоятельства этого почти случайного возвращения на поле боя натолкнули наиболее сообразительных из них на размышления о тщете военной славы и полной бессмысленности такого дальнего похода и такого количества усилий, чтобы быть убитыми и сгнить под ветром и дождем.

Тем не менее предположение, что так много французов, маршировавших в отступавших колоннах, возлагали вину за случившееся на императора или действительно считали, что он несет личную ответственность за их прошлые и настоящие неудачи, было бы ошибкой. За 18 лет рекорд его военных достижений так и не был побит, и большинство французов в глубине души безоговорочно верили в его счастливую звезду или его удачу, поэтому смогли смириться даже с этой частью его военной политики. Они были детьми революции, непримиримыми врагами наследных привилегий, которые для них представлял императорский двор в Вене, Пруссии и Санкт-Петербурге. И если в последние пять лет революция поменяла курс, они приняли его, большей частью согласившись с наполеоновской концепцией современной автократии, при которой остатки феодализма были вырваны с корнем, чтобы расчистить дорогу иным добродетелям.

Поколениям детей, выросшим после битвы при Ватерлоо, когда в Европе наступил долгий мир, внушалось, что Наполеон был кровожадным, помешанным на власти солдафоном, не думавшим ни о чем, кроме завоеваний, однако солдаты, которые в 1812 году шли вместе с ним по заснеженным равнинам, таковым его не считали. И большинство из них не поменяли своего мнения после окончательной ссылки Наполеона на остров, затерянный среди Атлантического океана. Его идеи продолжали жить долго после того, как человек, их породивший, устроил генеральную чистку в королевских домах Европы. Наполеон больше радовался, когда издавал новый закон, чем шел на войну, и не только его вина в том, что против него то и дело выступали и сосланные французские и испанские Бурбоны, и закоснелая аристократия в России, Британии, Австрии, Пруссии. Столкновение между этими силами и новыми идеями привело к Французской революции, рано или поздно случившейся бы, с ним или без него. Но если б не было этого человека с его административными талантами и нечеловеческой энергией, то развитие демократического правления в Европе шло намного медленнее и, возможно, стоило бы много больше крови. Наверное, очень небольшое количество людей, едва идущих по Бородинскому полю на первом этапе их возвращения в Европу, размышляли над этим, но выжившие задумались, когда после отречения императора в Фонтенбло Меттерних и вернувшиеся после реставрации Бурбоны попытались повернуть колесо истории вспять.

После Бородина армия подошла к Колоцкому монастырю, где многие раненые до сих пор лежали в грязных бинтах. Наполеон оставался там достаточно долго, чтобы забрать всех, кто мог двигаться. Чтобы дать им шанс добраться домой, он велел освободить телеги и повозки, включая кареты из своего личного кортежа. Некоторые добрались, несмотря на то что через несколько дней возницы и маркитанты под тем или иным предлогом оставят их на обочине дороги, вновь набив свои повозки награбленным добром.

30 октября главные силы армии добрались до Вязьмы, которую прозвали «городом шнапса» за обширные запасы водки, найденные здесь во время наступления. Погода все время ухудшалась, сильный ветер нес по полям хлопья снега, каждые несколько часов температура падала на один-два градуса. Все больше лошадей падало замертво, их туши разрезали на куски, пока они не успевали окоченеть. Похлебка с конской кровью стала основным блюдом, солдаты шли, макая пальцы в общий котел и облизывая их, будто это могло им помочь на пути домой.

31 октября начался настоящий буран, ветер как плетью хлестал идущие шеренги, заставляя людей дрожать от холода, раскачиваться и спотыкаться о холмики, которые возникали там, где снег засыпал мертвых. И все это время за ними по пятам, нападая с левого фланга, шли измученные погоней солдаты Кутузова, которые, несмотря на привычный для них холод, не могли подняться для решающей атаки. Казаки Платова не отставали от французов, но так и не отваживались атаковать сплоченную группу людей, державшихся вокруг отстающих, искавших продовольствие или жаривших конину на кончике шпаги или штыка. Тысячи погибли на этом пути, а из тех, кто попал в плен, лишь немногие вернулись назад.

На подступах к Вязьме, 3 ноября, русский генерал Милорадович предпринял решительную попытку отбить отставший арьергард Даву от главных сил. В той или иной мере ему это удалось, но Даву оказал такое отчаянное сопротивление, что сдерживал нападавших, пока Ней и Евгений де Богарне не стянули свои войска и не пришли ему на помощь, отогнав русских с дороги и восстановив связь между арьергардом и главными силами. Даву ушел, оставив 25 пушек и несколько тысяч пленных. На следующий день гвардия маршировала по озеру, которое было сплошь покрыто крепким льдом, борьба за путь к Смоленску продолжалась.

5 ноября небо было серо-голубым от снега, приближался страшный буран, на следующий день ожидалось сильное понижение температуры. С флангов стала подтягиваться французская гвардия, а за два дня до этого при Яркове к армии присоединились части императорской гвардии. Дойдя до Дорогобужа, 4 ноября, ветераны осознали все безрассудство своего отказа любой ценой отступать по другой дороге, потому что здесь, да и в любом другом городе, встречавшемся на их пути, не было ничего, кроме сгоревших дотла остовов зданий, которые никак не могли защитить их от беспощадного ветра и колючего снега. Оставалось лишь разводить костры, благо дров было в достатке, и разбивать биваки в глубоком снегу, сидя на походных ранцах в ожидании рассвета, дрожа от холода.

Бургойнь, со своей стороны, стал жертвой еще одной напасти. Отдыхая на кое-как сплетенной постилке, он вскоре обнаружил, что весь покрыт паразитами — ему пришлось раздеться, сидя в снегу, и бросить в огонь штаны и одну из двух своих рубашек. На следующий день гвардии выдали маленькие ручные мельницы, но зерна, чтобы молоть, не было и в ближайшем будущем не предвиделось. Поэтому мельницы пришлось бросить, и они добавились к бесконечному количеству ненужного хлама, который на протяжении всего пути оставляла после себя отступающая армия.

Ночью одна из маркитанток родила мальчика, роды принимал полковой хирург. Полковник одолжил ей свою лошадь, и на следующее утро мать и младенец, завернувшись в овечью шкуру и плащи двух солдат, умерших ночью, отправились в путь.

6 ноября было 22 градуса мороза. «Наши губы смерзлись, наши мозги тоже, — записал Бургойнь. — Был страшный ветер, снег падал громадными хлопьями. Мы перестали видеть не только небо, но и спины впереди идущих».

У деревни Михайловка появился курьер, который, скача вдоль колонн отступающей армии, настойчиво разыскивал императора. Он принес донесения о драматических событиях в Париже — почти удавшемся опасном тайном заговоре: Мале, офицер, предпринявший попытку захватить власть в столице, воспользовался очень простым приемом: стал распускать слухи о том, что Наполеон убит в бою[39].

Это обстоятельство только способствовало решению Наполеона торопиться домой любой ценой, даже если бы ради этого пришлось бросить армию в гибельном положении. Тем не менее он остался, окружив себя остатками гвардии, которая все еще маршировала под стягами с орлами.

После арьергардных боев при Вязьме Первый корпус Даву поредел настолько, что не мог прикрывать отступления, и его пришлось заменить Третьим корпусом Нея, который командовал арьергардом всю дорогу до Немана. Именно здесь началась эпическая история удивительной личности маршала Мишеля Нея. Во время привала выяснилось, что в его распоряжении 10 тысяч человек, большинство из которых не были в Москве и поэтому представляли относительно свежие силы.

В длинной саге об империи Наполеона не было ратного подвига, сравнимого с действиями Нея во время отступления длиной в 400 миль, сопровождавшегося жестокой пургой, холодами, почти полным отсутствием еды, крова и постоянными нападениями казаков. Вся история того, какое влияние этот человек имел на несколько тысяч отчаявшихся бродяг, еще получит свое развитие, но ее начало будет положено здесь, при Вязьме. В присутствии рыжеволосого маршала, известного своей непоколебимой отвагой и непреклонной верой в самого себя и непобедимость своего императора, солдаты арьергарда собирались с духом, и, несмотря на то что банды казаков продолжали нападать с тыла и с флангов днем и ночью, ни одно из этих нападений не увенчалось успехом. Выстраивая их в каре, иногда по 20 раз в день, Ней отражал каждую атаку, часто сам разряжая мушкет в нападавших. Его личный пример придавал мужества каждому, кто его видел. Иногда, когда казаки были в пределах слышимости, он с издевкой приветствовал их, предлагая подойти поближе. Если бы среди отступавших не было этого непреклонного рыжеволосого эльзасца, сомнительно, что половина из уцелевших дошла бы даже до Смоленска 14 ноября. Без его решимости и мужества людей, которыми он руководил, очень немногие перешли бы по мосту через Неман в середине декабря.

30 октября, на следующий день после того, как отступавшая армия прошла через Бородино, император понял всю степень опасности, которую могли представлять удары с северного и южного флангов. Донесения из Европы заставили бы большинство людей в его положении впасть в отчаяние, но на Наполеона, все еще находившегося в 200 милях от ближайшей базы, где можно было получить подкрепление и боеприпасы, они возымели прямо противоположное действие. В прошлом его считали мастером наступательной войны. Сейчас и до момента отречения, 18 месяцев спустя, ему пришлось направить все свои усилия на оборону.

Начиная с этого дня, 30 октября, в записях очевидцев о поведении Наполеона можно прочитать о том, что он, как сказал бы Шекспир, «собрался с силой, воспрял духом». Оживленный, он олицетворял прямую противоположность полному упадку боевого духа среди его солдат, особенно среди большинства тех, кто убедился в своей беспомощности перед лицом беды.

На очередном этапе отступления всем стало ясно, что Мюрату не хватает мужества, хотя не было заметно, что другие маршалы тоже потеряли самообладание. Ней стоял особняком, его поведение могло стать примером для любого командира, оказавшегося перед лицом опасности. Временами сам Наполеон бывал небезупречен, при этом верность и изумительная физическая выносливость таких людей, как Даву, Мортье, Евгений де Богарне и старый Лефевр, были достойны всяких похвал.

Связь с фланговыми подразделениями и гарнизонами, расквартированными вдоль основной дороги между Москвой и Неманом, не прекращалась и во время отступления, несмотря на нападения большого количества партизан и невероятно быстрых казаков — многих из них больше интересовала возможная добыча, а не военная стратегия, которую преследовал Кутузов или находившиеся в его подчинении генералы.

У обозов с продовольствием и фуражом возникали определенные трудности из-за громоздкости транспорта и медленного передвижения, но великолепная система доставки депеш продолжала действовать безукоризненно, курьерам требовался один день, чтобы добраться от штаб-квартиры до командиров удаленных частей, вроде Удино, залечивавшего раны в Вильно, Сен-Сира, Виктора и даже Макдональда, который все еще продолжал командовать наполовину взбунтовавшимися пруссаками в далекой Риге.

Благодаря курьерам Наполеон на достаточно ранней стадии отступления узнал, что русский генерал Витгенштейн, защищавший Санкт-Петербург после поражения, которое ему под Полоцком нанес Сен-Сир, перешел в контрнаступление и теперь атакует человека, один раз уже победившего его. Император также узнал, что адмирал Чичагов, которого на юге должен был сдерживать австриец Шварценберг, сумел пройти так далеко, что переправа через реку Березину выше и ниже города Борисова оказалась под угрозой. Тот факт, что Чичагову это удалось, без сомнения, был следствием вероломства австрийцев, но теперь у Наполеона появился шанс немного повлиять на положение дел. Он сконцентрировал усилия на отправке подкреплений находящемуся под сильным давлением маршалу Сен-Сиру, армия которого располагалась на берегах Двины, а затем, отправляясь в Смоленск, отправил маршалу Виктору депеши с приказами выступать на помощь Сен-Сиру, чтобы не дать армии Витгенштейна соединиться с армией Чичагова и перекрыть путь к отступлению. Виктор выполнил приказ и 6 ноября присоединился к Сен-Сиру. Между тем Сова, как станет известно позднее, прекрасно отдавал себе отчет о своем реальном положении.

Сделав это, Наполеон с максимальной скоростью двинулся по направлению к Смоленску, где должны были находиться большие запасы продовольствия, которых могло хватить для обеспечения 100 тысяч человек в течение, как минимум, 15 дней. Разбитая армия стремилась к городу, как загнанная лиса, за которой по пятам идут гончие. Но как для большинства загнанных лис, так и для французской армии то, что казалось им спасением, оказалось жестоким разочарованием. Смоленск представлял собой полностью опустошенные развалины.

Новости о жалком положении Великой армии еще не дошли до Европы. Французская полиция (за что ее так высоко ценили русские) следила за этим, поэтому появление первых дезертиров, бежавших из Москвы, повергло войска, стоявшие в гарнизонах, в смятение.

Капитан Ройдир, офицер личной охраны князя Гессенского, был одним из тех, кто первым столкнулся с голодной, обмороженной толпой, шедшей с востока. Его послали вперед обследовать дороги и искать помещения для постоя вплоть до разрушенного города Дорогобужа, находившегося на полпути между Смоленском и Вязьмой. Дорогобуж — последний город, где Ройдир и его гвардейцы могли выступать в роли личных телохранителей императора. Капитан сообщал, что король Неаполитанский, Мюрат, без остановки галопом промчался через город. Относительно того, как поражение подействовало на Наполеона, Ройдир оставил интересные комментарии. В ту ночь, когда капитан стоял на посту у его штаб-квартиры, он слышал, как император продолжал работать до часу ночи. В половине четвертого Наполеон был вновь на ногах, а голос, которым он отдавал приказы о том, чтобы немедленно оставить обоз с больными и ранеными до вступления в Смоленск, был твердым и четким.

Тем не менее вид большинства людей, маршировавших вместе с ним, продолжал изумлять солдат гарнизонов, оставленных во время недавнего наступления. Некоторые из воинов Старой гвардии все еще сохраняли боевой порядок, но большинство солдат других контингентов полностью обессилели, и это в течение нескольких дней. Большая часть офицеров в обгоревших, потрепанных мундирах шла пешком. Их взгляд выдавал отчаяние людей, доведенных до предела своих физических возможностей. У более поздних поколений он будет ассоциироваться с взглядом ветеранов окопной войны на Западном фронте.

С каждой милей на пути в Смоленск состояние армии становилось все хуже и хуже, все больше людей, среди которых были и раненые, приложившие нечеловеческие усилия в надежде добраться до городских провиантских складов, прекращали борьбу и падали в снег, ожидая смерти. Зверства в конце короткого дневного перехода не знали предела: старые боевые товарищи вступали в схватку друг с другом из-за куска хлеба или глотка водки. На некоторых почтовых станциях, казавшихся непозволительной роскошью на этой дороге, разгорались целые небольшие сражения за право ночевать внутри, потому что выбор, быть под крышей или остаться снаружи, был равен выбору между жизнью и смертью.

Те, кому удавалось добраться до почтовой станции раньше других, набивались в эти большие, похожие на конюшни строения. Офицеры, сержанты и простые солдаты, кавалеристы, артиллеристы, пехотинцы и гражданские собирались в тесную группу, располагаясь у дверей, под стенами или даже на чердаке, и отражали нападения оставшихся снаружи, кидая в них поленья, стреляя из мушкетов и пуская в ход штыки. На почтовой станции, расположенной на расстоянии однодневного перехода от Валутина, где во время наступления корпус Нея так успешно окружил русских, а Жюно позволил им уйти, разыгралась страшная трагедия. Ее результатом стала гибель почти 800 человек.

Бургойнь, оказавшийся в числе тех, кто подошел позже, описал это миниатюрное сражение между теми, кто уже занял место внутри почтовой станции, и опоздавшими. Ночью те, кто остался снаружи, страшно отомстили тем, кто был внутри: они подожгли здание со всех сторон, а поскольку двери открывались внутрь, выйти оказалось невозможно. Бургойнь и его товарищи спасли около полудюжины несчастных, включая офицера, вытащив их через дыру в деревянной стене, но большая часть осталась внутри, поджарившись заживо или погибнув в давке у выхода из здания. Одна часть бывших снаружи собралась вокруг огня и не могла или не хотела помочь погибавшим, другая часть хладнокровно разгребала пепел в поисках добычи. Большинство, однако, протягивало руки к огню, восклицая: «Какое красивое пламя!» Ветеран Бургойнь, имея за плечами шесть лет боевой службы, признавался, что от этой сцены его вывернуло, и наутро он вышел раньше, чтобы оказаться подальше от этого страшного места. По дороге он встретил двух пехотинцев, которые рассказали ему, что наблюдали, как хорваты вытаскивают из огня тела мертвых, разрезают их и пожирают. Это был второй случай людоедства во время отступления, упоминания о них появляются также и в других источниках. Несмотря на беспочвенность, они не лишены вероятности. Во время этого марша длиной в 550 миль, при температуре ниже нуля, для выживания оказались хороши любые средства.

Недалеко от сгоревшей почтовой станции Бургойнь стал свидетелем другой трагедии, похорон пятнадцатилетней девушки, которая «даже мертвая была прекрасна».

Ее выкинули из обоза родная мать и сестра. Это была одна из нескольких семей бывших патриотов, которые вместе с большим количеством русских девиц, присоединившихся к завоевателям, решили сопровождать Великую армию на пути во Францию. Женщина и ее уцелевшая дочь умерли позже, во время отступления, та же судьба постигла всех русских крепостных, шедших за французскими шеренгами из Москвы в надежде обрести свободу.

На следующий день, 9 ноября, стало немного теплее, и в течение еще пяти дней погода улучшалась. В конце концов 60 из 108 тысяч солдат, оставивших Москву за три недели до этого, добрели до ворот Смоленска и потребовали, чтобы их впустили. Солдаты Смоленского гарнизона смотрели со стен города на это сборище и отказывались пустить их внутрь. И этому нежеланию есть вполне понятное объяснение. Что общего было у этой бесчинствующей толпы с Великой армией Наполеона, которая вышла из этих же самых ворот за 77 дней до возвращения?

С самого начала линия фронта, широко растянутая от центра к флангам, с каждым днем становилась все шире и беспорядочнее. В середине лета она напоминала длинный, медленно расползающийся кусок резинки, начало которого было в профранцузской Варшаве и хорошо обеспеченных немецких гарнизонных городах, как Кенигсберг. Оттуда линия фронта проходила через Неман, Вильно, затем Глубокое и Витебск, пересекала Днепр и проходила мимо башен Смоленского кремля, затем поворачивала на северо-восток к Вязьме, миновала овраги Бородина и заканчивалась в Москве. С середины сентября до середины октября эта линия была растянута, хотя продолжала исправно выполнять свою функцию, но, когда начался отход армии, она стала превращаться в затягивавшуюся петлю, охватившую теперь и Малоярославец и из-за внешнего давления с каждым днем становившуюся все уґже. После Малоярославца западный конец длинной, исправно функционирующей линии под давлением со всех сторон начал сдавать свои позиции. До сих пор разрывов в линии не было, но пугающая вероятность того, что это произойдет, всегда сохранялась. Требовалось каким-то образом соединить расползавшиеся концы этой линии, раньше чем давление ослабнет, а опорные пункты армии не будут смещены и переведены на другие базы. Именно эту задачу поставил перед собой Наполеон, когда подошел к Смоленску 9 ноября. Среди толпы, в которую превратилась Великая армия, он был словно здоровый человек, собравшийся убежать из сборища лунатиков.

Ворота Смоленска оставались закрытыми, пока не подошла гвардия. Она маршировала, построившись в каре и продолжая сохранять некое подобие порядка. Почти по пятам за ними шли 50 тысяч оборванцев, которые тотчас же рассеялись по всем закоулкам разрушенного города.

Яростные усилия заставить эту толпу поддерживать хоть какое-то подобие порядка предпринимались теми из офицеров, кто сумел сохранить присутствие духа, и отчасти эти усилия увенчались успехом. Узнав, что отставшим не достанется продовольственного пайка, солдаты вновь вернулись в свои части и ожидали спасительной раздачи муки, сухарей, водки и, наверное, даже некоторого количества говядины, запасы которой, по слухам, имелись в городе. И естественно, люди продолжали самостоятельно добывать себе пропитание. Стандартный военный паек получила только гвардия. Остальным, включая подошедший 3 ноября арьергард, находившийся под сильным давлением русских, не досталось ничего или почти ничего.

Чтобы понять, почему так хорошо отлаженная система продовольственных складов дала сбой, необходимо вернуться на несколько недель назад и узнать, что произошло на линии наступления после того, как основные части армии 17 июля вышли из Вильно, 13 августа из Витебска, а 25 августа из Смоленска.

В каждом городе или большой деревне, встречавшихся на пути наступающей армии, оставался военный гарнизон. Большинство военных гарнизонов, как в Вильно и Смоленске, в достаточной мере снабжались провизией. Крупные обозы, набитые провиантом, фуражом и боеприпасами, через определенный интервал времени двигались на восток, кроме того, с военных баз, расположенных в Германии и Польше, все время подходили подкрепления. Но теперь, по тем или иным причинам, ни один из этих обозов не дошел до главных частей армии во время ее 30-дневного пребывания в Москве. Многие не сумели проникнуть дальше Вязьмы, расположенной за Смоленском, а у тех, кто все же пробрался дальше, большинство из того, что они везли, было растащено по частям или в больших количествах мошеннически растрачено.

Начать с того, что с момента, как французы перешли через Неман и двинулись на Ковно, первый город, который они осадили, казаки и крестьяне, организовавшие партизанские отряды, очень активно действовали с севера и юга от дороги. Поскольку с самого начала Второй корпус Удино и Девятый корпус Виктора были отправлены на север, а Австрийский корпус Шварценберга на юг, большого рассеивания армии по лесам и равнинам, расположенным южнее и севернее дороги на Москву, не наблюдалось.

Армия образца начала XIX столетия была просто неспособна на занятие таких территорий. Ее транспорт не обладал необходимой для широкого фронта мобильностью, какая была у легионов фон Мольтке, напавших на Францию в 1914 году, или у бронетанковых колонн Гитлера, действовавших в 1941–1942 годах. Армия Наполеона вынужденно по большей части держалась главной дороги, а здесь такая дорога была, городов и почтовых станций, расположенных на ней между Ковно и Москвой. Те группы, которые отваживались отправиться на поиски фуража или заблудившегося рогатого скота на расстояние 1020 миль севернее или южнее главной дороги, состояли из эскадронов легкой кавалерии и, возможно, одной-двух сотен солдат.

Несколько больших обозов были окружены и разграблены казаками и партизанами под командованием Давыдова, Орлова и Денисова[41], таких людей описал Лев Толстой в своем романе «Война и мир», большая же часть перевозимых запасов исчезла из-за казнокрадства. Тысяч голов рогатого скота, которые армия рассчитывала найти в Смоленске, не было, потому что скот продали местным евреям, а те, в свою очередь, продали его русской армии! Многие евреи остались в городе после того, как русские ушли перед наступавшими французами, и на всех рынках вдоль дороги шла оживленная торговля между ними и солдатами, продававшими награбленное добро. Таким образом, армия оказалась брошенной на милость военных интендантов, которые как пиявки паразитировали на ней еще со времен первых побед в Италии, но Наполеон не мог пожаловаться в их адрес. Его братья, Жозеф и Люсьен, извлекли немалые личные выгоды на этом специфическом поприще.

Тем не менее, несмотря на мошенничество и мародерство, на складах Смоленска все еще оставалось достаточно провианта, чтобы обеспечить сильно поредевший контингент армии, дошедший до города к середине ноября. Но на других крупных базах, которым в течение почти четырех месяцев приходилось обеспечивать продвижение на восток и запад большого количества частей подкрепления, обозов с ранеными, больными и пленными, продовольствия могло не хватить. Эти люди, а их количество исчислялось десятками тысяч, пребывая в любой город, с большим аппетитом набрасывались на еду, но, как оказалось, в Смоленске удалось сэкономить большое количество провизии.

Не было никакой подготовки к организованному отступлению. Ранней осенью капитана Ройдира отправили из Смоленска в Дорогобуж с заданием подготовить все на случай такого поворота событий. У него был приказ обследовать деревни севернее и южнее дороги на предмет наличия в них запасов еды и помещений для постоя. Ройдир эффективно справился со своей миссией в очень тяжелых условиях — немецким частям сильно докучали атаки казаков и партизан, а больше всего бед они потерпели от дизентерии, от которой многие умерли, но никакой пользы из аккуратно составленного донесения Ройдира извлечено не было. Разбитая армия находилась теперь на расстоянии марша в несколько дней, но уже в начале октября (странно, если учесть тот факт, что на этот день никаких твердых намерений уйти из Москвы не было) обозы получили приказ поворачивать обратно и отправляться в Смоленск.

По сторонам дороги Ройдир обнаружил большое количество корма и население, которое было отнюдь не враждебно, пока его защищали от мародеров и португальских насильников. Во время разведки Ройдира сопровождал генерал-полковник драгун Барагэ Д’Илье, бывший губернатор Смоленска и осуществлявший теперь активное командование. Однако генерал-полковник попал в засаду, был окружен двумя тысячами солдат и стал пленником до того, как главные силы перешли через Березину[42].

На дороге Ройдир также столкнулся с доказательствами жестокостей наподобие тех, что творились в Испании и за последние четыре года стали привычными для Пиренейского полуострова.

Он проехал мимо русского пленного, застреленного охранявшими его солдатами за то, что не мог идти дальше. Ройдир также сообщил о расстреле по приказу губернатора Вязьмы приблизительно в это же время партии из 30 пленных. Французы не прибегали к таким методам ведения войны до тех пор, пока не оккупировали Пиренеи в 1808 году.

Гессенский капитан был одним из тех, кого совершенно захлестнул поток беглецов. В течение того периода, что он провел с Молодой гвардией и служил телохранителем императора, он прилагал большие усилия, чтобы собрать сведения о количестве личного состава различных полков, позже переформированных в Смоленске. 12 ноября, через три дня после того, как Наполеон достиг Смоленска, собственный полк Ройдира уменьшился до восьми сержантов, одного барабанщика и 49 солдат. Потери Первого корпуса Даву, вовлеченного в арьергардные бои у Вязьмы, были намного больше. 111-й полк потерял 20 офицеров и 449 солдат, 15-й полк легкой кавалерии и 33-й пехотный полк сократились с 4500 до 450 человек! Старая гвардия потеряла трех из четырех, а Молодая девять из десяти человек.

По возвращении в Смоленск Ройдир вместе со своими уцелевшими товарищами поселился в отдельном доме, но вскоре их выселили оттуда ветераны Старой гвардии. Это был один из тех случаев, которые назывались «позаботься о себе сам!». Зная, что французам вскоре придется оставить Смоленск, старый служака Ройдир сделал собственные приготовления. Он одолжил свою лошадь артиллеристам, а сам обзавелся низкорослой лошадкой, оказавшейся намного более пригодной для передвижения по скованным льдом дорогам. 15 ноября, через день после того, как Наполеон ушел из города, гессенцы двинулись вслед за ним попытать счастья вместе с остатками Великой армии на длинной дороге до Немана.

Они маршировали в относительно хорошем порядке, который многие соблюдали благодаря пятидневному отдыху в Смоленске.

Нерешительное настроение Наполеона в Малоярославце исчезло, и он, как и оказавшийся под сильным давлением Ричард III у Босворта, стал опять самим собой. Наполеон ясно и лаконично отдавал приказы и выглядел бесстрастным, когда сидел за своими картами вместе с безупречно одетым Бертье под рукой. Советы таких людей, как Даву, принц Евгений и Мишель Ней, когда он прибыл, пользовались спросом, но им не обязательно следовали. Наполеон строил собственную диспозицию из тех фактов, которыми располагал. Везде все опять было как в Египте, однако он вернулся оттуда невредимым, хотя остался там еще и без флота. Сегодня можно было бы сказать, что он испытывал недостаток армии, или так могли бы сказать русские и нейтральные государства, забывая, что те, кто был в его распоряжении и каким-то образом выжил в снегу и буранах, пребывая на голодном пайке последние 12 дней, составляли элиту, которой руководили самые опытные командиры на свете. Даву, «железный маршал», однажды с одним корпусом разбивший прусскую армию, был здесь. На Евгения де Богарне и его итальянцев все еще можно было положиться, они продолжали поддерживать некое подобие порядка. Основная часть Старой и Молодой гвардии несла знамена с орлами, маршируя под командованием Бессьера и Мортье. Но самое главное, Мишель Ней продолжал защищать тыл от любых попыток Кутузова прорваться и нанести удар по основным частям.

Старая северная лиса не предпринимала серьезных попыток сделать это. «Пусть зима делает свое дело, — сказал он нетерпеливым подчиненным, — я не собираюсь до самой границы воевать с толпой!» Он следовал за французами на разумном расстоянии, двигаясь восточнее и южнее Великой армии, но казачий атаман Платов продолжал придерживаться своей тактики постоянных набегов. Каждого замешкавшегося француза из арьергарда ждала смерть или плен.

Виктору, находившемуся западнее Смоленска, поступили указания любой ценой объединить свои усилия с Сен-Сиром и не дать русским армиям Чичагова и Витгенштейна соединиться, чтобы таким образом удержать свободной переправу через Березину. Задачу реорганизации и переформирования главных частей выполнили в Смоленске. Из уцелевших сформировали три отряда, которыми командовали император, принц Евгений и Даву вместе с Мортье. Самым последним из всех был Ней со своим арьергардом, получившим подкрепление.

За день до того, как первые шеренги покинули город, полковые музыканты гвардии перед штаб-квартирой заиграли «Где, может быть, лучше, чем в лоне семьи». Наполеон, услышав эти звуки, вышел на балкон и приказал им сыграть что-нибудь более веселое. Они остановились и заиграли «На благо императора силы положим!». Позднее солдаты Старой гвардии станут последними людьми в мире, которые признают, что империя распалась на части.

Вести о близком к успеху заговоре Мале достигли Смоленска, и их смысл стал очевиден императору: ничтожество, подделавшее документ, взявшее командование над 1200 солдатами Национальной гвардии, заморочившее голову энному количеству офицеров, включая префекта. Мале выпустил из тюрьмы шпионов, но, когда он претендовал на захват власти в столице, его остановили только благодаря бдительности двух офицеров, потребовавших от него более весомых доказательств. Все это говорило о том, что верности и здравого смысла у граждан на родине осталось очень мало. «А что мой сын? — задал вопрос Наполеон, обращаясь к хмуро молчавшему военному совету. — Неужели ни один о нем не вспомнил?» Дарю, один из его близких друзей, тихо сказал, что парижанам крайне необходимо без промедления увидеть императора живым и здоровым. Втайне Наполеон согласился с ним. Он отдал приказ продолжать отступление на следующий день, все дивизии должны были находиться на расстоянии однодневного перехода друг от друга.

Люди изо всех сил стремились к Смоленску, веря, что там их ждут полные склады. Когда выяснилась правда, большинство отставших, которые по одному или парами продолжали прибывать в город, дали волю отчаянию. Единственным продуктом, присутствовавшим в изобилии, была водка. Сотни солдат упились до бесчувствия, на следующее утро сержанты, обыскивая дома, нашли их мертвыми. Некоторые из этих отчаявшихся людей умерли, так и не найдя утешения в водке, погибнув от снега, завалившего доступ в дотла сожженные дома, где неосторожные бродяги падали в глубокие погреба. «Их тела, — пишет Бургойнь, — на следующий день выносили наружу, не для того чтобы похоронить, а ради одежды». Сам Бургойнь оказался в числе тех, кому повезло больше всего.

Будучи сержантом Старой гвардии, он получил унцию сухарей и немного ржаной муки, смешанной с сеном. Из этого скупого пайка он приготовил нечто, похожее на пудинг, правда оказавшийся тяжелым, как свинец. Несмотря на то что остовы городских зданий представляли лишь относительное укрытие, дух товарищества вновь ожил среди солдат, и Бургойнь потратил ночь на поиски своего самого старого друга — сержанта пеших стрелков по имени Гранжье. Он знал, что тот должен был быть где-то в городе, потому что пешие стрелки ушли вперед у Вязьмы, сопровождая обоз с багажом, принадлежавшим Бессьеру. Так Бургойнь дошел до караульного помещения, расположенного у городских ворот, и, зайдя внутрь, обнаружил, что оно битком набито больными и ранеными, среди которых был и старый стрелок, отморозивший почти все пальцы на ногах. Глоток водки оживил старого товарища Бургойня. «Настоящий солдат не умирает», — пояснил он, предвосхищая своими словами песню, которую более чем столетие спустя будут петь солдаты, марширующие по дороге на Берлин.

Приключения Бургойня за те пять дней, пока он оставался в Смоленске, пожалуй, типичны для здорового человека, уцелевшего после отступления из Москвы. Для его морального состояния самым важным было найти нескольких старых товарищей, и он отчаянно искал их, рискуя жизнью на покрытых снегом бастионах, в почти полной темноте, под звуки завывающего северного ветра. То и дело его охватывали усталость и отчаяние, и он сидел на разбитом орудийном лафете, размышляя над тем, что ему повезет, если доведется увидеть конец этой военной кампании. Но каждый раз Бургойнь вставал и шел дальше. Споткнувшись о тело мертвого драгуна, он услышал собственный крик боли, который вернул его к действительности. Это придало сержанту сил, чтобы продолжать поиски.

Тем временем у него произошли две замечательные встречи. Одна с бандой дезертиров, а другая, как он думал после, с потусторонним миром. Упав с покрытой снегом ледяной дорожки в подвал, он обнаружил себя в окружении банды французских, немецких и итальянских головорезов, которые оставили свои полки и решили извлечь пользу из всеобщего бедствия. Каждый день, с раннего утра, до отхода армии они шли вперед, а затем маскировались, дожидаясь, когда вконец измотанные, оставшиеся в живых солдаты заснут.

После этого они выползали наружу и, прихватив с собой дорожные сумки офицеров, исчезали. Французская армия давно страдала от этих солдатов-бандитов. Еще в булонском лагере, в 1805 году, была известна организация «Фавориты луны», члены которой похитили миллионы франков, бывших личной собственностью войска. Присутствие этих бандитов и их цели вызвали отвращение у человека с характером Бургойня, и он при первой возможности оставил их, пометив крестом нору, где они прятались, в надежде, что наутро это поможет найти их и отдать в руки правосудия.

Позднее, все еще блуждая в темноте по городским бастионам, он услышал неправдоподобно оглушительные звуки органных аккордов и решил, что его рассудок решил сыграть с ним злую шутку и близка его смерть. Тем не менее любопытство оказалось гораздо сильнее страха, и он принялся искать источник звуков, пока не обнаружил, что это группа военных музыкантов, напившись водки, упражнялась в игре на органе, расположенном в полуразрушенной церкви неподалеку. Внутри церкви Бургойнь нашел тепло, комфорт и немного риса. Там находились его однополчане, но, чтобы добраться до них, ему сначала нужно было пересечь церковный двор, заваленный двумя сотнями трупов, присыпанных снегом. Военные госпитали использовали церковный двор как место, где складывали трупы, предназначенные для захоронения, но слишком замерзшую землю трудно было копать.

Внутри церкви творилось нечто, похожее на карнавал смерти. В подвалах обнаружили запасы водки и несколько отороченных мехом шапок, принадлежавших раввинам[43]. Когда раздались мощные звуки органа, к церкви стали подтягиваться санитары с грузом трупов. Они оказались настолько неосмотрительными, что оставили своих измученных лошадей в церкви и отправились спать. Наутро лошади исчезли: гвардейцы их съели.

В ярости от потери единственного средства передвижения санитары ушли, бросив трупы, которые они привезли ночью, на паперти. А гвардейцы продолжали свое пиршество даже после того, как один из них сломал ногу, упав с хоров, где стоял орган. Прошлой ночью там была лестница, но кто-то унес ее и разломал на дрова.

В конце концов Бургойнь нашел своего друга Гранжье, и его настойчивость была с лихвой вознаграждена. У того оказались кусок говядины и немного хлеба, которые он разделил с Бургойнем, уже 23 дня не евшим ничего, кроме конины и пустого супа.

Спасение Великой армии от гибели теперь зависело от дальнейшего продвижения вперед, следствием которого должно было стать соединение с удаленными корпусами под командованием Удино, бывшего гренадера, Сен-Сира, загадочной Совы, и обладавшего большим самомнением Виктора, которого за румяный цвет лица в армии прозвали Красно Солнышко. Все три маршала представляли собой странное, плохо управляемое трио, но сейчас от согласованности их действий зависела последняя надежда основных частей добраться домой. Чтобы проследить, что происходило во время этой стадии отступления, необходимо вернуться на несколько недель назад и выяснить, что случилось на северном фланге, у Санкт-Петербурга.

Ранние стычки Удино в этом районе оказались достаточно успешными, чтобы заставить северную армию Витгенштейна принять бой, и в конце лета на испещренной реками местности вокруг Полоцка состоялось несколько кровавых столкновений, в которых особенно отличилась французская кавалерия. Майор Марбо, вскоре ставший полковником, наш основной источник, рассказавший о боях в этом районе, сообщал о стремительных атаках на русскую артиллерию и постоянном наступлении на русскую кавалерию.

В этих краях было много дружески настроенных по отношению к французам поляков, поэтому Удино и его солдаты получили немало помощи от местной аристократии, так что Витгенштейну ничего не оставалось, как защищать Санкт-Петербург и продолжать разведку боем против укрепленного лагеря у Полоцка, на Двине.

Здесь, как уже говорилось, блестящий стратег Сен-Сир в конце августа одержал выдающуюся победу и получил свой маршальский жезл. Рядовой состав армии, сообщал Марбо, с восторгом воспринял бесспорный профессионализм Сен-Сира, несмотря на то что человеческие качества маршала им не нравились, поэтому, получив новости о возвращении Удино, они приняли их со смешанными чувствами.

Удино, храбрый, преданный, но не очень умный человек, никаких специальных приказов из штаб-квартиры о том, чтобы вновь взять командование корпусом на себя, не получил, но поступил именно так, узнав по возвращении, что Сен-Сир ранен. Сын пивовара Удино поправлял свое здоровье в Вильно, куда к нему приехала нежно любящая супруга, и он несколько недель наслаждался мирной жизнью, наносил визиты другим офицерам и совершал конные прогулки по округе, несмотря на то что в действующей армии остро ощущалась нехватка командирского состава. Женщины, охваченные духом патриотизма, вполне были готовы продать свои шали, жемчуг, посуду и бриллианты, если это могло помочь их мужьям поддержать боевой дух в своих полках. «Все, — говорит благочестивая герцогиня Реджио (Удино, как и все маршалы, сделался герцогом во время расцвета империи), — все непрерывно поглощалось в водовороте войны, из которого эти люди с благородными сердцами и пылким воображением не взяли ничего, кроме надежды».

Погода в октябре была обманчиво мягкой, и Удино вместе с супругой каждый день совершали конные прогулки, исследуя окрестности. Ей не нравилась покрытая равнинами, однообразная местность по окраинам города, но сам город с его 36 монастырями и множеством куполов и колоколен представлял собой впечатляющее зрелище.

В это же время в Вильно находились Маре, герцог Бассано и министр иностранных дел, которому Наполеон постоянно писал, поэтому беспокойство относительно положения Великой армии в начале осени стало нарастать, и жена Удино, занятая устроением пикников и вечеринок, многое смогла прочесть на лицах бывших у нее в гостях дипломатов. «29-го или 30 октября, — сообщает она, — я заметила, что все снуют туда-сюда; маршал тихим голосом отдает самые разные приказы своим офицерам; его люди все время что-то носят с места на место, так что у меня предчувствие скорой разлуки, и все мои сомнения рассеялись, когда я увидела, как он приводит в порядок свои военные карты и приказывает Пилсу (своему денщику) упаковать их в коробки».

А вернуться в действующую армию, до того как его рана окончательно заживет, Удино побудили новости, что Сен-Сир, занимавший его место, несет потери и вследствие этого, сильно теснимый Витгенштейном, вынужден оставить Полоцк, бывший на северном фланге тем опорным пунктом, за которым Великая армия могла стать на постой.

Второй и Девятый корпуса были теперь единственными сохранявшими порядок французскими подразделениями на территории России. Кроме ударов с севера, наносимых Витгенштейном, и успешного наступления армии Чичагова на юге, им приходилось считаться с возможным дезертирством немцев из корпуса Макдональда, находившегося на западе. Таким образом, их положение становилось если и не таким отчаянным, как у главных частей, то по крайней мере чрезвычайно опасным.

Сен-Сир действовал со своим обычным хладнокровием. Его пехота сконцентрировалась в Полоцке, количество мостов через Двину, сооруженных для возможного отступления, увеличилось. Потерпев поражение 17 октября, Витгенштейн, очень настойчивый противник, атаковал вновь на следующий день, и, понеся значительные потери, умудрился ворваться в укрепленный траншеями лагерь. Семь раз Легран и Марион выбивали его, но, даже раненный, Сен-Сир продолжал руководить операцией. Под конец русские отступили в леса, но радость французов оказалась омрачена новостью, что другая русская армия под командованием генерала Штейнгеля движется по левому берегу Двины, намереваясь выбить Сен-Сира с его позиций и загнать Второй корпус в тиски между 50 тысячами Витгенштейна и 14 тысячами Штейнгеля. К этому моменту корпус Сен-Сира насчитывал в общей сложности не более 15 тысяч человек, но это были храбрые солдаты, в большинстве французы и хорваты. Сен-Сир напал на авангард Штейнгеля и отогнал его назад, у русского военачальника сдали нервы, и он обрушился на французов, однако французские позиции были теперь настолько опасными, что самым важным для них стало немедленно эвакуироваться из Полоцка и предпринять попытку догнать на юго-востоке с трудом продвигавшиеся основные части французской армии. Эвакуация выполнялась очень эффективно, под покровом густого тумана, и Сен-Сир отступил, ускользнув из тисков. Тем не менее город был подожжен, и в языках пламени состоялись жестокие арьергардные бои.

Полоцк подвергся разрушению, как и многие другие русские города.

Теперь северное крыло армии было, наверное, в безопасности, но избежать извечной беды всех армий Наполеона — нежелания маршалов действовать вместе друг с другом и соперничества за право старшинства — не удалось. Не было никакой надежды, что подобного столкновения удастся избежать между такими людьми, как Сен-Сир и Виктор. Виктор, произведенный в маршалы после Фридлянда в 1807 году, был старшим из них, а Сен-Сир, почти полностью находившийся под его командованием, отказался подчиняться. Сказав, что он более не намерен участвовать в кампании, Сен-Сир передал командование генералу Леграну и ускакал прочь, направляясь прямиком во Францию. Солдат его отъезд опечалил. «Все, что было нужно Сен-Сиру, чтобы стать превосходным командиром, — это чуть меньше самомнения и умение располагать к себе солдат и офицеров, заботясь об их желаниях», — прокомментировал случившееся Марбо, прибавив: «Но никто не безупречен!»

Вскоре после этого с Марбо произошел любопытный случай, над которым он впоследствии часто смеялся. Посланный с 700 солдатами в дозор, он погрузился в густой, низко лежащий туман и поразился, увидев за земляным валом вокруг городища тысячи бивачных костров, горевших на холмах и возвещавших о присутствии большой русской армии. Он оценил, что там находится, как минимум, 50 тысяч человек, и уже приготовился отступать, как вдруг «бивачный костер» приземлился на плащ одного из его солдат. Он оказался блуждающим огоньком величиной с куриное яйцо. Причиной его появления был легкий мороз, наступивший после погожего осеннего дня.

Александр I, император российский. Гравюра Вендрамини с рисунка Л. де Сент-Обена

Наполеон в период нападения на Россию. Из фотографического общества, Шарлоттенбург

Маршал Ней

Маршал Удино

Маршал Мюрат, король обеих Сицилий

Евгений де Богарне, вице-король Италии, принц Венеции

Великая армия форсирует Неман в июне 1812 г.

Наполеон на Бородинских высотах

Наполеон покидает сожженную Москву

Маршал Ней командует отступлением. Гравюра Генри Вульфа, музей Версаля

Тем временем Удино, который никогда не упускал шанса ввязаться в драку, спешил из Вильно, охваченный таким страстным желанием вновь взять командование своим старым корпусом, что скакал практически в полном одиночестве и едва не попал в плен к русским драгунам. Его бегство — это еще одно подтверждение бесстрашия и находчивости, которые проявили в этой кампании старшие офицеры.

Обнаружив, что он отрезан и окружен, Удино укрылся в каменной хижине в лесу, забаррикадировавшись там с одним из адъютантов и дюжиной отставших французов, направлявшихся к своим полкам.

Недалеко от этого, в Заполье, Марбо заметил, как в лагерь прибыли два крестьянина, в одном из них он сразу же узнал капитана Де Бургуэна — помощника Удино. Капитан сообщил ему, что его, переодев в крестьянина, послали вперед, по дороге он встретил отряд вражеских драгун. Те приняли его за русского и пропустили. Он убедил Марбо в необходимости срочно скакать навстречу маршалу, который почти наверняка попал в беду, потому что, когда Де Бургуэн спешил вперед, он слышал гром пальбы.

Марбо со своим полком немедленно бросился на выручку, и внезапно все прояснилось, когда он стал очевидцем поразительной осады, которую мощный кавалерийский отряд вел против французского маршала и 13 солдат. Во время этого отчаянного сопротивления бывший гренадер получил еще одну рану.

Новости о прибытии Удино вызвали раздражение маршала Виктора. Он был бы вполне доволен, когда Сен-Сир развернулся и уехал, но Виктор также помнил, что Удино, произведенный в маршалы через два года после него, все равно оставался командиром Второго корпуса, и, следовательно, формально продолжал руководить военными операциями здесь. Виктор счел подчинение более молодому маршалу ниже своего достоинства и отступил вместе со своими солдатами. Удино, отнесшийся к поступку Виктора с безразличием, расположился со своим штабом недалеко от Лукулена. У Марбо остались самые теплые воспоминания об этом маленьком городе. Именно здесь, после 12 лет почти непрерывной военной службы и многих ранений, он в конце концов получил подтверждение о произведении его в звание полковника.

Из Дубровны, западнее Смоленска, Наполеон писал своему министру иностранных дел с подчеркнутым беспокойством о пути к отступлению. Язык его письма был раздраженным. «Я слышал, что противник вошел в Минск, — писал он, — а где, спрашивается, князь Шварценберг? Я не знаю!» Люди, близко знакомые с дипломатическими интригами, достаточно хорошо понимали: Шварценберг был теперь известным предателем и ничего, кроме дальнейшего предательства, от него ожидать не приходилось. Минск, расположенный далеко на юге от линии отступления, приблизительно в 50 милях от реки Березины, был взят 16 ноября, три дня спустя после того, как основные силы французской армии оставили Смоленск. Теперь было очень вероятно, что обе половины устроенного русскими медвежьего капкана были близки к тому, чтобы захлопнуться.

Если это произойдет и попытки Витгенштейна соединиться с армией Чичагова увенчаются успехом, все будет потеряно безвозвратно. Вскоре распространятся новости о том, что император Франции вместе с самыми знаменитыми из своих маршалов попал в плен к русским. В надежде, что это вскоре случится, один русский генерал зашел так далеко, что раздал своим солдатам описание Наполеона.

Теперь в штаб-квартиру Удино поступили приказы как можно быстрее выступать на Борисов, город на северо-востоке от Минска, фактически стояший на Березине. Но несмотря на то что Удино вышел немедленно и двигался ускоренным маршем, он опоздал. Польский генерал, защищавший жизненно важную переправу, оказался окруженным значительно превосходящими силами, переправился на левый берег и отошел к Орше, так и не дождавшись, когда Удино придет ему на помощь. Ему удалось присоединиться к маршалу, и вдвоем они выступили назад, обнаружив, что город, мост и крепость находятся в руках Чичагова. Казалось, что медвежий капкан почти захлопнулся, и пробивавшиеся с боями остатки Великой армии оказались отрезанными.

Дорога от Смоленска до широкого изгиба Днепра у Орши, где великая река поворачивает на юг и извилистой дорогой несет свои волны к Черному морю, проходит через овраг глубиной около 400 футов, расположенный у города Красного. Этот стратегически важный пункт называется Лосьминский овраг и находится немного западнее того места, где русский арьергард вел бои у Красного во время летнего наступления. Бои в этом месте, на обрывистой местности, стали первой серьезной попыткой Кутузова решить судьбу отступавшей армии. Концом этой попытки стала растянувшаяся на многие мили агония французской армии, с трудом отступавшей к Неману, в безопасное место.

Терпеливость или осторожность Кутузова, какой бы она ни была, поражала и сердила некоторых из подчиненных ему командиров. Основываясь на том, что они видели своими глазами, и на донесениях, каждый день поступавших от казаков, близко соприкасавшихся с французами, они заключили, что время для решающего удара не только пришло, но уже было упущено до этого, при Вязьме, Дорогобуже и даже при Смоленске, где противник был просто не в состоянии выдержать решительного нападения.

Несмотря на это, никаких больших столкновений, кроме жестоких боев при Малоярославце, между двумя армиями не было до самого Бородина. Попытка 3 ноября отрезать арьергард Даву оказалась нерешительной затеей, легко пресеченной благодаря вмешательству Нея и Евгения де Богарне, подоспевших с подкреплением. Во время отступления каждый день происходили отдельные стычки, в которых иногда участвовали по нескольку тысяч человек, иногда по нескольку сотен. Обычно это были сражения на ходу, случавшиеся между 40 или 50 решительными французами и, может быть, парой сотен казаков, которые время от времени скакали на расстоянии пистолетного выстрела, но уже не отваживались приблизиться, чтобы пустить в дело свои длинные пики.

Казаки не приближались не потому, что им не хватало решимости, ими двигало подчинение приказам и тяга к наживе. Зачем подвергать себя риску быть убитыми, атакуя части Даву и Нея, если намного более легким развлечением были внезапные атаки из пихтовых рощ или из стоящих за этими рощами разрушенных деревень? Беспомощные люди находились здесь каждое утро, часто после обеденного привала — солдаты, которые были уже не в состоянии заряжать свои мушкеты из-за отмороженных пальцев, те, кто больше не мог идти, лишившись пальцев на ногах. Было также много умерших, у них в поясах и в подкладках шинелей еще лежало награбленное добро. Попадались даже обозы, брошенные из-за нехватки лошадей или сломанного колеса. Во многих из них кроме раненых и мертвых лежали трофеи, добытые в Москве и аккуратно завернутые в овечьи шкуры.

Значительная часть тяжелой добычи оставалась, как, например, большой крест колокольни Ивана Великого или готические доспехи из кремлевского арсенала. Немалое количество этого было брошено в озеро у села Семлево, под Вязьмой, но на дороге все еще оставалось достаточно награбленных вещей, и казаки предпочитали скорее заниматься поисками этого добра, нежели драться, несмотря на постоянную готовность сражаться за свои находки.

Пятидневная стоянка Наполеона в Смоленске дала Кутузову возможность распределить свои силы так, что теперь они перекрывали дорогу. Это также дало возможность наиболее горячим из его лейтенантов убедить командующего, что сейчас появился прекрасный шанс одним ударом взять в плен Наполеона, короля Неаполитанского Мюрата, вице-короля Италии Евгения вместе с маршалами Даву, Мортье, Бессьером, Бертье, Дюроком и Лефевром. По поводу Нея и его арьергарда они такой уверенности не испытывали, считая, что те, наверное, были слишком далеко позади и их можно будет взять в плен позднее, когда война фактически закончится и прославленные французские пленники уже будут в дороге на Санкт-Петербург. Еще оставались два корпуса Удино и Виктора, их также было необходимо учитывать, но что могли сделать 40 тысяч солдат против трех русских армий, устремившихся к ним с востока, севера и юга?

Колебания Кутузова, атаковать или нет остатки Великой армии одним решительным ударом, можно было понять, во всяком случае с его стороны. Каждый генерал в Европе того времени испытывал трепет перед Наполеоном как стратегом, и Кутузов никогда не забывал о блестяще организованных военных передвижениях, которые привели к разгрому австро-русского центра при Аустерлице, или чудовищном разгроме Бенингсена при Фридлянде, состоявшемся через 18 месяцев после Аустерлица. Имя Наполеона было синонимом победы. В дюжине больших сражений, во многих из которых сражались армии, насчитывавшие сотни тысяч человек с обеих сторон, он подтвердил это в течение нескольких часов. Было только два исключения, при Эйлау в 1807 году и при Эсслинге-Асперне на Дунае в 1809-м, когда в этой череде его блестящих побед наступала пауза, но в первом из этих случаев он заснул на поле боя, а во втором все еще пребывал в эйфории после блестящей победы при Ваграме. Репутация Наполеона как артиллериста и как человека, который мог манипулировать дивизиями, была уникальной, не только по свидетельству живых солдат, но даже в сравнении с любым знаменитым солдатом в истории. Он победил так много генералов так много раз и при таких разных обстоятельствах, что каждый военачальник, бросавший ему вызов, вступая в бой, обдумывал перспективы спешного отступления.

Что отнюдь не способствовало твердым решениям с их стороны. Комментируя это, сэр Вальтер Скотт сравнивал русского генерала с осторожным гренландским рыбаком, который не приближается к умирающему киту.

Были и другие причины, и не все из них такие пустяковые, которые заставляли Кутузова колебаться. Его собственные люди не имели защиты от холода и голода, поскольку русская система снабжения армии продовольствием устарела, как и большинство ведомств в царской армии. Русские войска шли южнее Великой армии, но все еще достаточно близко от пути ее отступления, чтобы вкусить все прелести передвижения по разграбленной безлюдной местности. Другим фактором, вызывавшим задержку, были поиски и дележ награбленного добра, которые значительно замедляли темп передвижения казаков Платова. Армия, в значительной мере состоявшая из голодных крестьян и двигавшаяся по дороге, на которой были разбросаны драгоценные предметы, совсем не торопилась.

Главная причина, почему старая лиса Кутузов проявлял осторожность, заключалась не в военном гении Наполеона, и не в недостатке снабжения в собственной армии, и не в золоте и серебряных распятиях и окладах икон, которыми были набиты брошенные на дороге солдатские ранцы. Главной причиной было собственное убеждение Кутузова в том, что необходимости в решающей битве нет, ведь Великая армия таяла на глазах, и, если так будет продолжаться дальше, вряд ли хоть один француз доживет до того, чтобы переправиться через Неман и вернуться в герцогство Варшавское или восточную Пруссию. Будучи русским, Кутузов не особенно заботился о том, чтобы сберечь жизнь собственных солдат[44], но ему должно было казаться глупым терять людей и порох, сражаясь с уже почти побежденным врагом, который фактически не в состоянии защитить самого себя.

Несмотря на это, приближаясь к Красному, он изменил свое мнение и принял решение закончить войну одним ударом, который будет необходимо нанести, и для достижения этой цели послал генерала Милорадовича вперед с тем, чтобы тот захватил дорогу у Красного. Идя параллельно с французами, Кутузов имел около 90 тысяч готовых к бою солдат, русские пушки везли на санях, имевших специальные блоки, чтобы перетаскивать их через овраги, наподобие низины у Красного.

Все указывало на большое столкновение, но даже в нем не было ничего схожего с Бородином. Бои, которые состоялись у Красного, были беспорядочными стычками, происходившими в течение трех дней, с 15-го по 17 ноября.

Выйдя из Смоленска с первой колонной, в основном состоявшей из остатков Старой и Молодой гвардии и 200 лошадей (плотно согнанные офицерами в кучу, они получили название «Обреченные» или «Эскадрон обреченных»), Наполеон шел пешком, вместе с сильно деморализованным Мюратом рядом с собой и другими маршалами, возглавлявшими дивизии, — Бертье, Бессьером, Дюроком и Лефевром — в непосредственной близости от себя. Он шел в длинном плаще, опираясь на толстую березовую палку. На голове у него красовался красный бархатный капюшон, поверх которого была шапка из меха куницы. Когда ему доложили, что Милорадович занял позиции впереди, он не выглядел сильно обеспокоенным, он не выглядел таким даже тогда, когда первые ядра, выпущенные из пушек, расположенных на высотах вокруг дороги, посыпались на колонну. «Ядра летали у нас под ногами последние 20 лет», — сказал он и приготовился, если понадобится, лично возглавить атаку.

Бургойнь, находившийся в этот момент в авангарде и присоединившийся к своему гренадерскому полку, оценил силы русского авангарда приблизительно в 25 тысяч, и его мнение явилось одним из нескольких наиболее точных в оценке беспорядочных боев, которые произошли в течение следующих 72 часов. Первые, кто увидел врага и понял, что столкновение неизбежно, были солдаты, шедшие впереди, — они сразу вернулись к основным силам. Одними из тех, кто ушел вперед, оказались несколько «ранних пташек» из банды, которую Бургойнь обнаружил в смоленском подвале, — это были люди, которые всегда шли впереди армии, надеясь замаскироваться в предвкушении ночного грабежа дорожных и седельных сумок.

Гренадеры и егеря выстроились плотными шеренгами вокруг императора и начали немедленно наступать, но лобового столкновения так и не произошло. Солдаты Милорадовича спаслись бегством, оставив дорогу открытой, но заняли позиции на высотах, откуда обрушили на колонну град картечи.

Несмотря на это, французы не бросили весь свой большой артиллерийский обоз, и пушки, среди которых было несколько принадлежавших бригаде генерала Лонгчемпа, были тут же пущены в ход для ответа. Это отчасти сдержало нападение русских, и через два часа Красное взяли, полк Бургойня вместе с егерями стал лагерем за городом.

Теперь Наполеону предстояло решить, спешить ли дальше одному или отложить свое продвижение, чтобы дать время дивизиям, шедшим в арьергарде, присоединиться к нему. К чести Наполеона, он предпочел второй вариант, который оказался решением, приведшим к значительным столкновениям, многие из которых велись врукопашную.

Основные силы под командованием Кутузова все время продолжали двигаться почти параллельно с французами, в то время как Милорадович, решивший, что французы отнюдь не так беспомощны и деморализованы, как он предполагал, медленно отступил, чтобы присоединиться к своему командиру. Этот маневр привел его к жестокому столкновению со следующей за Наполеоном французской дивизией под командованием Евгения де Богарне, ушедшей из Смоленска днем 15 ноября. Состоялся еще один суровый поединок, и сомнительно, удалось бы Евгению продолжить свое продвижение дальше, если бы не неожиданное ночное нападение на часть французов, расположившихся биваками у дороги. Бургойнь оставил живые воспоминания об этом столкновении, в котором он принимал активное участие.

Вот что говорил он, получив от генерала Роге приказ присоединиться к своему полку и атаковать: «По правде говоря, я был очень раздосадован эти приказом. Я не думаю, что боялся драки, я просто был недоволен тем, что мне ужасно не хватало времени на сон!» Этой ночью поспать ему не удалось. В два часа ночи французы атаковали тремя колоннами, с гренадерами и егерями в центре, поддерживаемые двумя группами стрелков, шедших цепью справа и слева. Холод усилился, трудности ночного наступления по мягкому снегу были очень большими. В течение получаса наступавшие очертя голову бросались на русских, которые открыли убийственный огонь из ружей и пушек, стреляя картечью.

Пехоте помогала тяжелая кавалерия, кирасиры в белой форме с черными кирасами. Несмотря на жестокое сопротивление русских, гвардия продолжала двигаться вперед, и при свете горящих деревенских домов началась беспощадная рукопашная схватка.

Превосходя своих противников в скорости и решительности, французы атаковали отряд из нескольких сотен русских, применивших хорошо известную военную хитрость: они закопались в снег в надежде, что гвардейцы примут их за убитых. Передние колонны удалось обмануть, но, как только русские поднялись из снега и начали стрелять, на них обрушился резервный батальон, подошедший с тыла. В живых не осталось ни одного солдата. Одним из первых убитых в этом ночном бою был товарищ Бургойня Белек, которого он встретил на крепостном валу в Смоленске, где они оба слушали звуки церковного органа.

В горящей деревне позади русских позиций бой шел от дома к дому. Бойня оказалась такой ужасной, что произвела впечатление даже на Бургойня. В гуще сражения гвардеец увидел своего полковника, старейшего во Франции человека, чей военный опыт начинался еще в сражениях у пирамид. Бургойнь также увидел адъютант-майора Рустана, шпагой пробивавшего себе дорогу среди штыковой схватки. Большой группе русских предложили сдаться, но, несмотря на то что Рустан приказал французам прекратить огонь, многие из них отказались это сделать. Все они сгорели в здании, в котором забаррикадировались.

Полностью потеряв ориентацию в то разгоравшемся, то затихавшем сражении, среди ослепительного света горящих деревень, егеря остановились там, где они находились на поле боя в течение двух дней, 16-го и 17 ноября, когда началась еще одна кровавая битва.

Дивизия Евгения де Богарне, оказавшаяся в изоляции между Красным и Смоленском, почти ярд за ярдом, сражаясь против значительно превосходящих ее сил, пробивала себе дорогу к главным дивизиям.

Обманутый в надежде поймать крупную дичь, Милорадович напрягал все силы, чтобы поймать в сети хоть что-нибудь, атакуя Четвертый корпус с момента его выхода из Смоленска. Все же русский военачальник опять недооценил выдержку французов и несгибаемое мужество пасынка Наполеона.

Другие люди допускали такую же ошибку в отношении Евгения, полагая, что его узы верности императору ослабли после развода последнего с Жозефиной и цинизм пришел на смену уважению и восхищению, которые он испытывал к человеку, женившемуся на его матери, когда Евгению было 15 лет[45]. Но они ошибались и тогда, и позднее. Евгений продолжал быть человеком Наполеона и оставался им еще долго после того, как был развеян миф о непобедимости императора. Его преданность никогда не вызывала сомнений, даже в тот момент, когда две недели спустя король Неаполитанский Мюрат бросил деморализованную французскую армию, а на его место стал Евгений Богарне (сын человека, погибшего на гильотине), который вернется во Францию со славой, следующей сразу после славы Мишеля Нея.

Евгений находился в возрасте 31 года, когда он лицом к лицу принял этот исключительный вызов и уже повидал столько военных действий, сколько и любой из тех, кого он вел через снега по направлению к Красному. Он, в возрасте 17 лет служа адъютантом генерала Бонапарта в Египте, вынужденно стал свидетелем связи своего отчима с Паулиной Форе, женой офицера, и скакал позади императорской кареты, когда гренадеры приветствовали белокурую авантюристку ироническими криками: «Виват, Клеопатра!» Позднее, когда его мать из-за своих чудачеств оказалась на грани развода, он передавал просьбы императора к ней и их общие его сестре Гортензии, чем заслужил для Жозефины девятилетнюю отсрочку[46]. С тех пор серьезный, молчаливый и внимательный к своему долгу Евгений пережил дюжину военных кампаний, проявив себя наиболее сообразительным марионеточным правителем из тех, кого Наполеон мог поставить в завоеванной столице. В качестве вице-короля Италии он показал административные способности, сравнимые с его военными талантами, а его преданность Франции, империи и лично Наполеону устояла после потрясения, вызванного разводом императора с Жозефиной.

У Наполеона не было лучшего служителя, за исключением Даву, и теперь оба этих человека находились на расстоянии дневного перехода друг от друга, прорываясь сквозь недовольного, обманутого, бдительного противника, желая присоединиться к авангарду Великой армии, даже если для этого им придется идти одним и пешком.

Потери Евгения во время арьергардных боев были очень тяжелыми, но каждая попытка части русских перекрыть ему дорогу оканчивалась неудачей. Когда позиции противника нужно было брать штурмом, французы шли на штурм. Когда путь казался свободен, но с орудийных батарей на флангах на французские шеренги сыпался убийственный град ядер, солдаты Четвертого корпуса продолжали идти, неся раненых и не теряя боевого порядка. И даже в этом случае Евгению повезло. В конце второго дня его силы уменьшились менее чем наполовину, а впереди был другой укрепленный траншеями и построенный клином отряд русских, ожидавший рассвета, чтобы возобновить битву. Вице-король Италии понимал, что остатки его корпуса не выдержат лобовой атаки, и в этой игре решил поставить все на ночной марш в обход вражеских позиций. Это был его единственный шанс — бросок в темноте, через снег, лежавший по колено. Уловка увенчалась успехом, для чего пришлось пройти по опасно узкой приграничной полосе.

Чтобы ввести в заблуждение русские аванпосты, разложили и оставили гореть бивачные костры, но один из бдительных часовых, услышав удалявшийся скрип снега под ногами людей, шедших через сугробы, спросил пароль. Польский ординарец Евгения спас остатки Четвертого корпуса. Приблизившись к часовому, он сказал на безупречном русском языке: «Тише ты, дурак! Наш отряд послали на секретное задание!» Часовой удовлетворился этим ответом. Евгений и спасенные солдаты обогнули позиции русских, вышли на дорогу и присоединились к императору у Красного. Их было 4 тысячи человек, что составляло приблизительно две пятых от того количества людей, которые вышли из Смоленска днем 15 ноября.

Еще двум дивизиям предстояло расчистить себе дорогу: реорганизованному Первому корпусу Даву и Нею со своим возрожденным арьергардом, насчитывавшим почти 10 тысяч человек.

Расположившись за оврагом, в котором лежали убитые в трехдневном бою и уже погребенные под нанесенным снегом солдаты, Наполеон ждал их, проявляя сверхчеловеческое терпение.

На счету была каждая секунда. У него не было твердых новостей от Удино и Виктора относительно безопасности переправы через Днепр или Березину. В любой момент Витгенштейн и Чичагов могли объединиться, а может быть, уже объединились и захватили Борисов. Каждый залп нависшей над ним русской артиллерии уменьшал шансы на спасение, на то, что удастся привести во Францию хотя бы остатки его батальонов. Но Наполеон все еще ждал, и его вера в Даву была вознаграждена. Днем 17 ноября дивизию маршала заметили шагавшей по открытой местности в окружении толп казаков. Они шли, построившись в каре, хладнокровно и почти в полной тишине, будто отряды всадников, нависавшие с флангов, были роями мух, которые могут досаждать, но не в состоянии ужалить. Кутузов предпринял еще одну попытку отделить солдат Даву и выслал кавалерию впереди их следования, чтобы она заняла другую позицию, с целью перехватить французов на главной дороге. Но он уже опоздал. На главной дороге стоял батальон Старой гвардии, и русская кавалерия отступила, чтобы не приблизаться к этим железным людям на расстояние штыкового удара. Три дивизии сомкнули свои ряды под Наполеоном, фактически ими командовали Мюрат, Евгений и Даву. Вместе они перешли в наступление, разбросав последние из отрядов Кутузова; командиры шли, взяв друг друга под руку. О том, чтобы ждать Нея еще один день, речи не шло. Ней и его 10 тысяч солдат были брошены на погибель.

Основные силы армии не могли уйти с еще большими потерями. Теперь, полностью выйдя из оцепенения по поводу того, что его жертва ускользнула, и понимая, что французы, переправившись через две реки форсированным маршем, отступят в герцогство Варшавское, Кутузов и Милорадович предприняли еще одну большую попытку, повиснув на хвосте у отступавших батальонов, как стая волков, и осыпая их крупной картечью. Ветераны, пережившие все опасности марша, умирали под Красным; только тех раненых, которые могли идти, было возможно забрать с собой; крики же раненых, которых пришлось бросить, по сообщению Бургойня, были жалостливыми. Французы перешли через овраг, заваленный мертвым скотом, — мясо могло бы поддержать их силы до самого Немана, но теперь оно одеревенело.

Скот погиб из-за нехватки фуража. Наступившей ночью сержанту опять повезло. Случайно Бургойнь повстречал своего друга, который шел вместе с венгерской маркитанткой, и они дали ему немного овсяной муки и конины. Прошло два дня с тех пор, как он ел последний раз.

Даже теперь, несмотря на все испытания, боевой дух Великой армии не был сломлен. Еще раз они преуспели в пробивании пути сквозь намного превосходящее число противника, огневая мощь которого была несравнимо больше, чем та, которую они могли обрушить на него в ответ. Орудий осталось совсем немного. Даже великолепный Лонгчемп, чьи залпы спасли арьергард во время последней стадии сражения, был вынужден бросить свои орудия из-за нехватки лошадей. Тылы основных сил теперь прикрывали гессенцы Ройдира.

Примером стойкости и изобретательности некоторых ветеранов может послужить история драгуна Мелле, человека из Конде и одного из старых друзей Бургойня. Той же ночью он появился у жалкого бивака, верхом на своей лошади Кадет, прошедшей с ним через прусскую и польскую кампанию. Она была в Испании, выжила во всех кровавых сражениях на Дунае в 1809-м, а затем вновь отправилась в Испанию, вместе с Массена, и опять в Европу, теперь уже в Москву. Мелле вел русского пленника. Чтобы добыть корм для своей лошади, он предпринял один из нескольких ночных набегов на лагерь русских и вернулся не только с кормом, но и со «свидетелем», как он сказал. Его твердое убеждение заключалась в том, что, если бы он следил за своей лошадью, Кадет привела бы его домой, именно это сейчас и произошло. Позже Мелле так и не вернулся домой, а Кадет погибла в одной из больших кавалерийских атак при Ватерлоо 30 месяцев спустя.

«С дюжиной таких людей, — сказал Ней, пройдя несколько миль, — мне наплевать на всех казаков в Европе!»

Выполняя задание, почти равнозначное самоубийству, заключавшееся в прикрытии тылов, капитан Ройдир фактически шел назад по Смоленской дороге по направлению к врагу. В одной схватке с русской кавалерией его полк (по-видимому, увеличенный) потерял 10 офицеров и 119 солдат.

Ноги Ройдира угрожающе воспалились, руки были обморожены, но он продолжал сражаться и отступать, поддерживая жизнь тем, что удавалось найти в карманах мертвых, среди которых был и его собственный повар, убитый ядром, — он обеспечил Ройдира кофе, которого оказалось достаточно для шести чашек на следующем биваке. Для дополнительного обогрева капитан оборачивал себя тряпками, сделанными из запачканных кровью меховых плащей.

Но последние слова на этой стадии отступления остаются за усердным Бургойнем. Слова, полные противоречий, которые, может быть, объясняют, почему этот человек, сражавшийся в любой части Европы, через год ставший пленником, не счел ни одну из предыдущих кампаний достойной того, чтобы оставить свои записи о ней. «Я так никогда и не узнал, — писал он, — за счет чего жили эти крестьяне. Наши люди иногда возвращались обратно, принося небольшое количество хлеба, черного как уголь, наполненного длинными соломинами и зернами ячменя, хлеб этот был таким чудовищно твердым, что ни один зуб не смог бы раскусить его; и, кроме того, наши губы полностью растрескались и полопались на морозе. В течение всей этой жалкой кампании я не видел ни одного человека, который сумел бы привести с собой больше чем одну корову или одну овцу. Никто не может сказать, за счет чего живут эти дикари. У них нет скотины, и это точно, иначе бы мы ее видели. Это дьявольская страна, и здесь ад повсюду».

Военные — те же штатские, только в форме, и даже строгие военные традиции, высокий кодекс чести или укоренившаяся привычка к дисциплине совсем не обязательно делают их более храбрыми или даже стойкими, чем штатские, попавшие на войну. Все же военная история человечества, кажется, часто доказывает обратное, и безжалостные сведения о войне в течение столетий так часто перемежаются яркими вспышками личных подвигов, что они отвлекают нас от страданий, выпавших на долю людей, страданий, которые и в наше время не прекращаются под бичом войны.

Такими вспышками были подвиг царя Леонида, с 300 спартанцами удерживавшего Фермопильское ущелье против персов; и тезки спартанского царя Леонидаса Полка[48], последнего из воинов-епископов, павшего во время Гражданской войны в Америке; несгибаемая стойкость французских, английских и немецких ветеранов траншейной войны на Западном фронте с 1914-го по 1918 год; и, уже приближаясь к нашему времени, поразительное спасение Британской армии при Дюнкерке и достижения «малых» У. Черчилля в воздушных боях тем же летом.

Такой вспышкой, сверкнувшей в полной катастрофе, имя которой отступление из Москвы, было мужество Мишеля Нея и его банды оголодавших инвалидов, мужество, которое они продемонстрировали в период с 16-го по 20 ноября 1812 года.

Покинув кровавые поля и овраги у Красного 17 ноября, Наполеон и присоединившиеся к нему дивизии принца Евгения и Даву примирились с потерей самого известного из маршалов Великой армии.

Он находился сейчас на расстоянии, как минимум, двух дней перехода позади них, и с утра 16 ноября о нем больше ничего не слышали. Между Неем и остатками армии было приблизительно 80 тысяч русских, хорошо укомплектованных артиллерией и защищенных с флангов легкой и тяжелой конницей. Трем главным дивизиям французов это стоило половины их боевой мощи, благодаря чему они преодолели низину у Красного. На что же мог надеяться Ней со своим контингентом, едва превышавшим 10 тысяч человек, в большинстве своем раненых или обмороженных и пребывающих в крайней степени истощения?

Наполеон ждал столько, сколько мог, и даже дольше, чем это было безопасно. Когда он двинулся дальше, чтобы вновь пересечь Днепр у Орши, то отчаялся вновь увидеть Нея, и его уверенность в этом разделяли Бертье, Мюрат и все другие маршалы. На Даву несправедливо возложили вину за то, что он бросил Нея на произвол судьбы. Собственное спасение Даву было чудом, и все упреки в его адрес в том, что он пробил себе дорогу к авангарду, не оставив солдат, которые бы ждали арьергард, были полностью исключены.

Таким образом, главные силы устремились к крутому изгибу Днепра, ожидая услышать из того или иного источника, что Ней, недавно ставший князем Московским в знак признания своих героических деяний на Главном редуте, в качестве пленника попал в руки Кутузову и как военный трофей отправлен царю в Санкт-Петербург.

В том, что этого так и не произошло, заслуга только самого Нея.

Он был странным, непредсказуемым человеком, по общему мнению, вспыльчивым и не выносящим лжи, может быть, по причине своего педантизма и чести. Он приобрел врагов во время восхождения от гусара до маршала Франции потому, что часто говорил и делал вещи, о которых, из-за своей в высшей степени благородной натуры, через час сожалел. Несмотря на это, никто не подвергал сомнению его честность или личное мужество. Тем, что позднее потрясло Европу, когда она узнала о доблестных делах, которые ему предстояло совершить в течение следующих четырех дней, были невероятная физическая выносливость и гипнотический эффект, производимый им на солдат.

В армиях Наполеона было большое количество храбрых офицеров, но ни один из них не смог бы найти для себя выхода из того положения, в котором находился Ней ночью 16 ноября, и спасти не только себя, но и вывести уцелевших солдат арьергарда в безопасное место[49].

До того как он устремился в погоню за дивизией Даву, Ней был атакован в Смоленске. Казаки взяли штурмом предместья города, и большие силы русских уже приближались, заняв единственную дорогу на Красное. Ней в первую очередь решил собрать и ободрить каждого отставшего, каждого способного сделать хоть шаг, и, когда с этим было покончено, он двинулся вперед, чтобы проложить себе дорогу сквозь любые препятствия, которые будут ждать его за городскими воротами. Около 6 тысяч раненых пришлось оставить.

Отряд Нея немедленно атаковали, и натиск крепчал с каждым часом. Разочаровавшись в следующих одна за другой попытках атаковать Наполеона, принца Евгения и Даву, русские решили взять реванш, захватив хоть одного знаменитого солдата в плен. Поступали приказы остановить Нея любой ценой, и, когда появилась русская кавалерия, казалось, что она одним ударом разгромит жалкую процессию, которую представляли собой французы. Однако репутация их командира в лагере русских была очень высокой, и трижды нападавший Милорадович не получил ни единого шанса. Он укрепил незанятые территории вокруг Красного и ограничил свое нападение попытками атак с фланга, пока Ней не приведет свои войска в смертельную западню, где дорога спереди будет заблокирована пехотой, а на каждом участке возвышенности вокруг дороги стоят пушки.

Ней достиг этого непреодолимого барьера на второй день марша и немедленно атаковал, несмотря на письмо, пришедшее от Даву, в котором тот советовал ему остановиться и, если это возможно, обойти русских с фланга.

Атака провалилась, не увенчавшись успехом, несмотря на то что основной шеренге нападавших, возглавляемой Неем, удалось прорвать первую линию обороны и захватить две русские пушки.

Их собственная артиллерия уменьшилась сейчас до шести орудий, которые вскоре будут выведены из строя грозной канонадой русских. Ней атаковал снова и снова, самолично ведя своих солдат в атаку с тем же отчаянным мужеством, которое он показал во время атак на редут у Бородина и во многих сражениях до этого. Но это оказалось бесполезным. Количество его солдат таяло на глазах, уменьшаемое прицельным огнем русских артиллеристов, которые стреляли из 200 орудий, стоявших на фиксированных позициях. Когда короткий зимний день подходил к концу, Ней понял, что прорыв через позиции русских, даже если он удастся, будет бессмысленным, так как погибнут все солдаты его арьергарда.

В начале вечера Милорадович, благородный человек, один из тех, кто не пытался скрыть своего восхищения отвагой французов, выслал офицера с белым флагом. Офицер предложил Нею сдаться по законам военной чести. Ней отказался принять это предложение и передал тот же ответ двум другим офицерам, которые прибыли позднее. Историки XIX столетия, узнавшие о стойкости Нея из отчетов Де Сегюра, опубликованных после падения империи, прилично раздули этот инцидент, вложив в уста Нея слова, достойные Роланда из романа сера Уолтера Мэнни, относившегося к рыцарским временам. Утверждают, будто бы он сказал: «Маршал Франции никогда не сдается!», и на самом деле, возможно, он сделал несколько подобных высказываний. Тем не менее, куда более вероятно, он ответил в менее выспренних выражениях, сказав слова, которые кто-то из присутствовавших при этом потом упомянул в разговоре: «О том, чтобы сдаться, не может быть и речи! Моя шпага выведет меня отсюда!»

Марбо, в это время действововавший вместе с Удино далеко на западе от Нея, рассказывает совсем другое об этих переговорах. Он сообщает, что Ней пришел в такую ярость от требования сдаться, что отказался поверить в подлинность белого флага и объявил парламентера шпионом, пригрозив убить его, если тот не поведет французов к Днепру. Но это не выглядит правдоподобным. Такие поступки не были присущи Нею — строгому поборнику правил военного этикета.

Перед тем как парламентеры удалились, русская артиллерия вновь открыла огонь. Положение французов казалось совершенно безнадежным.

Так оно и было, если бы на месте командира оказался не Мишель Ней, а кто-нибудь другой. Даже человек с железными нервами Даву скорее бы всего сдался, приняв достойные условия и обещания позаботиться о больных и раненых. Но Ней был не способен признать себя побежденным; он имел старомодные представления о военной чести, особенно о военной чести солдата, командующего арьергардом. Он не мог и не стал рассматривать даже возможность сдачи, даже чтобы спасти жизни беспомощных, жалких людей, скрючившихся у бивачных костров, сознававших, что первые лучи зари поставят их перед выбором: умереть или провести годы в плену в этой дикой стране.

Батареи на холмах вокруг продолжали извергать огонь, подобно вулканам. Арьергард теперь уменьшился приблизительно до 1500 способных держать оружие и 2–3 тысяч раненых. Ней собрал свой штаб, полдюжины отчаявшихся людей в обгоревшей, разорванной в клочья военной форме. На их бородах висели сосульки. Уже месяц никто из них не получал достаточного количества пищи.

«Мы идем назад в Смоленск!» — отрывисто бросил Ней.

Они были слишком поражены этим, чтобы протестовать. Они стояли вокруг маршала под жестокими порывами ветра, и, прочитав в их молчании отказ принять это чудовищное предложение, Ней добавил: «Если нужно, я пойду один!»

Они знали, что это не позерство. Они бы не поверили Мюрату, который руководил атаками, помахивая маршальским жезлом с золотым набалдашником, или Виктору, картинно бушевавшему, а потом бросившему их совершать бесполезные маневры. Но перед ними был Ней, всегда находившийся в цепи своих стрелков, человек, который, когда под ним убивали лошадь, требовал другую и доводил атаку до конца. Они знали, что, если эта попытка своим примером воодушевить их закончится неудачей, он все равно пойдет, одинокий человек в треуголке, и вернется в город, только что оставленный им.

Были разложены бивачные костры, солдаты встали под ружье. С минимальным шумом и протестами маленькая колонна повернулась спиной к врагу и двинулась по заваленной хламом дороге к Смоленску.

Они шли прямо в ад, но был ли у них выбор с таким командиром, как Ней?

По знакомой дороге они далеко не ушли. Оказавшись вне зоны видимости и слышимости русских аванпостов, они свернули на другую тропу, севернее главной дороги, а когда кто-то спросил, куда они направляются, Ней ответил: «К Днепру. Нужно, чтобы река оказалась между нами и противником!» Они решили, что маршал сошел с ума, и его слова тому подтверждение. Было известно, что император направляется к Орше, к широкой излучине реки, но у Орши, расположенной далеко за Красным, были мосты и ближайшие части русской армии, за исключением Кутузова, находившегося далеко на западе, в районе Березины, или севернее, в окрестностях Полоцка. Мостов в этом направлении не осталось, кроме моста, ведущего к Смоленску, который, когда французы ушли из города, захватил противник.

«Как вы собираетесь переправиться через реку?» — спросил кто-то, желая уточнить детали.

«По льду!» — ответил Ней. Он мог быть разговорчивым человеком и иногда в прошлом говорил даже слишком много, но с тех пор, как французы ушли из Москвы, он стал очень молчалив. Окружавшие его во время отступления из России зафиксировали, что он говорил очень мало и только чтобы своими призывами воодушевить слабеющих солдат или зло насмехаться над кружившими казаками.

«Наверное, — спросили его, — река еще не замерзла?»

Этот вопрос был уместен. С тех пор как арьергард прибыл в Смоленск 13 ноября, было значительно теплее, чем на ранних стадиях отступления.

«Замерзнет», — ответил Ней.

Но сначала Днепр требовалось найти. Французы шли почти в полной темноте, можно сказать — по наитию, но для тех, кто обладал чутьем, здесь было достаточно ориентиров.

Они разбили лед небольшого ручья, чтобы выяснить, в какую сторону он течет.

«Этот ручей выведет нас к Днепру», — сказал Ней, и они пошли вместе с несколькими скрипучими телегами с ранеными позади. Идя этой дорогой, еще задолго до рассвета, они вышли к большой реке. Там французы встретили хромого крестьянина, единственного, кто попался им по дороге. Он объяснил им, что, несмотря на подозрения советников Нея, река хоть и не замерзла крепко, но в крутой ее излучине во время холодной погоды, стоявшей на прошлой неделе, накопились плавающие льдины и там, принимая меры предосторожности, можно будет переправиться через нее.

Ней был готов пойти на риск, но торопиться не собирался. Он приказал три часа отдохнуть, перед тем как будут предприняты попытки переправиться через реку, и после этого, завернувшись в свой плащ, лег на берег и заснул. «Как ребенок», — прокомментировал один из тех, кто видел его спящим.

Было еще темно, когда переправа началась. Солдаты шли отдельными группами, иногда переступая с одной плавучей льдины на другую, более сильные поддерживали более слабых. Один человек, офицер по имени Биньвилль, наступил на отколовшийся кусок льда, оказавшись под угрозой того, что его унесет течением. Его спас лично маршал. Вещевой обоз и телеги с ранеными, кроме тех, кто мог идти, были оставлены, поскольку никакой надежды на то, что удастся переправить раненых и колесный транспорт, не было.

Как только переправа закончилась, арьергард образовал широко развернутый полукруглый марш и выступил к Орше, расположенной от Смоленска на расстоянии более чем 50 миль ниже по течению. Местность, по которой они шли, была отчасти открытой, кое-где попадались леса, и везде Ней старался держаться лесов. Казаки, вышедшие по его следам к реке, преследовали их на расстоянии. Было известно, что другие части казаков, которыми командовал знаменитый Платов, находились на этой стороне Днепра, и вскоре французы прошли в пределах видимости от их главного лагеря. Никто не атаковал их, наверное, потому, что у Платова не было точной информации относительно их сил, а по другим источникам, потому что он спал после обильных возлияний и никто не осмелился его разбудить.

Как бы то ни было, французы прошли беспрепятственно и продолжали свое продвижение к Орше, отражая все попытки напасть на замыкающие отряды. Казаки отбили несколько отставших или умирающих солдат, и это были все потери.

Только уже находясь в пределах видимости от Орши, им пришлось столкнуться с отчаянной атакой солдат Платова. Казаки, число которых все возрастало, приближались к шеренгам французов. По возможности Ней стремился укрыться в лесу, но один или два раза, застигнутый на открытом месте, он выстраивал войска в каре и продолжал идти. Артиллерии у французов не было, а порох для мушкетов заканчивался. На следующий день они смогут обороняться лишь штыками.

Но теперь они были в пределах досягаемости от подкрепления, и польский офицер, Пешебендовский, вскочил на одну из нескольких лошадей, оставшихся после переправы, и медленно поскакал вперед, чтобы принести невероятные известия о том, что маршал Ней пробил себе дорогу к главным силам, но нуждается в немедленном подкреплении. «Это известие, — пишет Коленкур, — в штабе было воспринято как известие о выдающейся победе!» С того момента как в сентябре Великая армия с Поклонной горы увидела золоченые маковки московских соборов, ничто не могло так поднять ее боевого духа. Известие о появлении Нея передавалось от палатки к палатке. Ней прорвался. Ней в пределах досягаемости и нуждается в помощи. Смертельно уставшие солдаты, выкроившие несколько часов для отдыха, перед тем как вновь пуститься в свое бесконечное путешествие, вскочили и застегнули свои патронташи. Наполеон был вне себя от радости. За день до этого, считая Нея погибшим, он сказал: «В Тюильри у меня миллионы в золотых слитках. Я бы все отдал, чтобы спасти его». Это было не то золото, в котором в данный момент нуждался Ней, ему требовалось незамедлительное подкрепление. Он получил его от принца Евгения и Мортье, которые стремительно бросились ему навстречу. «Это был национальный праздник, — продолжает Коленкур, — потому что теперь нам казалось, что французы непобедимы!»

Арьергард, состоявший из 900 человек, воссоединился с главными силами. Огромная сила воли и непоколебимая вера в себя человека, который их вел, сделали невозможное. Только благодаря присутствию Нея они дошли до Орши[50].

Генерал Чичагов, завоеватель Минска, был оптимистом. Он верил хорошим вестям, когда слышал их, и действовал согласно этому. Ему сказали, что Шварценберг, австриец, не окажет ему сопротивления, — так оно и оказалось. Шварценберг пропустил его, и он оккупировал Минск, находившийся на расстоянии всего лишь двух дней перехода южнее линии отступления.

Теперь он получил известие, что Великая армия превратилась в неорганизованную толпу. Чичагов не видел причин, почему ни старый Кутузов, ни его заместитель Милорадович или бывший у них в подчинении Витгенштейн, действовавший на севере, — почему никто из них не пожелал войти в русскую историю как человек, захвативший Наполеона и всех его маршалов в ноябре 1812 года. Его собственная армия была вполне пригодна для этой миссии. Кроме большого количества готовых к боевым действиям солдат, у него много пушек и огромный обоз с припасами, нагруженный всем, что солдаты могли пожелать, начиная от копченой рыбы и заканчивая новой обувью. Казалось, что Чичагову не выгодно торчать в Минске, ожидая, пока Кутузов выгонит противника на него, или в большей мере невыгодно действовать вместе с Витгенштейном, получившим подкрепление в лице генерала Штейнгеля. И он стал склоняться к тому, чтобы со всей возможной быстротой наступать в сторону Березины и там одержать славную окончательную победу. Он был настолько убежден в том, что ему удастся схватить Наполеона, что даже выпустил его полицейское описание на тот случай, если невежественные крестьяне, бывшие под его командованием, затруднятся опознать пленника, после того как вынудят французов принять бой. Заголовок описания гласил: «Виновник всех несчастий Европы»; а в самом описании содержались следующие строки: «Он коротышка, бледный, у него толстая шея и темные волосы…»

Этой детали тоже уделили внимание, и русский генерал привел свою армию в движение.

Решение было смелым и не особенно опрометчивым. Весь ноябрь поступали донесения, в которых сообщалось о распаде Великой армии, ее огромных потерях в людской силе и боеприпасах, оставлении у Красного императорских сокровищ и о нескольких оставшихся пушках, о тысячах спешившихся кавалеристов, шедших по направлению к границе в тяжелых сапогах для верховой езды, совершенно непригодных для долгих маршей по снегу и льду.

С другой стороны, русские войска крепли с каждым днем. Теперь это были три боевые армии, каждая из которых по количеству солдат и экипировке значительно превосходила редеющие колонны французов. Однако Кутузов, сохранявший осторожность, имел более чем достаточно сил, чтобы без чужой помощи выгнать армию императора из России, и Витгенштейн, выбивший Второй корпус из Полоцка и объединивший свою армию со Штейнгелем, мог теперь преградить отступавшим дорогу, если французы поменяют направление и двинутся на северо-запад, чтобы избежать встречи с наступавшим Чичаговым.

Ключевым пунктом во всей ситуации была Березина, которая в этом районе текла на юг и впадала в Днепр. Она не стала бы большим препятствием для такой опытной армии, как у Наполеона, и могла лишь задержать ее, будь у французов понтоны наподобие тех, которые они использовали при переправе через Дунай за три года до этого. Тем не менее Чичагов сильно сомневался в том, что Великая армия дотащила все необходимое для наведения мостов так далеко, и его сомнения были совершенно точными. Понтоны уничтожили при Орше, поскольку Наполеон собирался переправляться через Березину у Борисова, где были хороший мост и крепость, и все это находилось в руках поляка Домбровского.

В план Чичагова входил штурм Борисова, захват моста и эффективное противостояние любому дальнейшему продвижению Наполеона. Как только этот великолепный план возник, он сразу же получил одобрение царя и его советников в Санкт-Петербурге. Тотчас поступили приказы: Кутузову — усилить давление на тылы французов, Витгенштейну и Штейнгелю — спешить на юг из района Полоцка и соединиться с Дунайской армией Чичагова.

Австрийцев Шварценберга можно было теперь не брать в расчет. Имелась уверенность, что никакой помощи французам со стороны Шварценберга не последует.

Чтобы не допустить такого соединения частей русской армии в одной точке, Наполеон сосредоточил в этом районе 20 тысяч человек, набранных из восстановленного корпуса Удино, насчитывавшего теперь 8 тысяч солдат, и Девятого корпуса Виктора, в котором было около 12 тысяч. Оба корпуса вполне годились для этой миссии, однако Удино располагал еще и кавалерией. Его полковники использовали временное затишье, наступившее между двумя сражениями при Полоцке, чтобы собрать запасных лошадей и все имевшиеся в этом районе запасы фуража и рогатого скота. Марбо, заслуживавший наибольшего доверия в описании того, что происходило на северном фланге Великой армии, хороший образец того типа офицеров, которые окружали маршала. В ожидании суровой русской зимы он приказал каждому солдату 23-го конного егерского полка добыть себе в качестве экипировки куртки из овечьей шерсти. Когда было тепло, солдаты ворчали из-за ненужных курток, но в последующие несколько недель у них появился повод для признательности своему командиру. Полк Марбо оказался единственным, вернувшимся из этой кампании в полном составе. В дополнение к тому что Марбо приложил немалые усилия, чтобы видеть своих людей сытыми и достаточно защищенными от холода, он послал оставшихся без лошадей кавалеристов обратно в Варшаву, где было большое количество лошадей, ожидавших всадников. Эта часть полка не только укрепила полк Марбо, когда отступление закончилось, она стала бесценным подкреплением в немецкой кампании, начавшейся следующей весной.

В третью неделю ноября Чичагов начал энергичное наступление на запад, и поначалу у него все складывалось превосходно. Домбровский, лицом к лицу столкнувшийся с превосходящими силами противника у Борисова, оставил город и спешно отошел назад к Орше в надежде присоединиться к авангарду Великой армии. Если бы он подождал еще один день, на помощь ему пришел бы Удино, но, когда Домбровский встретил того, шедшего ему навстречу, маршал пришел в ярость, узнав, что Борисов был теперь в руках русских.

Понимая, что город и мост были жизненно важными для французов, он немедленно отрядил полк кирасиров, чтобы они поскакали вперед на разведку, затем он ускорил свое продвижение, намереваясь отбросить Чичагова назад на западный берег реки. К своему удивлению, кирасиры обрушились прямо на русский авангард, которым командовал генерал Ламбер. Сражение за переправу началось.

Вскоре стало ясно, что произошло. Чичагов, охваченный страстным желанием вписать свое имя в русскую историю, атаковал за Борисовом, решив бросить вызов Великой армии, не дождавшись подкрепления с севера и востока. В своем рвении выполнить задуманное он допустил наихудшую ошибку из тех, которые может сделать командир. Он не только позволил своему авангарду отойти далеко от города, отчего река, через которую был перекинут единственный мост, оказалась между ним и пехотой, призванной поддержать авангард, — он пошел еще дальше, позволив вещевому обозу отрезать авангард от главных сил.

Русский генерал заплатил большую цену за свою глупость. Кирасиры Удино обрушились на авангард и за пять минут разбили его наголову. Уцелевшие развернулись и галопом помчались к крепости в поисках укрытия, но во время бегства натолкнулись на вещевой обоз, в результате чего в начавшейся схватке вся колонна оказалась брошенной на милость французов. Тяжелая кавалерия Удино, верхом на больших лошадях, несшихся в атаку, замедлила свое движение, чтобы пропустить 23-й и 24-й полки егерей. Вскоре наступавшие части армии Чичагова были повергнуты в бегство и в страшном беспорядке бежали по мосту, гонимые полковниками Марбо и Кастексом, под командованием которых находилась самая экипированная и наиболее дисциплинированная легкая конница, существовавшая в то время в Великой армии.

Егери не остановились, чтобы поживиться содержимым вещевого обоза, а продолжали скакать прямо по мосту, озабоченные больше всего тем, чтобы удержать его и обеспечить безопасность армии. Чичагов, более не способный держать переправу под контролем и оказавшийся вне досягаемости от необычайно агрессивной толпы беглецов, отдал приказ поджечь мост.

Русским пехотинцам посчастливилось поджечь его, несмотря на то что французские егери, проведя атаку, спешились и обдали их огнем из карабинов.

Если бы французским пехотинцам дали время, чтобы прийти на подкрепление егерям, мост остался бы невредимым и в руках Удино. Тогда пальма первенства в истории кампании оказалась бы на стороне Наполеона, но наступление конницы было таким стремительным, что ближайшие к ним гренадеры все еще находились на расстоянии нескольких лиг назад по дороге. Солдаты Марбо сделали все возможное, и им даже удалось погасить огонь, пока пламя не разгорелось, но русская пехота контратаковала и отбросила их назад на западный берег, где они, не имея штыков, не могли продвинуться вперед, пока не подошло подкрепление. Десять минут спустя мост был объят пламенем, и отход Великой армии оказался заблокированным. Удино удерживал город, но теперь армия Чичагова сосредоточилась непосредственно на другой стороне реки. О переправе не могло быть и речи, бой закончился. С отчаянием в душе Удино послал гонца в Оршу, чтобы сообщить Наполеону последние новости.

Ни маршал, ни бывшие в его подчинении командиры не питали никаких иллюзий по поводу того, что означала для французов потеря моста, но кавалеристы, принимавшие участие в бою, нашли некоторое утешение в огромном вещевом обозе, брошенном русскими во время боя. Марбо оценил количество телег в обозе в полторы тысячи, хотя, возможно, это и преувеличение. Тем не менее вещевой обоз оказался очень удачным трофеем, поскольку обнаружилось, что в нем находится несметное количество запасов. Там были мех, обувь, окорока, пироги, мясо, сыр, вина, сухари, рис и множество другой провизии. В дополнение к этому там были лошади, впряженные в обоз. Большинство из них в прекрасном состоянии могли быть использованы в качестве замены измученным лошадям кавалеристов.

Удино, сам будучи гренадером, знал, какой беспорядок начнется в войсках его корпуса, если позволить им самостоятельно позаботиться о себе. В течение нескольких минут дисциплина пропадет и начнется свалка. Поэтому он отделил вещевой обоз и поставил вокруг него охрану, дав ей инструкции ни при каких обстоятельствах, что бы ни находилось в обозе, не выдавать и не распределять между солдатами ничего, кроме одежды и еды. Затем, зная, что Виктор охраняет фланг от нападений Витгенштейна, он остался в Борисове ждать прибытия беглецов из Москвы.

18 ноября, из деревни Дубровна, Наполеон писал письмо Маре, своему министру иностранных дел. Его письмо содержало необычайно откровенную оценку положения главных сил армии и их перспектив.

Комментируя потерю Минска, случившуюся за два дня до этого, и интересуясь (насколько он мог) местонахождением Шварценберга, далее он сообщал, что армия находится в очень жалком состоянии после своего длительного, с постоянными боями, отступления из Москвы. 16 градусов мороза, писал Наполеон, уничтожили 30 тысяч человек и 300 орудий вместе с зарядными ящиками, которые пришлось сжечь. «В результате холода число людей, которых пришлось оставить, значительно возросло. Казаки извлекли пользу из абсолютной нехватки нашей кавалерии и артиллерии, изводя нас и нарушая наши коммуникации, поэтому я несколько беспокоюсь о маршале Нее… не говоря уже о том, что несколько дней отдыха и хорошая пища поставят нас на ноги… мы не можем вытащить повозку со снарядами или орудие даже из маленького оврага, не потеряв при этом от 12 до 15 лошадей или от 12 до 15 часов, в то время как они (враг) при помощи своих саней и особенно сделанных приспособлений делают это быстрее, чем если бы не было никакого льда». Далее он отдал распоряжение Маре прислать новости из Парижа и выяснить, сколько артиллерии можно собрать у Ковно и Вильно.

Через два дня после написания этого письма Наполеон избавился от своей главной тревоги, возможной потери Нея, так что на следующий день, 21 ноября, он оставил Оршу и прямиком направился в Борисов, ничего не зная о том, что произошло здесь после наступления Чичагова.

В это время он ничего не знал и о местонахождении Девятого корпуса Виктора, но предполагал, что он выполняет его последние приказы, заключавшиеся в том, чтобы держать северный фланг открытым и дать Наполеону возможность переправиться через Березину и идти на Вильно.

Для оставшихся в живых после боев у Красного марш на Березину через Оршу стал еще одним кошмарным испытанием. У большинства из них дорога отняла ровно неделю, но, несмотря на тот факт, что Орша находится на расстоянии трехдневного перехода от Красного и четырехдневного перехода от Березины, а также на то, что отступавшие имели возможность пополнить свои запасы определенным количеством еды, положение солдат было намного хуже, чем во время ужасной погоды, предшествовавшей их прибытию в Смоленск. Погода была относительно мягкой, по крайней мере во время первой стадии марша, но частичная оттепель превратила дороги в жидкое месиво, и капитан Ройдир, все еще маршировавший с арьергардом, жаловался на то, что глубокая снеговая каша препятствовала каждому шагу во время их продвижения.

Климат и чудовищные трудности, которые он испытывал с момента соединения с главными силами, начали сказываться на Ройдире. Он страдал тяжелым кашлем и приступами дизентерии. Отсутствовала какая бы то ни была еда. Несмотря на то что снег перестал падать, а днем стояла относительно умеренная температура, ночи были отчаянно холодными.

И даже так ему повезло больше, чем многим другим. За три франка он сумел купить у одного кавалериста три полные тарелки крупы. В дополнение к этому, кроме кофе, который он взял у умершего повара, он нашел немного сахара в карманах умершего французского офицера, лежавшего на обочине дороги. Ничто не показывает лучше бедственное положение, в которое попали эти люди, чем невольное выворачивание карманов мундира мертвеца. В более удовлетворительных условиях Ройдир был исполнен собственного достоинства, даже педантичен, но марш в таких условиях уравнял его с остальными. Всю дорогу из Смоленска в Вильно он заботился только о себе и был изворотлив, как новобранец.

Он готовил суп и пил кофе везде, где только мог, а во время марша по снежному месиву сосал куски сахара, лишь изредка делясь ими с менее удачливыми товарищами. И после этого он раскаивался в своем великодушии. «Я был более щедр, чем мне следовало быть», — мрачно прокомментировал он свое великодушие.

При переправе через Днепр отступавшие не встретили никаких препятствий (многие французы продолжали называть реку ее старым именем — Борисфен). Мост здесь был нетронут, хотя и покрыт снегом. Лошадь Ройдира поскользнулась и упала, и будь она более глупым животным, то угодила бы под колеса проезжавших обозов. Ройдир добрался до города в плачевном состоянии, которое улучшилось после того, как он обнаружил, что со складов, бывших здесь ранее, выдали некоторое количество муки и водки. Но вконец оголодавшим людям алкоголь не принес ничего хорошего. Многие из них, начав пить на голодный желудок, опьянели настолько, что были не в состоянии унести с собой муку.

После чудесного прибытия Нея 20 ноября на следующий день, 21 ноября, армия двинулась в сторону Березины. Следующие четыре дня марша были сущим адом для офицеров и солдат, потому что погода ухудшилась, начался северный ветер, который обрушил на бредущую колонну дождь со снегом. Иногда порывы бури становились такими свирепыми, что люди не видели, куда идти, и поэтому невольно шли кругами.

Многострадальная лошадь Ройдира, пытаясь напиться из проруби, провалилась и утонула. Сам Ройдир свалился в замерзающую воду вслед за ней. Однако у него хватило сил выбраться, и он с трудом потащился дальше, мучимый жестокими приступами дизентерии.

У деревни Лошница Наполеон получил плохие вести из Борисова, взятого Чичаговым 21 ноября. Он и не знал, что к тому моменту, когда эти новости его достигли, Удино в течение 48 часов уже отвоевал город обратно и захватил достаточно складов, чтобы морально и физически поддержать уцелевших во время следующей стадии отступления. Нервы императора были напряжены до предела. «Кажется, мы совершаем одни ошибки», — бескомпромиссно заявил он и приказал немедленно сжечь все его бумаги, а вместе с ними много орлов — штандартов, которые его полки несли в тот далекий день, в 1796 году, когда молодой Наполеон привел их к победе у Кастильоне и открыл ворота Милана.

Затем армия двинулась дальше, надеясь, что произойдет еще одно чудо, вроде возвращения Нея.

Дорога теперь шла через бескрайние леса, более открытые участки дороги окружали гигантские березы. В этой части России деревья вырастали до невероятной длины, а их ветки, там, где не хватало сломанных телег и разрушенных домов вдоль дороги, использовались в качестве дров. Заслышав грохот орудий, авангард решил, что армия Витгенштейна пробилась на юг и соединилась с армией Чичагова, но разведчики, посланные вперед, вернулись с хорошими новостями. Грохот орудий принадлежал корпусу Виктора, продолжавшему сдерживать наступление северной русской армии на юг, и вскоре обе группы войск соединились. Солдаты Виктора с изумлением уставились на исхудавших бродяг, с трудом шедших по дороге из Москвы.

За еще одним рассказом об этой стадии отступления мы вынуждены опять обратиться к Бургойню, выжившему единственно потому, что у него было нечто гораздо большее, чем его собственная стойкость и удача. Бургойнь также сообщает об оттепели, но говорит, что ночи были почти нестерпимо холодными. Он уцелел исключительно благодаря тому, что во время долгого пути обратно нашел медвежью шкуру, которую сразу же вывернул мехом внутрь. Но сопротивление дующему ветру истощило его до предела. Чтобы выжить во время череды ночей при отступлении, ему пришлось стать безжалостным. Однажды, когда шедшие впереди солдаты, итальянцы и немцы, нашли себе убежище в церкви, Бургойнь присоединился к группе французов, которые выбили их оттуда и заняли их места.

Когда в конце июня гвардия маршировала на Москву, в ней было 35 тысяч человек, а в кровавом Бородинском сражении она не участвовала.

На следующий день он поспешил догнать императора и «Эскадрон обреченных», которые ушли далеко вперед. 22 ноября у Толочина Бургойнь встретил женщину, с которой случайно познакомился в Смоленске, в подвале с ворами, и какое-то время шел вместе с ней. Он также повстречал своего друга Гранжье, но в последующей неразберихе потерял связь с обоими. Чудовищные проявления равнодушия, свидетелями которых стал Бургойнь, чуть не сломили его, а потеря старых товарищей в боях под Красным подействовала на него так, как ничто, пережитое им в прошлом. Несмотря на это, сержант оставил нам отдельные свидетельства случаев верности и товарищества, тронувшие его. В тот день, когда он вышел из Орши, мимо него четверо солдат протащили сани, в которых лежал раненый офицер. Эти солдаты поставили свое собственное спасение в зависимость от того, удастся ли им привезти своего командира в безопасное место. Несмотря на ужасное положение, солдаты гвардии и даже менее близкие к Наполеону войска были все еще в состоянии проявлять свою верность императору. Когда вести о потере моста у Борисова достигли авангарда и император лично обратился к войскам, призывая их с оружием в руках пробить себе дорогу к границе, Бургойнь записал: «Это был прекрасный момент, который заставил нас на время забыть о наших несчастьях!» Маршал Мортье также обратился к войскам, стоявшим на обочине дороги. Армия встретила обоих ораторов криками одобрения.

Бургойнь был не единственным человеком, дух которого иногда укрепляли несчастья. Среди большого количества павших духом офицеров находился старый маршал Лефевр, чье участие в военных кампаниях началось еще в дореволюционные дни, когда он служил гусаром в армии Бурбонов. Уже в 1791-м он командовал эскортом, сопровождавшим Людовика XVI и его семью обратно в Париж, после неудачной попытки их бегства за границу. Во время русской кампании Лефевру было 56 лет, не самый подходящий возраст, чтобы спать при 22 градусах мороза и питаться кониной, запивая ее маленькими глотками данцигского джина. Однако Лефевр при этом не потерял мужества ни сейчас, ни позднее.

Во время привала на дороге между Оршей и Березиной Бургойнь услышал, как он убеждает отставших сплотиться и идти колонной, говоря им со своим сильным эльзасским акцентом: «Идите рядом! Большие батальоны лучше, чем кучка бандитов или трусов!» Несколько дней спустя, во время переправы через Березину, Марбо услышал, как он обращается с тем же призывом к толпе отставших, ожидавших своей очереди на переправу.

Однако к этому времени даже самые стойкие из ветеранов начали задумываться над тем, много ли шансов на спасение из этой проклятой страны. Собственные ощущения Бургойня, которые он испытал в период с 22-го по 25 ноября, столько времени занял марш от Толочина до реки, были типичны для большинства отставших, но имели одно отличие: ни один из сотен солдат, которые прошли через это, не выжил, чтобы рассказать об этом. Спасение Бургойня — это героическая сага в миниатюре.

Вечером 22 ноября, после наступления темноты, сержант Бургойнь обнаружил себя идущим в почти полном одиночестве, солдаты впереди и позади в изнеможении рухнули, и рядом с ним не было никого из товарищей, кто мог бы поддержать и подбодрить его. Вскоре Бургойнем овладела страшная сонливость, верный предвестник близкой смерти, и он постоянно падал, иногда от полного изнеможения, а порой споткнувшись о чей-то труп или кусок хлама. Солдаты, ослабевшие настолько, что не могли идти, пытались хватать его за ноги, и, когда Бургойнь хотел выяснить, чем он может им помочь, один из несчастных встретил его предложение рыданиями и безумным хохотом. Этот и другие подобные случаи произвели на Бургойня такое впечатление, что сержант залился слезами, но слезы, пишет он, принесли ему неожиданное облегчение, так что он опять нашел в себе силы идти дальше.

Он попробовал отрубить кусок мяса от дохлой лошади, но туша сильно замерзла, и у Бургойня, хоть он и использовал для рубки небольшой топорик, не хватило сил на это. Однако несколько кусочков замерзшей лошадиной крови, которые он пососал, спасли его, остатки сержант осторожно запихал в ранец.

Дальше Бургойнь решил заночевать в брошенной повозке.

Мертвая маркитантка, которой принадлежала повозка, и павшие нераспряженные лошади лежали в стороне от нее. Внутри повозки был еще один мертвец и солдат с ампутированной ногой, просивший воды. Бургойнь сунул ему в рот кусок замерзшей крови, но помочь раненому было уже невозможно, и тот умер на глазах сержанта. На том же самом месте Бургойнь поскользнулся на оглоблях и рухнул на груду мертвых тел. Он оказался в безнадежном положении среди одних мертвецов — все это странным образом подействовало на Бургойня. Сначала он пришел в ужас, но мгновение спустя впал в ярость. Посылая проклятия небу, ветру, армии, России и всему, что было вокруг него, сержант принялся топтать и пинать ногами трупы.

Немного успокоившись, Бургойнь поспешил дальше, несмотря на то что уже почти стемнело. Он скатился вниз с уклона высотой в 40 футов и приземлился возле брошенной повозки императорской гвардии, где рядом тлел костерок. Обнаружив здесь же конину, он зажарил кусок и приготовился провести ночь, сидя ногами к огню, а спиной к повозке. Но на этом его приключения той ночью не закончились. К нему подполз раненый казак с ужасной раной на лице и мушкетной пулей, застрявшей у него в животе. Затем из повозки появилась высокая белая фигура, и Бургойнь, нервы которого были на пределе, принял ее за привидение. Но привидение оказалось его старым товарищем Пикаром, который прошел впереди армии всю дорогу от Москвы, сопровождая императорский обоз. Он походил на привидение из-за длинного белого кавалерийского плаща.

Оба вояки обрадовались встрече, и Пикар рассказал, как солдаты, сопровождавшие обоз, в тот день вступили в жестокую схватку с 600 казаками, и им посчастливилось убить многих, а других прогнать, при этом потеряв одну повозку, разграбленную отставшими французами. В обозе оказалось несколько бутылок бренди, но, как это часто бывает, в борьбе за их обладание бутылки разбились, а их содержимое пролилось.

Бургойнь, чьи страдания были намного тяжелее, чем его товарища, попросил показать ему место, где пролилось бренди, и, когда ему его показали, он принялся пригоршнями черпать снег. У Пикара было немного сухарей, и они приготовили еду, используя в качестве супницы брошенный нагрудник от кирасы.

Как только рассвело, они проверили свое оружие и отправились дальше в надежде присоединиться к своим полкам. Однако на опушке леса они заметили казаков, атаковавших группу французских солдат, и сумели подстрелить двух, увидев, как другие провалились под лед замерзшего озера[52]. За французами погнались, но они ухитрились устроить засаду на казаков, в конечном счете убив одного из них и захватив его лошадь, к седлу которой была приторочена дорожная сумка французского кирасира. Содрав одежду с убитого, они обнаружили надетые на нем две французские военные формы, но, что оказалось более важным, в сумке нашлась бутылка великолепного джина. Бургойнь и Пикар разложили костер и сварили суп из овсяной муки и конины, приправив его солью, которую Пикар хранил в завязанной шейной косынке. «Это была самая лучшая пища, которую я ел в своей жизни», — записал Бургойнь. Всю оставшуюся жизнь он продолжал отзываться о ней так же.

После этого Бургойнь и Пикар продолжили свой путь, сев на казачью лошадь спина к спине, чтобы иметь возможность обозревать дорогу во всех направлениях. Передвигаясь таким образом, они избежали встречи с конвоем из 200 французских военнопленных, полумертвых от голода, холода и усталости, которых гнали по дороге на Оршу. Когда Бургойнь и Пикар лежали, прячась от конвоя и ожидая, пока он пройдет мимо, они услышали, как русский сказал французскому офицеру, что Наполеон и весь его штаб попали в плен.

Бургойнь и Пикар, избежав встречи с патрулем, состоявшим из русских кирасир, взвесили свои шансы на воссоединение с остатками армии на берегах Березины. Пикар, который опасался самого худшего, сказал, что у него в ранце лежат 40 золотых монет Наполеона и семь золотых русских монет. Он охотно отдаст их все, чтобы вновь увидеть свой полк.

Удача продолжала сопутствовать им. В серой холщовой сумке, которую нашел Бургойнь, обнаружилось некоторое количество табака, и Пикар с удовольствием набил трубку. Поздно вечером в тот же день они повстречали семью поляков, которая проявила к ним невероятную доброту, предоставив им убежище в деревянной избе, правда, там от невыносимой жары Бургойнь чуть не задохнулся. Полька вымыла и смазала ноги французов. Последний раз Бургойнь снимал свои сапоги 12 дней назад.

Здесь у них появилось свободное время, чтобы проверить содержимое захваченной дорожной сумки. Они нашли девять шелковых шейных косынок, четыре из которых отдали полякам, три пары офицерских эполет, три пары серебряных часов, семь почетных крестов, две серебряные ложки, две дюжины пуговиц с гусарского мундира, две коробки с бритвами, шесть сторублевых банкнотов и пару льняных шароваров, запачканных кровью. Это был богатый улов. Казак, которого они убили в лесу, вероятно, очень активно сражался во время отступления.

Ночью за дверью завыли волки, и Пикар, бывший хладнокровным человеком, факелом и пикой прогнал их[53]. Утром они заплатили местному еврею, чтобы тот вывел их к Березине, но погода сильно испортилась, и по дороге у них возникли невероятные трудности: они часто блуждали. Однако вскоре Бургойнь и Пикар услышали залпы орудий, и это их невероятно ободрило, они поняли, что император и главные силы были все еще на свободе и не так далеко от них. Бургойнь и Пикар продолжали идти сквозь ужасный буран и в конце концов 25 ноября пересекли линию отступления главных сил восточнее Борисова.

На этот раз вид человека, завоевавшего Европу, шокировал Бургойня. Несколько генералов продолжали ехать верхом, но большинство из них шли пешком, включая уцелевших из «Эскадрона обреченных», который растаял за три дня.

Офицеры и солдаты брели вдоль дороги на отмороженных ногах, завернувшись в лохмотья или куски овчины, а за ними, прямо перед эскортом императора, шли остатки конницы гвардии. Сам император шествовал пешком, опираясь на свой посох из березы. Справа от него был король Неаполитанский, Мюрат, поддерживавший остатки своего пышного убранства, а слева принц Евгений. За этой троицей шли маршалы Бертье, Ней, Мортье, Лефевр и генерал Груши с большим количеством других генералов, чьи дивизии были уничтожены. За ними следовали 700 или 800 офицеров, позади которых шли остатки императорской гвардии, все еще сохранявшие боевой порядок.

Сержант Пикар, который несколько недель не видел главных сил, в изумлении уставился на эту грязную процессию. Для человека, с юных лет шедшего за французскими орлами, они должны были казаться пародией на Великую Армию. Он соединился с остатками своего полка, и Бургойнь некоторое время шел вместе с ними, не столько из-за потребности в обществе товарища, столько для того, чтобы удостовериться в справедливости дележки добычи, захваченной с казачьей лошадью.

Под командованием генерала Негре все еще оставалось несколько орудий, а Бургойнь в конце концов присоединился к своему полку — егерям. Все, кто его видел, были поражены, поскольку с 22 ноября считали его мертвым. Той же ночью армия добрела до Борисова. Оптимисты считали, что главная часть их испытания закончилась. В нескольких маршах за рекой была дорога на Вильно и далее на Ковно и Неман, за которым должны были быть подкрепление, провиант и теплые зимние квартиры.

Но испытания, выпавшие на их долю дальше, оказались намного хуже тех, которые им посчастливилось пережить. Едва ли каждый пятый из солдат, прошедших от Москвы до Борисова, остался в живых и вновь увидел Францию.

Современники Наполеона и поколения историков после него заблуждались относительно реки Березины, будто бы ставшей главным препятствием на пути остатков Великой армии. Однако факты говорят об обратном. Березина не являлась серьезным препятствием ни для какой армии, даже для такой совершенно дезорганизованной, какой была армия Наполеона, когда она достигла ее берегов 25 ноября. Полковник Марбо, имевший намного больше возможностей оценить масштабы возникшей проблемы, говорит о Березине в почти презрительном тоне: «Она была не шире, чем рю Ройаль напротив морского министерства». Несмотря на это, Марбо явно имеет в виду саму реку, игнорируя болотистые подступы к ней с обеих сторон. Он прав, предполагая, что трагедия, разыгравшаяся здесь, скорее была вызвана плохой работой штаба, а не видом препятствия и присутствием в непосредственной близости двух русских армий.

Березина унесла свыше 30 тысяч[55] жертв в течение двух суток в значительной степени потому, что умение командовать солдатами, присущее французскому офицерству, исчезло. Герои все еще находились — несколько несокрушимых, таких, как Ней, Удино, Эбли и Лефевр, но большинство, вплоть до высших эшелонов армии, было охвачено вирусом поражения. Мы узнаём о том, как люди вроде Мюрата бесцельно шатаются вдоль переправы, не проронив ни слова и ничего не сделав, мы видим офицеров, озабоченных спасением своего личного багажа намного больше, чем спасением своих солдат.

Но это ни в коей мере не относилось к самому Наполеону. Император, столкнувшись с необходимостью организовать переправу, повел себя как всегда в минуту опасности и сделал все от него зависящее, чтобы решить эту стратегическую проблему. В этих обстоятельствах он показал безупречную способность пользоваться легковерием русских. Без этого или без той тщательности, с которой он заботился о выполнении своих приказов, ни один из людей не достиг бы правого берега реки и не увидел бы Вильно, следующего пункта, где могла остановиться армия.

До сих пор так и не удалось выяснить до конца, кто на самом деле решил, что брод у Студенки — единственная замена сгоревшему мосту у Борисова. Наверное, это был французский кавалерист Корбинье с бригадой, прикомандированной ко Второму корпусу Удино и действовавшей в этом районе за несколько дней до того, как главные силы закончили переход из Орши.

Говорили, что Корбинье наткнулся на брод случайно: он вдруг заметил нескольких крестьян, переходивших реку в том месте, где ее глубина была всего три с половиной фута. Это случилось 22 ноября, за три дня до прибытия Наполеона, и кавалерия немедленно проверила пригодность переправы на практике, переплыв через реку на лошадях. Мягкая погода, пришедшая на смену большому количеству жестоких буранов, была конечно же с радостью встречена босыми, обмороженными солдатами западнее Красного, но сейчас, чтобы вся армия прошла по льду, мороз был бы очень кстати. Оказалось, что река еще не замерзла, и небольшое количество льда плыло вниз по течению. Какие-либо перспективы преодолеть реку подобно тому, как это сделали солдаты Нея, переправившиеся через Днепр в ночь с 16-го на 17 ноября, отсутствовали. Корбинье сообщил об этом Удино, и тот немедленно информировал Наполеона о существовании брода. Император в течение нескольких часов собрался с духом и теперь напоминал того молодого человека, выгнавшего австрийские армии из Италии в последние годы XIX столетия.

Студенка находилась всего в нескольких милях выше по течению от Борисова, и Наполеон сказал Удино: «Вы должны стать моим слесарем, ваша задача — открыть для меня переправу!»

После этого он послал конницу маршала вверх по течению, одновременно с этим предприняв три шага, гарантировавших ему благополучный обман бдительного Чичагова, стоявшего сразу за рекой.

Во-первых, он отправил вниз по течению отряд из 300 пехотинцев и большого количества отставших солдат, дав им указание собирать материал для строительства моста за Борисовом. Затем он воспользовался услугами группы еврейских проводников, чтобы они привели его к первой возможной переправе ниже по течению, зная, что в конце концов один из этой группы сделает свое дело, сообщив русскому генералу о намерениях французов. В заключение он приказал саперам начать восстанавливать сгоревший мост у Борисова и позаботиться о том, чтобы делать свое дело, не привлекая к себе внимания.

Тройной обман удался намного лучше, чем предполагал Наполеон. Чичагов был полностью одурачен и немедля начал передвигать свои войска на юг, оставив следить за Студенкой лишь несколько казаков с двумя орудиями. Остатки его армии сконцентрировались напротив Борисова и ниже, где казалось, что французы на противоположном берегу проявляют большую активность.

Кутузов находился теперь где-то позади. Под Красным он получил суровый отпор, и некоторые говорили, что в его распоряжении менее 30 тысяч способных воевать солдат. В данный момент его нечего было опасаться, но усиленная новыми частями армия Витгенштейна, двигавшаяся с севера на юг, подошла на опасное расстояние, поэтому маршала Виктора с его относительно свежим Девятым корпусом послали остановить его продвижение, а позднее, после того как армия переправится, действовать в роли арьергарда. Удино было приказано атаковать армию Чичагова в тот момент, когда Наполеон будет форсировать реку, и связать его этим боем, пока пехотинцы, отставшие солдаты и орудия вместе с обозами не будут переправлены с правого на левый берег реки. Сразу после переправы Наполеон собирался двигаться на северо-запад, в сторону Вильно. Также он намеревался пройти мимо захваченного Минска.

Сначала все шло по плану. Авангард Удино переплыл через реку, позади каждого кавалериста сидел пехотинец. Первыми на вражеский берег высадились генерал Жакмино и польский кавалерист граф Преджески.

От этого обреченного на гибель отряда осталось 400 пехотинцев, переправившихся обратно на двух импровизированных плотах. Несколько казаков, охранявших переправу, исчезли, обстреляв наступавших из пушек, а Удино отдал строжайший приказ не отвечать на их залпы, опасаясь того, что арьергард Чичагова, все еще стоявший ниже по течению, поднимет тревогу и пойдет по их следам.

Между тем с первыми лучами солнца 26 ноября саперы генерала Эбли начали как одержимые сооружать два моста, один — легкой конструкции для пехоты, другой, более прочный насыпной, мост предназначался для артиллерии и колесного транспорта. Совсем немного повозок смогло доехать до переправы, но французы использовали транспортные средства, захваченные кирасирами Удино во время атаки 23 ноября, в тот день, когда они вновь отбили Борисов.

Мосты были построены на подмостях, покоившихся на сваях, вбитых в груды хлама, а в качестве строительного материала саперы использовали балки от соседних зданий и поваленные деревья. Чтобы надлежащим образом закрепить конструкции, они работали, сменяя друг друга каждые семь часов, в воде, доходившей им до плеч, но упорно делали свое дело, пожертвовав даже своими жизнями для спасения остальной армии. В записях разных людей, бывших свидетелями сооружения моста, осталось, что ни один из саперов не выжил в течение нескольких следующих дней, когда погода опять стала невыносимо холодной.

Наполеон и его штаб, сопровождаемый тесно сомкнутыми шеренгами Старой и Молодой гвардии, прибыл к переправе 26 ноября, и император устроил свою штаб-квартиру в здании мельницы на левом берегу. Чтобы подбодрить работавших в замерзавших топях бедняг, он постоянно показывался и лично раздавал вино полузамерзшим саперам. Он также счел обязательным поздравить кавалерию Второго корпуса с их возвращением в полном составе и поблагодарить за проявленный боевой дух. Марбо с гордостью сообщает, что он был вознагражден за блестящую выправку своих 500 егерей, входивших в состав 23-го полка.

Пока шло сооружение моста, император и его свита держали импровизированный военный совет.

Несколько командиров, включая Мюрата, убеждали Наполеона оставить армию и не медля отправляться в Париж. К его чести, император отказался. Он будет сопровождать отступление еще неделю и оставит армию, когда она будет в пределах досягаемости от Вильно.

В два часа пополудни первый мост был готов, тремя часами позже закончилось строительство второго моста, состоявшего из более тяжелых конструкций, способного выдержать вес лошадей и орудий. Не медля ни минуты, солдаты Удино последовали за своим авангардом, и, когда маршал яростно атаковал сбитого с толку Чичагова, битва переместилась вниз по течению. Залпы орудий доносились и с востока, где Виктор сражался с авангардом Витгенштейна.

Теперь французская армия действовала по трем отдельным, но связанным между собой направлениям. Справа, или на западном берегу реки, Удино яростно сражался с Чичаговым, который почувствовал теперь, что выше по течению происходит что-то значительное. На востоке Виктор отражал нападение Витгенштейна, а между двумя флангами, на которых шли бои, главные силы переправлялись через реку и снова собирались на другом берегу. Армия Чичагова, сосредоточенная у деревни Стахово, насчитывала около 30 тысяч солдат[56]. Для сдерживания ее нападений Удино имел не более 8 тысяч солдат. Солдаты Удино, сражавшиеся в соотношении почти четыре к одному, проявили себя блестяще; в анналах Великой армии нет лучшего примера боевой ярости в чрезвычайно трудных обстоятельствах.

Как только русский генерал понял, что французы оказались в состоянии переправиться на правый берег, он атаковал всеми имевшимися у него силами и преуспел в этом, обратив в бегство Польский Вислский легион. Французы немедленно контратаковали среди зарослей густых елей, там, где еще оставалось достаточно места, чтобы развернуть конницу. Русская артиллерия, стрелявшая высоко, срезала тяжелые ветви деревьев, которые обрушились на людей и лошадей. Здесь погиб генерал Кудра, а героический Легран, сыгравший важную роль, прикрывая отступление у Красного, был тяжело ранен.

Удино, находившийся в это время прямо на огневом рубеже, понял, что контратака должна любой ценой продолжаться дальше, и выслал на помощь наступавшим 7-й кирасирский полк. И в этот момент маршал, с трудом выздоровевший после раны, полученной им летом под Полоцком, был выбит из седла выстрелом и только благодаря проворности одного из членов его штаба, поймавшего лошадь за уздечку, спасся от того, чтобы она протащила его по земле. Пуля снизу вверх вошла в туловище Удино под углом в 45 градусов, и те, кто видел его падающим, решили, что он смертельно ранен. Когда его уносили, он был все еще в сознании. Ней немедленно стал на его место[57].

Тем временем атака кирасиров под командованием полковника Дюбуа имела блестящий успех. Русскую колонну удалось разделить на две, обратив в бегство шесть построенных в каре отрядов пехоты и отбросив врага до самого Стахова.

Оказавшись на месте Удино, Ней совершил еще один легендарный подвиг, под градом ядер наступая во главе колонны со шпагой в руке. Известно, для того чтобы поднять боевой дух, он напомнил одному из офицеров о фатализме монахов-траппистов, рассказав ему, как монахи стоят на краю собственных могил, повторяя один за другим: «Брат, человек должен умереть!» Офицер согласился с ним. «Брат, человек должен умереть!» — сказал он, и Ней, повторив эту фразу, вместе со своими солдатами пошел в атаку. Новая атака русских провалилась, они так и не смогли прорваться сквозь тонкий заслон из храбрых людей, стоявших между ними и мостом. Весь день Ней под огнем русской артиллерии продолжал держать переправу.

Пока длилось это отчаянное сражение, все большее количество войск и транспорта переходило на правый берег.

Бургойнь, добравшийся до брода у Студенки 26 ноября, видел саперов за работой, и авангард Удино, переплывший на другой берег (при этом пехотинцы сидели на лошадях сзади кирасиров и егерей), и дивизию Леграна, которая прошла по первому мосту, чтобы соединиться с солдатами Удино.

Капитан Ройдир вместе с личной охраной великого князя Гессенского и остатками его собственности прибыл позднее, в тот же день, но ни тот ни другой не были озабочены успехами армии так, как своими собственными страданиями. Ройдир был в жалком положении, несмотря на то что от Борисова он ехал в легкой повозке своего полковника. Руки и ноги у него сильно распухли, его все еще мучила дизентерия, он страдал от мучительной боли в правой половине груди. Будучи не в состоянии следить за своим личным имуществом, он стал жертвой нескольких ограблений. Кто-то украл его шинель — крайне необходимую вещь в таких условиях, а также банку меда, которую он берег как сокровище. Несмотря на это, у Ройдира оставалась жалкая меховая шуба, пробитая пушечным ядром, однако он жаловался на то, что из-за дырок в ней и состояния своих обмороженных рук ему было очень трудно снимать и надевать ее.

Бургойнь также с трудом сохранял присутствие духа и мечтал о картошке, хлебе с маслом по-фламандски и пиве. Тем не менее друзья хорошо заботились о нем. Один принес ему порцию похлебки, а другой водонепроницаемую ткань от повозки, но казалось, что Бургойнь был очень близок к тому, чтобы смириться со своим положением. Ожидая приказов о переправе, во время относительного затишья 27 ноября он наблюдал за всем, что происходило вокруг, и запомнил все в деталях. Поэтому месяцы спустя, будучи военнопленным в Германии, он смог записать происходившее в хронологическом порядке. Бургойнь видел, как император и тысячи солдат, по-прежнему именуемые Третьим корпусом, переправились на правый берег, но егерям приказа выступать вслед за ними еще не поступало.

Низины вокруг моста на восточном берегу теперь превратились в большой походный лагерь, в котором были регулярные части и отставшие солдаты всех национальностей Европы. С наступлением хорошей погоды поспешность оставила их. Большая часть из них уселись вокруг гигантских костров и принялись жарить конину.

Едва ли можно осуждать их за это. Они прошагали сотни миль на холоде, а здесь, в конце концов, можно было найти много дров и конины. Казалось, что доносившийся с обоих берегов грохот орудий, где Ней и Виктор сдерживали две русские армии, не тревожил их. Может быть, это было эхо отдаленной войны, активно участвовать в которой они перестали.

Инстинкт самосохранения, присущий Бургойню, вскоре избавил его от нервного напряжения и депрессии. Узнав, что император провел предыдущую ночь на мельнице, он немедленно попросил солдат показать ему это место и, не теряя времени, направился туда. Там он кончиком шпаги выковырял из щелей в полу мельницы сокровища — два фунта муки, смешанной с песком и щепками. Затем Бургойнь разыскал полкового музыканта, у которого был котелок, и совместными усилиями они испекли лепешки, которые разделили поровну. Бургойнь поделился с человеком, который помог ему на последней части дороги, когда он присоединился к своему полку.

Некоторые сцены, происходившие в течение дня, очень тронули Бургойня. Оказалось, что женщины, писал он, сносили лишения гораздо лучше, чем мужчины. Он видел маркитантку, поддерживавшую голову умирающего ветерана, отца ее детей, двое из которых умерли в дороге задолго до этого. У этой пары, говорил Бургойнь, ничего не осталось, кроме красивой девочки лет пятнадцати. Дальнейшая судьба женщины и ребенка продолжала интересовать сержанта, и он пытался выяснить, остались ли они в живых, но его попытки успехом не увенчались. Затем тот же самый инстинкт самосохранения спас его от почти неминуемой гибели. Проснувшись в семь часов вечера и заметив, что на мосту нет никого, кроме нескольких саперов, оставшихся, чтобы отремонтировать его, Бургойнь спокойно перешел на правый берег. И очень правильно сделал. По прошествии нескольких минут он встретил одного из своих солдат, который сообщил ему, что их полк переправился через реку, пока он спал, и находится сейчас среди корпусов, сражавшихся с упрямым Чичаговым.

Решив, что лучше умереть в бою, чем погибнуть от холода и голода, Бургойнь немедленно отправился, чтобы присоединиться к своим товарищам, уже окруженным врагами. Больной капрал, которого он догнал и привел туда, где шел бой, погиб, и Бургойнь завидовал ему.

Марбо, бывший со вчерашнего дня на левом берегу, также сообщал о необычной апатии, которая господствовала среди тысяч отставших, все еще стоявших лагерем на правом берегу, и настолько овладела ими, что, можно сказать, будь они чуть проворнее, возможно, удалось бы предотвратить ту ужасную трагедию, которая последовала позднее. Потеряв лошадь, которую запрягали в обоз с полковой казной и конторскими книгами, ночью 27 ноября Марбо поскакал обратно к мосту и был поражен, обнаружив, что оба моста совершенно пустые, левый берег Березины пестрит кострами и биваками, никто не использует прекрасную возможность переправиться на другой берег. Впервые он увидел остатки Московской армии и, как и все солдаты из откомандированных подразделений, пришел в ужас от их внешнего вида и отсутствия дисциплины.

Поняв, что еще чуть-чуть и начнется массовое бегство этой толпы к мостам и она окажется мишенью для артиллерии Витгенштейна, Марбо собрал несколько сотен уцелевших и, действуя частично убеждением, частично силой, сумел успешно переправить на правый берег от 2 до 3 тысяч человек. Он оценивал толпу солдат, отбившихся от своих полков, приблизительно в 50 тысяч, но эта цифра, даже если и была близка к действительности, не включала в себя огромного количества гражданских и, возможно, бывших там русских пленных, о которых никто больше не беспокоился.

Ниже по течению, у Борисова, Виктор прекратил свои продолжительные бои с Витгенштейном и готовился идти к переправе. В это время под его командованием находилось 8 тысяч человек, но он оставил 2 тысячи пехотинцев, 300 кавалеристов и три пушки под командованием генерала Партоно, который должен был прикрывать его отступление.

Поздно вечером, 28 ноября, Виктор столкнулся с толпой, все еще стоявшей лагерем на его стороне реки, но, имея в тылу Партоно, решил, что для особой спешки причин нет. Он также узнал, что император переправился на другой берег прошлой ночью, а Ней все еще справляется с отчаянным натиском Чичагова у деревни Завинской, расположенной за бродом на правом берегу реки.

Тем не менее именно в этот момент нелепая оплошность лишила французов их арьергарда. Поднимаясь вверх по течению из Борисова, генерал Партоно совершил фатальную ошибку, дойдя до развилки и повернув направо, а не налево вдоль берега. Почему он так сделал, остается загадкой. Партоно — опытный офицер, несущий большую ответственность, — должен был следовать той же дорогой, по которой прошли несколько солдат легкой пехоты, тогда бы река не оказалась по правую сторону от него. Но он вместе с большей частью своих 2 тысяч пошел прямо на авангард армии Витгенштейна, который немедленно заглотил столь лакомый кусок. Партоно доблестно сражался, отчего его дивизия уменьшилась до нескольких сотен человек, пока ей не пришлось сложить оружие. Только последний батальон под командованием более бдительного офицера на развилке повернул налево и присоединился к Виктору, находившемуся напротив Студенки.

Теперь отступление достигло своей наиболее ужасной стадии. Как только ядра орудий Витгенштейна стали падать на головы огромной толпы разрозненных солдат и нестроевых, уже два дня стоявших лагерем на левом берегу, началось дикое бегство к мостам. Виктор прибыл на берег около 9 часов вечера, но паника началась где-то за час до этого, и неразбериха на подступах к мостам, когда туда подошли первые части Девятого корпуса, не поддавалась описанию. Солдаты, женщины с детьми, возницы, все еще на своих повозках, и маркитанты, ухитрившиеся сохранить свои телеги до самой переправы или найти им замену, согласованно пытались добраться до одного из двух насыпных мостов, дававших им шанс уйти от наступавших русских. В половине девятого мосты были переполнены беглецами и начали рушиться под их весом, а подступы к мостам наполнились хаосом из сцепившихся повозок и рвущихся вперед животных, при этом каждый возница, пытаясь пробиться в общей давке, выкрикивал угрозы и изрыгал проклятья на пределе возможностей своего голоса.

Свидетель пишет, что эта сцена напомнила ему описание Дантова «Ада», а когда русские пушки начали бить по мосту и подступам к нему, поток людей и повозок превратился в сплошное месиво. Повозка за повозкой скатывалась или соскальзывала на мелководье, а на самих мостах груды тел образовали барьеры, сквозь которые самые активные из отступавших пробивали себе дорогу в безопасное место. Когда тяжелый мост рухнул от непомерного напряжения, на его остатках началась бешеная борьба за спасение, и даже те, кому удалось переправиться на другой берег, оказались безнадежно вовлеченными в другую стычку, потому что правый берег (крутой и скользкий) не был разрушен так сильно, как левый. Многие возницы, поняв, что переправиться вместе с повозками напрямую невозможно, съехали в воду, но только немногие из них достигли противоположного берега.

Именно здесь Бургойнь стал свидетелем сцен, навсегда оставшихся в его памяти. Самые пронзительные из них были связаны с капралом из его окружения, одним из трех братьев-военных по прозвищу Большой Жан, который, вырвавшись из этого ада, отдал Бургойню свой ранец, а затем вернулся обратно, чтобы спасти своего брата. Потрясенный масштабами трагедии, Бургойнь долго не терял Большого Жана из виду, увидев, как он, снесенный потоком беглецов, падает с моста, разбив лицо. Затем Большой Жан попытался подтянуться и выбраться наверх, ухватившись за ногу кирасира. Тот пытался найти равновесие и, когда Большой Жан уцепился за его ногу, схватился за третьего солдата, после чего все трое соскользнули в воду. Даже после этого капралу удалось спастись: взбираясь к опоре моста, он обнаружил напротив нее лошадь и вскарабкался на нее, умоляя других помочь ему. Несколько саперов бросили ему веревку и вытащили на другой берег. Позднее Бургойнь узнал, что ему посчастливилось найти своего брата на другом берегу, но находившегося при смерти.

Ни Большой Жан, ни его третий брат, служивший уланом, не пережили следующей стадии отступления. Вернувшись во Францию, Бургойнь разыскал их родителей, оставив им искорку надежды, сказав, что братья попали в плен.

Личные трагедии наподобие этой происходили во время всей ужасной ночи с тысячами людей. Паника на единственном уцелевшем мосту еще больше усилилась, когда Девятый корпус Виктора, маршировавший в боевом порядке, прорубил себе дорогу сквозь толпу, чтобы присоединиться к главным силам. Двое из старших офицеров не потеряли голову во время этой ужасной переправы. Один из них — маршал Лефевр, который стоял на берегу и пытался, пока толпа беглецов не смела его и он не попал на другой берег, контролировать ситуацию, чтобы не допустить паники. Другой, не менее почтенный офицер, — генерал Эбли, руководивший строительством мостов. Эти два человека могут претендовать на часть лавров, которые после зимы 1812 года увенчали Нея, принца Евгения и Удино. Эбли оставался на левом берегу, когда с первыми лучами солнца увидел размеры этой чудовищной трагедии. Русские к этому времени были на расстоянии мушкетного выстрела от отступавших, поэтому генерал отдал приказ поджечь мост и все оставшиеся обозы. Несколько тысяч беглецов предпочли плен переправе и были схвачены в тот же день.

Весь масштаб этого ужасного и по большей части совершенно ненужного стихийного бегства стал известен весной следующего года, когда лед Березины растаял и вокруг Студенки обнаружили 32 тысячи трупов, которые сожгли на берегу. Среди погибших, наверное, три пятых были гражданскими, среди них большое количество женщин и детей.

Жизнь Ройдиру спас преданный ему сержант-майор, который увидел, как тот пытается переправиться на другой берег, сидя на жалкой лошади без уздечки и с одним стременем, бывшим на две пяди длиннее другого. Пробив себе дорогу к капитану, он ухватил его лошадь и вывел на другой берег. В дальнейшем (а для Ройдира это была последняя стадия отступления) мужество и верность сержант-майора Фогеля позволили капитану личной охраны великого князя Гессенского добраться до Вильно, где позднее он попал в плен и полностью вылечился от ран.

«Мой сержант-майор оказывает мне помощь, которую невозможно описать», — написал капитан Ройдир в своем дневнике, рассказав о последней стадии своего сурового испытания — сотне долгих миль от Березины до Вильно. И ему действительно повезло, что рядом оказался такой преданный друг, поскольку теперь армия потеряла не только боевой порядок, исчезнувший после Смоленска, но превратилась в толпу безжалостных, полусумасшедших индивидуалистов, которых интересовала только собственная жизнь и возможность добраться до следующего гарнизонного города, где были перспективы найти отдых, прибежище и прежде всего еду.

Температура начала падать почти сразу же после того, как основные силы отошли от реки. 29 ноября термометр показывал 22 градуса ниже нуля, а перспектив найти хоть какую-нибудь еду, кроме полузамерзшей конины, которую запивали талой водой из снега, не было.

Из Завинской, 29 ноября, Наполеон выслал еще одну депешу Маре, своему министру иностранных дел, все еще ждавшему его в Вильно. В этом письме, относительно откровенном, но все еще полном бравых попыток исказить ситуацию, Наполеон известил министра, что движется в сторону Вилейки, города непосредственно восточнее Немана, и просил Маре сделать все, что в его силах, чтобы проверить состояние существующих мостов и иметь под рукой материалы для строительства новых. Признавшись, что он в «полнейшем неведении» относительно дел за пределами России, он описал последние стычки с Чичаговым и Витгенштейном на берегах Березины, заявив, что последний был бит и позднее остановлен, правда, император упомянул и о потере авангарда генерала Партоно[58]. Он также написал о том, что взял в плен 6 тысяч человек, но не прибавил, что они исчезли в лесах, пока эскорт, сопровождавший их, был озабочен собственными, не терпящими отлагательства проблемами.

«Армия, — писал Наполеон, — велика числом, но ужасно дезорганизована. Понадобятся две недели, чтобы восстановить полки, но откуда возьмутся эти две недели? Мы вскоре будем в Вильно; сможем ли мы закрепиться там? Да, если бы мы могли остаться на неделю; но, если на нас нападут во время первой недели, сомнительно, сможем ли мы там остаться. Еда, еда, еда! Без нее не будет предела ужасам, которые эта недисциплинированная толпа людей может учинить в городе. Возможно, армия не сможет восстановиться, пока мы не окажемся за Неманом. Учитывая все это, я полагаю, что для Франции, империи и даже армии будет необходимо, если я буду в Париже. Дайте мне ваш совет».

Одно не составляло труда прочесть в этой мешанине полуправды — тот факт, что теперь Наполеон смирился с перспективой гибели Великой армии, но не потерял веру в будущее, даже в самое ближайшее будущее, для чего он озаботился тем, чтобы заранее проинструктировать Маре обо всей важности замалчивания вестей о катастрофе от наблюдателей, которые, стань им все известно, поспешили бы распространить эти новости среди колеблющихся нейтральных государств и бывших западных союзников.

В завершение письма Наполеон написал: «Я чрезвычайно озабочен тем, чтобы в Вильно не было иностранных агентов. Армия сейчас не на параде».

Последнее было, пожалуй, самым правдивым высказыванием в этой депеше. Она предостерегала тех, кто ждал главные силы в Вильно, но действительность была еще хуже. Десять дней марша в ужасных погодных условиях отделяли теперь армию от полной гибели или возможной (чего ни в коем случае нельзя было сказать с полной определенностью) военной помощи в Вильно. Для многих, кто сумел пройти так долго, этот марш оказался последним.

Среди тех, кто в Вильно с беспокойством ожидал вестей, была также жена Удино, герцогиня Реджио, до которой дошли слухи о свежей ране ее мужа, полученной вследствие выстрела снизу вверх в конного маршала в бою с Чичаговым 26 ноября. И герцогиня имела все причины для беспокойства. Рана Удино была опасной, и только его поразительное здоровье и выносливость уберегли маршала от смерти.

После ранения маршала хирург, осмотревший его, установил, что пуля проникла на глубину шести-семи дюймов, но найти ее не сумел. Маршалу дали салфетку, чтобы он мог вцепиться в нее зубами, пока хирург доведет до конца это мучительное обследование, но, когда выяснилось, что надежды извлечь пулю нет, рану старого вояки наскоро зашили, а его самого в карете отправили в Вильно. Услышав, что Удино ранен, Наполеон немедленно послал его сына, Виктора Удино, сопровождать отца. Убедившись, что у маршала хорошие шансы на выздоровление, молодой человек поскакал вперед, чтобы уменьшить тревогу своей мачехи. Герцогиня записала, что Виктор, войдя в комнату и увидев на столе остатки завтрака, «набросился на них как волк!». Один лишь вид горячей пищи в это трудное время мог оказать тот же эффект на любого человека в Великой армии.

На пути к безопасному месту Удино вновь поджидал сюрприз в виде банды казаков, нападение которых он отражал с пистолетом в руке, пока не прибыла подмога. В конце концов он добрался до Вильно, так и не придав серьезного значения своим ранам. Комната, где маршал выздоравливал, всегда была полна друзей, справлявшихся о его здоровье и бедствиях армии. Фрагменты рубахи, жилета и мундира время от времени выходили из его раны, но эту русскую пулю Удино носил до конца жизни как доказательство одного из своих 34 ранений. Жена маршала, узнав, какое участие ее супруг принимал в спасении императора, и описав то, что произошло между возвратом Борисова французам и моментом, когда Удино был выбит из седла, гордо записала: «Это был ваш отец, дети мои, кто спас вернувшихся из России». Безотносительно величественного вклада Нея в спасение армии это было чистой правдой. Удино так никогда и не получил полного признания своих заслуг в этой кампании.

Отступление продолжалось. 30 ноября Наполеон добрался до Плещениц, 1 декабря он был в Слайках, а 3-го — в Молодечно, но ряды французов таяли быстрее, чем во время любой другой стадии отступления.

Ройдир все еще тащился по дороге, поддерживаемый сержант-майором Фогелем, а после того, как 29 ноября его несчастную лошадь украли, ему невероятно повезло, когда на обочине он нашел другую. Погода все время ухудшалась. Количество отставших росло, когда солдаты, выходя из шеренг, отправлялись на поиски еды и становились жертвами рыскавших вокруг казаков, отряды которых угрожали армии с флангов. Сотни пленных были оставлены, и вновь появились зловещие слухи о людоедстве, в этот раз их якобы распространил сэр Роберт Уилсон, британский атташе, служивший в русской армии[59]. Уилсон писал, что на самом деле видел отставших солдат, которые, сидя вокруг бивачного костра, поедали человеческое мясо, но Марбо с негодованием отверг это, заявив, что здесь вокруг было так много павших лошадей и потому высказывание англичанина является нонсенсом.

И даже теперь, в таком трудном положении, люди, находившиеся в личном контакте с императором, сохранили свою верность и привязанность к нему. Гвардейцы вроде Пикара могли ворчать: «Новобранцев!», обозревая остатки армии, но Пикар был бы в числе первых, кто пожертвовал бы вязанку дров для императора. Единственными признаками начинавшегося недовольства среди нескольких тысяч голодных оборванцев, шедших в непосредственной близости от штаба императора, были крики некоторых итальянцев принца Евгения: «Ваше величество, нам нечего есть!» Лабом, который все еще сопровождал вице-короля Италии, слышал эти полные отчаяния крики в тот момент, когда император шел среди оставшихся в живых солдат Четвертого корпуса, но никаких упоминаний очевидцев о случаях измены среди солдат, имевших полное право чувствовать, что они стали жертвой неправильного командования, не было. На поверку, и история подтвердила это, оказалось, что честь мундира в Великой армии была фактически непоколебима.

Сержант Бургойнь, близкий к пределу своих возможностей, бросил принадлежавшую ему драгоценную медвежью шкуру вскоре после того, как армия направилась в Вильно. Следующие одна за другой оттепели, а затем резкое похолодание сделали ее твердой, как доска. Свою последнюю службу медвежья шкура сослужила, укрыв умиравшего в снегу солдата, и эта потеря почти убедила сержанта в том, что ему не удастся пережить последнюю стадию отступления. В тот момент, когда Бургойнь в действительности оставил всякую надежду и, сидя в снегу, ожидал, когда смертельная дремота овладеет им, его вывел из оцепенения добросовестный офицер, который бил его и дергал за волосы. Бургойнь встал и пошел вместе с еще одной группой гвардейцев. Они, к его удивлению, были относительно довольны тем, что Березина осталась позади. «Они обнимали и поздравляли друг друга, — писал Бургойнь, — будто они форсировали Рейн! Они даже испытывали жалость к тем, кто остался!» Жалость они испытывали и к сержанту, которого вытолкнули вперед и заставили идти перед ними, чтобы он вновь не заснул в снегу. Человек в высшей степени здравомыслящий, Бургойнь последовал их совету.

Холод теперь еще больше усилился — 3 декабря было 29 градусов ниже нуля, — но еды, казалось, стало немного больше, чем до этого. Авангард встретил конвой, шедший из Вильно, и некоторые из спешившихся кавалеристов нашли себе коней. Марбо, раненный в колено на берегах Березины, ехал в дамском седле посреди своего полка. «И где, — спрашивал он, — может быть лучше?» В конце концов, когда вокруг него было так много верных товарищей, ему не нужно было в поисках продовольствия уходить так далеко, как это делал Бургойнь и десятка два или больше уцелевших егерей.

Температура упала теперь до 30 градусов ниже нуля, и ветер, как говорил один из оставшихся в живых, «был как режущий нож, который проникает сквозь плоть, мускулы и кости». Марбо ужасно страдал от холода, но казалось, совершенно не сомневался, что он и его полк уцелеет как боевая единица. Он видел остатки Старой гвардии, которые шли компактным строем вокруг своих орлов, и подсчитал, сколько их осталось. Не беря в расчет отставших, их было приблизительно 300 человек. Лабедуайер, штабной офицер, позднее расстрелянный за участие в Ста днях, вычислил, что между Березиной и Сморгонью, куда армия прибыла 4 декабря, было потеряно 6 тысяч убитыми и 15 тысяч взято в плен.

Самые последние из трофеев, которые всю дорогу из Москвы тащили, чтобы показать в Париже, были брошены на этом участке дороги. В Молодечно, куда французы добрались 3 декабря, предпринимались некоторые попытки реорганизации, но солдат для этого не хватало. Где возможно, больных и раненых отправляли вперед, а Ней, как и было до этого, остался единственной преградой между уходящими колоннами и казаками.

Здесь, в Молодечно, вспыхнула страшная ссора между Неем и Виктором, командиром Девятого корпуса, прикрывавшего переправу Великой армии через Березину. Эта ссора, где Виктор показал себя самолюбивым мерзавцем, запечатлела героизм Нея, который он сохранял до тех пор, пока не прекратил командовать арьергардом в последние моменты отступления.

Ней и около 900 солдат, оставшихся от знаменитого Третьего корпуса, теперь выступали в роли арьергарда всю дорогу от Смоленска. На самом деле маршал принял командование арьергардом еще до Смоленска, когда повернул свои войска и помог Даву выйти из сражений западнее Вязьмы. Поэтому Ней имел полное право на то, чтобы кто-нибудь встал на его место. От его первоначальной команды осталась только пара дюжин солдат, но в Смоленске он получил подкрепление, а затем еще одно после того, как воссоединился с армией у Орши. Во время боев против Чичагова, на правом берегу Березины, пока основные силы переправлялись на другой берег, Ней сменил Удино на посту командира Второго корпуса, и теперь его сильно поредевший отряд состоял из французов, баварцев и швейцарцев, из солдат, которые попали на орбиту притяжения его магнетической личности и остались вместе с ним, чтобы умереть, бросив вызов казакам, с которыми они сражались до самого Немана. В одном «полку» насчитывалось четыре солдата, которые продолжали нести свое знамя с орлом.

Понимая, что нет надежды на отражение атак противника с таким небольшим количеством солдат в таком жалком состоянии, Ней попросил Виктора с его достаточно сильным отрядом остаться и занять его место. Несмотря на это, Виктор, чье личное мужество, как и мужество всех маршалов Наполеона, не вызывало сомнения, придерживался иного мнения: он решил вывести из этого ледяного ада всех солдат своего корпуса, кого мог спасти. Изменив правилам военной чести, он и его солдаты ускользнули, когда наступила ночь.

Ней поскакал вслед за Виктором и попытался заставить его изменить свое мнение, но ему это не удалось. Бросив проклятия в лицо Виктору, маршал Ней развернул коня и поскакал обратно, чтобы занять со своими верными спутниками место в конце той жалкой процессии, которая именовалась отступающей армией. Ветераны, наблюдавшие или слышавшие о перебранке у Молодечно, не были удивлены поведением Виктора и позднее. Когда империя рухнула, Бурбоны наняли его охотиться за старыми товарищами, бывшими с Наполеоном во время Ста дней[60].

4 декабря, когда колонны достигли Сморгони, погода только ухудшилась. Бургойнь описывал этот день как самый ужасный день отступления: был сильный снегопад, стало еще холоднее, а ветер довел даже самых стойких солдат, шедших по дороге, усеянной трупами, почти до безумия. Только гвардия не теряла боевого порядка и, по словам русского наблюдателя, двигалась вперед, «как 100-пушечный корабль посреди рыбачьих лодок»[61]. Бургойнь потерял не только свое место в колонне, но и направление движения. Вместе с небольшой группой друзей он обнаружил, что находится в нескольких милях от дороги на Вильно.

Когда наступила ночь, эта группа устроила себе жалкое подобие укрытия и попыталась немного отдохнуть, но ветер вновь задул, и все их укрытие было унесено. Сержант провел ночь, сидя на ранце Большого Жана, который, переправившись через Березину, пошел обратно, чтобы найти своего брата. Бургойнь вывернул ранец, чтобы выяснить, есть ли в его содержимом что-нибудь ценное, и обнаружил завязанное в шейный платок небольшое количество овсяной муки, смешанной с рожью. Наверное, эта находка вместе с жалкой провизией, которую ему удалось купить днем раньше, помогли сержанту пережить трудности наступившей ночи. Позднее неподалеку от того места, где Удино приподнялся на своих носилках, чтобы разрядить пистолет в атаковавших казаков, Бургойнь заключил сделку с еврейкой, согласившейся поменять некоторое количество кружева на бутылку отвратительного джина и маленькую овальную головку сыра.

Он разделил джин вместе с сержант-майором и другим гвардейцем, и все трое захмелели, после чего принялись важно расхаживать по покрытой льдом дороге и свалились лицом в глубокую канаву, откуда их вытащила проходившая мимо группа вестфальцев.

За щепетильным капитаном Ройдиром продолжал наблюдать сержант-майор, но после удачной переправы через реку моральные устои капитана дали трещину, и он с легким стыдом вспоминает, что стал вором. «Фогель и я украли немного хлеба и медную кастрюлю», — писал он, добавляя в качестве оправдания: «Непреодолимая нужда! Мы поступили как все остальные!»

В Сморгони, приблизительно в 40 милях от Вильно, командование армией сменилось. Рано утром 5 декабря Наполеон, в сопровождении нескольких товарищей на трех санях, наконец-то отправился в Париж. То небольшое чувство сплоченности, которое он распространял вокруг себя, исчезло вместе с ним. С этого момента в душе каждого солдата не было иной цели, чем спасение самого себя. Для всех, кроме Мишеля Нея, Великая армия перестала существовать.

Наполеон воспротивился уговорам Мюрата и других маршалов, которые были убеждены, что император должен оставить армию до переправы через Березину. Тем не менее здравый смысл этих уговоров засел в его уме, вылившись в твердое решение 30 ноября, после того как император вместе с гвардией за три дня продвинулся далеко по направлению к Вильно.

На самом деле это решение было принято в Молодечно, где Наполеон начал диктовать знаменитый 29-й бюллетень, из которого Париж должен был узнать о размерах катастрофы. Ночью 4 декабря в Сморгони он послал за губернатором Литвы, которому приказал приготовить трое саней и людей, способных выдержать две недели почти непрерывной скачки — побивающее все предыдущие рекорды его армии зимнее путешествие от границ России до дворца Тюильри. В течение этих двух недель император был разговорчив, как никогда, поэтому воспоминания генерала Коленкура об их беседах, наверное, более всего помогли потомкам понять эту экстраординарную личность.

Бюллетень, предшествовавший появлению Наполеона в Париже, был предельно откровенным. В нем не скрывалась правда о почти полном распаде армии, но вся вина за это возлагалась на погоду, будто бы снег был самым необычным явлением в России в ноябре и начале декабря.

Командиры армий, воюющих в самом начале XIX столетия, склонялись к отражению реального положения вещей не более, чем их наследники во время Первой и Второй мировых войн. Людендорф и Хейг занижали свои потери и преувеличивали потери противника во время каждой атаки, начиная с первого сражения при Ипре в 1914 году и заканчивая штурмом Линии Гинденбурга в 1918-м. Во время Второй мировой войны Геббельс в своих радиопередачах превзошел во лжи барона Мюнхгаузена, то же самое до некоторой степени сделали и британские власти, сообщая о битве за Британию в 1940 году.

Поэтому можно сказать, что Наполеон имел свои специфические намерения, когда диктовал знаменитый бюллетень, и об этих намерениях мы можем только догадываться, потому что он ни словом не обмолвился о них не только во время своих бесконечных монологов в санях, но даже в полных самооправдания максимах и мыслях[63], которые он диктовал в течение своего шестилетнего заточения на острове Святой Елены. Наполеон не питал иллюзий относительно того, что сейчас большая игра проиграна, потому что теперь у него не было запасных фишек, чтобы возместить свои потери. Зима, этот беспощадный крупье, сорвала банк, а его противник, царь Александр, имел доступ к свежим людским резервам, которых более чем достаточно, чтобы покрыть ужасные потери.

Первой необходимостью Наполеона было укрепить свой трон, чтобы убедить самого себя, что он не только жив и здоров, но и является правящим монархом, власть которого не нарушена. И его бросок из России был единственным способом сделать это, и сделать с максимальной быстротой, что давало императору надежду на то, чтобы вновь вернуть себе доверие Европы. Его второй необходимостью, не менее срочной, было собрать еще одну армию, и его успехи на этом поприще ранней весной 1813 года были, наверное, самым большим из его административных достижений.

5 декабря, когда сани императора выехали из Сморгони, там оставалось немногим более 9 тысяч готовых к боевым действиям солдат. 1 мая, когда он перешел к наступлению в Саксонии, Великая армия насчитывала 320 тысяч человек.

Это было чудом импровизации, и своим появлением это чудо, наверное, обязано тому шоку, который наделал 29-й бюллетень.

Много ханжеской глупости написано в осуждение его стремительного броска в Париж. Наполеона обвиняли в предательстве солдат, акте малодушия, за который человека менее высокого звания должны были расстрелять. Эта до некоторой степени формальная точка зрения, принимаемая многими историками вплоть до сегодняшнего дня, так же неоправданна, как и распространенное заявление о том, что Наполеон Бонапарт был кровожадным разрушителем, который по мотивам личных амбиций и жадности вверг Европу в беспорядочную череду кровавых войн.

В свете тех страданий, которые более поздние поколения претерпели, пожиная плоды усилий дипломатов периода до Первой мировой войны, урон, причиненный Наполеоном своим современникам, выглядит не менее тяжелым, хотя и более оправданным, если судить по меркам человека его времени. Это высказывание не является попыткой обелить его репутацию солдата и правителя, потому что и на том и на другом поприще он, по сравнению с посредственностями, которые сначала победили его, а потом пришли ему на смену, проявил себя блестяще. Беглый взгляд на его фактические достижения в различных областях убедит в этом любого студента. Наполеон был человеком, от начала и до конца одержимым идеями, и эти идеи находились в прямом конфликте с людьми, занимавшими правящие посты на всей территории от Пекина до Лиссабона. Как и любой глава государства своего времени, Наполеон готовился всякий раз, когда в этом будет потребность, использовать армию в качестве средства для укрепления собственной политики, но, если только прочесть его письмо к австрийскому императору Францу, написанное с поля боя у Маренго в 1800 году, становится понятным, что он относился к военной дубине как к грубому и зачастую неэффективному инструменту[64]. Он был не более тираном и эгоцентриком, чем русский царь, австрийский император или британские автократы, которые влили в Европу столько денег для раздувания новых войн. И уж он совсем не был таким, как испанские Бурбоны или прусские тираны, которых он сверг в 1806 году.

В конце концов, Наполеон не отдавал приказа о наказании рядовых 800 плетьми за кражу провианта, после того как во время марша протяженностью 200 миль в горной местности не было выдано никакого пайка. А такие вещи были обычной практикой в британской армии. Кроме того, британский солдат Нейпир обращал наше внимание на то, что французский новобранец, сражавшийся под наполеоновскими орлами, не был лишен своей доли военной славы, чего совсем нельзя было сказать о загнанных на войну палками крестьянах, маршировавших под знаменами Блюхера, Кутузова и австрийских великих герцогов. Если Наполеон и жертвовал щедро жизнями своих солдат, то эта щедрость проявлялась только на поле боя, когда грохотали орудия, и он был уверен, что эти жертвы оправданны. Но все это ни в коей мере не относится к Дугласу Хейгу, пославшему 300 тысяч человек умирать при Пасшенделе, даже не задумавшись о том, что и самый крепкий пехотинец не прошагает десяти шагов, не увязнув по плечи в тине.

Обвинение Наполеона в дезертирстве из Сморгони абсурдно. Если императору надлежало уцелеть, если надлежало уцелеть империи, то Наполеону было необходимо возвращаться в Париж, не медля ни минуты. Штаб понимал это, и вопрос о возвращении императора не подвергался сомнению. На военном совете, состоявшемся ночью 4 декабря, Ней, Даву, Лефевр, Мюрат и принц Евгений единогласно поддержали решение императора. Как и солдаты, сумевшие дотянуть почти до Вильно, оказавшись в 40 километрах от города, они тоже знать не знали и заботиться не хотели, кто теперь будет командовать армией. Для пикаров, марбо, бургойней и ройдиров корка хлеба и глоток бренди имели сейчас намного большее значение, чем местонахождение бледного человека, спешившего в санях по Европе.

Вместе с Наполеоном ехали: польский переводчик Вонсович, Коленкур, бывший раньше послом в России, гофмаршал Дюрок, старый товарищ императора по военным кампаниям, его личный друг, Лефевр-Денуетт, кавалерист и старый адъютант Наполеона и генерал Мутон, чье драматическое отвоевание деревни Эсслинг во время Дунайской кампании 1809 года принесло ему титул графа Лобау[65].

Еще вместе с императором были его любимый мамелюк Рустам и трое слуг. Отряд разместился в трех санях, одни из которых были предоставлены Наполеону и Коленкуру. Во время начальной стадии поездки их сопровождал небольшой кавалерийский эскорт, состоявший из французов, поляков и неаполитанцев.

Один раз они чудом спаслись от столкновения с казаками. В деревне Юпраная конный отряд казаков закончил грабить дома непосредственно перед прибытием французов. Казаки вскочили на коней и умчались ровно за час до того, как через деревню проехали трое саней, упустив таким образом самый большой военный трофей кампании. В Вильно был сделана короткая остановка для совещания с Маре, после чего маленькая кавалькада помчалась прямо к Неману, в сравнительно безопасное Великое герцогство Варшавское.

Несмотря на это, их поездка была сопряжена с опасностями. Вести о том, что произошло восточнее Березины, уже просочились в грозные центры сопротивления в Восточной Пруссии, отчего стали возникать различные, в большинстве своем безрассудные, планы захвата императора. Согласно одним из них, его предлагалось убить по дороге в Париж, согласно другим — захватить и держать в плену до того момента, пока главные силы Кутузова не появятся в Пруссии и у пруссаков не будет достаточно моральных оснований, чтобы присоединиться к новой коалиции. Бывший маршал Франции, а теперь кронпринц Швеции Бернадот, уже достигший соглашений с Россией и Англией, вскоре направит своих шведов против недавних товарищей. Сомнений в том, что Австрия перешла на сторону противников Наполеона, оставалось мало, однако Шварценберг продолжал оставаться командиром Тринадцатого корпуса. Маршал Макдональд со своим прусским Десятым корпусом не мог встать на защиту французов. Сомневаясь в преданности многих из своих солдат, он уже отступил к Кенигсбергу[66]. Седьмой корпус Ренье был разбросан по всей Польше. Поэтому самым важным для беглецов были сейчас скорость и скрытность. Сани летели в безопасное место, и, как только они покинули пустынные русские равнины, их продолжали встречать неясности и слухи.

На другом конце Европы положение было также близко к развязке.

Король Жозеф, едва удерживавший власть над частью Испании, имел теперь в качестве главного советника престарелого маршала Журдана и трех маршалов, которые номинально подчинялись ему: Мармона (тяжело раненного при Саламанке в июле этого года), Сульта и Сюше. Несмотря на свое положение советников, маршалы игнорировали любую королевскую директиву, поступавшую из Мадрида, фактически оставаясь диктаторами в тех районах, где им удавалось сдерживать партизан. В Испании в различных подразделениях продолжало оставаться около 200 тысяч французов, но они были разбросаны по разным, далеко удаленным друг от друга провинциям и зачастую были не в состоянии поддерживать связь между собой. Веллингтон, получивший преимущество благодаря значительному выводу войск, который Наполеон предпринял, собирая в начале лета силы для вторжения в Россию, продолжал осторожно наступать, и французы мало что могли сделать, чтобы остановить его продвижение. Казалось возможным, что через полгода британская армия с черного хода постучится во Францию, в то время как огромные силы русских, пруссаков, шведов и австрийцев двинутся в сторону Рейна с востока[67]. Трое саней мчались по покрытой снегами Польше, двигаясь день и ночь безо всякого сопровождения. 10 декабря, через пять дней после отъезда из Сморгони, сани влетели в Варшаву.

* * *

Пост французского посла в Варшаве занимал любопытный тип, известный как аббат де Прадт. Свое место в истории он получил благодаря единственной случайной встрече. Аббат де Прадт — первый государственный муж, увидевший Наполеона и имевший с ним беседу во время возвращения последнего в находившуюся под французским владычеством Европу. Аббат де Прадт был талантливым писателем, и подробный отчет о его разговоре с императором ночью 10 декабря дошел до нас почти дословно. Он представлял собой безупречно точное описание того, о чем думал Наполеон на начальной стадии своего головокружительного путешествия по Европе.

Аббат только что получил депешу от Маре, в которой министр предупреждал его о грядущем появлении дипломатического корпуса из Вильно, когда перед ним возникла фигура в плаще с капюшоном и сапогах, подбитых мехом.

Фигура оказалась его старым другом Коленкуром, но аббат был так потрясен его появлением, что не узнал его и на мгновение принял Коленкура за привидение. Коленкур, задубевший от холода после пяти дней сидения в санях, сказал аббату, что его присутствие требуется в отеле «Д’Англетер», где его ждет император.

«А почему он не остановился во дворце?» — спросил пораженный посол.

«Он хочет оставаться инкогнито!» — кратко ответил Коленкур.

Аббат обдумал его слова. Постепенно он начал понимать, что в мире что-то перевернулось, если человек, к которому все привыкли относиться как к королю королей, ждет его сейчас, сидя в голоде, холоде и почти полном одиночестве в жалком номере отеля, и это, несомненно, означает, что Великая армия растаяла как дым. Когда он осторожно спросил об этом у Коленкура, тот любезно подтвердил его опасения. «Все погибли!» — ответил он, потупив взгляд.

Аббат поспешил отправиться в отель, где он увидел карету, укрепленную на санях, в которой император и Коленкур приехали из Сморгони. Двое других саней, служивших транспортом генералам Лефевру-Денуетту и Мутону, мамелюку Рустаму и слугам, стояли тут же. «Это все, что осталось от столь большой роскоши и великолепия!» — сказал Коленкур. Эта мысль немного отрезвила аббата.

Встреча, произошедшая далее, отличалась той же кошмарной нереальностью. Наполеон сидел в маленьком промерзшем кабинете, греясь у огня, в котором дымились сырые дрова. Над ними склонилась неопрятная польская служанка, помешивая их и дуя, пытаясь превратить дым в огонь. Последний раз аббат видел Наполеона в Дрездене, непосредственно перед великим вторжением в Россию, но там императора окружала группа подобострастных королей и герцогов. Контраст между прошлым и настоящим был слишком велик, чтобы согласиться с ним. Расхаживая по комнате, все еще в капюшоне и отделанных мехом кожаных сапогах, император осведомился относительно положения дел в Польше.

Аббат не сообщил ему ничего утешительного. Только этим утром два батальона новобранцев бросили оружие во время короткого столкновения у Бурга, а 400 лошадей пропали из-за халатности этих же самых солдат. Русские шли маршем на Замоск. Финансовая система герцогства Варшавского была разрушена. Вести о сражениях у Березины достигли Варшавы благодаря Маре, и де Прадт спросил Коленкура, что случилось с 6 тысячами пленников, которые упоминались в бюллетене. «У нас были дела поважнее, чем следить за ними!» — последовал ответ. Наполеон спросил, чего поляки хотят, и ему ответили, что если бы они могли получить независимость, то предпочли бы стать пруссаками. Ответ императора показался аббату совершенно неуместным. «Собери 10 тысяч польских казаков, — сказал он. — Все, что им нужно, — пика и лошадь. Это остановит русских!» Де Прадт ничего не сказал. Он думал о том, что декларация независимости Польши в июне могла бы закрепить западные границы империи на поколения вперед.

Неуместность императорских высказываний подобного рода то и дело возникала в течение этого необычного разговора. К разговаривавшим присоединились граф Станислав Потоцкий и министр финансов, аббат упоминал их как двух наиболее влиятельных членов военного совета. То и дело Наполеон смеялся, его невероятное нервное напряжение требовало выхода. «От великого до смешного только один шаг!» — повторял он снова и снова, и, когда присутствовавшие чиновники, в надежде вернуть разговор в более формальное русло, поздравили его с избавлением от столь многих опасностей, император воскликнул: «Опасности! Ни в малейшей степени! Опасности — это моя жизнь! Чем больше напастей, тем лучше для меня! Только короли-бездельники жиреют в своих дворцах! Я жирею, сидя в седле или в военном лагере!»

И затем он еще раз повторил фразу, которая занимала его воображение: «От великого до смешного только один шаг!»

Очевидно, Наполеон неправильно понял сильное замешательство чиновников перед террором, потому что, когда он обвинил их в трусости, они ответили, что ничего не знают, кроме слухов о том, что случилось в России. Далее император разразился тирадой, направленной больше против превратностей судьбы, чем его собственных ошибок или ошибок его военных. «Я всегда бил русских! — категорически заявил он. — Да они не посмеют приблизиться к нам! Это не те люди, что были при Эйлау и Фридлянде. Их остановят у Вильно. Я иду, чтобы вернуться с 300 тысячами человек. Я побью их на Одере, а через шесть месяцев я опять буду на Немане![68] Я больше вешу, сидя на моем троне, чем во главе моей армии. Все, что произошло, — ничто. Это случайность. Все произошло из-за погоды. В этом нет и малой толики участия противника. Я бил их везде…»

Этот резкий монолог все продолжался и продолжался, ярость в голосе императора то нарастала, то затихала, порой его слова теряли всякий смысл. «Бывало и намного хуже. При Маренго до шести часов вечера меня били. На следующий день я был господином всей Италии. При Эсслинге я стал господином Австрии…. Я не мог остановить Дунай, который за ночь поднялся на 16 футов… но на этом австрийская монархия закончилась. В России то же самое. Я не могу остановить холод!»

После этого он шесть раз прощался, но никто не уходил, поэтому он продолжал свой сбивчивый монолог: «Наши норманнские лошади не выдерживают больше девяти градусов мороза. То же самое с людьми… можно сказать, что я слишком долго оставался в Москве. Возможно. Но это было прекрасно. Зима наступила раньше, чем обычно…»

Из этих путаных речей, состоявших из хвастовства и полуправды, было просто заключить, что рассудок Наполеона помутился от ужасов и усталости во время отступления. Аббат и другие слышавшие отрывистый рассказа императора в кабинете грязного варшавского отеля, скорее всего, тогда так и решили. Но последующие события доказали обратное. Все, что было нужно Наполеону в тот момент, он получил — полную уважения, покорную публику, отчаянная потребность в которой преследовала его всю дорогу до Парижа. На самом деле его задачей было успокоить самого себя.

На это особенно указывают его воспоминания о прошлых опасностях, таких, как сражение при Маренго, чуть было не ставшее последней из всех его битв, или сражение при Эсслинге, когда Дунай смыл мосты, состоявшие из лодок, и часть армии оказалась отрезанной от остальных сил. Наполеон успешно справился с этими опасностями и вновь сделает так же. Именно это он и пытался внушить самому себе. Для того чтобы эта попытка увенчалась успехом, требовался ум гения.

«Мое здоровье, — сказал Наполеон, уезжая, — еще никогда не было лучше, чем сейчас. И сам черт мне не брат!» Бросив этот прощальный выпад, Наполеон отпустил де Прадта и остальных, забрался в сани и тронулся с места. Когда он выезжал из внутреннего двора отеля, сани, наехав на что-то, чуть было не опрокинулись от резкого толчка.

Наполеон миновал Силезию, рискнув проехать через страну, где уже давно назревал бунт, где в каждой роще могла таиться прусская засада. Коленкур, попутчик императора, сильно боялся опасности, но Наполеон, казалось, не относился к ней слишком серьезно. Он напомнил своему другу слова Карла XII, короля Швеции, который по тем же причинам предупреждал о похожих опасностях, сказав, что берлинцы сегодня рассуждают, что бы они сделали с ним, если бы поймали его вчера. В то же самое время Наполеон готовился начать бой, если сани остановят, пошутив, что пруссаки, поймай они его, передадут англичанам. «Вы можете представить, Коленкур, — сказал император, — как вы будете выглядеть, сидя в железной клетке в лондонском Тауэре?» После того как Коленкур сказал, что не будет жаловаться, если ему придется разделить свою судьбу с императором, Наполеон добавил: «Вопрос не в том, что вы будете жаловаться, а в том, что это может произойти в любой момент — и что за фигуру вы будете представлять собой, сидя в клетке, запертый, как жалкий негр, которого, намазав медом, бросили на съедение мухам!»

Жуткая картина, которую он вызвал в своем воображении, развеселила Наполеона. Он не переставал смеяться четверть часа.

Несмотря на это, не все его замечания были легкомысленными. Он рассказывал о своем детстве на Корсике, ученичестве в Бриенне, о своих любовных интригах с женщинами вроде польской графини Валевской, мимо дома которой они проехали и где император собирался сделать остановку, но передумал и поехал дальше.

Он признался, что жаждет мира, и рассказывал, что будет делать, если мир когда-нибудь будет заключен. «Каждый год мы будем проводить несколько месяцев, проезжая по стране, — сказал Наполеон, оживившись, — я поеду в простой почтовой карете на собственных лошадях. Я увижу, как живут простые французы. Я хочу проверить департаменты, до которых трудно добраться, чтобы построить там каналы и дороги, способствовать торговле, поддержать промышленность. Во Франции многим можно заняться, во многих департаментах полно непаханой земли».

Бесконечное путешествие продолжалось, беглецы миновали Познань, затем Дрезден, проехали через Саксонию, а затем Тюрингию и добрались до Эрфурта. До Дрездена они добрались 14 декабря, и здесь Наполеон встретил своего самого преданного союзника, старого короля Саксонского, искренне любившего его больше как человека, чем как императора. Здесь Наполеон остановился, чтобы написать письмо королю Пруссии и Францу Австрийскому, своему тестю-императору, а затем, поменяв сани на кареты короля Саксонии, отряд императора — крохотная часть Великой армии — помчался во Франкфурт и далее в Майнц. Наполеон продолжал рассказывать о своем детстве, друзьях, политике и победах на любовном фронте. Особенно о последних рассказывал он, ничего не скрывая. Как будто бы Коленкур был его психоаналитиком, готовым стать добровольным вместилищем проблем умнейшего человека Европы.

Узнав, что он недалеко, Жером Бонапарт, король Вестфалии, написал Наполеону, предложив присоединиться к нему в Париже. Только оказавшись в Париже 29 декабря, Наполеон написал короткую записку, в которой говорил молодому человеку, провалившему первую стадию русской кампании, что от него будет больше пользы в его мишурном королевстве Вестфалии, если Жером приведет крепость Магдебург в состояние боевой готовности, чтобы защититься от вторжения, которое весной последует с востока.

За 15 минут до полуночи 18 декабря беглецы приблизились к воротам дворца Тюильри, где дворцовая охрана спросила у них пароль и даже попыталась стрелять.

29-й бюллетень опередил императора на 48 часов. Вести о поражении наполнили улицы Парижа. Никто, даже императрица, не признал в мрачной, бледной, небритой фигуре, с топаньем вошедшей в подбитых мехом сапогах в королевские покои, императора. В дверях галереи, открывавшейся в сад, они встретили привратника в ночной рубашке, державшего гаснувшую свечу. Приехавшие привели его в такое замешательство, что он позвал свою жену, которая едва узнала Коленкура, сунув свечу ему прямо под нос.

Опасения жены привратника можно было понять. Коленкур имел довольно длинную бороду и костюм настолько нелепый, что мог возбудить сильнейшие подозрения не только в его личности, но и в намерениях, особенно после недавней паники, которую произвел заговор Мале. Поэтому привратник, чтобы убедиться в своей правоте, послал еще и за лакеем.

Императрица в этот момент как раз готовилась ко сну, но Коленкур подозвал двух женщин из ее свиты и попросил передать ее величеству, что прибыл император. После чего возник Наполеон, и маленькая группа, состоявшая из прислуги, воззрилась на него так, будто бы он вернулся с того света. Раздраженный таким приемом, император прошел мимо них в спальню императрицы, сказав: «Спокойной ночи, Коленкур. Вам надо отдохнуть!» Таково было странное окончание одиссеи, начавшейся с великолепного отъезда императора из Дрездена за полгода до этого.

Сразу по следам императора по направлению к Неману двигалась еще одна группа беглецов, погрузившись в две повозки и выехав из Вильно с эскортом из 20 кирасир.

Трех дней, которые маршал Удино провел в постели, оказалось достаточно, чтобы он смог отправиться в путешествие через заснеженные равнины Ковно к Варшаве и дальше. Его сопровождали любящая жена, ее дядя, маршальский кучер, метрдотель и три раненых офицера Четвертого корпуса. Они эвакуировались из Вильно, несмотря на незажившую рану маршала, последовав совету Маре, вопреки недовольному ворчанию самого Удино, который, еще лежа на больничной койке, умолял офицеров оставить город в качестве аванпоста. Вильно сдержит наплыв Витгенштейна и Платова, двигавшихся с востока и бывших теперь настолько близко, что их солдаты уже смешивались с французскими колоннами.

Хорошая пища сильно повлияла на возвращение раненого командира Четвертого корпуса в прежнее состояние. В возрасте 44 лет он получил две серьезные раны за четыре месяца. В период между выздоровлением от первой раны и вторым ранением он бессчетное количество раз водил свой корпус в бой. Тот факт, что через три дня, как он прибыл в Вильно на носилках, он был в состоянии решиться на долгое путешествие через Европу в разгар зимы, очень много говорил в пользу его особенно крепкого физического здоровья.

Супруга маршала была вне себя от радости, вновь увидевшись со своим мужем, она хлопотала у его кровати, соблазняя его сочными кушаньями, взявшимися бог знает откуда, и все офицеры маршала, приходившие его проведать, с удовольствием лакомились плодами этой диеты.

Они были поражены и восхищены, записала супруга Удино, видом еды, свечей и чистых скатертей и салфеток. Маршал съедал свою долю. «Не сон ли это — опять обнаружить стол, полный еды?» — записала мадам Удино, после того как сказала эти слова своему мужу.

Но этому сну не суждено было длиться долго. Через 48 часов после его прибытия первые части превратившейся в толпу армии добрели до города, и с их прибытием началось мародерство таких размеров, что никакой надежды на то, чтобы превратить город в аванпост обороны, не осталось. Напрасно Удино протестовал против дальнейшего отступления. Его жена при поддержке и с одобрения генерала Пажоля и министра иностранных дел погрузила маршала в две первые попавшиеся повозки, и весь отряд выехал на запад. Мадам Удино записала, что их эскорт из кирасир, несмотря на то что каждый из всадников имел свежую лошадь и был одет в большой белый плащ, один за другим рассеялся. Когда ехавшие на санях Удино и его спутники оглянулись, то увидели, что на усах у последней оставшейся пары кирасир висят сосульки. Ни один из них не добрался до первого бивака. Несмотря на исчезновение кирасир и страшный холод, весь отряд добрался до безопасного места; большая часть беглецов страшно страдала от дизентерии, которая только усилилась оттого, что в Вильно они ели хорошую пищу.

А в это время по дороге из Сморгони простые солдаты брели вперед при температуре 27, 29 и даже 30 градусов мороза. Полковник Марбо с остатками 23-го егерского полка были одними из самых дисциплинированных среди отступавших. Возможно, они спаслись благодаря настойчивости своего полковника, так как еще летом каждый кавалерист запасся курткой из толстой овчины, а кроме того, Марбо сообщал, благодаря еще урожаю в той местности, где они шли и опытный фуражир мог обнаружить запасы зерна в селах по обе стороны дороги.

Те солдаты, которые так и не привыкли к холоду и скудной пище, страдали намного сильнее, чем упорные остатки армии, которые прошли всю дорогу от Москвы.

12 тысяч новобранцев вышли из Вильно навстречу армии. Через четыре дня — показатель термометра не опускался ниже 29 с половиной градусов мороза — почти все из них умерли. Еще в одном отряде неаполитанцев, из личной охраны Мюрата, оставленном во время летнего наступления в Вильно, солдаты умерли один за другим после одной ночи, проведенной на открытом воздухе. Возросли не только потери, но и дезертирство, особенно среди немцев и итальянцев. Иногда они покидали отступавшие шеренги и прятались в деревнях вокруг дороги, ожидая подхода русских частей, чтобы сдаться.

Никто не мог понять, почему Кутузов не спешил взять в плен или уничтожить каждого солдата из рассеянных по дороге колонн отступавших. На этой стадии отступления их можно было брать в плен практически беспомощных, но старая северная лиса продолжала бездействовать, предоставив Платову и его казакам заниматься беглецами. Марбо объяснял позднее появление русских тем, что солдаты Кутузова хуже переносили сильные морозы, чем французы, частично потому, что зимой они привыкли сидеть по домам, в которых на полную тягу топились печки. Может быть, это было так, может быть, нет; факт остается фактом, что русский авангард редко приближался на расстояние мушкетного выстрела к арьергарду французов, все еще ведомому упорным Неем. Только казаки нависали с флангов, и, когда им удавалось схватить кого-нибудь из отставших солдат, они занимались тем, что грабили пленника и бросали его умирать на морозе. Взять в плен — означало отказаться от возможности мародерства, а вдоль дороги оставалось немало добра, которым можно было поживиться, включая содержимое царской сокровищницы. Иногда казаки подтягивали на санях одно из легких орудий, из которого стреляли по едва бредущей шеренге, но их артиллерийских навыков было недостаточно, и они не могли причинить много вреда. Каждый раз, когда по сугробам навстречу казакам скакал конный отряд французов, они рассеивались и исчезали. Так Марбо и его солдаты добрались до Вильно 9 декабря, останавливаясь время от времени, чтобы освободить удила своих лошадей от сосулек, которые образовывались от дыхания.

«Пар висел облаком вокруг наших голов, — говорит Марбо, — и когда он превращался в лед, то сыпался с треском, как просяные зерна».

Иоахим Мюрат, король Неаполитанский, с позором доказал свою неспособность командовать разбитой армией. Для этой задачи он оказался плохо подготовлен, и странно, что Наполеон, так хорошо знавший слабости своего зятя, не принял их в расчет и, уезжая в Париж, не назначил на должность командующего Нея или своего пасынка Евгения Богарне. Сын гасконского трактирщика во время длительного наступления демонстрировал чудеса бесстрашия (по мнению Даву и Нея, полнейшие глупости), но здесь не было благоприятной возможности для резких кавалерийских атак или цирковых трюков. Все, что было необходимо, чтобы удерживать солдат вместе, — это железная воля и фанатичная преданность военному кодексу чести. Мюрат, несмотря на свою храбрость, никогда не отличался этими качествами все восемь лет, пока был маршалом, и четырех — пока был королем. Он не мог принимать решения и отдал всего несколько приказов. Даже остатки императорской гвардии возмущались его деятельностью на посту главнокомандующего. С этого момента и еще в течение двух лет их ревностно охраняемой привилегией будет защита императора.

Бургойнь добрел до Сморгони 6 декабря, на следующий день после того, как Наполеон уехал в Париж, и когда он узнал об отъезде императора, то пришел к заключению, что это было благоразумное решение. Те протесты, которые он слышал, сообщал сержант, исходили от хорошо одетых офицеров частей союзников, верхом уехавших из Вильно. Бургойнь приписал их жалобы пропаганде хорошо оплаченных английских агентов. В Сморгони ему немного повезло, когда он провел ночь в доме, где топилась печка. Компанию ему составлял молодой офицер, который не мог идти дальше, но оказался в состоянии купить у хозяина дома, еврея, несколько луковиц и орехов на ужин. «С нас взяли слишком много, — говорит Бургойнь, — но кров того стоил». Утром он ушел очень тихо, чтобы не тревожить умирающего солдата, и в тот же день слился с остатками гвардии и дальше пошел с ними.

Решимость, которая была у армии в боях у Красного, возникшее во время переправы через Березину товарищество — все это исчезло. Маленькие кучки выживших, иногда насчитывавшие не больше восьми-девяти солдат, теперь образовывали тесно связанные между собой группы, готовые, но отнюдь не охваченные страстным желанием помочь друг другу и не распространявшие эту готовность на других солдат, которых они отгоняли от себя, если те хотели к ним присоединиться.

Жестокие стычки из-за дров возникали на каждой остановке. Иногда рядовые кидались на полуразрушенные дома или амбары, в которых укрывались офицеры, и растаскивали эти дома и амбары на дрова для своих костров. Дисциплина исчезла. Солдаты каждой военной части армии превратились в голодную, отпихивающую друг друга от еды и тепла толпу.

Сразу за Юпраной, где 7 декабря Бургойнь и его сбившиеся в кучку товарищи остановились, сержант помог развести огонь в доме, где они остались ночевать. 8 декабря им вновь повезло, когда удалось поймать потерявшуюся лошадь, но ни у кого не оказалось ни топора, ни ножа, чтобы разделать мясо, поэтому они, убив лошадь, слили ее кровь в кастрюлю. Едва они нагрели ее, как французам пришлось спешно уходить, чтобы избежать встречи с казаками. Той же ночью, последней перед тем, как они пришли в Вильно, Бургойнь прошел через деревню, оставившую у него грустные воспоминания. Эта деревня была стоянкой французов во время летнего наступления, где сержант потерял то, что он называл «трофеями», — портреты разных дамочек, с которыми у него были любовные отношения за шесть лет войны.

Капитан Ройдир, сопровождаемый неизменно преданным сержант-майором Фогелем, на этой стадии отступления чувствовал себя хуже, чем обычно. На мгновение оставшийся без своего товарища, он был окружен казаками, которые немедленно начали грабить капитана. Неожиданно они остановились и уставились на гессенский орден «За заслуги», приколотый к груди Ройдира. После этого, содрав с капитана рваное меховое пальто и лишив листков его дневника, которые они по ошибке приняли за военную информацию, казаки умчались прочь, оставив капитана невредимым. Сержант-майор Фогель, появившийся из укрытия, объяснил причину чудесного спасения капитана. Казаки по ошибке приняли гессенский орден Ройдира за орден Святого Владимира и решили, что их жертву когда-то наградил царь.

После этого инцидента оба вояки с трудом побрели в сторону Вильно, питаясь запасами сухарей, которые они нашли в валявшейся на обочине дороги бочке.

Ройдир и Фогель должны были добраться до Вильно раньше остальных; в дорогу они отправлялись с восьмидневными запасами пищи. Той же ночью, 8 декабря, они нашли прибежище в каком-то доме, но тот вскоре был подожжен, и Ройдиру с Фогелем пришлось выползти на снег. Ройдир потерял завязки и кокарду со своей шляпы, а поскольку его нервы находились на пределе, мелкие потери раздражали его сильнее, чем физические страдания. Оба солдата подошли к Смоленским воротам города Вильно на следующий день и оказались втянутыми в ужасную драку за вход в город, которая разгорелась между толпой беглецов, боявшихся пропустить раздачу пищевого пайка. Ройдира зажали две лошади, а третья вместе с всадником нависла над его головой. Спасся Ройдир благодаря какому-то чуду. Одна из устремившихся вперед лошадей отбросила его, и он приземлился в стороне от ужасной тройки, после чего смог нетвердой походкой пройти несколько шагов в безопасное место.

На этом путь Ройдира закончился. Обмороженный, истощенный до предела, полумертвый от голода и ужасно страдающий от приступов дизентерии, он понял, что дальше идти не может, и решил сдаться в плен.

В собрании оригинальных анекдотов, оставшихся в записях Лабедуайера, Раппа и других, есть упоминание, подтверждаемое и другими участниками кампании, которые вели дневники, о плохом отношении вильненских евреев к беглецам на этой стадии их отступления. Во время летнего наступления соединения Великой армии грубо обошлись с некоторой частью еврейского населения города, и теперь, увидев вливавшуюся в город беспомощную толпу, евреи отомстили. Уцелевших приглашали в дом, но заламывали недоступные цены за проживание и питание. Как только появлялись русские, постояльцев выбрасывали на улицу и в некоторых случаях убивали. Независимо от того, соответствует это обвинение правде или нет, ясно, что несколько тысяч человек, приложивших такие непомерные усилия, чтобы достичь Вильно, были неспособны к тому, чтобы защитить самих себя даже от гражданских. Вильно оказался не лучшим убежищем, чем Смоленск или Орша. Склады, которые там были, вскоре разворовали, и, как только появились слухи, что солдаты Витгенштейна вместе с казаками Платова идут штурмом на Вильно, остановить паническое бегство из города стало невозможным для Мюрата и любого другого маршала.

Все, кто был в состоянии идти, бросились на дорогу, ведущую к Ковно и Неману. Вторичная оккупация Вильно французами продлилась 48 часов.

Тем не менее, как только в город прибыло высшее командование русских сил, оставшихся французов, по крайней мере офицеров, достаточно хорошо лечили. Записей о том, что их согнали как скот, посадили в тюрьму или сформировали из них конвой, чтобы отправить обратно в Россию, не было. Ройдиру, оказавшемуся в числе 242 офицеров, взятых в плен в Вильно, даже позволили занимать частные апартаменты так долго, пока он мог сам себя содержать. К семи генералам, 500 офицерам сержантского состава и нераненым солдатам, окруженным русским авангардом, было, по-видимому, такое же отношение. Однако в дополнение к этому числу в госпиталях лежало 5 с половиной тысяч больных и раненых. Можно сказать с почти полной определенностью, что после того, как в апреле 1814 года был заключен мир, большая часть этих несчастных так никогда и не вернулась во Францию.

Французы ушли из Вильно так же, как и вошли в город, как описывала их отступление супруга маршала Удино — «солдаты без командиров, командиры без команды».

Русские соединения предпринимали нерешительные попытки ворваться в город уже тогда, когда основные части французов только скрылись за городскими стенами. Отступавших охватила паника — всех, кроме Нея и его уцелевших солдат, нескольких частей Старой и Молодой гвардии, готовых в любой момент выйти из укрытия и отчаянно защищаться. Один из таких боев произошел на границе города, где один офицер вместе с 30 солдатами отбил атаку. В тот же самый день, немного позже, на холме восточнее города наступавшим оказали организованное сопротивление: гренадеры, егеря и баварцы при помощи нескольких мушкетных залпов и двух орудий также отбили атаку.

Несмотря на это, боевой кураж и ощущение превосходства, которые провели Великую армию по всем закоулкам Европы, начиная с момента поражения Пруссии при Вальми в 1792 году, сейчас по большей части исчезли.

Генералы, офицеры и солдаты имели теперь только одно-единственное желание — чтобы Неман оказался между ними и русской армией, чтобы окончательно покинуть эту страну разорения и смерти. Мюрат был уже на дороге на Ковно, и ночью 9 декабря большая часть отставших солдат пошла за ним, не предприняв никаких организованных попыток поделить те запасы, которые оставались в складах города. Ней, все еще не разделявший этой спешки, занял квартиру в большом доме, усилив свой арьергард 60 гренадерами и несколькими десятками других солдат, раненных у Смоленска во время наступления, а сейчас вернувшихся в строй. Этот отряд, состоявший теперь из 120 человек, черпал свое мужество у Нея, которого один немецкий генерал предупредил, чтобы он сразу же оставил город. Показав на внутренний двор своего дома, где авангард теснился вокруг костров, Ней сказал: «С такими людьми, как эти, мне не страшны все казаки в Европе!» Барабанщик гвардии сказал Бургойню: «Если бы мои руки не замерзли так сильно, я отбил бы сигнал к атаке!» С замерзшими руками или нет, но он оставался вместе с воюющим арьергардом Великой армии до конца.

Марбо вошел в город 9 декабря и был шокирован беспорядком, творившимся там. Генерал Марион (впоследствии он станет одним из судей во время процесса, где вынесут смертный приговор маршалу Нею) взломал некоторые из складов и распределил еду и одежду среди отступавших, но большинство запасов досталось русским. Марбо видел, как другие солдаты бродили по улицам, бесполезно стуча в двери и просясь на постой. Большинство из тех, кто не мог идти дальше, собирались в уже переполненных госпиталях. Полковник оценил количество беспомощных инвалидов в 20 тысяч человек, включая восемь генералов и 200 офицеров, но это только предположение; данные, которые оставил нам Ройдир, кажутся более близкими к истине. Один из офицеров Марбо, молодой лейтенант с безупречной репутацией, потрясенный увиденным за последние несколько дней, лег на снег и был не в состоянии подняться.

Марбо также сообщал о жестоком обращении, с которым к уцелевшим относилось гражданское население, и говорил, что возмущенные этим русские офицеры, войдя в город, даже повесили нескольких убийц. На следующий день, 10 декабря, оставшиеся в живых кавалеристы 23-го егерского полка отправились по направлению к Ковно; больные, раненые и оставшиеся без коней солдаты ехали по двое в санях, запряженных полковыми лошадьми.

Бургойнь, оказавшийся в Вильно в тот же день, что и Марбо, подтвердил многие из его наблюдений, но, как это всегда случалось с сержантом, фарс наступал на пятки трагедии, и во время короткого пребывания в городе с ним произошли кое-какие приключения. Больше всего его обрадовала новая встреча с Пикаром, который, имея, как обычно, запасы муки, поделился с сержантом. Об солдата, Пикар и Бургойнь, участвовали в вылазке, после которой казаки держались на расстоянии от города, а потом вернулись обратно, чтобы найти какую-либо еду.

Удача Бургойня не покинула его. Пикар представил его еврею, продавшему ему бутылку бренди, а когда Бургойнь поинтересовался, каким образом Пикару удалось наладить такие хорошие отношения с еврейской семьей, старый гренадер признался, что, остановившись в Вильно во время летнего наступления, он выдавал себя за еврея и даже ходил в синагогу. Эта уловка так насмешила Бургойня, что от смеха его замерзшие губы потрескались.

В ту же ночь Бургойнь, в ожидании обещанной раздачи пайка, случайно наткнулся на пекарню, в которую он и другой сержант поспешили войти, представившись генералами. В пекарне уже было полно офицеров, но к этому времени определить действительное звание вошедших было уже невозможно. У всех форма была в лохмотьях, а у многих еще и сильно обгорела. Кроме того, при морозе в 30 градусов каждый из них мог напялить на себя все, что угодно, лишь бы защититься от холода.

Бургойнь и его товарищ спустились в погреб пекарни, где они обнаружили спавших пекарей и семь белых караваев, лежавших в корзине. При помощи генерал-майора они вытащили весь хлеб, и, после того как скрылись, офицера едва не убили проснувшиеся пекари.

После этого инцидента Бургойнь, долго препираясь, обменял у двух евреев золото на русские деньги. Сержант заключил эту сделку, зайдя в дом к евреям за обещанным кофе с молоком, но его напоили чуть ли не отравой, что довело Бургойня до приступа колик. Когда он наконец заснул, хлеб у него украли, но сержанту вновь повезло: ему удалось купить некоторое количество риса, который пришелся очень кстати по дороге на Ковно.

Состояние Бургойня теперь ухудшилось. В дополнение к коликам он обморозил ногу и палец на правой руке. Сержант сделал себе импровизированный ботинок из овчины и после этого двинулся вслед за колонной отступавших. За ними шел арьергард Нея, разросшийся до 300 солдат и офицеров. Между русскими и французами теперь были только они. Не успев отойти далеко от города, последние из отступавших попали в серьезные неприятности. Колонна казаков и русских кирасир стремительно ворвалась между ними и арьергардом, после чего Бургойнь вместе с несколькими гессенцами (возможно, это были уцелевшие солдаты из полка Ройдира) оказались втянутыми в кровавую потасовку, развернувшуюся на высотке. Бургойнь спасся благодаря тому, что нырнул под повозку, гессенцев же изрубили на куски.

Именно здесь сержант стал свидетелем удивительного поединка между одним из своих старых друзей, гвардейцем по имени Добентон, и пьяным русским кирасиром, закончившимся смертью последнего, невзирая на тот факт, что французу сильно мешал сидевший у него на плечах полковой пес Мутон.

Мутон, бывший полковой пес с 1808 года (похождения которого за последние четыре года могли бы лечь в основу отдельной героической саги), отморозил лапы, и Добентон, охотно рискнувший своей жизнью, чтобы спасти животное, посадил пса себе на плечи, привязав его к ранцу! В поединке со всадником пес увлек Добентона на землю и получил немало ударов саблей, предназначавшихся его хозяину. Спрятавшемуся за повозкой Бургойню удалось с близкого расстояния застрелить кирасира, но другой солдат из отступавших подхватил лошадь, и Добен-тон погнался за ним, оставив пса на попечение сержанта.

Бургойнь оказался менее сентиментальным, чем его друг. Он оставил Мутона в повозке. Это все, что он мог сделать, так как должен был позаботиться о себе.

Уцелевшие в этой схватке были спасены подоспевшим арьергардом Нея, который, заслышав стрельбу, двинулся вперед с удвоенной скоростью. Русские исчезли, оставив после себя нескольких лошадей. Бургойнь написал об этом скором спасении: «Никогда в жизни я не забуду вид маршала, командующего в тот момент, его величественную позу, когда он стоял, повернувшись к врагам, и уверенность, которую он вселял в несчастных больных и раненых вокруг него. В этот момент он напоминал героя былых времен. В эти последние дни гибельного отступления он был спасителем для оставшихся в живых солдат армии».

Теперь колонна отступавших натолкнулась на еще одно роковое препятствие — покрытую льдом гору Понари, находившуюся на небольшом расстоянии западнее Вильно. Именно здесь окончили свое существование остатки обоза с императорскими сокровищами.

Ценность сокровищ, находившихся в обозе в тот момент, достигала почти 7 миллионов франков, большинство из них в золоте. Поразительно, что обоз удалось довезти так далеко, учитывая нехватку лошадей. Тем не менее ледяной подъем оказался для них последним испытанием. Как только лошади встали, солдаты всех званий начали бешеную борьбу за возможность немного обогатиться. Люди, которые с трудом могли идти, нагружали себя деньгами, позднее пытаясь менять пригоршни тяжелых пятифранковых монет на меньшее количество золотых монет большего достоинства. Но грабителей оказалось немного. Все, кроме этого меньшинства, справились с искушением поддаться алчности. Бургойнь имел при себе 800 франков золотыми монетами и 100 пятифранковыми монетами, но его более беспокоило собственное нездоровье, голод и кишащая паразитами нательная рубаха. Ему опять повезло, когда он нашел коробку с двумя шляпами (которые он променял на стакан вина) и дорожный сундук с тремя новыми рубахами.

Человек, который дал ему вина в обмен на шляпы, был его старым товарищем, недавно получившим свое звание офицера. Бургойнь встретил его, когда тот шел против потока беглецов, пытаясь присоединиться к армии. Бургойнь сказал ему, что армии больше не существует, а Принье осведомился о причинах стрельбы, которую слышал дальше по дороге. Сержант ответил, что это арьергард Нея. «Ну, тогда я присоединюсь к арьергарду!» — сказал Принье и заспешил по дороге в сторону Вильно.

Через некоторое время после этого Бургойнь получил приятное известие о том, что оставшиеся в живых солдаты его полка находятся не так далеко впереди, и приложил нечеловеческие усилия, чтобы догнать их. Это ему удалось, и он опять был с радостью принят в их ряды, как человек, воскресший из мертвых.

Теперь егеря Марбо смешались с солдатами арьергарда. Ночью они разбили лагерь, окружив его санями и разведя внутри образовавшегося круга костры. Генерал Марион часто приходил погреться, и в один из его приходов Марбо узнал правду о разграблении императорской сокровищницы у горы Понари, упоминаемом Де Сегюром (чей отчет об отступлении так много сделал для реабилитации репутации маршала Нея после Реставрации) как отдельный пример вопиющей недисциплинированности. Де Сегюр, сообщал Марбо, не знал всех фактов. Обоз опустошили по приказу Нея, который понял, что дальше везти деньги невозможно. Естественно, он предпочел, чтобы они оказались в руках французов, а не русских. Многие из арьергарда оправдали его доверие. По возвращении во Францию большая часть награбленных сокровищ была возвращена военному казначею теми людьми, которые эти сокровища взяли.

Одной из групп беглецов, спешивших к Неману, удалось добиться намного большего на своем пути. Это был небольшой отряд, состоявший из членов семьи, окружавших тяжелораненого маршала Удино. Они ехали на двух повозках, оставив главные силы позади.

Несмотря на свою рану и звание, Удино был вынужден терпеть те же лишения, что и другие офицеры и солдаты.

Преодолев покрытую льдом гору Понари, повозки мчались по покрытой снегом дороге со стремительной скоростью, двигаясь намного быстрее, сообщает мадам Удино, чем когда они наступали при летней жаре и пыли. Однако человека, лежавшего распростертым на матрасе, сильный холод и тряска должны были страшно утомить. Когда опустилась ночь, отряд нашел прибежище в большом сарае — это было все, что осталось от придорожных построек. На их несчастье, это жалкое прибежище было занято частью штаба генерала Луазона, которая направлялась в Вильно на подкрепление дивизии, давно переставшей существовать. Маленький отряд Удино потребовал место у печки, сославшись на то, что маршал умирает, однако им с невероятным трудом удалось протиснуться в группу офицеров, так тесно расположившихся вокруг огня, что никто, кроме раненых, не мог сидеть или лежать. Когда кто-нибудь умирал, его выносили наружу, а на его место приходили другие, отчего теснота не уменьшалась. Рана Удино воспалилась, и у доктора Капьемена, лечившего маршала, возникли большие трудности при перевязке, поскольку его пальцы окоченели от холода. Ночью огонь стал гореть слабее, но никто не отважился добровольно выйти наружу, чтобы принести дров. Через некоторое время доктор все-таки вышел на мороз и с триумфом вернулся, неся часть колеса от пушки. Сопровождавшие маршала принесли провизию — вино, домашнюю птицу, хлеб и ветчину, но сильно замерзшая пища была совершенно непригодна для еды. Однако холод, наверное, спас жизнь Удино, защитив его от повсеместной опасности, существовавшей в XIX столетии, — разложения. Именно оно убило его друга маршала Ланна после ампутации ног во время жаркой и влажной погоды на Дунае в 1809 году[70].

Как только рассвело, отряд вновь отправился в путь. Мадам Удино боялась самого худшего. «Запертые в нашей повозке, между серым небом и белой землей, — сообщала она, — мы чувствовали себя так, будто нас завернули в могильный саван». В каждой черневшей печной трубе или каждой отдельно стоявшей сосне им мерещился казак, а холод в тот день был такой, что все силы для слов и размышлений словно замерзли.

Когда стемнело, путники свернули с дороги и воспользовались гостеприимством священника, у которого была не только печка, но нашлась и миска картошки. На третий день пути, 9 декабря, рану маршала, вновь причинившую ему беспокойство, требовалось перевязать, но целебные припарки замерзли в руках доктора Капьемена.

Вечером того же дня отряд достиг Ковно и нашел приют у старого друга Бодекура, военного интенданта, который только что узнал, что его единственный сын погиб при отступлении. После Ковно, за Неманом, дальнейшее продвижение стало сравнительно легким, и в конце концов Удино с сопровождавшими оказались в безопасности. Пройдет пять месяцев, и маршал вновь поведет своих людей в атаку на равнинах Саксонии.

Теперь оставался только Ней, который беспрестанно упорно сражался с фатализмом человека — раба своего долга. К этому времени он довел технику отступления до совершенства. К концу дня он обычно находил оборонительный рубеж, высотку, перелесок или небольшой овраг, смыкал ряды своих солдат и разжигал костры. После этого готовили еду, которую удавалось найти, и солдаты пять часов отдыхали. Приблизительно в десять часов вечера, под покровом темноты, арьергард опять возвращался на дорогу, чтобы с первыми лучами солнца остановиться, после чего все начиналось сначала. С момента боев у Красного Ней командовал четвертым арьергардом, который таял сейчас, как и предыдущие, с 2 тысяч до 500, с 500 до 50 человек.

Прямо перед маршалом, а иногда в поле его зрения, шел Бургойнь и около 10 тысяч отставших солдат с обмороженными ногами, не зажившими до конца ранами, с грыжами от непомерных усилий. Эти солдаты впали в отчаяние, но каким-то образом продолжали идти, останавливаясь, только чтобы погреться у наполовину угасших костров, поджарить кусок конины или приготовить конскую похлебку. Один из уцелевших после отступления оставил ее рецепт — толстые куски конины, припасенные с последнего бивака, кивер, полный тающего снега, и две-три пустые гильзы с порохом вместо соли. В результате получалась абсолютно черная похлебка, которая тем не менее спасла многим отступавшим жизнь и дала надежду на то, что они опять увидят Францию.

Бутылка бренди, купленная Бургойнем в Вильно, пригодилась, когда его отогнали от костра, сказав, чтобы он позаботился о себе сам. Тогда сержант пустил бутылку по кругу и вновь получил место у костра. Он также ухитрился сварить себе рис, обойдясь без кастрюли, используя кивер в качестве миски. По дороге он нагнал квартирмейстера Росси, служившего с ним в одном полку. Росси сильно обморозил ноги и оставил всякую надежду добраться домой. Однако некоторым солдатам приходилось еще хуже. У одного из биваков Бургойнь и Росси обнаружили троих отставших, которые не могли больше сделать ни шагу: многие пальцы на их ногах отсутствовали, а сами ноги имели синий цвет, как при гангрене.

В эту ночь, во время привала, Бургойнь и Росси, наконец-то догнавшие своих товарищей, решили, что дошли до предела своих возможностей, повели разговор о том, чтобы распределить свои добытые трофеи среди товарищей, шансы которых на возвращение были лучше. Однако, проведя ночь у ярко горевшего костра, они поднялись и вновь отправились в путь, поддерживаемые своими товарищами. Теперь, когда Ковно и Неман были в пределах досягаемости, все, от командиров до рядовых, заметно приободрились. Сержант-майор неоднократно объявлял привал и посылал солдат обратно за теми, кто упал и не мог идти. Бургойнь тоже не был бессердечным человеком. Он понимал, что такие люди, как он и Росси, ограничивают шансы на спасение более крепких солдат, вроде Гранжье. Поэтому, когда его друг, опираясь на штык, который он использовал в качестве опоры для передвижения по льду, помог ему выбраться из ледяной каши, Бургойнь настойчиво потребовал, чтобы остальные шли дальше, а сам решил рискнуть идти только с Росси. Они так и сделали, но к их компании примкнул еще один человек, гренадер из Пьемонта по имени Фалоппа.

Как выяснилось, Бургойнь оказался сильнее двух своих товарищей, и они подбадривали друг друга, отставая все больше и больше. Когда они оглядывались назад, перед их глазами представала странная трогательная картина — маршал Ней собирал отставших людей и гнал их вперед, как овчарка гонит овец. Бургойнь провалился в неглубокий овраг и умер бы там, если бы его крики о помощи не услышал солдат императорской гвардии. Бургойнь попросил дать ему руку, на что гвардеец рассмеялся. «У меня ее нет, — ответил он, показав обрубки пальцев, — но ты можешь ухватиться за мой плащ!»

Сержант так и сделал, воспользовавшись не только руками, но и зубами, и таким образом вновь оказался на дороге. Солдат рассказал ему, что потерял пальцы на дальней стороне Березины, и с тех пор его рука болела намного меньше, чем до этого.

Тем временем пьемонтец стал подавать признаки умопомрачения, наступившего от переутомления. Они шли вместе — Бургойнь, человек без пальцев, человек с обмороженными ногами и человек, который терял рассудок от нечеловеческого напряжения. Когда ночью 13 декабря эта четверка в конце концов добрела до Ковно и обосновалась в доме крестьянина, где уже квартировали четыре немца из городского гарнизона, Бургойнь и Росси заметили, что Фалоппа умирает. Вскоре он скончался в присутствии своих попутчиков.

14 декабря, с первыми лучами солнца, на улицах раздалась стрельба и немцы рекрутировали несчастного крестьянина, несмотря на его протесты, переодев в форму умершего Фалоппы и дав в руки гренадерский мушкет. Снаружи генерал Роге при помощи грубой силы, пытался согнать вместе группы отставших солдат и направить их к мосту. На улицах слышались выстрелы, крики, проклятия и глухие удары дубинки Роге, бившего зазевавшихся. Женщины из семьи крестьянина, которым Бургойнь заплатил несколько франков, чтобы они похоронили умершего Фалоппу, стали причитать, но, когда генерал Роге, увидев литовца во французской военной форме, погнал его на улицу вместе с оставшимися, им не пришлось притворяться, что у них горе, так как крестьянина, протестовавшего на никому не известном языке, подхватили и унесли уходившие солдаты. Ожидая переправы через Неман, Бургойнь умудрился пересчитать солдат своего полка. С 2 тысяч их количество уменьшилось до 60 человек.

Даже так его полк выглядел намного лучше, чем большинство частей, которые переправились через эту же реку за пять месяцев до описываемых событий. Капитан снайперов гвардии сумел предъявить только одного лейтенанта и одного рядового. Все остальные были либо мертвы, либо находились в плену. Весь корпус принца Евгения разместился в четырех домах!

Той же ночью маршал Мишель Ней и около 40 человек, шедших вместе с ним, вступили в Ковно через Вильненские ворота. Почти одновременно с его появлением номинальный главнокомандующий маршал Мюрат, король Неаполитанский, оставил город, направившись в Гумбиннен, а затем в Кенигсберг, в Пруссию. С того момента, как 5 декабря, в Сморгони, Наполеон передал командование Мюрату, его участие в отступлении равнялось нулю. Его единственная цель — как можно скорее вернуться в свое королевство, остановить собственную жену, единолично издающую декреты, и выяснить, удастся ли заключить соглашение с коалицией врагов Франции, что могло обеспечить сохранность его трона, когда империя рухнет.

В одном его нельзя судить слишком строго. Для Мюрата война была игрой, а правила игры, как их понимал он, ограничивались скачками по полю боя в пестрой одежде и участию в похожих на спортивные поединках с соперниками, которые придерживались тех же правил. Он был совершенно не приспособлен для командования арьергардом, несмотря на то что никто не мог сравниться с ним во время наступления. Он также был намного глубже, чем все его сверстники, вовлечен в политику и имел дополнительное препятствие, будучи мужем бессердечной, жадной, обожающей интриги шлюхи, лишенной всяких добрых порывов. Мюрат не страдал от нехватки мужества. Никто не мог бы показать пальцем на человека, который повел 80 эскадронов против укрепленных артиллерийских батарей при Эйлау и совсем недавно при Бородине. Чего не хватало Мюрату, так это постоянства, сострадания и преданности, такой, как у Нея или людей вроде него. Любопытно, но менее чем через три года их обоих фактически за одни и те же преступления приговорят к расстрелу[71].

Также необходимо напомнить, что солдаты вроде Даву, Лефевра, Евгения и Мортье перешли через Неман в компании Мюрата, и совершенно напрасно искать среди них трусов. Для них кампания закончилась, став гибельной, кровавой, страшной неудачей. Их долг, как они сами его воспринимали, состоял в том, чтобы собрать оставшихся солдат, дисциплинировать их и довести до ближайшего города, где стоял гарнизон и где они могли отдохнуть и поправить оружие и амуницию в ожидании вторжения русских на запад.

Защищать Ковно, если в этом будет необходимость, теперь остался только один Ней, который должен был дать беглецам время, чтобы переправить больных и раненых через полузамерзшую реку, на которой перемежавшиеся мороз и оттепель превратили льдины в зубчатые пики и предательские ямы.

Гарнизон Ковно состоял из 700 немцев. Ней сразу же включил их в свой арьергард и разместил на стенах, на которых уже красовалось порядка 24 орудий. Казаки не заставили себя ждать. После первого орудийного залпа большинство немцев разбежались, побросав мушкеты и кинувшись к реке. Ней упрямо собрал еще один отряд и продолжал бой. Время от времени он сам разряжал мушкет в нападавших, но теперь русские начали окружать город, что представляло угрозу для отступления, поэтому он в сопровождении генерала Жерара и четырех рядовых стал отступать к мосту.

К этому времени, когда уже почти стемнело, все, кто мог идти или кого могли нести товарищи, переправились на другой берег, некоторые беглецы шли организованным строем, большинство же в диком беспорядке. Несколько самых храбрых солдат перешли реку по льду, большинство прошло по мосту, среди них был Бургойнь вместе с 60 гвардейцами своего полка. Сержант благополучно добрался до противоположного берега, но сразу за мостом он поскользнулся и скатился с берега Немана. Казалось, что покровитель русских Святой Николай не хотел его отпускать, и только с неимоверными усилиями он вскарабкался обратно, выбравшись рядом с повозкой, груженной деньгами, которую методично грабили, даже когда с другого берега доносился грохот сражения. Бургойню предложили его долю, но он отказался. Тем не менее он обменял свой никуда не годный мушкет на другой, хозяин которого был занят сбором 40-франковых монет. Сержант Гранжье, верный товарищ Бургойня вернулся, чтобы найти его, крича: «Ты где, малыш, иди за мной!»

В ту ночь отряд, решив, что худшее позади, свернул с дороги и занял помещение на маленькой ферме, хозяин которой как раз зарезал корову. «Это был хороший знак, — говорит Бургойнь без всякой иронии, — и с этим мы легли спать!» Подходящий комментарий для последней стадии пешего отступления длиной в 550 миль на «диете» из конины.

Когда уцелевшие солдаты из егерей готовили суп на ужин, с другой стороны Немана прозвучали последние выстрелы кампании. Ней сформировал еще один арьергард, добавив к своему генералу и четырем рядовым 30 отставших солдат, французов, итальянцев и немцев, оказавшихся здесь по случаю или из-за личной преданности. Теперь их было 36, и они перешли через мост в девять часов вечера того же дня. Последним, кто шел по мосту, был маршал Ней, повернувшись лицом к своим преследователям и стреляя в них из мушкетов, брошенных другими. Дойдя до берега, он бросил оружие, которое нес с собой в Неман, и с трудом побрел через лес в сторону Гумбиннена.

На следующий день, 15 декабря, осунувшийся рыжеволосый человек в военной форме с трудно различимыми знаками отличия постучал в дверь дома доктора в городе, который, по счастью, был занят генералом Дюма. «Вот и я!» — сказал он, и, когда Дюма осведомился о личности вошедшего, он ответил: «Вы меня не узнаете? Я Мишель Ней, арьергард Великой армии!» Дюма уставился на оборванную, взъерошенную фигуру с таким изумлением, что был, наверное, не в состоянии что-либо вымолвить в ответ. «Попросите кого-нибудь принести мне супа, — сказал Ней раздраженно, — я чертовски проголодался!»

С географической точки зрения великое отступление закончилось. Россия и Литва остались позади, и переправившиеся через Неман солдаты направлялись теперь через Восточную Пруссию в города-крепости Кенигсберг и Данциг или через номинально подчинявшееся французам Великое герцогство Варшавское в сторону Вислы.

За шесть месяцев до этого любой француз или союзник французов мог в сравнительной безопасности передвигаться по этим территориям. Его военная форма была гарантией того, что по дороге местные жители не откажут ему в еде и ночлеге. Теперь все изменилось. Леса и равнины Польши и Пруссии таили в себе не меньшую опасность, чем западные русские провинции. Великая армия прошла 550 миль в поисках безопасного места и времени, необходимого для перевооружения и восстановления армии, чтобы накормить вконец изголодавшихся уцелевших, дать приют и обеспечить медицинский уход больным, но французов ждало еще одно ужасное разочарование. Здесь было мало прибежища и еще меньше провианта, кроме частей, сохранявших военный порядок, или офицеров в звании полковника и выше, или тех, у кого в кармане лежали адреса личных друзей, к которым можно было обратиться. Единственный способ получить помощь — нужно заплатить за нее. К тем, кто бросил награбленное или спешил пройти мимо валявшихся на дороге 40-франковых монет, которые можно было взять с собой, относились со скрытой враждебностью, и им приходилось выбирать, идти дальше или сдаваться казакам.

С точки зрения политики вся Западная Европа представляла собой кипящий котел. Многие поляки оставались лояльными по отношению к французам, но те, кто правил ими, начинали понимать, что их шансы на обретение свободы из рук Наполеона исчезли навсегда.

Теперь остатки Великой армии были не в состоянии помочь никакому национальному меньшинству. Все, что они сейчас могли, — это с трудом дойти до ближайшего базового склада на Висле, Одере или даже Рейне, где надеялись восстановить армию.

И на севере, в Пруссии, Померании и Швеции, и на юге, где находились восточные доминионы дома Габсбургов, перспективы французов были одинаково мрачными. Шварценберг, чей Тринадцатый корпус в течение последних трех месяцев играл в войну с русскими, потерял контакт с Великой армией и не прилагал никаких усилий, чтобы его восстановить. В Вене канцлер Меттерних, которому будет суждено более чем на столетие вернуть Европе статус-кво, уже изыскивал средства, чтобы заставить своего суверена, тестя французского императора, вступить в альянс с наиболее активными противниками Наполеона[73]. Через восемь месяцев ему это удалось. Далее Франции пришлось столкнуться с наиболее мощной военной коалицией, которая когда-либо собиралась против одной страны. В нее входили: Россия, Пруссия, Австрия, Швеция и Великобритания. Тем временем — а имя Наполеона все еще имело силу — Шварценберг продолжал осторожно действовать. Без лишнего шума он отступил на запад и вошел на территории Габсбургов. Сэр Вальтер Скотт говорит о Шварценберге, что он и русские занимались тактическими маневрами еще в июне, и это точное определение той роли, которую Тринадцатый корпус сыграл в этой кампании. Шварценберг был на войне семь месяцев, и его войска остались целыми и невредимыми.

На севере дела приняли более драматический оборот. Маршал Макдональд, наполовину шотландец, командир Десятого корпуса армии Наполеона, оставленный для охраны рижского и санкт-петербургского направлений, давно опасался того, что не сможет доверять своим солдатам-немцам. Он отступил к Тильзиту, но сейчас, получив новости о катастрофе, начал незаметно продвигаться дальше на запад. Одна из дивизий Макдональда, которой командовал прусский генерал Йорк, в полном составе изменила присяге, ее командир вступил в молчаливое соглашение с посланцами царя о сохранении нейтралитета до тех пор, пока не будут затронуты территории Пруссии.

Позднее, когда пришло время, Йорк обещал присоединиться к русскому вторжению против Франции и даже отослал Макдональду письмо, в котором объяснял, что он сделал и почему.

Прусский король, суверен Йорка, от имени правительства снял с себя ответственность за его поступок, но был не последним среди тех, кто одобрил его действия. В Берлине, естественно, никто не поверил в фикцию, что посланцы королевского двора находятся в пути, чтобы арестовать и судить его военным трибуналом за мятеж.

Фактически в каждом прусском городе, поселке или деревне шли сейчас волнения. Открытой агрессии пока не было, но Тугендбунды, или Союзы добродетели, очень активно действовали среди студентов и молодых офицеров. Были очень популярны патриотические баллады, а всадники вольного эскадрона Луцова[74] уже сидели в седле, так что французский солдат больше не мог в одиночку путешествовать по Пруссии без опасения, что ему перережут глотку. День за днем, даже час за часом, вся восточная твердыня Французской империи начинала рушиться, и ветераны Великой армии, за последние шесть лет растолстевшие на германских квартирах, обнаружили, что окружены потенциальными врагами, ожидавшими сигнала к атаке.

Этот момент был не за горами. Теперь Кутузов отдал приказ о генеральном наступлении и форсировании Немана, но до этого казаки Платова переправились по льду и, разбившись на маленькие, охочие до поживы банды, рыскали по равнинам и лесам. Отставших французских солдат продолжали убивать или брать в плен, а крик «казаки!» можно было услышать на французских биваках в любое время дня и ночи.

После того как он поспешил покинуть Ковно и оставил маршала Нея вместе с генералом и тремя рядовыми прикрывать отступление, Мюрат, номинально продолжавший оставаться командующим армией, направился в Гумбиннен, где провел свой первый военный совет, так ничего и не принесший, который закончился жестокой ссорой между Мюратом и Даву, разгоревшейся из-за того, какие шаги необходимо было предпринять, чтобы реорганизовать толпу беглецов и дать убедительный отпор неприятелю.

Мюрат открыто провозгласил крайнее недовольство своим царственным шурином, намекая на то, что не видит ничего плохого в скорейшем спасении своего трона в далеком Неаполе. Даву, который всегда ненавидел экстравагантного кавалериста, был возмущен такими циничными высказываниями и сказал Мюрату, что позаботится о том, чтобы его слова как можно скорее дошли до Наполеона. На этом нервы Мюрата не выдержали. Правильно поняв, что суровые воины, вроде Даву, Лефевра, Нея или Мортье, не поддержат его, он принял собственное решение. 16 января, когда остатки армии дошли до Кенигсберга, он, сославшись на болезнь, оставил командование и поскакал на юго-запад в сторону Неаполя, проделав путь за рекордно короткое время. Не только у Наполеона, но и у рядового состава армии такое вопиющее дезертирство в тот момент, когда каждый маршал должен был служить примером своим солдатам, вызвало отвращение.

Командование над разрозненной толпой перешло к добросовестному Евгению Богарне, вице-королю Италии, человеку, обладавшему многими достоинствами. Евгений сделал все для восстановления дисциплины и поднятия боевого духа, и до некоторой степени это ему удалось. По крайней мере, больным и раненым, прошедшим через снега и льды, в госпиталях оказывали доступную помощь, в то время как относительно здоровые уцелевшие солдаты были перегруппированы, реорганизованы и построены в шеренги, способные выдержать еще одну битву.

Узнав о дезертирстве Мюрата, Наполеон послал супругу своей сестры одно из наиболее резких писем из всех, которые он когда-либо писал человеку, разделившему с ним триумф побед в Италии и Египте. «Я не буду говорить Вам, насколько я разгневан Вашим поведением, которое было диаметрально противоположно Вашему долгу. Как обычно, это случилось из-за слабости Вашего характера. Вы хороший солдат на поле боя, однако у Вас нет ни силы, ни твердости характера…Ваш поступок является предательством, а я расцениваю его именно так… Я не представляю, что Вы один из тех, кто думает, что лев мертв… королевский титул вскружил Вам голову; если Вы хотите сохранить его, ведите себя прилично и следите за тем, что Вы говорите!» Затем Наполеон позаботился о том, чтобы вся страна была уведомлена о крахе короля Неаполитанского, согласно лучшим традициям маршальства.

Подтверждая, что командование перешло к принцу Евгению, он опубликовал причины такого выбора в «Moniteur» («Монитер») — официальной французской газете. «Король Неаполитанский, будучи больным, был вынужден отказаться от командования… которое он передал принцу, вице-королю, — гласил колкий комментарий. — Последний более привычен к руководству важными делами». Это было, наверное, самым большим оскорблением, которое один солдат может нанести другому.

19 января, через три дня после того, как Мюрат ускакал в свое королевство, волна прусской враждебности захлестнула Даву, находившегося в Кенигсберге. Его карета была окружена враждебно настроенной толпой, но он не считался бы железным маршалом, если бы позволил подобным выходкам произвести на него впечатление. Даву выпрыгнул из кареты, схватил зачинщика за шиворот, приказал привязать его к ней, затем спокойно продолжил свою поездку.

Ближе к концу месяца слухи о дезертирстве Йорка и Шварценберга подтвердились, и Макдональд отступил к Данцигу. 12 января войска казаков форсированным маршем вошли в Великое герцогство Варшавское, менее чем через месяц они будут у ворот польской столицы.

Для многих оставшихся в живых финальная стадия отступления превратилась в отчаянную игру, связанную с блефом и быстротой. Среди тех, кто уцелел, были трое «неразрушимых»: маршал Удино, полковник Марбо и сержант Бургойнь. По пути на запад к берегам Вислы их приключения только увеличились.

Путешествие из Вильно в Кенигсберг, которое Удино проделал в коляске, оказалось небольшой эпопеей, о которой его верная жена, постоянно ухаживавшая за ним, рассказала одну из самых красочных историй, описывавших отступление.

Намного опередив основной поток беглецов, две повозки после переправы через реку направились в Гумбиннен и вскоре потеряли друг друга, так как замыкающая повозка, в которой ехал дядя мадам Удино, сломалась и ее пришлось чинить.

Вечером того дня, когда это случилось, основная повозка свернула с дороги и нашла приют в замке литовской графини, с которой познакомилась чета Удино. Хозяйка радушно приняла их, но еще у двери предупредила, что в замке свирепствует тиф и семь человек уже умерли от этой болезни. Предпочтя тиф ночи в снегу, маршал и его сопровождавшие остались ночевать, а затем, выехав рано утром, добрались до Гумбиннена 11 декабря, за три дня до того, как Ней переправился через Неман. Здесь наконец-то нашлась еда, им подали суп, бифштексы и картофель. «Какой это был банкет, дети мои!» — восклицает мадам Удино в своих мемуарах.

Между Гумбинненом и Кенигсбергом отряд маршала стали догонять другие беглецы, и те из них, кто не был ранен, нанесли выздоравливавшему Удино визит, чтобы выразить свое соболезнование. Маршал принял их за дезертиров и приказал разыскать командиров войсковых частей, стоявших на Висле. Нужно было быть отважным человеком, чтобы сообщить маршалу о прекращении существования армии. Он не допускал этой мысли и отправлял каждого горевестника прочь, надавав пощечин, ворча и сожалея, что сам не может сесть на лошадь и повести солдат в бой. Одному полковнику, который, стоя у кровати, продолжал гнусаво говорить ему плохие новости, маршал сказал: «Ради всего святого, очистите нос!»

Рана Удино, несмотря на свою тяжесть, продолжала заживать. Шаг за шагом маршал и его сопровождавшие продолжали свой путь через Бранденбург, Данциг, Берлин и, наконец, Майнц. Куда бы они ни приезжали, везде их встречали с почтением, за исключением одного города в Пруссии, где ликовавшая толпа праздновала поражение Наполеона под окном Удино. Во время своего путешествия они повстречали других уцелевших, среди которых были генерал Пажоль, больной тифом, и генерал Рапп с отмороженными ушами. Они пересекли Одер по очень тонкому, трещавшему под колесами повозки льду. В Берлине их ждала встреча с сыном Удино Виктором, оставленным в Вильно, который отпраздновал воссоединение с семьей, подарив мадам Удино прекрасное муслиновое платье, сделанное в Британии. Как это платье проникло в Берлин, минуя соглашения о континентальной блокаде, и оказалось на витрине магазина, было неизвестно.

«Нашим новогодним сюрпризом, — пишет мадам Удино, — был 29-й бюллетень, который мы прочитали в Берлине!» Маршал Удино и его супруга благополучно добрались до дома после многочисленных приключений, которые могут быть сравнимы разве что с приключениями убежавших влюбленных из средневекового рыцарского романа.

Последняя часть пути, проделанного Марбо, до некоторой степени смягчалась необыкновенной дисциплиной, которую он сумел сохранить среди своих егерей. Он единственный, кто хорошо отзывался о немцах, написав, что они доброжелательно относились к нему, однако приют в теплых домах после стольких ночей, проведенных на ледяных биваках, оказал пагубный эффект на солдат. Большое количество уцелевших, переживших русскую зиму, серьезно заболели, вернувшись к более нормальным условиям. Среди тех, кто умер от смены обстановки, был героический генерал Эбли, пожилой офицер, руководивший строительством мостов через Березину. Ларибуазьер, артиллерист, также пал жертвой перемены условий — от невыносимо суровых до относительно комфортных.

Полк Марбо, сохраняя боевой порядок, на санях добрался до самого Грауденца на Висле, но здесь, по причине небольшой оттепели, сани пришлось бросить, и солдаты с большой осторожностью переправлялись по предательски тонкому льду реки. Из-за того что оттепель продолжалась, а переправа была жизненно необходимой, полковник Марбо решил рискнуть, и его полк, за исключением одного солдата, в полном составе переправился на другой берег. На следующий день лед на Висле растаял, и французы оказались вне досягаемости русских.

Поведение Марбо во время всей кампании было достойно высочайших похвал, и приятно узнать, что по возвращении он получил личные поздравления императора. В феврале потребовался доклад о состоянии личного состава, и Марбо оказался единственным, кто сообщил, что его полк насчитывает 639 офицеров, сержантов и рядовых. Наполеон, получив доклад полковника, отклонил его, приняв за ошибку, и попросил уточнить число солдат. Марбо выслал повторный доклад, указав те же цифры, а когда генерал Себастиани произвел смотр полка, поименно проверив каждого солдата, выяснилось, что 23-й полк конных егерей оказался самым сильным кавалерийским подразделением во всей армии.

Марбо испытал удовлетворение, безупречно выполнив свой долг, но со смешанными чувствами убедился, что каждый из полковников имел в своем подразделении менее 400 отправленных в увольнение кавалеристов!

Гессенский капитан Ройдир первые недели жил в качестве военнопленного. По сравнению с участью военнопленных более позднего времени, даже по сравнению с участью тех солдат, которые еще брели в сторону Вислы, его положение отнюдь нельзя было назвать безнадежным. Человеческие войны еще не достигли той изощренности, когда взятых в плен солдат, как животных, гонят за колючую проволоку и бросают там, обрекая на душевные и физические страдания до тех пор, пока не закончится война. Большинство офицеров имели хорошие шансы на освобождение в обмен на обещание не участвовать в боевых действиях против России, но, как только война откатилась на запад, принеся завоевателям горечь поражения, даже сержанты, а большинство пленников были солдатами более низкого звания, столкнулись не только с жестокостью, но и с пренебрежительным отношением к себе. Пленные вынуждены были заботиться о себе сами, и Ройдир попытался улучшить свое положение, давая уроки французского языка, в то время как его сержант-майор, верный Фогель, зарабатывал на хлеб, работая ткачом.

И только гражданское население, которое французы оставили в Вильно, варварски обращалось с пленными. Ройдир сообщал, что на улицах видел множество ограбленных и избитых. Незаменимый Фогель нашел и ограбил склад, набитый французской военной формой. И он, и Ройдир быстро сообразили, как превратить оба комплекта одежды в гражданские костюмы, чтобы хорошо замаскироваться. На следующий день тот же самый склад обнаружили казаки, но Ройдир и Фогель к этому моменту были полностью экипированы и в дополнение к рубашкам, нательному белью, обуви и каскам даже обзавелись оружием, бритвами и перчатками. Однако Ройдир все еще сильно мучился от дизентерии и совершенно исхудал.

22 декабря в Вильно прибыл русский царь, но двое гессенцев все еще оставались на свободе, отдавая хозяину жилья вместо денег кипы одежды, найденной на военном складе.

Большое количество офицеров, среди которых немало немцев, отправили в Россию. Но никого из них до сих пор не отпустили в обмен на обещание не воевать с Россией, поскольку предполагалось, что всех отпущенных сразу же пошлют в Испанию воевать с англичанами, нынешними союзниками русских. Положение немца Ройдира имело несомненные преимущества. Пруссия собиралась присоединиться к антинаполеоновской коалиции и проводила набор немецких офицеров, которые должны были принять участие в борьбе против французов, как только позволит погода. После многих разочарований Ройдир ухитрился получить должность при герцоге Вюртембергском, затем его повысили в звании до майора. Но когда ему предложили присоединиться к батальону добровольцев, новоиспеченный майор отказался, сославшись на слабое здоровье. Несмотря на это, он получил от герцога жалованье, которое было очень кстати, поскольку у Ройдира и Фогеля не осталось ни гроша.

Тем временем сержант Бургойнь обнаружил, что Неман, оставшийся позади, совсем не означает безопасного возвращения назад во Францию.

Это открытие он совершил в тот день, когда вышел из дома западнее реки, где ночевал. После того как Бургойнь опять отстал от основной массы отступавших по причине жестокого приступа колик, в лесу его догнали трое казаков и уже собрались было схватить его, когда рядом раздалась стрельба, спугнувшая плохо привязанных казачьих лошадей, и нападавшие бросили сержанта, погнавшись за ними. Бургойнь воспользовался возможностью, разделся и вымылся, набирая пригоршнями снег. Он избавился от превратившейся в лохмотья рубахи и штанов и вернулся на дорогу в отчаянном положении, с голыми ногами.

Но поразительное везение продолжало сопутствовать ему. Он встретил старого егеря, у которого нашлась лишняя пара штанов, он продал их Бургойню за пять франков. Бургойнь также взял гетры у мертвого гренадера из голландской гвардии, а на следующем привале сержант купил десять полных ложек риса за 15 франков (вне всяких сомнений, самая высокая цена, заплаченная за небольшое количество еды во время этого бесконечного пути). Перед тем как на следующий день вновь отправиться в утомительное путешествие, он отдал одну из своих запасных рубах (найденных в дорожном чемодане недалеко от горы Понари), чтобы перебинтовать более двадцати ран от казачьих пик и сабель артиллериста императорской гвардии.

16 декабря, на 59-й день пути, Бургойнь пришел в город Вильбален, где расположились Мюрат и остатки гвардии. Пока они были там, сержант мог не опасаться плена.

Но на этом его одиссея не закончилась. У каждого дома стояла стража, которая вновь и вновь отказывалась впустить сержанта, полумертвого от холода, голода и истощения. Тем временем Бургойнь опять повстречал своего старого товарища Пикара, с которым он вместе шел навстречу основным силам по дороге на Оршу. Пикар нашел способ обеспечить их кровом. Он нашил себе на плечи полковничьи погоны и представился солдату, охранявшему дома от отставших, патрульным полицейским. Приютив Бургойня, он раздобыл неизменную бутылку бренди.

Сержант Пикар стал, наверное, прототипом всех профессиональных солдат во всех армиях, вплоть до современных. Он был готов встретить и преодолеть любые трудности, лишения и преграды, которые возникали во время военного похода. Пикар — храбрый, самодостаточный, первоклассный меткий стрелок — обладал бесконечной выносливостью и звериной проворностью. Бросив взгляд на Пикара, мы узнаем в его образе людей, способных выжить в условиях любой катастрофы. Это он — один из тех суровых легионеров, которые маршировали вместе с Цезарем, это он вместе с наемниками XIV столетия грабил Францию под командованием морских разбойников вроде сэра Роберта Ноллиса, действовавшего во времена Столетней войны. Пикар не исчез и в XX столетии — мы узнаем его среди ветеранов британской армии, выживших в чудовищных сражениях, первом бою на Ипре и сражении при Лусе, во время Первой мировой войны. Не было ничего, что удержало бы Пикара в его стремлении выжить и остаться в относительном комфорте. Не было ничего, что могло бы сломить его или лишить мужества: ни морозы, ни казаки, ни дорога, усеянная телами менее выносливых солдат. Пикар маршировал под знаменами республиканской армии, когда она вихрем ворвалась в Италию в 1795-м и 1797 году. Он перенес марш через Синайскую пустыню к стенам Акра и обратно, чтобы победить турок у Абукира. Пикар сражался с австрийцами при Маренго, Аустерлице и Ваграме, с немцами при Йене, с русскими при Эйлау, Фридлянде, с испанцами, португальцами и англичанами на Пиренейском полуострове.

Он грабил, богохульствовал, танцевал, пел и штыком прокладывал себе дорогу по Европейскому континенту. До сих пор ни разу не случалось, чтобы в его ранце не было спрятано запасов еды, большого количества патронов и денег в золотых монетах. Пикар, как фокусник, мог раздобыть ликер, рис и муку из обуглившейся шляпы или вообще из ничего. Он никогда не проигрывал и никогда не отчаивался.

Именно Пикар вновь спас Бургойня, накормив его, уложив отдыхать и весело поведав, как у горы Понари он помог себе благодаря императорской казне. Именно Пикар, опять притворившись евреем, приютил у себя Бургойня и других уцелевших, пустив их к себе и договорившись со своими «единоверцами». После этого сержант Бургойнь вместе с сержантом Гранжье и тремя другими солдатами наняли сани и на них отправились в Гумбиннен. Сани оказались хорошим средством передвижения просто потому, что у всех пятерых были обморожены ноги и это причиняло им страдания, но Бургойня стало укачивать от езды!

По пути они сталкивались с грубостью, порой доходившей до враждебности, и часто сильно переплачивали за ночлег. Когда французы возразили против платы, предложенной им похожей на изваяние прусской хозяйкой, она сказала: «Бедные французики! Полгода назад все было очень хорошо — вы были сильнее, но сейчас все изменилось! Вы заплатите мне столько, сколько я прошу, или я не дам моему мужу запрячь лошадь в сани, и пусть вас схватят казаки!» Французы заплатили сколько она потребовала, а когда уезжали, хозяйка плюнула Бургойню в лицо.

Они проехали мимо поля, где шесть лет назад происходила битва при Эйлау, и с интересом смотрели на крест, поставленный в память о гибели 29 офицеров и 590 солдат храброго 14-го пехотного полка, окруженного и выбитого до последнего солдата во время кампании 1807 года[75]. Им отказали в ночлеге еще в одной деревне, где летом красивый молодой егерь соблазнил жену бургомистра, настроив против французов мужскую часть жителей.

23 декабря они достигли Эльбинга, и Бургойню посчастливилось остановиться на постой у ангельского создания — жены французского гусара, которого из-за ранений уволили из армии. Хозяйка их временного пристанища и прислуга с большой симпатией отнеслись к стойкому маленькому гренадеру и не только накормили и окружили его лаской, но еще и вымыли в ванне. Когда на следующее утро старый друг Бургойня Гранжье позвал его, то сначала не узнал — сержант был не только отмыт добела, его борода и усы были аккуратно пострижены.

В первый день нового года Бургойнь настолько восстановил свои силы, что смог присутствовать на буйной пирушке в ирландском стиле, устроенной в доме, где жил Пикар. На следующий день сержанта ждал большой сюрприз — он встретил двух солдат из своего полка — отставшие на берегах Березины, они больше месяца шли вдвоем. Еще он встретил старого товарища, у которого нашлись некоторые московские трофеи Бургойня, и это позволило сержанту сделать своей очаровательной хозяйке подарок в виде одного из драгоценных колец, вынесенных из огня.

Тем временем русские ускоренными темпами продолжали продвигаться на запад, и первой необходимостью стало сосредоточение разбитых французских батальонов за Вислой. Под грохот артиллерии несколько оставшихся в живых гренадеров в первые дни января переправились через реку, Гранжье резко отозвался о пруссаках, а Пикар, который только что пригрозил одному из них штыком, привел свою угрозу в исполнение, отвесив ему хороший удар в зад, перед тем как пруссак убежал. По дороге французские гвардейцы распевали свою любимую песню:

Они остались в живых, чтобы сражаться с войсками коалиции при Лютцене, Бауцене, Лейпциге, Дрездене и перед самым падением занавеса на плато Мон-Сен-Жан у Брюсселя. Эти солдаты остались жить в легендах и будут жить в них до тех пор, пока люди говорят и пишут о войне.

Далеко на востоке, в грязном Вильно, гессенский телохранитель Ройдир продолжал оставаться свободным человеком и даже мог доставить себе удовольствие, попарившись в русской бане. Его помыслы все больше занимал побег из этой полной ненависти страны, и Ройдир завел дружбу с имевшим дурную славу офицером, наполовину шпионом, наполовину доносчиком, обещавшим тайно перевести его и его верного сержант-майора через границу в Пруссию или Великое герцогство Варшавское.

День за днем Ройдир осаждал этого человека, окружив лестью, и в конце концов они предприняли попытку побега. Гессенцам удалось добраться даже до шведской Померании, где они угодили в заградительные сети мелких чиновников, что закончилось для них арестом и заключением под стражу в городе Штральзунде. Здесь, замученные военными и бюрократами, они томились до мая, но все-таки их освободили, и оба гессенца отправились в сторону Эльбы, которую французы готовились защищать против объединенных сил русского царя, прусского генерала Блюхера и бывшего французского маршала, кронпринца Швеции Бернадота.

Наконец 23 июня Ройдир добрался до своего дома в Геттингене, где его давно считали погибшим. Поздно вечером 30 июня, когда капитан вернулся к написанию своего дневника, он услышал шлепанье маленьких ножек и был потрясен проявлением любви своих детей, Карла и Каролины, которые принялись шарить по его карманам в поисках подарков. Потом пришла его жена, Софи. «Ей, — заключил автор дневника, — я мог предложить только себя в качестве подарка».

Незадолго до этого, в Монсе, состоялось еще одно воссоединение с семьей: майор[76] Марбо встретился со своей женой. Он наконец получил увольнение, в котором ему так долго отказывали, поскольку он был таким заботливым отцом солдатам своего полка. Прошел год с момента, как Марбо в последний раз видел свою жену, они встречались, когда майор вербовал новобранцев в Бельгии, тогда еще бывшей частью империи. «Великое наслаждение, — говорил этот заслуживающий уважения человек, — вновь увидеть жену и в первый раз поцеловать нашего восьмимесячного Альфреда. Это один из самых счастливых дней в моей жизни». Именно так оно и было, особенно когда полковник вспомнил, как близко от смерти он находился, будучи на левом фланге Великой армии в тот летний день, когда его сын появился на свет.

В большом ярко освещенном дворце, оставленном Бурбонами, человек, за которого Бургойнь, Марбо и Ройдир шли на войну, сражались и терпели несчастья, работал до глубокой ночи, чтобы в течение нескольких недель создать еще одну Великую армию. То, что ему это удалось, было, наверное, самым поразительным достижением его карьеры.

Новобранцы 1813 года призывались на службу, рекрутский набор ожидался и в 1814 году, рекруты были еще совсем мальчишками, среди них не многие знали, как заряжать мушкет. Со всех гарнизонных городов собрали ветеранов, по всей стране разыскивали лошадей. Литейные цеха, где отливали пушки, работали посменно день и ночь. Три тысячи жандармов, тысячи моряков и батальоны национальной гвардии также призывались залатать брешь, возникшую благодаря людям, чьи кости белели на дороге между Москвой и Вислой. До наступления весны каждый третий мужчина во Франции носил военную форму.

Идя вдоль строя оставшихся в живых солдат императорской гвардии в Трианоне, в январе, Наполеон задержался, остановившись перед молодым бароном Де Бургуэном, который позже станет сенатором и пэром Франции. Бургуэн — один из 30 уцелевших из полка, за полгода до этого перешедшего через Неман, имея в своем составе 1500 человек. Наполеон осведомился о возрасте молодого лейтенанта, на что тот ответил, что ему 21 год. «Это был возраст всего полка, — горько сказал стоявший рядом с императором полковник, — и этой молодежи досталось больше всех!» Двадцатиоднолетний ветеран воспользовался преимуществом своего положения и попросил повысить его в звании до капитана, сославшись на то, что после недавних испытаний он чувствует себя годным для командования людьми. Наполеон собрался было удовлетворить его просьбу, как он всегда делал, когда молодые офицеры или рядовые, доказавшие свою верность, обращались к нему напрямую, но полковник обратил внимание императора на то, что Бургуэна только три месяца назад произвели в лейтенанты.

Император улыбнулся. «Лестницы не созданы для того, чтобы перепрыгивать через ступеньки», — ответил он.

Этот совет он мог дать самому себе, когда в первые годы XIX столетия вознамерился превратить Европу в федерацию.

Кампания закончилась. Ее последствия, включая падение Наполеона и крушение империи в последующие 16 месяцев, будут влиять на политику Европы вплоть до XX столетия, и это влияние перейдет, возможно, и в XXI век. Ни правительства Европы, ни их более прогрессивные соседи никогда больше не воспринимали Россию как полудикую страну, где единовластно правит далекий царь. Большая и непредсказуемая — такой она навсегда осталась в представлении государственных мужей и стратегов, медведь, которого можно попытаться травить, но не считаться с ним нельзя, великий вакуум, в котором армии исчезают, чтобы больше никогда не появиться вновь. Во время первых зимних месяцев 1812 года соотношение сил в Европе распределилось в пользу России, так оно и будет, несмотря на долгий путь этой страны к ее современному статусу и выходу Соединенных Штатов на лидирующие позиции. Только один человек предвидел это более чем за два столетия, и этот человек разрушил все, что было им достигнуто, пытаясь претворить свою теорию в практику. И как в подтверждение его горького опыта Адольф Гитлер попытался проверить ту же теорию в 1941 году — результат был совершенно идентичен.

«Эта война, — писал Наполеон на острове Святой Елены, — должна была стать самой знаменитой войной современности. Это была война здравого смысла и истинных интересов; война за мир и безопасность для всех. Она носила исключительно примирительный и оборонительный характер как для Европы, так и для всего Европейского материка. Ее успех установил бы новое соотношение сил и явил бы новые коалиции, благодаря которым на смену бедствиям настоящего пришло бы спокойствие и порядок в будущем.

В этом случае амбиции, с моей точки зрения, не играют никакой роли. В возрождающейся Польше, которая была замковым камнем свода всего здания, я бы позволил занять престол прусскому королю, великому герцогу Австрийскому. У меня нет желания завоевывать новые земли, и я оставляю себе только славу, творя благие дела, и благословение потомства». Было ли это сказано со всей искренностью, или Наполеон преследовал задачу, которая занимала его в последние годы жизни: создание легенды вокруг себя? Никто не может быть до конца уверенным, но и сегодня немало властей предержащих, готовых оправдать Наполеона за недостаточностью улик. И в этом кроется великолепная ирония. И сейчас Россия столкнулась с похожей ситуацией. В октябре 1964 года Китай — самая большая по количеству населения страна на Востоке — взорвал свою первую ядерную бомбу. Звание непредсказуемых перешло к Пекину.

Остается подсчитать убитых, и здесь опять добиться истины трудно. Потери французов, как и следовало ожидать, исчисляются из количества всех солдат, участвовавших в войне, но, как мы видели в начале нашего рассказа, данные о количестве войска, переправившегося через Неман, в разных источниках варьируются очень сильно — от 320 до 600 тысяч человек. То же самое и с потерями. Некоторые подводят итоги войны, склоняясь только к преувеличению, в попытках опорочить Наполеона, те же, кто сделал для этого человека-легенды все, что было в их силах, занижают количество погибших. Хорошим примером этого могут послужить данные, представленные Марбо.

Его арифметика была столь же хороша, как и верность императору. Там, где он имел прямой доступ к спискам личного состава, не возникает сомнений в его честности. Мы располагаем данными о количестве убитых в его собственном полку. Марбо начал войну, имея в своем распоряжении 1018 солдат различного звания, во время остановки в Полоцке его 23-й егерский полк был усилен 30 кавалеристами, таким образом, общее количество солдат выросло до 1048. Из них 109 были убиты, 77 взяты в плен, 65 искалечены и 104 человека пропали без вести. В феврале 1813 года полк насчитывал 693 человека офицеров и рядовых.

Но Марбо, как мы уже убедились, был исключительно ревностным и умелым офицером. И совсем другое дело, когда Марбо пытается определить общее количество потерь, основываясь на докладе о состоянии личного состава, который ему представил генерал Гурго, адъютант императора. Здесь он скорее заблуждался или писал пристрастно. Указывая общее число вторгшихся в Россию войск в количестве 325 900 человек (из которых 155 400 были французами), Марбо утверждал, что в конце кампании через Неман переправились 60 тысяч[78]. Согласно его сведениям, 93 тысячи человек попали в плен или пропали без вести, но дальше он сообщал, что из них около 30 тысяч в 1814 году отпущены на свободу. Таким образом, окончательные потери, согласно Марбо, составили 63 тысячи человек.

Где-то он допускал ошибку. Самое большое число уцелевших, переправившихся через Неман в декабре 1812 года, по другим источникам, составляет 50 тысяч человек, и даже эти данные слишком завышены. Некоторые свидетели этой стадии отступления говорили о 10 тысячах, три четверти из которых составляли отставшие солдаты всех национальностей, бывшие в Великой армии.

Французский историк Тирс намного более прямолинеен. Он утверждал, что во время боев Наполеон потерял порядка 100 тысяч человек, около 150 тысяч во время отступления и приблизительно 100 тысяч попали в плен, в общей сложности 350 тысяч человек или больше, если считать количество участников похода по данным, представленным Марбо.

Потери русских никогда не подсчитывались, но авторитетные источники делали осторожный вывод, основываясь на количестве трупов, погребенных или сожженных в тех местах, где проходило наступление, а затем отступление Великой армии. В 1813 году похоронные отряды докладывали об уничтожении 430 707 человек и 230 677 лошадей, но эти цифры учитывали убитых с обеих сторон и, наверное, еще и крестьян, оставшихся без крова и умерших от голода. Исследование списков личного состава различных французских частей по состоянию на весну 1813 года говорило одно в пользу оценки Тирса. Полки, насчитывавшие 100 и более солдат, уменьшились до размера отделений, то есть больше чем наполовину, и даже среди гвардейских частей девять из десяти солдат не смогли явиться на перекличку во время сбора в Эльбинге и Кенигсберге.

Чтобы прийти к какому-нибудь верному предположению относительно понесенных потерь, в первую очередь необходимо исключить фланговые корпуса Шварценберга и Макдональда, которые отступили со своих позиций без участия в боевых действиях[79].

Может быть, самый лучший способ прийти к окончательному выводу относительно потерь — это разделить войска Наполеона на три части: дезертиры, фланговое охранение и московский контингент. Дезертиры, исключительно пруссаки и австрийцы, практически не несли потерь, уменьшив основные наступательные силы на 275 тысяч человек, не беря в расчет сопровождавших армию. Общие силы флангового охранения Удино и Виктора в тот момент, когда они присоединились к главным силам у Борисова, насчитывали около 25 тысяч человек. Таким образом, в момент переправы через Березину Великая армия, состоявшая из главных сил и подразделений флангового охранения, насчитывала порядка 65 тысяч готовых к бою солдат, многие из которых были ранены, однако все еще могли отражать атаки.

Во время ужасного марша от Березины до Вильно, когда температура упала до 30 градусов ниже нуля, войско уменьшилось, как минимум, наполовину, неизмеримо больше, чем между Вильно и Неманом, когда погода была терпимой, а больных и раненых оставили в госпитале Вильно. Это означало, что около 30 тысяч солдат добрались до западного берега Немана и кое-кто из них прошел по московским улицам. Другие же не проникли дальше Смоленска. Используя такой метод подсчета, можно сказать, что за шесть месяцев кампании потери составили около четверти миллиона человек. Из них порядка 20 тысяч вернулись домой в 1814 году. По любым меркам, потери были опустошительными, несоизмеримо выше, чем во время любой из предыдущих военных кампаний Наполеона, или, если на то пошло, несоизмеримо выше, чем в любой войне, происходившей в Европе до этого.

Так продолжалось до 1814 года, когда потери воевавших приблизились к этому числу.

До конца своих дней Наполеон винил в своих потерях погоду, совершенно не считая нужным отдать должное упорству Кутузова, Витгенштейна или безрассудству Чичагова, так ничего и не сказав о мужестве и стойкости русского солдата. Это недостойный поступок с его стороны. Вне всяких сомнений, мороз был одним из самых суровых его противников, но фактором, который не всегда принимается во внимание, было крушение системы снабжения. Сытый и обутый солдат мог бы пережить отступление. Некоторые из самых стойких, несмотря ни на какие преграды, пережили эти испытания, большинство же погибло как от голода, так и от холода.

5 января 1813 года в письме к королю Дании и Норвегии Наполеон обвинял в губительном воздействии снег и то влияние, которое он оказал на лошадей, не привыкших к таким холодам. Император писал, что потери лошадей подразумевали, что пехота шла без защиты кавалерии и поэтому противник мог легко взять много пленных. Может быть, он и прав, но нелепо с его стороны писать, что французы не потеряли ни единого орудия, ни единого знамени, или добавлять: «…мои потери реальны, но противник не может в них поверить».

В течение всей кампании рядовые французской армии сражались блестяще, но с не меньшим мужеством сражались и русские, и те и другие отступали и наступали, поэтому с полным правом могли похвастаться во время французской кампании чуть более года спустя: «Мама Москва нанесла визит папе Парижу». В должное время визит состоялся. В апреле 1814 года казаки скакали по Елисейским Полям, а хитроумные бонапартисты использовали добродушного царя в качестве посредника между ними и жаждавшими мщения пруссаками.

Для тех, кто привык видеть Наполеона самым властным человеком в мире, все произошло с ужасающей скоростью и неизбежностью древнегреческой трагедии.

В октябре 1812 года император смотрел на руины Москвы и диктовал царю условия перемирия; в апреле 1814 года он спешил на юг под вымышленным именем и в форме австрийского офицера, минуя города и деревни неузнанным и безо всякого объявления о своем прибытии.

Прямые последствия Русской кампании не относятся к нашему рассказу, но краткое перечисление событий 1813-го и 1814 годов проиллюстрирует, как стремительно рухнуло здание империи, как только его фундамент закачался после гибельного марша до старой русской столицы и обратно.

С мая 1813 года по начало ноября того же года Франция прилагала титанические усилия, чтобы удержать восточный бастион империи. Несмотря на ранние победы, часто против огромных сил, Великая армия была отброшена за Рейн, и отсюда, с 1814 года, войска коалиции будут преследовать ее до самой Франции.

В течение четырех месяцев Наполеон продолжал сражаться, 60 тысяч солдат и мальчишек боролись с полумиллионной армией завоевателей. Наполеон даже выиграл благодаря блестящим тактическим достижениям, но в начале апреля его блеф раскрылся и союзники вошли в Париж. Город пал без единого выстрела. После этого, получив ультиматум от тех маршалов, которые продолжали сохранять ему верность, Наполеон подписал отречение, и его поспешно увезли на остров Эльбу. Менее чем через 11 месяцев он вернулся назад, чтобы снова воевать, но проиграл сражение при Ватерлоо. Осенью 1815 года император находился на острове Святой Елены, раздражительный, измученный человек 46 лет, умиравший от рака желудка. За пять с половиной лет, которые он провел в изгнании, он много думал и писал о русской кампании, но в конце концов так никогда и не извинился за нее как за политический шаг. В военном отношении он до некоторой степени это сделал, допустив, что в качестве главнокомандующего должен был всецело нести ответственность за то, что произошло с армией с того момента, как 5 декабря 1812 года он уехал из Сморгони.

Любопытно предположить, что бы произошло, если бы Наполеон последовал совету Нея и остановился в Смоленске или даже Витебске.

Он мог перезимовать в любом из двух городов, находясь в повседневном контакте с удаленными корпусами, да и со всей Европой. Такое решение могло дать ему еще три-четыре года для объединения своих владений, но это не убедило бы русских в необходимости смириться с постоянным господством Франции над остальной Европой. Еще до того как Наполеон отправился в Москву, он проиграл войну в Испании, и ни Пруссия, ни Австрия не остались бы безучастными. Британия, осуществлявшая полный контроль над морями, сражалась бы столько, сколько потребуется, и в конце концов, возможно в 1817 году, объединенные силы абсолютизма победили. Даже если бы Наполеон господствовал над ними в течение всей своей жизни, Французская империя рухнула бы год спустя после его смерти, поскольку во всей Франции не нашлось человека настолько могучего, чтобы заменить императора. Ведь в момент его последнего поражения, битвы при Ватерлоо, наследнику было всего четыре года от роду.

Таким образом, можно спорить о том, что русская кампания скорее ускорила, чем задержала буржуазную революцию, олицетворением которой вольно или невольно был Наполеон. Чтобы узнать, какую возможную форму эта революция могла принять, если бы ему удалось навязать Европе мир на долгое время, необходимо вернуться намного раньше, чем в 1812 год, к моменту заключения в Тильзите мирного договора или к моменту вторжения в Испанию на следующий год.

Единственная настоящая надежда Наполеона — бросить основные прогрессивные силы Французской революции на закоснелых, живущих прошлым и лишенных воображения тиранов Европы, медленно воспринимавших происходящее и действовавших шаг за шагом, как ремесленники, а не грабители. Но разве можно было ожидать от профессионального солдата, за один месяц завоевавшего Северную Италию, терпения, свойственного Талейрану, или коварного искусства государственного управления, которым владел Меттерних? Что бы ни делал Наполеон, он должен был делать это стремительно; то, что он достиг столь многого за 16 лет (1796–1812), поразительно, тем более что все выигранное им он потерял менее чем за три года.

Истина, наверное, заключается в том, что Наполеон, обладая складом ума человека XX столетия, родился в XVIII.

К моменту своей смерти в возрасте 51 года, в 1821 году, Наполеон уже пережил четырех из своих ближайших товарищей по русской кампании — маршала Нея, Мюрата, Бессьера и Дюрока. Пережил он и своего главного врага, Кутузова — старую северную лису.

Кутузов не дожил до триумфа русского оружия весной 1814 года. До последних мгновений своей жизни, решительно сопротивляясь вторжению на запад и будучи более чем удовлетворенным тем, что удалось выполнить обещание и изгнать последнего французского завоевателя с русской земли, фельдмаршал умер вскоре после того, как русская армия переправилась через Неман в январе 1813 года. Номинально командование войсками перешло к царю, но фактически ответственность за проведение кампании 1813 года легла на Шварценберга, среди ближайших советников которого главнее всех был человек, первоклассно знающий наполеоновскую манеру ведения войны, кронпринц Шведский Бернадот.

Бернадот — единственный французский маршал, сохранивший желанную добычу, которую он выиграл во время своего стремительного восхождения из казармы на трон. Он дожил в большой славе до 1844 года, скончавшись под именем Карла XIV Шведского, а его прямые потомки и до сих пор правят этой страной.

Два человека, сыгравших в кампании очень заметную роль со стороны французов, умерли раньше, чем исполнилось три года с момента переправы через Неман. Один из них — Мишель Ней, герой отступления, другой — король Мюрат, герой наступления. Оба были расстреляны: первый в Париже за свое участие в Ста днях Наполеона, второй в Калабрии, после неудачной попытки вернуть себе трон Неаполя.

Казнь маршала Нея вызвала огромное возмущение у его старых товарищей, сравнимое разве что с переполохом, возникшим среди его врагов.

Казнь Мюрата прошла почти незамеченной. Оба встретили смерть с достоинством и бесстрашием, которые они неизменно демонстрировали на поле боя; процессы над обоими маршалами были пародией на справедливость. Нея судили люди, которые, за небольшим исключением, были повинны в тех же преступлениях, что приписывали ему, другая часть судей была недостойна чистить ему сапоги. Мюрата застрелили наемники, которых наняли люди, справедливо названные А. Г. Макдоннеллом «презренное, трусливое и продажное правительство». Во время суда над Неем главным свидетелем со стороны защиты выступал его старый товарищ Даву, чья верность Наполеону прошла через все испытания и который никогда не сгибал коленей перед Бурбонами. К моменту своей смерти, в 1823 году, Даву продолжал держаться в стороне от политики, оставаясь молчаливым и непреклонным бонапартистом до последнего вздоха.

Тридцать четыре раны, полученные в бою, не мешали маршалу Удино, храброму командиру Второго корпуса, наслаждаться активной старостью. Он умер в 1847 году, в возрасте 81 года. Бессьер, командующий Старой гвардией, и Дюрок, знаменитый гофмаршал, погибли во время боев в 1813 году, а Бертье, начальник Главного штаба, покончил жизнь самоубийством или, возможно, стал жертвой несчастного случая[80]. Виктор, по дороге на Вильно отказавшийся возглавить арьергард вместо Нея, стал ярым роялистом и предателем старых товарищей. Он умер, так и не раскаявшись, в 1841 году, через год после того, как тело Наполеона перевезли с острова Святой Елены и погребли в мраморной могиле в Доме инвалидов. Мортье, чье вошедшее в поговорку добродушие устояло перед русскими холодами, погиб от бомбы, брошенной наемным убийцей в короля Луи-Филиппа в 1835 году[81].

Александр, самодержец всероссийский, не выполнил обещания своей молодости. Он освободил Европу, или скорее сделал ее на время безопасной для правящих династий, но не достиг своей главной цели — освобождения собственных крепостных. Он умер в декабре 1825 года, пережив своего великого соперника на четыре с половиной года.

Что же произошло с остальными, чьи судьбы легли в основу этой книги? Большинство из них дожили до преклонного возраста, многие достигли скромного процветания. Самый достойный, майор[82] Марбо, командующий 23-м егерским полком, продолжал активную военную карьеру почти до 60 лет, пока его вновь не ранили в колено во время французской экспедиции в Северную Африку. К его мемуарам, написанным в ссылке (он был еще одним непримиримым бонапартистом), прилагается записка Наполеона, который завещал ему 100 тысяч франков, наказав «продолжать писать в защиту славы французской армии». Марбо умер, окруженный большой славой, в 1854 году, в возрасте 72 лет. Как сказал Д. Батлер, переведший его мемуары на английский язык: «Пожалуй, немногие люди этого поколения оставили записи, заслуживающие большего доверия».

Бургойнь, тысячи раз игравший в прятки со смертью всю дорогу от Москвы до Вислы, продолжал обманывать ее до 1867 года, когда племянник Наполеона воскресил потускневшее великолепие правления своего дяди. Время от времени Бургойнь встречал и узнавал своих старых товарищей, солдат, с которыми он сталкивался на многих биваках и на бесконечных ярдах долгой, скованной холодом русской дороги. Он всегда удивлялся, видя их живыми и в добром здравии, но они удивлялись еще больше, видя, что их «малыш» стал пухлым, румяным и законопослушным. В конце своих записей Бургойнь упоминает о некоторых из своих встреч со старыми товарищами. Одна из них была с квартирмейстером Росси, которого он оставил с сильно обмороженной ногой, две другие произошли случайно в «Отель де Прованс» в Бресте, почти через 20 лет после Великого отступления.

Этих людей, бургойней, росси, пикаров, гранжье, до середины XIX столетия еще можно было найти в каждом французском городе, а несколько из них должны были дожить до того, чтобы стать свидетелями прусской оккупации Парижа после поражения Франции в войне с Пруссией. Эти люди были покрыты рубцами, страдали ревматизмом, у многих из них не хватало конечностей.

Они пережили несколько революций, две империи и две реставрации, но длинная вереница известных людей, входивших в государственные апартаменты с 1815-го по 1871 год и выходивших из них, не произвела на ветеранов ровным счетом никакого впечатления. Их верность принадлежала человеку, который вел их через горные перевалы, пустыни и заснеженные равнины, и они не собирались делить ее с кем-нибудь другим. Ветераны вспоминали то время, когда они, не боясь ни Бога, ни черта, шли маршем по дорогам Европы, унося добычу почти из всех европейских столиц. Когда имена этих людей канули в вечность, память о них стала предметом военной гордости и воспоминаний о невообразимых военных триумфах. Именно этим забытым солдатам и посвящалась эта книга.