Империя Наполеона I, основанная им в декабре 1804 года, рухнула в конце июня 1814 года. За это время двадцать шесть лучших генералов Франции получили от Наполеона маршальский жезл, который, по его словам, лежал в ранце каждого рядового французской армии. Однако господство Наполеона над Францией и большей частью Западной Европы не было ограничено во времени только этими десятью годами. Его основы были заложены восемью годами ранее после вереницы одержанных им блистательных побед в Северной Италии; окончательно оно было закреплено после захвата Наполеоном власти в ноябре 1799 года в результате coup d’etat[1], известного как брюмер. Когда Наполеон стал во главе государственной власти, люди, которых он впоследствии произведет в маршалы империи, уже находились в высоких чинах, хотя многие из них происходили из низших слоев общества и своим выдвижением были обязаны революции.

В книге рассказывается о жизни двадцати шести полководцев, державших в повиновении Европейский континент в течение почти двадцати лет. История этой эпохи написана в расчете на читателя, достаточно хорошо знакомого с последовательностью ее основных событий и с основными причастными к ним лицами, так что данная книга вовсе не ставит своей целью предложить читателю еще одну легенду Первой империи. Чтобы понять воздействие Наполеона на людей его поколения и на политическую ситуацию в Европе, закончившуюся драмой Ватерлоо, быть может, потребуется целая жизнь. Эта книга предназначена для читателя со средним уровнем подготовки, которому захочется побольше узнать об этих храбрых и честолюбивых людях, поддерживавших груз наполеоновского трона, понять, с чего они начинали, как относились к власти, с чем пришли к концу жизни, какими начальниками они были для своих подчиненных и как вели себя по отношению к человеку, который поднял их с уровня конюха или бродячего торговца и дал им в истории такое место, что их имена стали легендой при жизни.

Конечно, повествовать о маршалах Наполеона было бы совершенно невозможно, не рассказав хотя бы в краткой форме о битвах и кампаниях, в которых они участвовали в течение более двадцати лет. Однако на протяжении всей моей работы над книгой я не забывал, что читателей биографической литературы в основном интересуют личные качества конкретных лиц, а не их успехи и неудачи в войнах, происходивших за сто пятьдесят лет до взрыва в Хиросиме, сделавшего способы их ведения такими же устаревшими, как при Цезаре.

Для того чтобы успешно отслеживать изложенные в книге события, достаточно иметь перед глазами карту Европы и руководствоваться прилагаемым ниже перечнем главных действующих лиц этой исторической драмы.

Во второй половине дня 12 июля 1789 года неподалеку от Пале-Руайяля собралась возбужденная, но не вполне уверенная в себе толпа парижан. Едва ли хоть один из тех, кто в ней находился, отдавал себе отчет в том, что же они здесь все-таки делают. Каждый был притянут сюда тем побуждением, которое движет отдельным человеком, лишь только он завидит собирающуюся толпу, и подчас доводит горожанина, наблюдающего проходящее мимо шествие, до состояния беспричинного волнения. В этом случае не было никаких процессий — просто топчущаяся на месте толпа мастеровых, лавочников и плохо одетых лиц свободных профессий, которые, видимо, были озабочены исключительно одним, а именно обсуждением недавно принятого Генеральными штатами решения: самостоятельно преобразовать себя в постоянно действующее собрание, которое не может быть распущено королем.

Очевидно, это сборище отличалось от любой другой уличной манифестации. Не было ни записных ораторов, ни флагов, ни эмблем на шляпах или лацканах; не было никаких беспорядков, из-за которых стоило бы вызывать полицию или войска парижского гарнизона. И вдруг настроение собравшихся неожиданно изменилось. Через толпу рука об руку пробирались трое молодых людей, время от времени выкрикивавших: «К оружию!» В этот же момент еще один молодой человек в довольно бедной одежде запрыгнул на стол и начал произносить перед толпой зажигательную речь. И через несколько минут площадь перед дворцом Пале-Руайяль просто закипела от возмущения. Французская революция, которая ныне считается одним из самых важных событий XVIII века, началась!

Никто не знает имен этих троих молодых людей, призывы которых побудили четвертого произнести свою речь, но имя оратора дошло до нас как имя человека, который первым начал серию революционных взрывов, которые с некоторыми интервалами будут продолжаться до наших дней.

Его звали Камиль Демулен. Это был двадцативосьмилетний адвокат и весьма остроумный и язвительный журналист. Его слов никто не записал, но их сила, заключенная в самой их сущности, была такова, что осознать ее пока не мог никто, и меньше всего он сам. Через сорок восемь часов после его выступления громадная, нависающая над Парижем крепость Бастилия, символ абсолютизма Бурбонов, была взята штурмом. Вулканы народного гнева, рычащие уже более ста лет, взорвались над этим зловонным, задыхающимся от самого себя городом. Подобно потоку лавы гнев обездоленных катился, все сметая перед собой, по государственной машине и Церкви, по королям, королевам, аристократам, священству и сотням лет привилегий.

Прежде всего привилегии! В течение многих и многих поколений продвижение по службе во всех профессиях, и прежде всего в военной среде, зависело от происхождения, и только от этого. Ни один рядовой солдат, какие бы способности или рвение он ни демонстрировал, не мог рассчитывать, что поднимется выше уровня старшего сержанта полка, да и то если выкажет глубочайшую верность престолу. Солдаты, отвечавшие за безопасность королевской особы, даже не были французами — это были швейцарские наемники. Патриотизм не стоил ничего, благородное происхождение — все.

И все это должно было измениться в течение нескольких месяцев. По всей Франции мужчины увидели открывающуюся перед ними надежду на более быстрое продвижение по службе, и никто так не был уверен в ней, никто так ей не радовался, как те, кто жил в казармах. Войска, вызванные, чтобы загнать толпы в их трущобы, соединились с революционерами. В Париж одна за одной прибывали депутации из провинций, чтобы выразить свою лояльность по отношению к новой власти. Одна из таких депутаций играет важную роль в нашем рассказе, и ее история и станет отправной точкой для нашего повествования.

Анализируя период времени длиною более ста пятидесяти лет, можно ошибочно предположить, что французская революция поддерживалась исключительно мощью и боевой энергией парижских толп. Это не так. Эти толпы и их часто сменявшиеся вожди не играли столь уж важной роли в последовательности восстаний и переворотов, начавшейся нападением на Бастилию в июле 1789 года и закончившейся захватом власти Наполеоном за несколько недель до конца столетия. На самом деле побудительный стимул для революции был создан двумя социальными группами: недовольными монархией лицами свободных профессий, из среды которых вышло большинство политиков того периода, а также младшими офицерами и сержантами армии. Прояви вторая из этих групп лояльность к короне, революция была бы подавлена за несколько недель и Франция в течение всего XIX века вполне могла бы оставаться монархической державой. Именно присутствие в армии смелых и умных людей, настоящих мужчин, ненавидевших деспотизм и неэффективность режима Бурбонов, позволило сформироваться «пятой колонне» и дало возможность парижским идеалистам и краснобаям превратить слова в дела, которые в конечном итоге и повергнут троны европейских монархов.

Одним из таких недовольных был некий девятнадцатилетний лейтенант из Бургундии, воинская часть которого стояла в Аррасе. Его звали Луи-Никола Даву, и он происходил из аристократического семейства, обосновавшегося в Осере. Когда в Аррас из Парижа прибыл курьер с последними новостями о падении Бастилии, никто не расспрашивал его с большим тщанием, чем Луи Даву. Этот младший офицер был серьезным молодым человеком, глубоким знатоком государственного права, хотя и несколько педантичным в своей профессии.

Насколько могут вспомнить его современники, Даву посвятил себя профессии военного, однако ко времени описываемых событий ему не удалось произвести большого впечатления на своих начальников. Его единственной отличительной особенностью была манера неряшливо одеваться и презрение к попыткам пощеголять со стороны его сотоварищей-субалтернов. Начищенная медь и напудренные парики совсем не представляли для него интереса. Совершенного полководца он представлял себе как человека, который интересуется исключительно профессиональной стороной своего дела и переходит к действию, только тщательно оценив каждый из возможных для него вариантов: стремительную атаку, упорное сопротивление и, если необходимо, отступление с боем и в полном порядке. К девятнадцати годам он заслужил репутацию несговорчивого упрямца. В офицерской столовой его речи никогда не заканчивались смехом. На ухаживание за женщинами, как и на карточные игры, он не считал нужным затрачивать ни времени, ни денег. Показную сторону военной жизни он также презирал, очень многое держал про себя, не заводил друзей и не лебезил перед теми, кто мог бы продвинуть его по служебной лестнице.

Он, видимо, был самым непопулярным младшим офицером в полку, но, хотя многие и смеялись над его необщительностью и плохо завязанными галстуками, это делалось только за его спиной. Никто не осмеливался высказать эти претензии ему в лицо, поскольку в натуре Даву было нечто такое, что внушало хоть и недоброжелательное, но уважение. И когда через несколько недель после падения Бастилии этот многими не любимый молодой офицер вошел в столовую и холодно предложил послать офицерскую депутацию в Париж, чтобы заявить о лояльности Королевского Шампанского полка новому правительству, никто и не подумал арестовать его как мятежника и предателя дела короля. Офицеры выслушали все, что он собирался сказать, и затем избрали его своим представителем — честь, которую он принял, коротко кивнув.

Новости об этой попахивающей мятежом выходке вскоре просочились в сержантскую столовую, где немедленно были встречены с одобрением. В казарме сержантов был свой собственный «законовед», готовый сопровождать лейтенанта Даву в Париж, и к жесткому, лишенному чувства юмора офицеру тотчас же присоединился человек, бывший ему противоположностью во всех отношениях, кроме одного — радикализма, который и удерживал их рядом друг с другом.

Представитель интересов сержантского состава был полноватым розоволицым маленьким человечком, который, бывало, восхищался звуками собственного голоса и с радостью принимал весь риск бунта взамен на значимость связанных с ним событий. Его подлинное имя звучало как Клод Перрен, но он, вероятно, считал его слишком простым и предпочитал называть себя Виктор. Его граничащее с агрессивностью осознание собственной роли уже позволило ему пройти путь от мальчишки-барабанщика до сержанта, и теперь на фоне потока новых идей, катящегося по Франции, он мог рассматривать себя как особого уполномоченного, равного в правах с поджимавшим губы Даву.

Они направлялись по дороге на Париж; Даву — в молчании и даже более задумчивым, чем обычно. Сержант же Виктор-Перрен без умолку болтал, рассказывая о том, что у него на сердце, и прикидывая, какие награды могут свалиться на голову здравомыслящих сержантов, вставших на твердую почву успешно развивающейся революции. Так они и ехали бок о бок — два будущих маршала Франции… Даже в своих самых фантастических снах они не могли представить, какую славу, какие богатства и какие различия в понимании верности уготовили им грядущие годы. Не могли они и представить, что более чем через двадцать лет славы один из них ради спасения чести пожертвует всем, а другой начнет охотиться за своими бывшими друзьями и продавать их роялистам.

«На нас идут короли Европы. Мы же вызовем их на схватку, бросив им под ноги голову короля!»

Так ревел гигант Дантон, когда правящие дома Европы приводили в движение против Франции свои проржавевшие военные машины, а окруженная Франция не могла противопоставить паровому катку монархических режимов ничего, кроме патриотизма. Первыми выступили Австрия и Пруссия, и волна интервенции прокатилась по Бельгии по направлению к французским пограничным крепостям. С юга, из-за Пиренеев, грозили испанские Бурбоны, а через день после казни Людовика XVI на площади Плас де ла Революсьон английская триада: Ганноверская династия, сельские сквайры и городские банки — отправила свой могучий флот, чтобы очистить море от французских кораблей и установить блокаду французского побережья. А единственный друг Франции находился на расстоянии трех тысяч миль от нее — это только что родившаяся американская республика, которая едва начала нащупывать пути, ведущие к демократии.

Каждый из двадцати шести будущих маршалов империи принял участие в отражении этого широкомасштабного вторжения. Так что же это за солнце, вокруг которого этим звездам придется вращаться в течение ближайших двадцати лет?

Когда пала Бастилия, Наполеон Бонапарт находился накануне своего двадцатилетия, но влияние грандиозного события на угрюмого молодого корсиканца вовсе не было таким значительным, как это пытаются доказать националистически настроенные французские авторы. Когда развеялся дым от первых залпов канонады, его взоры не были устремлены в сторону Парижа — он глядел в сторону своей родины. Корсика была присоединена к Франции всего лишь за несколько месяцев до его рождения, и жаждущие освобождения корсиканцы вот уже двадцать лет ждали возможности изгнать захватчиков и создать собственное государство. Их любимый народом вождь Паоли находился в Англии, а юный артиллерийский офицер, получивший образование в Бриенне и Париже, уже давно решил пойти по стопам Паоли и украсить себя венцом освободителя Корсики. Когда правительство Франции оказалось свергнутым и в стране началась неразбериха, Наполеон наконец увидел шанс сыграть эту роль. Когда же большинство французов поспешило записываться в волонтеры, он попросил длительный отпуск и, повернувшись спиной к стране, давшей ему образование, отправился на Корсику. Лишь в 1793 году этот уже лишенный иллюзий двадцатичетырехлетний бунтарь снова появляется на арене истории в облике несколько запоздалого защитника Французской республики.

«Так что же за перспективы он нам всем обещает?» — в восторге и недоумении написал Мармон в конце первого акта итальянской драмы ранним летом 1796 года.

Действительно, что же это за перспективы? Энтузиазм Мармона типичен для волны доверия, которая прокатилась по шеренгам той армии оборванцев, которую Наполеон Бонапарт использовал, чтобы поставить весной этого года печать своего гения на историю. Непосредственно впереди предстояла блистательная череда побед, формирование новой аристократии, принадлежность к которой зависела от заслуг, а не от рождения, и создание империи, двору которой по элегантности, остроумию и красоте предстояло сравниться с двором державы, освещаемой палящими лучами Короля-Солнца сто лет тому назад.

26 марта Наполеон, только что вернувшийся после своей легкой победы над мятежниками в Париже, имел в Ницце серьезную беседу с четырьмя дивизионными генералами. Эти четверо командовали сбродом из разутых и склонных к мятежу людей. А через тридцать три дня, 28 апреля, генерал-артиллерист сумел покрыть себя бессмертной славой, и его славу разделил каждый солдат из этого ставшего армией сброда — от начальника штаба Бертье до самого молоденького барабанщика. Приходится ли удивляться, что Мармон писал о «блистательных перспективах» и, обозревая летние события, добавлял: «Да, мы сделали превосходную вещь!»

Что же такого выдающегося было в итальянских кампаниях? Почему они стали вершиной наполеоновской легенды? Да, они были блестяще задуманы и стремительно проведены, но ведь республиканские армии уже неоднократно одерживали стремительные и впечатляющие победы, демонстрируя превосходство своей тактики над хитроумной тактикой врага. При Вальми волонтеры просто посрамили военное наследие Фридриха Великого. Французские гусары галопом промчались по льду Голландии и, угрожая саблями, захватили голландский флот. Карно, организатор побед Французской республики, однажды повел волонтеров против профессионально подготовленных армий Габсбургов, неся на трости свою шляпу, ворвался в австрийские траншеи и спас республику за один час. Подвиги такого рода совершались в истории революции на каждом шагу, и на первый взгляд трудно понять, почему прожектор истории с такой яркостью высветил именно итальянские кампании. Ответ состоит именно в той фантастической скорости, с которой они были проведены.

Действительно, до этого времени в течение всей истории военного искусства с ее самых ранних дней военные кампании были очень медленным и кропотливым делом; они почти всегда ограничивались летними месяцами и время от времени завершались ожесточенным столкновением между не очень умело управляемыми воинскими контингентами. За армиями XVIII века следовали гигантские обозы и так называемые сопровождающие лица. Скорость марша была очень низкой, и войны обычно вырождались в череду длительных осад. По общему согласию командующие приостанавливали военные действия, когда наступала плохая погода или их армии переходили на зимние квартиры.

Наполеон за месяц изменил общепринятый способ ведения войны, и австро-сардинской коалиции, противостоявшей ему весной 1796 года, первой пришлось пасть под ударами молота современной войны. А через месяц с момента первого выстрела сардинцы запросили сепаратного мира. Французы вошли в Милан, и Наполеон стал хозяином Северной Италии. За восемнадцать месяцев французские армии стали доминирующей военной силой на Итальянском театре, а на день заключения мира Вена уже была в пределах их досягаемости. Для наблюдателей первая итальянская кампания была столь же ошеломительной и ужасающей, как волна нацистского Blitzkrieg[8], прокатившаяся по Нидерландам в 1940 году.

Задолго до того, как французская армия отплыла в Египет, Наполеон сумел найти общий язык со своей судьбой. История изображает его как человека, сильно верившего в предзнаменования, однако в пользу этой точки зрения свидетельствует не так уж много фактов. Разговоры Наполеона о его «звезде» — не более чем речевая фигура, а его заявления насчет того, что он предназначен судьбой совершить то-то и то-то, обычно означали, что он уже выбрал определенный курс и решил следовать ему вне зависимости от препятствий, которые могут возникнуть на его пути. Он использовал такого рода фразеологию как дымовую завесу. Он был не только блистательным, но и — на протяжении многих лет — чрезвычайно удачливым генералом. И если вера в его удачу, «звезду» или «судьбу» вдохновляла окружающих его людей на совершение невозможного, то он был готов распространяться о предзнаменованиях и предопределении часами.

К маю 1798 года, когда подготовка к египетской экспедиции уже значительно продвинулась, он собрал вокруг себя группу талантливых офицеров, которые вполне полагались на его удачу. Их уверенность в ней плюс вера в его способности пронизывала всю армию — через младших офицеров, сержантов, капралов — до рядовых. Сейчас мы назвали бы это esprit de corps[13]. В годы Второй мировой войны отношение солдат английской 8-й армии к Монтгомери или американцев к Паттону — вот примеры того, что коллективная убежденность может сделать для армии. Германский Африканский корпус испытывал то же самое по отношению к Роммелю. В наполеоновские же времена английские ветераны на Пиренейском полуострове так же верили в удачу Веллингтона. В это время в планы Наполеона были полностью посвящены по меньшей мере шесть будущих маршалов: Ланн, Мюрат, Бертье, Мармон, Бессьер и Даву. Все шестеро были теперь с ним, направляясь в Александрию.

Из тех будущих маршалов, которые оставались во Франции, минимум десять держались очень высокого мнения о военных дарованиях Наполеона, но весьма сомнительно, чтобы в это время кто-нибудь из них подозревал, до каких высот корсиканец может подняться в ближайшем будущем. Они думали о нем не как о будущем властелине Европы или даже Франции, а скорее как об исключительно талантливом полководце. Эти десятеро играли ту или иную роль в отражении новых попыток со стороны России, Австрии и Англии воспользоваться отсутствием этого «мальчика-с-пальчик». К этой десятке относились Массена, Периньон, Груши, Лефевр, Сульт, Ней, Мортье, Удино, Сюше и Сен-Сир. В дальнейшем мы увидим, как складывались их дела, когда на поле боя им недоставало направляющей длани Наполеона.

Отвлекшись на момент от имен шести будущих маршалов, не включенных ни в одну из этих групп, сосредоточим внимание на четырех, которые считали себя равными или даже превосходящими Наполеона по своим дарованиям. Они были готовы признать за корсиканцем удачливость и способности и согласиться с каждым, кто стал бы утверждать, что Франции нужна сильная личность, которая смогла бы упрочить социальные завоевания революции, однако они не были преданными Наполеону людьми типа Мюрата и Бертье. К этим четырем относились откровенный Ожеро, бывший галантерейщик Журдан, прямой старый Келлерман и хитроумный Бернадот. Каждый считал этим столь нужным стране человеком самого себя, и директору Баррасу, Талейрану или аббату Сьейесу не нужно было приводить множество аргументов, чтобы убедить любого из них, что Бонапарт — уже отыгранная карта и что их долг выступить, свергнуть Директорию и установить военную диктатуру, действующую под мудрым руководством опытного политика. Этим политиком, конечно, должен был стать вдохновитель переворота.

И Ожеро и Журдан были твердыми республиканцами. Они по-прежнему верили в революционное Собрание, Праздник пик и, если это окажется необходимым, загруженную гильотину. Они оба проложили себе путь наверх в те дни, когда между ставкой командующего армией и ступенями эшафота лежал всего один шаг. Они принимали этот риск. Ожеро ходил по краю пропасти еще с тех пор, как убил на параде офицера. Он недорого ценил жизнь, как свою, так и других людей. Журдан же относился к иному типу людей. Он очень искренне верил в революцию, выбросил из-за этой веры свою котомку торговца и пошел в армию, где в силу ряда благоприятных обстоятельств выдвинулся на командные должности и имел на счету немало побед. Сейчас он видел себя вождем, отбросившим интервентов в тяжелую для республики минуту. До конца своих дней он не мог понять, каким образом бродячий торговец сумел подняться до таких заоблачных высот, однако в глубине сердца он гордился своим послужным списком и сражался бы с монархической властью насмерть.

Старый Келлерман, бывший старший сержант, мог бы занять место сразу за Ожеро, поскольку был слишком страстным поклонником идеи прав человека, даже если это означало бы внедрять ее в массы кавалерийской саблей. А кроме всего прочего, ведь именно он, Келлерман, стоял неколебимо, когда прусская пехота медленно поднималась по склону холма к мельнице под Вальми, именно он потом наблюдал, как она спускается вниз и исчезает в тумане. Это было почти пять лет назад, когда про молодого Бонапарта и слыхом никто не слыхал. Победы в Италии, конечно, надо приветствовать, но не они спасли Париж от возвращавшихся emigres[14], а парижских республиканцев — от рук палача, которого в обозе везли в столицу пруссаки и австрийцы. Келлерман был большим тугодумом, но даже он начинал подумывать, не его ли долг спасти Францию от анархии, как он уже спас ее от иностранных наемников.

Был еще Бернадот, этот красавец из Гаскони, которого никогда нельзя было заставить слезть с его забора. Бернадот искренне соглашался с любым политиком, уверявшим, что именно он должен стать диктатором Франции, а затем отпускал депутации восвояси, размышляющими, не повредила ли генеральские мозги канонада в Нидерландах. Бернадот, таким образом, был и остается наибольшей загадкой из всех четырех. Ни один парижский интриган не знал, как к нему подступиться. Он хвастал и позерствовал, пока политики не приходили к выводу, что он вполне созрел для coup d’etat[15]. А потом, когда они уже начинали делать ему серьезные предложения, он посмеивался, соглашался с ними и исчезал. Наконец они оставляли его в покое, будучи убеждены, что в нужное время смогут положить руки на плечи солдата, достаточно популярного, чтобы предводительствовать армией, но недостаточно мудрого, чтобы править без помощи какого-нибудь политика. Они не очень серьезно опасались Бонапарта, поскольку этот невысокий человек был очень далеко вместе с большинством своих ужасных друзей. Действительно, едва ли кто-либо в Париже, включая его жену, рассчитывал снова увидеть Наполеона. Что он сказал в ответ на вопрос, когда он рассчитывает вернуться? «Кто знает? Быть может, никогда!»

И они вернулись к скучной задаче прочесывания политических клубов, казарм и кафе в поисках подходящей кандидатуры.

Не нужно было быть большим политиком, чтобы понять, что в течение короткого периода времени между возвращением Наполеона на улицу Шантерен (переименованную в улицу Победы в честь его итальянских триумфов) и захватом им власти в результате переворота, вошедшего в историю как брюмер, в Париже происходило нечто очень важное и таинственное.

На каждого, живущего в этом квартале Парижа, должен был производить впечатление постоянный поток именитых визитеров, входивших и выходивших из дома, который когда-то занимал великий актер Тальма и куда Жозефина привезла своего супруга после их свадьбы пять лет тому назад. Тот, кто стаивал на углу Рю де ла Виктуар в ноябре 1799 года и следил за каретами и всадниками, подъезжавшими и отъезжавшими от этого дома, имел возможность увидеть почти всех политических деятелей, которым было суждено творить историю Первой империи. Ее история началась тогда, когда молодой Бонапарт артиллерийским огнем выгнал англичан из Тулона. Ей предстоит завершиться через двадцать лет, когда последняя армия императора в беспорядке побежит по дороге, ведущей от Ватерлоо к Шарлеруа. Да, они были здесь все, беседующие друг с другом, отчаянно жестикулирующие, обхаживающие и обхаживаемые, протестующие, обращающие и обращаемые в новую веру. Это был скорее не заговор, а что-то вроде распродажи, на которой главным продавцом был сам Наполеон. А что же он продавал? Не что, а кого — себя. На роль будущего хозяина Франции!

Итак, они входили и выходили, проводя часть дня с очаровательной, прелестной Жозефиной или ее невесткой Жюли, дочерью мыловара, приданое которой еще недавно спасло клан Бонапарта от нищеты. Многие из них оставались выпить бокал вина и объявить себя сторонниками Бонапарта, но находились и такие, кто уходил, размышляя о том, насколько мудро было бы поддержать человека, который только что оставил свою армию и прибежал домой подобно испуганному огнем новобранцу.

Конечно, там были и такие, которых не нужно было убеждать, что Наполеон — именно тот человек, который должен управлять Францией. К числу новообращенных относились Жан Ланн, все еще ковыляющий на костылях из-за раны в бедре, полученной им под Абукиром, и его соперник Мюрат, рана которого уже была залечена и который, находясь уже в лучшей форме, носился по Парижу во главе гремящих шпорами и саблями отрядов гусар и драгун. Здесь был и артиллерист Мармон, самый старший по стажу друг Наполеона, который уже давно решил следовать за ним до конца (или почти до конца), а также и незаменимый Бертье, планирующий заговор с такой же педантичностью, с какой бы он планировал сражение, — с аккуратно разложенными стопками документов и своей никогда не ошибающейся памятью на имена и предполагаемое местонахождение любых потенциальных приверженцев. По поводу лояльности этих людей или менее известных генералов вроде Макдональда и пожилого педантичного Серюрье, не очень любившего шум и суету революций, никогда никаких сомнений быть не могло. На них, а также на подчиненных им офицеров всегда можно было положиться в том отношении, что они всегда были готовы поддержать любого профессионального военного против любого гражданского лица, и в тот кризисный момент, когда заговор оказался на волосок от провала, они полностью доказали свою надежность.

Вместе с тем было немало непричастных к заговору общественных деятелей, которых еще предстояло убедить, что долг солдата состоит как раз в том, чтобы свергнуть конституционное правительство и установить военную диктатуру. Так, например, бывший старший сержант Лефевр, нынешний губернатор Парижа, приехал в дом Бонапарта, чтобы выяснить, что же, черт побери, все-таки происходит и почему воинские подразделения маршируют или галопируют по всему городу. Намерены ли они произвести некую демонстрацию против законно избранного правительства?

Дурные предчувствия Лефевра мало беспокоили Наполеона. Для психолога с его способностями старый солдат стал очень легкой добычей. Наполеон взял его под руку, отвел в сторонку и приглушенным голосом рассказал про угрозу свободе со стороны неких безымянных, зародившихся в трущобах организаций. Старый солдат с симпатией кивал, но любой вопрос, какой он мог бы задать, терялся в волнах признательности, совсем уж затопившей его честное сердце, когда Наполеон преподнес ему в подарок великолепную саблю, привезенную им из Египта. С этого момента Наполеон всегда держал Лефевра при себе и с подчеркнутым уважением обходился со своим старым другом. Он очень походил на основателя сомнительной брокерской фирмы, печатающего имя безупречно честного старого полковника на фальшивой облигации.

Правда, не всех удавалось одурачить так легко, и наибольшее беспокойство в этом отношении доставляли Ожеро и Журдан, которые начинали удивляться, что же происходит с их возлюбленной революцией. Уж не потеряла она себя в вихре прокламаций об опасности интервенции и угрозы гражданской войны? Некоторое время они отказывались выбрать тот или иной путь, но, оставляя за собой право оспорить законность или необходимость переворота, тем не менее не осуждали его. Их можно было увидеть везде: разговаривающими с солдатами, выясняющими мнение общественности и взвешивающими шансы сторон со сдержанностью людей, переживших целые десять лет смут и беспорядков.

Более твердым орешком оказался Бернадот. Все чары Жозефины или Жюли Бонапарт, сестры Дезире (жены Бернадота), да и самого Наполеона, поддерживаемого методичным Бертье и нетерпеливым Ланном, никак не могли заставить могучего гасконца втянуться в игру. В то утро, на которое заговорщики наметили нанесение удара, он появился в доме на Рю де ла Виктуар одетым в гражданское платье, как будто желая отделить себя от самой идеи военного переворота. Те немногие, кто заходил в тот день в дом, ушли, не объявив, на чьей они стороне, но Бернадот остался, хотя даже его свояк Жозеф Бонапарт не мог с уверенностью сказать, выступает ли он за или против Наполеона. Короче говоря, Бернадот сделал то, что он делал во всех таких случаях, — преодолевал сопротивление всех оппонентов и утапливал их в море общих фраз, не означающих ровным счетом ничего. В конце концов они оставили его в его любимой позиции — на заборе, и каждый занялся своим делом. Ланн, прихрамывая, отправился принимать командование охраной Тюильри, а Мюрат выстроил в боевые порядки кавалерию. Мармон же склонил на свою сторону артиллеристов и убедился в их боеготовности — заговор начал медленно набирать обороты. Заседание верхней законодательной палаты, Совета старейшин, было назначено на утро 18 ноября. (Здесь ошибка автора: 18 брюмера календаря Французской революции соответствует 9 ноября григорианского календаря.) Но тут заговорщики столкнулись с резкой оппозицией Совета пятисот, который перенес свои заседания в Сен-Клу под Парижем, чтобы там ожидать исхода событий следующего дня.

Именно в этот момент заговорщики попали в очень тяжелое положение, поскольку Наполеон совершил крупную тактическую ошибку. Он почему-то посчитал, что собрание профессиональных политиков можно покорить риторикой.

Ранним утром 19 ноября (брюмера! или 10 ноября по григорианскому календарю) войска собрались перед оранжереей в Сен-Клу. Со своей стороны, гренадеры республики, которые по своей обязанности должны были защищать Законодательный корпус, выжидали, придется ли им вступить с ними в конфликт или, наоборот, брататься. Никто не знал, как эти люди будут реагировать на угрозу, и, пока они выясняли для себя ситуацию, Бонапарт вошел в зал и прерывающимся голосом произнес речь об опасности якобинского мятежа и возврата эпохи анархии и гильотины.

Свое ораторское искусство он явно переоценил. Оратор, способный увлечь жаждущих добычи солдат, он едва ли был способен произвести впечатление на профессиональных говорунов. Кто-то потребовал назвать имена, и здесь Наполеон начал заикаться. Тотчас же поднялся гвалт — депутаты, разъяренные оскорблением своего достоинства, окружили его, угрожая и снова и снова требуя, чтобы он сообщил им, что же, собственно, происходит с конституцией. Один из депутатов ударил его, а другой порвал на нем мундир. Всю свою жизнь Наполеон ненавидел толпу и боялся ее, но сейчас он совсем потерял контроль над собой. Он осекся, потом начал медленно подбирать слова и, казалось, совсем уже было лишился шансов на успех.

Наполеона спас его брат Люсьен, который, будучи в это время председателем Совета пятисот, повел яростную защиту человека, который применил тактику Кромвеля, но без кромвелевской ставки на силу. В зал ворвался взвод солдат и, пробившись к находившемуся в полуобморочном состоянии Бонапарту, вытащил его вместе с Люсьеном из толпы. Ожеро оценил ситуацию следующим образом. «Здорово же вы вляпались», — усмехнулся он, видимо готовый выйти из дела и примкнуть к противоположной стороне.

У Люсьена, однако, нервы не сдали. Он препроводил своего брата к ожидавшим их гренадерам, которые по-прежнему стояли в строю, не зная, что предпринять. Указывая на порванную одежду у Наполеона и у себя самого, а также на струйку крови на лице брата, он произнес напыщенную речь о покушении на их жизнь со стороны нескольких депутатов, вооружившихся кинжалами. Наполеон был популярен в солдатской среде, и люди начали роптать. Председателю палаты, ревел Люсьен, нужна защита от таких нападений. И чтобы довести дело до логического конца, он вытащил саблю и, держа ее на расстоянии дюйма от груди брата, торжественно заявил, что он сам убьет его, если только тот покусится на свободу Франции. Театральный жест пришелся как нельзя более к месту. Гренадеры, почти совсем оглушенные криками пробонапартистски настроенных войск, перешли на сторону Наполеона, и этот день стал для него победным, или почти победным.

Теперь пришло время нанесения coup de grace[16]со стороны Мюрата. Весь день этот красавец кавалерист настаивал на том, чтобы Наполеон отказался от всяких претензий на легитимность и положился на саблю и пистолет как на единственные аргументы, которые просто не могут быть не поняты. Но Наполеон продолжал медлить. По его словам, он решил получить власть только конституционными методами. Когда власть будет у него в руках, ему не хотелось бы, чтобы говорили, что он захватил ее, организовав нападение на законно избранных представителей народа. Однако в конце концов произошло именно это, поскольку разъяренных депутатов, уже объявивших Бонапарта вне закона, запугать чем-либо иным было невозможно.

Мюрат приказал ударить в барабаны, и их грохот долетел через весь двор перед оранжереей до зала заседаний палаты. Более робкие депутаты начали потихоньку выскальзывать из дверей, но большинство по-прежнему оставалось на местах. Гренадеры ворвались в зал, и их командир прокричал: «Граждане! Вы уволены!» Из зала выбралось еще несколько депутатов, но большинство все еще продолжало пребывать в зале. Ждать Мюрату было уже невмоготу. «Выбросить этот сброд!» — скомандовал он, и солдаты пошли вперед со штыками наперевес. Серюрье вытащил саблю и присоединился к солдатам. Все еще изумленный Лефевр утратил свои последние сомнения, увидев, как какой-то штатский оборвал рукав солдату. Этого он уже вынести не мог. С яростным криком он бросился в схватку, и через мгновение последние из депутатов уже выпрыгивали из окон бельэтажа и исчезали в ноябрьских сумерках. Ожеро, до сих пор лишь безучастный наблюдатель этой экстравагантной сцены, теперь решил выступить на стороне победителя. Он торжественно подошел к Наполеону и поздравил его с проведением давно запоздавшей весенней уборки.

Согласно расхожему мнению, Наполеон Бонапарт, этот склонный к полноте низенький человек в черной треуголке, умевший так хорошо воевать, воевал всегда и, следовательно, не мог не обожать войну. Даже теперь, когда с этого времени прошло около двухсот лет, лишь немногие исследователи проявляют сколько-нибудь значительный интерес к его достижениям, лежащим вне военной сферы, и его конструктивной деятельности в качестве политика и администратора.

Факты же утверждают, что как зачинщик войн он несет гораздо меньшую ответственность, чем его противники. Почти каждая война, которую он вел, была навязана ему другими, и, хотя, конечно, нельзя не признать, что Наполеон никогда не медлил с ее перенесением на вражескую территорию, тем не менее он искренне считал, что конечной целью любой войны является достижение мира. Сомневающиеся могут ознакомиться с текстом письма, направленного победителем при Маренго своему злейшему врагу, императору Австрии Францу. В нем — оправдание человека, полностью осознающего сущность кровавого спора, который начался восемь лет назад и которому суждено будет продлиться (с короткими интервалами) еще пятнадцать лет.

Цель этой книги состоит в том, чтобы проследить судьбы двадцати шести маршалов Наполеона, а не написать апологию одного из самых сложных и самых способных людей в истории человечества. Достаточно лишь сказать, что тот, кто победил в брюмере, был вынужден отвлечься от задачи реорганизации Франции снизу доверху и формировать Резервную армию в первые же недели своего консульства. Причиной этого было неослабевающее военное давление Австрии в Италии и осознание того, что французы снова должны обороняться на юге.

Русские на некоторое время вышли из анти-французской коалиции, но Австрия и Англия по-прежнему не переставали надеяться, что успешное вторжение во Францию переведет стрелки часов назад, к июлю 1789 года. В Париже государственные деятели были настолько заняты политикой, что никто не позаботился о том, чтобы закрепить результаты блистательной победы Массена под Цюрихом, и теперь старый контрабандист оказался запертым в Генуе: австрийская армия блокировала город со стороны суши, а английский флот, находившийся от Генуи на расстоянии пушечного выстрела, с моря. Правой рукой Массена был Никола Сульт. Мужчины с уважением относились друг к другу. Оба были вежливыми, оба были очень честолюбивыми. Оба, курьезно стесняясь этого обстоятельства, были патриотами. Но если Массена как стратегу едва ли было нужно чему-нибудь учиться, то в вопросах стратегии его помощник был почти новичком. Пройдут годы, прежде чем он узнает в этой области настолько много, чтобы заставлять беспокоиться еще одного мастера обороны, герцога Веллингтона.

Массена, Сульт и с ними еще горстка полумертвых от голода людей были осаждены во враждебном им городе, и пройдет больше двух месяцев, прежде чем консул Бонапарт сумеет спустить свою армию с Альп и вызволить их. А между тем задача Массена, как и при Цюрихе, состояла в том, чтобы тихо-спокойно сидеть в осаде и тем самым не давать австрийцам возможности наступать по побережью Прованса.

Это была задача гораздо более трудная, чем та, которую годом раньше он решал в Швейцарии. Не было никакой возможности доставить в осажденный город хотя бы мешок муки, и гарнизон питался кониной. Но со временем исчезла и конина, и солдаты получали в день по буханке хлеба. Но разве можно было называть это хлебом? Некий молодой лейтенант оставил нам подробный перечень его ингредиентов. Этот хлеб представлял собой смесь небольшого количества испорченной муки, опилок, крахмала, пудры для волос, овсяной муки, льняного семени и прогорклых орехов. И жизнь гарнизона зависела от этого бурого пороха! Составивший же эту смесь генерал еще рекомендовал — для улучшения горения — смешивать ее с нефтью. На таком рационе люди Массена продержались в Генуе ровно два месяца и не только отбили массу атак, но и сделали немало вылазок. Горожане, вынужденные поедать кошек и крыс, иногда собирали во время вылазок за стенами города крапиву и другие съедобные растения и варили из них похлебку. Все обычные продукты исчезли еще в самом начале осады, и местный черный рынок прибрал к рукам все, до чего не дотянулись руки военных. Рыбу, инжир и сахар на нем продавали по бешеным, запрещенным властями ценам.

Разразилась эпидемия тифа, и в день умирало по нескольку сотен горожан; их хоронили в длинных траншеях, поливаемых негашеной известью. Схватки с врагом, продолжавшиеся и днем и ночью, ядра, посылаемые в город с английских кораблей, тиф и лишения довели численность гарнизона до нескольких тысяч человек. Но Массена держался, и представители австрийцев и англичан, прибывшие в город с белым флагом, чтобы договориться об условиях почетной капитуляции, отбыли потрясенными хладнокровием и выдержкой этого человека.

В одной из вылазок возглавлявший атаку Сульт был ранен пулей в колено, и сопровождавшие его пытались доставить генерала в город на носилках из ружейных стволов. Однако австрийцы наседали, и быстрое передвижение причиняло раненому мучительную боль. Его пришлось оставить на поле боя вместе с братом и адъютантом, и все трое были взяты в плен и с триумфом доставлены в австрийский лагерь. Однако торжествовать австрийцам пришлось недолго. Вдохновленные пленением прославленного генерала, они преследовали французов вплоть до стен города, но попали там под такой ужасный огонь, что им пришлось броситься в укрытия. Массена, воспользовавшись разразившейся грозой, немедленно организовал еще одну вылазку, и под прикрытием потоков дождя, молний и грома французы бросились на атакующих и захватили значительное количество пленных.

Солдаты погибали на крепостных валах, госпитали были завалены жертвами тифа, горожане валились мертвыми прямо на улицах, но Массена продолжал свое дело с упорством купца, всецело поглощенного важной для него сделкой. У него даже появилась идея запретить похороны с военными почестями, поскольку они могли травмировать оставшихся в живых. Еще один подписанный им приказ гласил, что кормить будут только тех, кто в состоянии носить оружие. На следующее утро солдаты вспомогательных подразделений, конюхи и слуги превратились в бойцов.

Наконец через кольцо блокады пробрался один инициативный офицер и сообщил, что Наполеон, Ланн, Виктор, Мармон, Дезе и другие спустились на равнины и расположились между главными австрийскими силами и Веной. В возможность того, что французская Резервная армия сумеет перебраться через Альпы, не верил никто, разумеется, кроме спокойного мужчины, удерживающего Геную. Услышав эту новость, он предложил своим измученным помощникам перерезать австрийцам пути отхода, то есть произвести серьезную диверсию с целью помочь своим товарищам продвинуться дальше на восток. Его помощники возроптали, указывая, что гарнизон не в состоянии совершить обычный марш, а не то что сражаться. Массена неохотно согласился с их доводами и послал адмиралу Кейту и австрийцам письмо, в котором сообщал, что теперь он готов обсудить условия сдачи.

На первой трехсторонней встрече его нахальство заставило союзников раскрыть рты от удивления. Он, оказывается, предпочел бы выйти из города под барабанный бой и соединиться с войсками Сюше, стоящими на юго-востоке Франции, а в качестве уступки он обещает не вступать в бой, пока не дойдет до места! Французы, конечно, должны сохранить оружие; кроме того, он потребовал, чтобы ему разрешили послать через австрийские линии двух офицеров, которые известили бы Наполеона о том, что произошло! Австрийский генерал был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова, однако лорд Кейт, восхитившись дерзостью Массена, уговорил своего союзника принять эти условия. Но как раз в тот момент, когда Массена уже собирался подписать соглашение, он услышал звуки, напоминающие пушечную пальбу. «К чему это? Ведь сюда пришел сам первый консул!» — воскликнул он, отложив перо.

Однако это были не пушки первого консула, а просто раскаты грома в альпийских горах. В конце концов Массена пришлось подписать документы о капитуляции, и гарнизон вышел из крепости на условиях Массена, а во главе колонны ехал сам Массена на одной из очень немногих уцелевших в Генуе лошадей.

Наполеона, возлежащего на ложе рядом с итальянской певицей Грассини в Милане, разбудили рано утром и сообщили о падении Генуи. Новость не слишком раздосадовала его. Город продержался гораздо дольше, чем он рассчитывал, и теперь он мог реализовать свои планы гораздо быстрее.

Австрийская армия, стоящая вокруг Ниццы, развернулась, чтобы отразить ужасную опасность, грозящую ей с тыла, и в последовавшей за этим великой битве при Маренго победой Наполеон обязан своему вдохновению в гораздо меньшей степени, чем во многих других. Веллингтон мог бы назвать ее «этим проклятым ближним боем». В течение длительного времени казалось, что французская армия попалась в ловушку, которую расставила сама себе. Наполеон сделал решительную ставку на успех, и в случае его поражения от своих баз отрезанными оказались бы не австрийцы, а французы.

Ланн одержал блистательную победу при Монтебелло (когда будут введены титулы, свой титул он получит по названию именно этого города), и 14 июня, который с этого времени будет считаться счастливым днем Наполеона, главные силы противников встретили друг друга, вступили в схватку, но были вынуждены временно остановить боевые действия. Затем австрийцы бросили в контратаку последние резервы, и французы начали отступать. Через полчаса все могло быть кончено, и разразилась бы катастрофа, сравнимая по масштабам с катастрофой при Ватерлоо. Положение спас артиллерист Мармон, известный своей способностью принимать быстрые решения, а также небольшая группа кавалерии под командой сына Келлермана. Он оставил Мармона стоять под прицельным картечным огнем с несколькими пушками, а сам в самый нужный момент ударил со своей тяжелой кавалерией прямо во фланг австрийцам. Молодой генерал Дезе был убит, но контратака оказалась успешной. К закату австрийцы обратились в бегство по всему фронту.

Сульт, лежавший в госпитале и слышавший канонаду, внимательно следил за перипетиями битвы. К ночи в госпиталь стали поступать раненые австрийцы, принесшие новость о победе французов, и Сульт понял, что в плену ему придется пробыть совсем недолго.

Когда Наполеон анализировал триумфы французского оружия, которые могли быть отнесены в основном на счет того или иного генерала, он выделил четыре величайшие победы, которые были одержаны исключительно благодаря его собственному гению. Таким образом, ни один из маршалов не стал герцогом Аустерлицким, герцогом Йенским, герцогом Фридландским или герцогом де Маренго. Он был совершенно прав в отношении Аустерлица, Йены и Фридланда, но только не в отношении Маренго. Честь победы в этой битве не принадлежала ни ему и ни Мармону, ни Келлерману, ни Ланну, ни одному из участвовавших в ней генералов. Ее заслужил Андре Массена, сделавший ее возможной уже тем, что выпекал свои отвратительные буханки в общественных пекарнях Генуи и запрещал устраивать похороны с военными почестями, чтобы они угнетающе не действовали на психику оставшихся в живых. Массена должен был бы понимать это, но он никогда не вздорил из-за титулов, которыми его одаряли. Да и интересовали его не столько титулы, сколько сопряженные с ними доходы.

«Нет плохих солдат, есть только плохие офицеры!» — заявил однажды Наполеон, и за время, прошедшее между разгромом австрийцев при Маренго и формированием еще одной коалиции, намеренной поставить Францию на колени, первый консул приложил все усилия к тому, чтобы в будущем французских солдат вели в бой самые талантливые, лучшие из лучших офицеры.

Поражение Австрии в 1800 году поставило Англию в положение изоляции, и Наполеон, понимавший, что нация, воевавшая без перерыва более семи лет, крайне нуждается в длительной передышке, направил все силы, всю свою мощную волю на обеспечение временного мира с островитянами. Некоторое время это ему не удавалось, но в 1801 году в Англии возобладала партия мира, и, когда военные действия закончились, будущие маршалы смогли отдать всю свою энергию на создание военной машины, которой было суждено распоряжаться Европой еще целых двенадцать лет. Однако должно было пройти еще три года, прежде чем восемнадцать из двадцати шести самых знаменитых генералов станут маршалами, а Наполеон, уже возведший себя в ранг пожизненного консула, коронуется императорской короной в соборе Нотр-Дам.

Большую часть этого времени войска, которые успешно вторгались в Нидерланды, дважды проходили через Северную Италию, дважды наносили поражение войскам половины Европы в Швейцарии и под Генуей и пересекали пустыню от Каира до Акры, теперь стояли лагерем, имеющим форму гигантской выпуклой дуги, вытянутой вдоль северных берегов Европейского континента. Лагерь был создан как база для вторжения в Англию, о чем говорилось открыто, и никто, по меньшей мере к концу этого периода, не сомневался в серьезности намерений Наполеона осуществить это вторжение. Наполеон хорошо понимал, какими опасностями чревато это вторжение без поддержки мощного морского флота. Хотя французские знамена реяли на утесах Булони, английский флот, самая мощная в мире боевая сила на морях, крейсировал на расстоянии пушечного выстрела от побережья, готовый потопить неуклюжие десантные баржи французов, как только они выйдут в море. Тем не менее он упорно продолжал говорить о вторжении, и командиры корпусов не сомневались, что рано или поздно оно произойдет. Возможно, что главная цель Наполеона, державшего противника в состоянии постоянной боеготовности, состояла в том, чтобы постоянно совершенствовать эту машину, которая была ему нужна, в частности, как средство для основания династии.

В целом для группы профессиональных солдат, бывших ремесленников, бывших адвокатов, сыновей красильщиков и бочаров, следовавших за барабанами со дня падения Бастилии, это был благоприятный, создающий надежды и успешный с точки зрения карьеры период.

Брюн, единственный из генералов, уже встречавшийся с англичанами на поле боя и разгромивший их, был отправлен на все еще беспокойный Запад с приказом предпринять последнюю попытку убедить храбрых и тупоголовых крестьян Вандеи, что революция — свершившийся факт и что у Бурбонов нет никаких перспектив возвратиться на престол и наказать тех, кто гильотинировал Людовика и его австриячку жену.

Чтобы придать больше убедительности доводам Брюна, Наполеон выделил в его распоряжение 60-тысячную армию. Генерал добился было некоторых успехов, но через некоторое время он был переведен в Италию, а на его место прислан Бернадот. К всеобщему раздражению, гасконец преуспел там, где терпел поражение любой другой военачальник. Уже многие годы война в Вандее была для республики кровоточащей раной. Колонна за колонной «синих» пропадала в этой дикой стране, населенной фанатичными и кое-как вооруженными углежогами и возчиками, людьми, которые не желали или не могли признать, что в Версале больше нет ни короля, ни очаровательной королевы, изображавшей пастушку в играх со своими придворными. Кое-кто утверждал, что уклончивый Бернадот был послан в сердце пылающих провинций в надежде, что его неудача послужит достаточным основанием для того, чтобы сместить его и избавиться от беспокойного и не очень надежного соратника. Другие же предполагали, что он получил этот второй шанс из-за близкого знакомства своей жены с Наполеоном, когда-то имевшего место, и ее дружбы со старшим братом Наполеона. Ближе к истине, вероятно, второй мотив. У Наполеона было много недостатков, но способность таить зло к их числу не относилась. Он был слишком большим человеком, чтобы испытывать ненависть к отдельному человеку, группе лиц или даже нации.

Так или иначе, выжидатель-гасконец достиг триумфа. Он превосходно ладил со своими волонтерами, и с Запада теперь уже ничто не угрожало. С этого времени и вплоть до опалы, постигшей его через семь лет, Бернадот был осыпаем теми же милостями, что и все остальные.

Иначе обстояли дела у Макдональда, которого, хотя он и поддержал в свое время государственный переворот, Наполеон сильно подозревал в якобинстве и который длительное время пребывал в немилости.

Возможно, неудовольствие Наполеона этим упрямым полушотландцем имело какие-то личные основы, поскольку с некоторых пор Макдональд заработал репутацию завзятого донжуана. Его наиболее известной любовницей была Полина, самая очаровательная и самая остроумная женщина из клана Бонапартов. Полине, этой чрезвычайно сексуальной даме, поклонников, видимо, никогда не хватало; про нее говорили, что в течение недели у нее бывали свидания с пятью любовниками. Однако наибольшее внимание она, видимо, уделяла все-таки Макдональду, поскольку, по слухам, она однажды затворилась с ним в замке Сен-Ле на целых три дня, причем запас провианта был завезен туда заранее. Наполеон ненавидел скандалы, в которые были вовлечены члены его семьи, и чрезвычайно рассердился, узнав про этот романтический уик-энд. Он так полностью и не простил будущего маршала до тех пор, пока не вручил ему жезл на поле при Ваграме в 1809 году.

Что же касается Иоахима Мюрата, то он в это время шагал по карьерной лестнице быстрее, чем обычно. В год победы при Маренго он женился на Каролине, младшей сестре Наполеона, которую он не забыл защитить в дни брюмера и на которой решил жениться еще во время их первой встречи в Милане за четыре года до этого. Жозефина благоприятно отнеслась к его сватовству, хотя впоследствии ей пришлось заплатить за свое покровительство высокую цену. Наполеон определил Каролине приданое в 30 тысяч франков, но, испытывая нужду в средствах, наложил руку на любимое жемчужное ожерелье своей жены. Жозефина не замедлила компенсировать свою потерю. Она тотчас же послала за одним известным ювелиром и получила через него гораздо более дорогое ожерелье, которое когда-то принадлежало несчастной Марии Антуанетте. Конечно, Наполеона нужно было заставить поверить, что эта замена сделана на долгий срок, и она сообщила мужу, что ей подарили ожерелье в Италии. Помочь в этом щекотливом деле она попросила Бертье и убедила злополучного начальника штаба обмануть Наполеона насчет стоимости новой драгоценности. Бертье был очень привязан к Жозефине и оказал ей посильную помощь, хотя сам факт обмана очень тревожил его совесть и он очень опасался, что будет разоблачен как сообщник. Но разоблачен он никогда не был. Наполеон замечательно отслеживал общую обстановку в стране и отмечал ошибки своих советников, но как супруг этим качеством он похвалиться не мог.

Вскоре после победы при Маренго роялисты сделали последнюю попытку уничтожить человека, который, как они прежде надеялись, мог использовать свою власть для восстановления Бурбонов на престоле. Несколько горячих голов соорудили адскую машину, заложив в нее целую бочку пороха, и, снабдив медленно сгорающим фитилем, спрятали ее в телеге, стоящей на пути следования Наполеона в Опера. Бомба разорвалась, вызвав сильные разрушения и жертвы. Наполеон успел проехать мимо, но ее взрыв имел и такое нежелательное последствие, как преждевременное рождение первого ребенка Каролины, Ахилла. Каролина ехала в карете, следовавшей сразу же за каретой консула, и ее пришлось положить в постель уже через несколько часов после взрыва. Если учесть, что жизнь его жены оказалась в опасности, Мюрат проявил большую умеренность и даже милосердие, попросив первого консула пощадить жизнь заговорщиков. Его просьба была отклонена, но послужила укреплению его репутации и доброго имени.

В этот период в кругах парижских заговорщиков наблюдалось особое оживление, и у правительства соответственно ощущалась сильная потребность в создании эффективной полиции в столице. Наполеон не испытывал особого доверия к профессиональным полицейским. «Они сочиняют больше, чем раскрывают, и ловят лишь дураков!» — ворчал он. К счастью, под рукой у него оказался первоклассный военный полицейский. Даву удалось бежать из Египта и добраться до дома после ряда ужасающих приключений, и лишенный чувства юмора бургундец стал очень хорошим полицейским. Даву не относился к тем, кто ловит дураков и фабрикует улики. Он был внимателен, основателен и абсолютно безжалостен. Подкупить его было нельзя, а ведь играть на несуществующих человеческих слабостях просто невозможно. И с тех пор, как в штаб-квартире парижской полиции водворился этот обладающий железной волей человек, адские машины на улицах Парижа больше не взрывались.

У Ланна и Ожеро, как обычно, были неприятности. Оба довольно мрачно отнеслись к акту примирения Наполеона с Церковью, и на специальной церковной службе в честь конкордата с Римом Ланн проворчал, что здесь не хватает разве только тех миллионов, которые отдали свою жизнь, чтобы избавиться от всего этого лицемерия. Ожеро, по-прежнему республиканец сердцем, соглашался с ним, и они оба успокаивали свою совесть, ругаясь на всем протяжении службы.

В это же время у Ланна случились финансовые затруднения из-за перерасхода средств на его мундиры командующего Консульской гвардией. Наполеон очень хорошо знал счет деньгам, и, хотя и считал своей обязанностью ликвидировать горы долгов своей супруги при каждом своем возвращении в Париж, намерений делать то же самое для своих оригинальничающих генералов у него не было. Он прямо заявил Ланну, что если тот не сможет расплатиться с долгами, то будет уволен со службы. На помощь другу пришел Ожеро, ссудивший ему требуемую сумму. Вскоре после этого Ланн получил довольно доходную должность посла в Португалии, но, в отличие от другого гасконца, Бернадота, не преуспел на дипломатическом поприще. Португальцы просто страшились его. Где бы он ни появлялся, он всегда приходил с чудовищных размеров саблей на боку, которая гремела, как гремят ядро и цепи кандальника. Его главной жертвой стал принц Бразильский, который, завидев ужасного генерала, тотчас же начинал дрожать.

Сам же Ланн чувствовал себя в Португалии вполне уютно. В Лиссабоне также пребывал полномочный посол Англии, и Ланн вымещал на нем свою ненависть к англичанам, иногда приказывая обгонять посольскую карету с таким расчетом, чтобы свалить этот экипаж в канаву. В промежутках между сеансами бряцания саблей и жуткими каретными гонками он нашел себе новую жену, чтобы заменить ту леди, которая изменила ему, пока он воевал в Египте. Новая мадам Ланн была весьма очаровательной особой, любимой всеми, кто ее знал. Впоследствии она выступит в нашем рассказе в роли компаньонки второй жены императора.

Кое-кто из будущих маршалов приближался к возрасту, в котором большинство профессиональных военных подумывают об отставке. Келлерману исполнилось шестьдесят пять лет, а Серюрье было около шестидесяти. В армии они послужили уже столько, сколько им того хотелось, и предвкушали впереди тихую, спокойную жизнь в своих имениях. Когда в мае 1804 года был учрежден институт маршальства, имена этих бывших королевских офицеров, а также бывшего гренадера Периньона и бывшего старшего сержанта Лефевра уже были занесены в список потенциальных отставников, хотя Периньону было всего пятьдесят, а Лефевру — на год меньше. Двум другим генералам, которым также предстояло стать маршалами империи, было за пятьдесят. Это — начальник наполеоновского штаба Бертье и сын адвоката Монси, который столько раз убегал в армию и был спасаем от нее своими многострадальными родителями. Однако никто из них в отставку уволен не был.

Бертье прослужил еще добрых десять лет, играя ведущую роль в каждой важной кампании. Монси, честный, трудолюбивый малый, продолжал служить до тех пор, пока не превратился в Испании в абсолютного осла; его отправили домой с приказом переодеться в домашние шлепанцы.

Остальным предстояло длительное время активной деятельности. За время короткого Амьенского мира, когда Европа утихомирилась в первый раз с тех пор, как emigres пошли на Париж, сотни состоятельных английских туристов смогли посетить столицу Франции и сравнить импозантную внешность и великолепную солдатскую выправку будущих маршалов с болезненным, не очень презентабельным на вид человеком, которого те называли Хозяином. Однако все эти путешественники вскоре должны были или убраться в Лондон, или же на многие и скучные годы оказаться на положении интернированных лиц, поскольку зыбкий Амьенский мир не мог длиться долго. Вскоре на высотах над портами Ла-Манша снова запели трубы, и 200 тысяч человек начали подготовку к высадке на берегах Кента и Суссекса. К середине лета была создана мощная военная сила, вошедшая в историю под именем Великой армии. Она состояла из семи корпусов и была сформирована из людей с огромным военным опытом, ведомых самыми прославленными полководцами современности.

Война с Англией снова началась в мае 1803 года, и девять будущих маршалов приняли командование корпусами Армии океанского побережья. Это были Бернадот, только что с триумфом вернувшийся из Вандеи, Мармон, расположившийся в Голландии, Даву — в области Дюнкерка, Сульт и Ланн — в области Булони и Ней — в области Монмирайля (где через сто лет Хэйг[17] поведет английские войска на бойню во Фландрии) и Ожеро — в области Бреста. Они командовали соответственно Первым, Вторым, Третьим, Четвертым, Пятым, Шестым и Седьмым корпусами. Бессьер командовал Консульской гвардией (позднее она стала называться Императорской), а Мюрат — кавалерией.

А затем начался кратковременный период блеска, роскоши, великолепия, предвещавший вручение главнокомандующему наследственной власти. Устраивались балы, концерты и маскарады, вознаграждающие генералов за недели интенсивной работы по подготовке войск в лагерях. По своим безрассудным тратам на военную форму Мюрат превзошел самого Ланна. За один-единственный год на мундиры, плащи и всяческие галуны и нашивки, на личное снаряжение он истратил добрую сотню тысяч франков. Как говорят, Леже, его личный портной, шивший также и для большого любителя одеться щеголя Бертье, заработал за двенадцать месяцев около полумиллиона франков чистой прибыли. Наполеон же весьма неодобрительно смотрел на всю эту роскошь. Сам он носил самый обычный мундир и однажды привел в ярость Леже, этого ярого борца за безупречность в одежде, попросив его поставить заплатку на свои поношенные панталоны. Для профессиональной гордости Леже это было равносильно пощечине. Он скорее вообще уйдет в отставку, заявил Леже первому консулу. Наполеон поворчал и заказал себе новую пару панталон.

19 мая 1804 года был опубликован декрет, которого ждала вся армия. Восемнадцать популярных генералов назначались маршалами Франции, четверо из них считались почетными, а остальные — действительными.

Страна оживленно обсуждала имена, которые должны были оказаться в этом списке, и некоторые из них с уверенностью предсказать было очень трудно. Массена попадал в список непременно. В его пользу говорила блистательная защита Швейцарии и Генуи. С другой стороны, некоторым офицерам высокого ранга было бы неприятно увидеть имена Брюна, Периньона и осторожничающего старого Монси рядом с именами таких признанных военачальников, как Ланн и Ожеро. Подоплеку следовало искать в намерениях Наполеона. Он собирался объединить своим списком все общественные направления послереволюционной Франции, и среди первых восемнадцати маршалов можно найти республиканцев, бывших королевских офицеров, быть может готовых переметнуться на сторону Бурбонов, несложных по своему менталитету умеренных типа Мортье, искренних патриотов вроде старика Келлермана и группу более молодых генералов, которые поднимались по ступеням военной карьеры вместе с Наполеоном и продвижением по службе были обязаны своему таланту, развитому с его помощью. Бернадот тоже был включен в список; Наполеону не хотелось иметь соперника в политической сфере. Но больше всего общественность, видимо, озадачило появление в списке имени Мишеля Нея, сына бочара из Саарлуи, который никогда не служил непосредственно под командой Наполеона.

В последний раз мы встречали Нея в должности командира дивизии под командованием Массена, а до этого ему пришлось служить исключительно в Нидерландах и в Рейнской армии, которую Наполеону никогда не удавалось перетянуть на свою сторону. Моро, ее самый прославленный командующий, был только что отправлен в изгнание в Америку из-за участия в заговоре с целью убийства первого консула, и кое-кто из ветеранов Рейнской армии, понимавших, в какую сторону дует политический ветер на рубеже веков, постепенно дрейфовал в сторону наполеоновского лагеря. В Рейнской армии Ней был наиболее популярным из новообращенных. Он был хорошо известен как храбрый и умный офицер, хотя его скромность и не позволяла ему привлекать к себе внимание; кроме того, он отличался более серьезным отношением к своей профессии, чем беспечный Жан Ланн или бесшабашный в своей удали Ожеро. Ней обожествлял храбрость, и его отношение к войне было почти мистическим. Будучи молодым гусарским капитаном, он совершил немало подвигов, но, повысившись в звании, начал обмысливать и административные аспекты кампании, обращаясь к проблемам транспорта, поставок, заботы о раненых и, прежде всего, к проблемам, как бы мы их сейчас назвали, общественного благополучия и морали. Рядовые его боготворили. Крепкого телосложения, опытный фехтовальщик и страшный противник в рукопашной схватке, он, подобно многим сильным и темпераментным людям, был чуточку сентиментальным, и его отношение к оппоненту смягчалось тотчас же, как он успокаивался. Он никогда не разбирался в политике — ни сейчас, ни позже. Его лозунгом было слово «долг», а за ним — «действие». Он никогда не полагался на адъютантов, чтобы выяснить, что случилось на поле боя, а устремлялся в гущу схватки сам. Он, казалось, был совершенно неуязвим для пуль и ядер, и там, где он появлялся, солдаты собирались с духом, вылезали из траншей и из-за стен и шли в атаку с криком: «Там — Le Rougeand![18] Сейчас дело пойдет!» Наполеону пришлось какое-то время внимательно наблюдать за ним. Когда для дипломатической миссии, направляемой в Швейцарию, понадобился говорящий по-немецки офицер, он послал Нея, который знал немецкий язык, как родной. Молодой рыжий ветеран оказался куда более успешным дипломатом, чем Ланн в Португалии или Бернадот в Австрии. Он выполнял свои обязанности спокойно и эффективно, и по возвращении Наполеон допустил его в круг особо доверенных лиц. Ему было суждено стать самым знаменитым из всех генералов, которые приветствовали нового императора в день издания декрета о создании империи, выпущенного за день до декрета об учреждении института маршалов.

Еще одним сюрпризом стало выдвижение бывшего цирюльника Бессьера, который когда-то защищал в Париже Бурбонов от мятежной толпы. Видимо, в натуре Бессьера было заложено нечто чарующее, поскольку, хоть он и не сделал ничего особенно значительного за все эти годы, Наполеон считал его одним из своих ближайших друзей, и тот платил императору неизменной верностью. Мармон, который не был произведен в маршалы в числе первых, жестоко ревновал к Бессьеру и резко высказывался против его кандидатуры. Однако в конце концов то предпочтение, которое Наполеон сделал в отношении Бессьера, оказалось оправданным. Бессьер отдал жизнь за человека, предложившего ему свою дружбу, а имя Мармона стало во Франции синонимом слова «предатель».

Одним из первых событий, которыми империя поразила Париж, стал грандиозный бал, который маршалы давали в честь императора и императрицы. Они собрали по 20 тысяч франков и устроили это блистательное мероприятие в Опера. Это был первый настоящий бал, увиденный Парижем со времен прежней монархии, и за входные билеты развернулась жестокая конкуренция. Билеты находились в ведении комиссии из младших офицеров, и один из них, служивший в штабе Ожеро, не без ехидства заметил: «До сих пор никогда не знал, что у меня так много друзей!» Бал имел огромный успех, и Наполеон был в восторге, поскольку бал, несомненно, показал, что Франция покончила с республиканским аскетизмом и желала возвращения к светской элегантности, стремлению показать себя в самом лучшем свете и даже к некоторой помпезности. Правда, еще находились ворчуны, в частности Ланн, которые настаивали на ношении старомодных военных косичек. Однако все маршалы и в особенности их жены радовались возможностям продемонстрировать свои мундиры и наряды, для чего, правда, было нужно усвоить некоторые манеры и куртуазность Бурбонского двора. И чтобы вести себя в новых обстоятельствах достойным образом, некоторым из дам пришлось прилагать определенные усилия. Жена Лефевра была веселой и болтливой толстушкой; бывшая прачка, она весьма гордилась этим обстоятельством. Более же молодое поколение, женщины вроде Каролины Мюрат и новой жены Ланна, быстро обучалось, и все неловкости смягчались шармом новой императрицы, познакомившейся с придворным этикетом еще в те годы, когда она была женой маркиза де Богарне. Обучив будущих придворных правилам поведения, она оказалась совершенно незаменимой для своего мужа. У нее установились теплые, дружеские отношения с Неем на почве того, что она нашла ему чрезвычайно милую жену по имени Аглая, и успех этого брака навел ее на мысль уделять подбору супружеских пар большее внимание. Академия мадам де Кампан переживала в это время эпоху расцвета. Почти каждой выпускнице Академии удавалось сделать блестящую партию, а затем, когда у новой знати также начали появляться дочери, она вырастила и второе поколение девиц таким же изящным и совершенным, как первое.

Так прошли лето и осень; армия по-прежнему находилась в вытянувшемся на многие мили палаточном лагере на берегу Ла-Манша, а английские моряки следили за проходившими в лагере учебными занятиями через подзорные трубы, иногда постреливая по французским батареям, расставленным у гаваней. Время от времени на берегу наблюдалось сильное оживление. Это означало, что в лагерь из Парижа приехал Наполеон, чтобы произвести очередной смотр. Матросы, теснящиеся у бортов английских кораблей, были, вероятно, первыми иностранцами, услышавшими катящийся по холмам громовой клич «Vive l’Empereur!», когда бледный, хрупкого телосложения человек скакал вдоль рядов ветеранов, давая советы, критикуя, хваля и выискивая таланты.

Если Наполеона не было в лагере, это означало, что он находится в Париже, где работает по восемнадцать часов в сутки, готовясь к назначенной на декабрь коронации. Никто не жалел сил, чтобы сделать это событие самым примечательным днем французской истории. Когда же этот великий день настал, все будущие маршалы явились на торжества в полной парадной форме. Некоторые из них, правда, были несколько скептично настроены в отношении помпезности, сохранившейся от ушедшего столетия, но каждый из них хорошо осознавал значение тех почестей, которые воздавались людям, проложившим себе путь от самых низших чинов за счет собственной храбрости и личных достоинств.

Один из будущих маршалов, однако, не присутствовал на коронации, уходя от предложенного ему выбора. Это был циник Сен-Сир, бывший чертежник и актер, а ныне — признанный великолепный стратег. Курьезный индивидуализм Сен-Сира привел его этой осенью к некоторым рискованным поступкам. Он наотрез отказался подписывать петицию с просьбой к Наполеону провозгласить себя императором, распространяемую среди старших офицеров. Он недолюбливал Наполеона и совершенно не беспокоился о том, кто об этом узнает еще. У него была манера выжидать — та же, что и у Бернадота, но вместе с тем много больше моральной смелости. Он не ставил себе в заслугу то, что высказывал официально неодобряемые мысли и не вилял в зависимости от настроения компании, в которой находился; он спокойно занимался своим делом, советуясь только с самим собой. Никто, даже сам Наполеон Бонапарт, не мог приказать Сен-Сиру, как голосовать или кого поддерживать. В целом мире был только один человек, который производил на него впечатление, — этот человек когда-то учился инженерному делу, потом стал актером, а затем первоклассным генералом. Свое мнение по этому поводу Сен-Сир не изменил до конца своих дней.

У пожилого Лефевра не было подобного фундамента, на котором он мог бы твердо стоять. Про свой республиканизм он благополучно забыл. Когда официальная процессия подходила в Нотр-Даме к алтарю, где Наполеон даже не дал Папе возможности возложить на себя корону, сделав это сам, государственный меч держал именно Левефр.

Даже Бертье в эти дни настолько осмелел, что посоветовал Наполеону перед коронацией в Нотр-Даме сочетаться с Жозефиной церковным браком. Сама Жозефина страстно желала этого брака, поскольку он делал ее положение более надежным, и, немного поворчав, Наполеон сдался и устроил скромную церемонию венчания вечером перед самым днем коронации. Император, должно быть, вспомнил благочестивый совет своего начальника штаба, когда по прошествии некоторого времени уселся за стол и написал Бертье раздраженное письмо, в котором настаивал на том, чтобы тот отказался от объятий обворожительной мадам де Висконти и тоже вступил в законный брак. «Это дело зашло слишком далеко! — объяснял со своим обычным презрением к любым романтическим привязанностям, кроме своих собственных. — Вы делаете себя совершенно смешным! Пришло время, — добавил он, — когда человек, следующий в тени императора, должен создать семью и забыть про всю эту любовь». Бертье согнулся перед бурей и, покорный долгу, женился на предуказанной ему монаршей волей невесте. Но, будучи опытным штабным офицером, он как-то умудрился убедить свою жену принять мадам де Висконти в их дом. Все трое жили в полном согласии до конца жизни.

Итак, революция наконец умерла. Умерла не под коваными сапогами интервентов, пришедших из континентальной Европы, не под потоком английских гиней и не в результате каких-то акций со стороны перепуганных Габсбургов, Романовых, Бурбонов и Гогенцоллернов, а просто потому, что так захотел средний француз, желающий возвращения порядка и оживленной торговли при режиме, который мог бы гарантировать стабильные цены, покончить со спекуляцией землей и проложить мощеные дороги, свободные от разбойников. В Лондоне, Вене и Санкт-Петербурге придворные восприняли весть о коронации с вытянувшимися физиономиями; еще больше они вытянулись в Бакингхемшире, где жили в изгнании последние Бурбоны, теперь уже окончательно потерявшие надежду на то, что Наполеон восстановит на троне короля. Во всех европейских столицах размышления профессиональных военных были одинаково мрачными. Они прекрасно знали, что происходило в лагерях французской армии, расположенных на океанском побережье, в течение трех последних лет. Даже самые бестолковые из них понимали, что солдаты, бившие их, когда французская армия представляла собой не более чем сброд, после тридцати месяцев интенсивного обучения, скорее всего, будут непобедимы. Великий реалист Питт не питал насчет будущего никаких иллюзий. День и ночь он работал над созданием еще одной коалиции, и этим летом английское золото обильным потоком полилось в Вену, побуждая Австрию подняться и снова устремиться в бой. Россия снова присоединилась к союзникам, а английские агенты активизировали свою деятельность в Пруссии. Если великие державы собирались остановить опасную экспансию опьяненной своими успехами страны, в Европе могло понадобиться каждое ружье.

В Берлине Питту не повезло. Пруссия не была готова сражаться, она еще не оправилась от морального шока, полученного при Вальми. Кроме того, ее территория лежала слишком близко от Гамбурга, занятого ветеранами Бернадота, и Голландии, оккупированной вспомогательными войсками Мармона. Прусский же король Вильгельм был довольно робким человеком. В конце концов Австрия обещала в одиночку двинуть свою армию по долине Дуная, если к ней присоединится значительная русская армия еще до того, как Габсбурги окажутся в состоянии зажать в клещи войска этого маленького негодяя, присвоившего себе титул императора и околдовавшего всю французскую нацию. Вклад Англии состоял в том, что она обещала контролировать моря и развязать кошелек. Орды русского царя начали свой долгий марш на запад, а разваливающаяся Австрийская империя все-таки забыла о Флерюсе, Жемапе, Лоди, Риволи, Арколе и Маренго. Под барабанный бой рекрутов набирали во всех провинциях Австрии. Но барабаны должны были бить еще очень долго, прежде чем престарелые австрийские генералы сообразили, что для того чтобы стать младшим лейтенантом, совсем не обязательно родиться дворянином.

За четыреста миль к северо-западу от австрийских границ 150 тысяч загорелых солдат сворачивали свои палатки, укладывали ранцы и радовались тому, что им предстоит не пересекать Ла-Манш, а направиться в такую приятную для походов страну, как Германия, где всегда можно в изобилии найти и пиво и женщин. Ни один человек в лагере не был хоть сколько-нибудь обеспокоен перспективой столкновения с русскими и австрийцами. Некоторые из них помогали гнать через горы ужасного Суворова, и каждый из них за последние десять лет не раз видел спины бегущих австрийцев. Подобно тому, как точно ложатся карты, сдаваемые опытным игроком, семь корпусов, кавалерия и гвардия с математической точностью разворачивались и направлялись на юг, юго-восток и восток. Население приветствовало их, шагающих по необъятной французской равнине, поднимая гигантские тучи пыли, клубящиеся над длинными стройными колоннами. Они несли с собой молнию, и, когда в первую годовщину коронации она нашла и поразила свою цель, умирающий Питт был вынужден произнести фразу, которую запомнили последующие поколения. Его прогноз имел гораздо большую точность, чем обычные прорицания государственных деятелей. Он сказал: «Сверните эту карту. На ближайшие десять лет она не понадобится!»

Героем этого долгого, утомительного похода стал Бертье. Того, чего он достиг в качестве начальника штаба, не совершал еще никто. Поход прошел настолько идеально, что о Бертье разнеслась слава как о гении-организаторе; достижения маршала едва ли сможет превзойти генерал даже XX века, располагающий современными средствами радио- и телефонной связи и современной автомобильной техникой. У Бертье не было ни одного из этих чудес современности, чтобы координировать движение своих девяти гигантских корпусов, а передвигаться он мог в основном по грунтовым дорогам. У него не было ни запасов консервированной пищи, ни передвижных механических мастерских, ни системы связи или сигнализации. Для перевозки боеприпасов, амуниции и т. п. он располагал только гужевым транспортом. Тем не менее воинские части, стоявшие в Бресте, Булони и Гамбурге, уже через сорок пять дней оказались под Базелем и Инсбруком, и Великая армия огромной дугой охватывала войска австрийского генерала Макка, засевшего в Ульме, отрезав его от баз и подкреплений, медленно двигавшихся на запад из-под Вены и из русских степей. Это была безупречная, произведенная прямо-таки по лучшим учебникам военного искусства концентрация войск. Но это, конечно, был более грамотный учебник, чем тот, который составил журналист Брюн, чтобы произвести впечатление на свою подругу. Он был написан основателем нового стиля ведения войны, и австрийские генералы не поняли бы из него ни слова, даже если бы его им объясняли фразу за фразой.

В течение всей этой пятимесячной кампании Бертье почти не расставался с Наполеоном. Каждое важное решение принималось ими совместно, а их штабом была запряженная восьмеркой карета императора. Это был, в сущности, маленький передвижной отель с раскладными столами, раскладным креслом для Наполеона, легко превращавшимся в кровать, большим отделением для хранения карт, кладовой для припасов и небольшой оружейной. Когда Бертье хотелось поспать, что случалось не слишком часто, он спал сидя. Но это было единственное неудобство. В остальном карета была оснащена всеми возможными для создания комфорта приспособлениями. Ее всегда сопровождал эскорт из конных егерей и ординарцев, и, если главнокомандующему и его начальнику штаба требовалось произвести рекогносцировку местности, этот эскорт образовывал вокруг них круг и был в состоянии отразить атаку с любой стороны. Когда диспозиция была уже определена и ориентиры намечены, Наполеон и Бертье влезали в карету, кучер щелкал кнутом, и громадный экипаж и эскорт срывались с места и мчались с огромной скоростью. Очевидцам, наблюдавшим, как карета галопом пролетает через деревню, эта картина — в зависимости от их национальности — представлялась или волшебной сказкой, или ночным кошмаром.

В середине осени Великая армия устремилась в долину Дуная, и генерал Макк узнал о ее появлении лишь тогда, когда французская кавалерия развернулась в гигантскую дугу, через которую никак не могли пробраться его разведчики, а французская пехота отрезала его от всех источников снабжения и подкреплений. Запертый в Ульме, потрясенный австрийский генерал попросил начальника штаба Нея о восьмидневном перемирии, пообещав сдаться, если за это время не подойдет русская армия. Генерал Рапп, начальник штаба эльзасца, дал Макку пять дней, по истечении которых тот сдался вместе со своей 30-тысячной армией. Мало кому из французских солдат удалось при этом выстрелить хотя бы раз.

В это же время Ожеро, пришедший к Дунаю из Бретани, разгромил еще одну австрийскую дивизию, а Массена, подоспевший из Венеции с ветеранами Итальянской армии, устроил ловушку еще для пяти дивизий. За двадцать дней Массена, Сульт, Ней и Мюрат захватили в плен в общей сложности 50 тысяч австрийцев.

К чрезвычайному возмущению Ожеро, у него из-под носа сбежал целый полк пленных. Среди прочих ему сдались драгунский и гусарский полки, которые были отправлены им на сборный пункт под охраной одного-единственного офицера. Гусары были темпераментными венграми, которыми командовал еще более темпераментный полковник. Когда пленные оказались на безопасном расстоянии от расположения французов, опытный вояка заявил, что он видит перед собой лучшую перспективу, нежели плен, и решил, что более достойным было бы присоединиться к остаткам австрийской армии. В сходных обстоятельствах Ожеро, вероятно, поступил бы так же.

Когда Вена оказалась открытой для нападения, спасшиеся от разгрома австрийские части присоединились к медленно наступавшей армии царя. Вместе они численно превосходили французов, которые к тому же были на сотни миль удалены от своих баз и беспокоились за нейтралитет находившейся у них в тылу Пруссии. Для того чтобы вынудить союзную армию к сражению, французам было совершенно необходимо захватить деревянный мост у Шпица и перейти Дунай. Стратегическую важность этого места как пути возможного отступления австрийцы отлично понимали, и мост охранялся расположенной с его дальней стороны сильной артиллерийской батареей. Брать его прямой атакой было бы самоубийством, так что Ланн и Мюрат, ненадолго позабыв свою взаимную неприязнь, решили взять его хитростью.

Их успех может послужить примером гасконской дерзости. Оба маршала подошли к мосту в полной парадной форме, в сопровождении штурмовой группы из гренадеров Удино, которые спрятались в густой растительности на правом берегу Дуная. Маршалы с веселым видом вошли на мост, помахав удивленным саперам, готовившимся к его подрыву. Слабые австрийские пикеты, охранявшие мост, отходили, отстреливаясь, но одна-две ружейные пули мало что значили для Жана Ланна и Иоахима Мюрата. Когда они дошли до главного пролета, Ланн заявил командиру охраны, что достигнуто перемирие, по условиям которого мост должен находиться в руках французов. Озадаченный офицер, почесав в голове, ответил, что в этом случае ему придется отправиться в Шпиц и получить там инструкции от своего генерала. «Да пожалуйста!» — воскликнул Ланн, и тот отбыл. После этого маршалы отправились по мосту дальше, держа себя весьма непринужденно и уверенно.

А между тем штурмовая группа из гренадеров Удино, уже проследовавшая за маршалами через малые пролеты, приближалась к главному. Один из австрийских офицеров, завидев их, схватил факел и попытался поджечь сложенные под главным пролетом горючие материалы, но Ланн закричал, что это — нарушение условий перемирия, которое может повести к серьезным последствиям для австрийцев. Затем он выхватил факел у офицера, а Мюрат, надвинувшись на унтер-офицера, командовавшего пушками, мягко отодвинул его в сторону и продолжал идти вперед, а нерешительный артиллерист постепенно отступал шаг за шагом, пока маршалы не подошли к батарее вплотную.

В следующем акте комедии, правда с некоторым запозданием, на мосту появился генерал Ауэрсперг, старший офицер по охране моста. Старый болван был полностью одурачен двумя гасконцами, и, пока он, заикаясь, подбирал слова, один из его унтер-офицеров, обладавший гораздо большим здравым смыслом, чем его начальник, приготовился стрелять из пушек по гренадерам. Ланн положил его попыткам конец, усевшись на ближайшую пушку, после чего генерал Ауэрсперг согласился сдать мост, который перешел в руки французов.

Этот эпизод имел для генерала одно неприятное последствие. Уже после триумфа французов при Аустерлице он был предан военному суду и приговорен к смертной казни (вместе с генералом Макком, так позорно сдавшим Ульм). Правда, их все-таки не казнили, но подвергли тюремному заключению сроком на десять лет. Предельно опозоренные, избегаемые членами их семей, они оба скончались вскоре после освобождения.

Наконец обе главные армии встретились лицом к лицу, разделенные только бегущим между крутых берегов ручьем, в унылой местности Моравии. Это был канун первой годовщины коронации, и во французском лагере царило ликование. С наступлением темноты на поле спустился туман, и эскорт объезжающего дозоры Наполеона освещал ему дорогу факелами из сосновых веток. Вскоре все войско узнало императора и его штаб, и солдаты начали делать собственные факелы. Русские и австрийцы, занявшие позиции на плато напротив французского лагеря, видели, что в нем светится масса огней, и слышали время от времени громовое «Vive l’Empereur!». В это утро взошло ослепительное солнце, о котором впоследствии будут вспоминать как о «солнце Аустерлица», символе триумфа. Да, это был триумф, блистательная, ошеломительная победа, в особенности для войск, которые, непрерывно маневрируя, прошагали к Аустерлицу от портов Ла-Манша.

Ланн, удерживая левое крыло французской армии, стойко отражал все атаки союзников, а Даву, подоспевший к полю боя после стремительных, рекордных по скорости маршей как раз в ночь перед битвой, разыгрывал роль полководца, которого медленно выбивают с занятых им позиций. Этот обман был затеян для того, чтобы побудить противника развернуться на болотистой равнине, примыкающей к прудам. Кавалерия Мюрата поддерживала стойко защищавшегося Ланна, а центр прочно удерживали Сульт, Бернадот и гвардейская кавалерия под командованием Бессьера. Каждая стадия битвы проходила по плану — плану Наполеона. Ланн и Мюрат, отбив атаки на левом фланге, продвинулись вперед в направлении Аустерлица, а Даву медленно отступал, пока противостоящие ему австрийцы и русские не сконцентрировались на болотистой равнине близ прудов. И тогда Наполеон начал свою ужасную фронтальную атаку на Пратценские высоты, на которых неприятель собрал свои лучшие силы.

Русские кавалергарды под командой великого князя Константина оказывали отчаянное сопротивление. Им даже удалось захватить орла того полка, которым командовал брат Наполеона Жозеф. Бессьер, заработавший к этому времени репутацию прекрасного командира тяжелой кавалерии, лично возглавил контратаку против русских. Его конные гренадеры рубили своих врагов с криком: «Поплачут у нас теперь петербургские дамы!» Сульт продвинулся вперед и занял плато, а затем развернулся и с помощью Удино ударил наступающего противника в тыл слева. Даву тотчас же прекратил свое мнимое отступление и контратаковал с другой стороны.

Результатом был полный разгром союзников. Предоставленный самому себе своим центром и правым флангом, которые теперь в панике бежали за плато, окруженный левый фланг просто распался на части. Какие-то его роты пытались найти спасение в болотах, другие же — убежать по дороге, ведущей между прудов. Здесь их настигала французская кавалерия, и почти все они были перебиты, как, впрочем, и те бедняги, которые пытались спастись бегством через замерзшие пруды. По их льду била французская артиллерия, взламывая его и каждым залпом уничтожая артиллерийские расчеты, эскадроны, целые батальоны. В эту же ночь австрийский император попросил о мире — была разбита еще одна коалиция.

Как утверждают, Наполеон с большим пиететом относился к древней генеалогии прежних королей Франции, и поэтому, руководствуясь до некоторой степени снобистскими соображениями, организовал свой двор в соответствии с традициями, царившими там при старом режиме.

Это мнение, подобно многим другим суждениям о Наполеоне, не более чем полуправда. Его подлинные взгляды и степень почтения к монаршим домам Европы следуют из короткого замечания, брошенного им его будущему тестю, австрийскому императору Францу, когда тот после договора о женитьбе французского императора на его дочери начал поиски свидетельств наличия у Наполеона высокородных предков. По этому поводу Наполеон спокойно напомнил венценосному снобу о его собственном предке, графе Габсбургском, прибавив: «Благодарю, но я предпочитаю быть Рудольфом[20] собственной династии!»

Наполеон восстановил в 1806 году дворянские титулы по совсем иной и более важной для него причине, чем просто желание видеть себя окруженным титулованными особами. Он сделал это потому, что понимал силу и слабость человеческой натуры лучше, чем любой другой человек из его поколения. Он отдавал себе отчет в том, что если его трону и династии суждено выстоять, то для этого нужны мощные опоры, устойчивые против всякой возможной реакции. Все это было частью его плана извлечения из бури и сумятицы революции прочных, надежных элементов и, наоборот, подавления анархичных, еще способных снова, во второй раз отдать Францию во власть толпы. Ничто так эффективно не гасит революционный запал, как душ привилегий, рассыпаемых тут и там на головы наиболее способных и ярких идеологов. Это верно для любой партии в каждой стране и сегодня; это было верно и тогда, как это доказал Наполеон, с большим тщанием распределяя почести в годы, последовавшие за Аустерлицем.

Из восемнадцати генералов, которых он уже возвел в ранг маршалов, подавляющее большинство было весьма скромного происхождения. К началу революции в армии служили только Келлерман, Серюрье, Бертье и Даву. Из остальных четырнадцати пятеро были известными сторонниками революционных идей, а все прочие, в том числе Мюрат, Ланн, Массена и Ней, были просто начинены трескучими фразами и заражены духом искреннего идеализма эпохи. Лишь мягкий Бессьер оставался роялистом и едва избежал гибели во время беспорядков в августе 1792 года. Именно таких людей теперь разыскивал Наполеон, чтобы привязать к своей колеснице. Именно на них, как на фундаменте, он намеревался построить общество, в котором добившийся успеха собственник мог чувствовать себя в безопасности, не боясь, проснувшись однажды утром, увидеть у себя на пороге голодранцев с ордером на арест и конфискацию имущества.

Его брат Жозеф уже стал королем. Он был препровожден Массена в Неаполь и посажен на неаполитанский престол вместе со своей простоватой, прыщавой и добродушной женушкой Жюли. Людовик, женившийся на Гортензии, дочери Жозефины, вскоре должен был занять голландский престол, а через несколько месяцев после Аустерлица униженные маршалы оказались свидетелями того, как прослывший воплощением безвкусицы Мюрат, зять императора, стал великим герцогом Бергским и Киевским, то есть владетелем крошечного герцогства на Рейне.

Мюрат пришел в восторг — не столько из-за доходов от герцогства, которые были незначительны, а потому, что этот титул давал ему превосходство над всеми остальными маршалами за исключением Бертье, получившим еще более блистательный титул князя Невшательского.

По поводу возвышения Бертье никто в претензии не был. Хотя старшие офицеры Великой армии и не очень его жаловали, талант Бертье уважали и считали его правой рукой Наполеона на поле брани. Однако возвышение Мюрата вызывало немалый ропот, пока звезду Мюрата не затмило неожиданное возвышение «выжидателя» Бернадота, ставшего князем де Понте-Корво. Теперь ропот в казармах перешел в глухое ворчанье, поскольку, как было известно всем, Бернадот не только не сделал ничего, чтобы помочь Наполеону овладеть престолом, но и явно демонстрировал неприязнь к Бонапарту.

Даже учитывая испытываемую Наполеоном необходимость устранить своего последнего возможного соперника из рядов республикански мыслящих военных, трудно понять, почему эта честь была оказана Бернадоту в предпочтение перед людьми, лояльность которых была вне всяких сомнений. Этот вопрос навсегда остался без ответа (даже на Святой Елене); можно выбирать только между двумя возможными мнениями: пристрастием, которое Наполеон сохранил к своей бывшей любовнице Дезире, ныне жене Бернадота, или его преувеличенной оценкой популярности Бернадота среди убежденных республиканцев.

У Бернадота действительно были влиятельные друзья (он, в частности, настолько очаровал секретаря Наполеона, что читать мемуары последнего иногда просто забавно), однако гасконец зарекомендовал себя столь шатким в своих убеждениях, что ни один разумный заговорщик, принадлежи он к правому или левому крылу или же к центру, не избрал бы его руководителем заговора, направленного против победителя при Аустерлице. Тем не менее Бернадот был князем, а остальные пятнадцать маршалов только и делали, что спрашивали друг у друга, какие же награды ждут людей, столько раз рисковавших жизнью на службе императора.

Одним из главных ворчунов был Мармон. Ему не пришлось сражаться при Аустерлице, и это обстоятельство, слившись с разочарованием по поводу отсутствия его имени в списке маршалов, крайне его огорчало. В качестве старейшего друга Наполеона, приглашавшего голодного капитана Бонапарта на семейный обед, когда у того не было ни гроша в кармане, Мармон полагал, что заслуживает чего-то более значительного, чем командование корпусом. Этим же летом он получил повышение. Наполеон направил его на Адриатику, в Истрию, предоставив ему свободу рук с тем, чтобы тот применил свои огромные организаторские способности для реорганизации провинции. Мармон максимальным образом воспользовался представившимися ему возможностями и тотчас же начал прокладывать дороги и совершенствовать административную машину с той же энергией и способностями, с которыми он провел стандартизацию артиллерии Великой армии. Со своей задачей он справился великолепно; Наполеон это отметил и одобрил.

Наполеон продолжал раздавать титулы, хотя многие из них были подтверждены только после того, как Пруссия пала, а новое русское нападение закончилось договором о сотрудничестве, заключенным между Наполеоном и царем в Тильзите.

Наиболее знаменитые из маршалов получали титулы, связанные с местами их боевых подвигов. Прочие довольствовались более скромными почестями. Проведение тонких различий продолжалось во все годы существования империи.

Келлерман стал герцогом де Вальми в память проявленной им стойкости против пруссаков в тот день, когда его оборванные волонтеры остановили вражеское нашествие. Грубовато-добродушный старый Лефевр стал герцогом Данцигским, Монси получил титул герцога де Конельяно, а Мортье — титул герцога де Тревизо. Затем последовала вереница титулов, которые должны были запечатлеть французские победы в умах последующих поколений. Массена был сделан герцогом де Риволи, Ланн — герцогом де Монтебелло, где он разбил австрийцев перед Маренго, Ожеро — герцогом де Кастильоне в память о его знаменитом совете, данном им Наполеону в 1796 году, а Ней — герцогом Эль-хингенским в память о битве, которая привела к бескровной победе при Ульме. Генералу Даву титул будет присвоен очень скоро; он получит его в самом зените славы. Бессьер был произведен в герцоги Истрии. Сульт же, считавший, что он заслуживает большего, чем любой из них, пришел в ярость, узнав, что он не получит титула, связанного с местами его боевой славы, и становится просто герцогом Далматинским.

С течением времени многие из прославленных генералов, не ставших маршалами, тоже получили титулы, и проблема их выбора иногда заставляла Наполеона кривить душой. Виктор, бывший сержант, краснощекий и говорливый, когда-то столь пылкий поборник свободы и равенства, узнав о своем титуле, чуть не взорвался от злости. Из-за своей розовой физиономии он получил в армии прозвище Beau Soleil. Теперь он стал герцогом де Беллуно[21]. Сходная оплошность чуть не была совершена с Жюно, одним из старшейших товарищей Наполеона, человеком, который только что мог стать, но не стал маршалом. Жюно очень отличился в военных действиях у Назарета во время марша на Акру, и ходили слухи, что к его имени будет прибавлено наименование этой святыни. Однако кто-то вовремя спохватился и сообразил, что этот титул будет звучать, как Юнона Назаретская, и генерал стал герцогом д’Абрантес.

Как и следовало ожидать, после учреждения новой аристократии среди маршальских жен начало раздаваться некое ревнивое кудахтанье. Из старых республиканцев на свой новый статус менее всего обращали внимание муж и жена Лефевр. Старый вояка купил себе в Париже отличный дом, и один из его приятелей по чьему-то неумному совету поздравил старика с исключительной удачей. «Удача? — взорвался Лефевр. — Пошли в сад, и я с расстояния в тридцать шагов продырявлю тебя в двадцати местах. Если же промахнусь, то и дом и все, что в нем есть, будет твоим!» Когда же друг попытался смягчить произведенное им впечатление, Лефевр добавил: «В меня тысячу раз палили с расстояния много меньшего чем десять шагов, прежде чем я сюда въехал». Жена Лефевра, когда-то поденщица, а теперь герцогиня, рассматривала свой титул как смешную шутку и то и дело выходила из своей новой роли, шокируя серьезных ливрейных лакеев, ожидавших, что она будет вести себя как настоящая герцогиня. Возможно, самая лучшая история о ней вышла из-под пера остроумной мадам Жюно, которая описывает ее визит к Жозефине, сделанный с тем, чтобы поблагодарить за присвоение титула, следующим образом. Церемониймейстер объявил о ней только как о супруге маршала, на что она совершенно не прореагировала. Когда же он прикрыл двери, Жозефина задала ей вопрос: «А как же насчет герцогини Данцигской?» — после чего новоиспеченная герцогиня сделала знак присутствующему здесь лакею и спросила: «Эй, малый, а ты что об этом думаешь?»

Между 1806-м и 1814 годами, до своего первого отречения, Наполеон произвел одного маршала в короли, трех — в князья империи, тринадцать — в герцоги и шесть — в графы. Последний маршал, поляк Понятовский, вступая в армию Наполеона, уже был князем по праву рождения.

Первой ролью, в которой Понятовский послужил Наполеону, была не вполне благовидная роль сводника. Он был призван использовать свое влияние на медлительную Марию Валевску с тем, чтобы та оставила своего стареющего супруга и стала возлюбленной императора. Понятовский блестяще справился со своей задачей. В его глазах брачные обеты замужней женщины мало что значили по сравнению с завоеванием дружбы человека, обещавшего освободить Польшу.

Для патриотов Польши этот Новый год был очень веселым. В Варшаву вошла непобедимая армия во главе с Мюратом; на всех свидетелей этого события великий герцог Бергский и Клевский, гарцующий впереди эскадронов своей закаленной в боях кавалерии, произвел неизгладимое впечатление. По этому случаю Мюрат облачился в польскую военную форму: зеленый бархатный кунтуш, украшенный мехом и золотыми бранденбурами, расшитые сапоги и конфедератка с драгоценными камнями, увенчанная покачивающимся на скаку белым пером. Никто даже и представить себе не мог, что он и его кавалерия после окончания прусской кампании провели ужасное время в польских болотах, что и лошади и личный состав в этой нищей стране отчаянно нуждались в фураже и пайках. Ведь Польша, в отличие от Германии, не была столь благодатной для походов страной, и, когда солдаты разбредались по деревням в поисках хлеба и водки, дисциплина катастрофически падала. Кроме того, происходили столкновения с крепко сбитыми русскими колоннами, и однажды Мюрату пришлось даже искать спасения в одном из каре Сульта. В другой раз, пока маршал спал мертвецким сном на конюшне, четверо его оголодавших адъютантов украли у него обед, состоявший, между прочим, из жареного гуся, белого хлеба и бутылки вина.

Однако отдыхать и восстанавливать силы в Варшаве французам пришлось недолго, поскольку русские армии, привычные к этому суровому климату, сосредоточивались на северо-востоке. Вскоре ветеранам пришлось снова выступать в поход. Мюрат возглавлял свою кавалерию, Ней, Ланн и Сульт — пехоту, Бессьер — гвардию, Ожеро и Бернадот вели арьергард. Каждый и все вместе месили бесконечную непролазную грязь, пытаясь набрести на еще один Аустерлиц или на еще одну Йену, но приходилось довольствоваться только мелкими стычками, не приносившими ни славы, ни трофеев. Часто случались ссоры, взаимоотношения между маршалами ухудшались. Бернадот ссорился с Бертье, Ней — с терпеливым Бессьером, Сульт — со всеми. Однако каким-то непостижимым образом армия все же сохраняла походный порядок, и в конце концов русские были вынуждены остановиться у маленького городка Прейсиш-Эйлау. Авангард Великой армии составил свои ружья в козлы на кладбище. Место выбора лагеря оказалось прямо-таки пророческим. В этих мрачных местах было суждено сложить свои головы 15 тысячам французов.

Французы пытались применить тот же план атаки, что и под Йеной. Согласно этому плану, Ожеро должен был ударить в центр русских линий и затем отклониться влево, а Сульт выдвигался справа и теснил русских в левую сторону, пытаясь сбить их с позиций и погнать на корпус Нея. Однако в это время Ней находился слишком далеко от Прейсиш-Эйлау и едва ли бы мог принести действенную пользу. Так же далеко находился и Даву. Оставалось надеяться, что если они все-таки подойдут к Прейсиш-Эйлау быстрым маршем, то успеют перекрыть русским пути отхода.

Однако этот великолепный план с треском провалился. Начался сильный снегопад, и Ожеро, голова которого была обвязана белым шарфом, потерял в метели направление и привел своих солдат прямо под ураганный огонь русской артиллерии. Корпус из 15 тысяч человек растаял буквально за несколько минут. Сам Ожеро упал с картечной раной, и тела 12 тысяч его ветеранов скоро покрыли затоптанный снег ковром. Лишь на одном из холмов держался храбрый 14-й полк, атакуемый русской пехотой и истребляемый перекрестным огнем русских пушек. Остатки корпуса отошли, и Ожеро отправил в 14-й полк, в самое пекло, несколько курьеров с приказом отступать. Когда молодому Марбо наконец удалось добраться до уцелевших, ему сообщили, что, если полк спустится на равнину, он будет разгромлен через минуту, так что те, кто еще уцелел, с тем же успехом могут умереть там, где они находятся сейчас. Марбо попытался унести с собой полкового орла, чтобы он не достался неприятелю, но был тяжело ранен на обратном пути, и спастись ему удалось только чудом. Корпус Ожеро, прошагавший весь путь от Бреста до Швейцарии, с боями проложивший себе дорогу от своих зимних квартир в Южной Германии до Любека на севере, а потом пересекший покрытые сплошной грязью польские равнины до Прейсиш-Эйлау, перестал существовать. В нем осталось так мало солдат, что он был расформирован, а оставшиеся распределены по другим корпусам.

Маршал Массена, военный гений которого, как считают, приближался к гению Наполеона

Маршал Периньон, солдат, мечтавший стать политиком

Маршал Бертье, служивший у Наполеона начальником штаба в течение восемнадцати лет; имел прозвище Жена императора

Маршал Журдан, торговец галантереей, ставший профессиональным военным

Маршал граф Серюрье, аристократ, ставший республиканцем

Маршал Келлерман, отбросивший интервентов при Вальми и положивший начало легенде о непобедимости республиканских армий

Маршал Лефевр, старый республиканец, никогда не умевший идти в ногу со временем

Маршал Монси, который предпочел быть уволенным из армии, но не участвовать в суде над Неем

Маршал Жан Ланн, ученик красильщика, известный как Роланд французской армии

Маршал Ней, рыжеволосый эльзасец, самый популярный из всех французских маршалов

Маршал Бессьер, бывший роялист, любивший Наполеона больше жизни

Маршал Даву, Железный маршал, развитое чувство лояльности которого выделяло его на фоне всех прочих военачальников

Маршал Сульт, заслуживший уважение Веллингтона как мастер ведения оборонительной войны

Маршал Мортье, не наживший по своему добродушию почти ни одного врага и считавшийся англичанами «безупречным джентльменом»

Маршал Бернадот, «выжидатель», потомки которого до сих пор правят Швецией

Маршал Виктор-Перрен, говорливый сержант-республиканец, умерший ревностным роялистом

Маршал Ожеро, «солдат удачи» и кондотьер. Мог ругаться в присутствии императора

Маршал Брюн, друг Даву; первым из полководцев разбил английские войска

Маршал Мюрат, ставший королем сын трактирщика

Маршал Макдональд, сын выходца из шотландского клана. Наполеон говорил, что, как только тот заслышит звуки шотландских волынок, доверять ему больше не следует

Маршал Удино, «гренадер», раненный за время наполеоновских войн тридцать четыре раза

Маршал Сен-Сир, крайний индивидуалист, отказавшийся присутствовать на коронации Наполеона

Маршал Мармон, старейший друг Наполеона, предавший его и переживший всех прочих маршалов

Маршал Сюше, административный гений, который имел возможность стать торговцем шелком

Маршал маркиз де Груши, последний по очереди маршал Наполеона. Его отсутствие на поле боя под Ватерлоо — одна из загадок истории

Маршал Понятовский, польский князь, веривший, что Наполеон даст свободу Польше

Полной катастрофы удалось избежать благодаря Мюрату. Люди, лежавшие на ничейной земле между фронтами двух армий, приподнимаясь, с изумлением увидели девяносто эскадронов кавалерийского резерва, скачущих по замерзшим прудам, по плотно слежавшемуся снегу, чтобы остановить русскую контратаку. Потом короткий зимний день закончился, и ночная мгла покрыла 30 тысяч человек, лежащих на земле при температуре ниже нуля. Лишь самые удачливые из них, такие, как Марбо, были доставлены в госпитали и на перевязочные пункты.

С наступлением темноты Сульт покинул свой командный пункт на правом фланге и отправился искать императора и начальника штаба. Человек, который когда-то мечтал о карьере деревенского пекаря, был потрясен картиной этой массовой бойни, но по-прежнему сохранял присутствие духа. Когда Наполеон отметил, что русские причинили его армии существенный ущерб, Сульт отрезал: «А мы — им! Наши пули тоже не из ваты!» Потом он приложил ухо к земле. С дальнего края поля битвы доносился непрерывный ритмичный гул. «Как бы там ни было, враг отходит!» — произнес он и отправился проверять пикеты.

Сульт был одним из немногих старших командиров, с честью вышедших из боя при Прейсиш-Эйлау. Другие маршалы были потрясены потерями и видимой невозможностью сокрушить этих упорных северных варваров среди их промерзших пустынь, но Сульт все-таки провел ночь, последовавшую за этим изнурительным днем, в поле. Даже на Нея картина этой страшной бойни произвела крайне тягостное впечатление. В самый критический момент битвы в штабе возникла небольшая паника в связи с тем, что русская пехота рвалась прямо к холму, на котором находились Наполеон, Бертье и Бессьер. Оба маршала, испуганные перспективой пленения императора, потянули его лошадь за уздцы, но Наполеон отказался покидать свое место. Находясь словно в состоянии легкого шока, он продолжал смотреть на то место, где происходила самая жаркая схватка, несколько раз повторив: «Какая храбрость! Какая храбрость!»

Вот путаная, но правдоподобная история о жуткой ссоре между Ланном, Ожеро и Мюратом, происшедшей сразу после катастрофы. В этой ссоре Ланн и Ожеро объединили свои силы против Мюрата, эскадроны которого, собственно, и предотвратили сокрушительное поражение и который поэтому все похвалы, содержащиеся в бюллетене, выпущенном Наполеоном, относил к своей особе. Согласно рассказу мадам Жюно, Ланн сильно оскорбил Мюрата в присутствии императора, называя его, в частности, претенциозным клоуном и цирковой собачкой, обряженной для пантомимы в плащик и перья. «Может, ты и такой плащик украдешь и прицепишь к своему — так же, как уже украл славу у Ожеро и у меня? — кричал он при императоре, а когда Наполеон промолчал, бросил: — Ну ладно, мы это запомним!»

В этой истории не вполне сходятся концы с концами, поскольку больного Ланна под Прейсиш-Эйлау тогда не было. Однако весьма вероятно, что в ссоре по этому поводу участвовал Ожеро, который очень страдал от своей раны и крайне негодовал на данные бюллетеня, в котором потери французов оценивались весьма умеренными цифрами: 1200 убитыми и 500 ранеными. С определенностью же можно утверждать, что незадолго до или сразу же после сражения под Прейсиш-Эйлау Мюрат навлек на свою голову гнев императора своим пристрастием к фантастическим, безвкусным мундирам. Когда он попытался переодеть собственный штаб в свои герцогские цвета: пурпурный, белый и золотой, офицеры отказались носить эту безвкусицу, а один из них, де Флаоль, ушел от Мюрата и перешел в штаб Бертье. Бертье, как известно, был невысоким и изящным, истинным законодателем мод, и молодые офицеры из штабов других маршалов обычно до кончиков ногтей пытались быть похожими на него, когда он неожиданно менял покрой и стиль своего мундира.

После ужасного побоища при Прейсиш-Эйлау несколько недель никаких боев не было. Армия перешла на зимние квартиры, и в перерывах между урочными часами работы за письменным столом Наполеон развлекался с притворно-застенчивой мадам Валевска, уже побежденной его упорством и мольбами Понятовского. «Сдайтесь ему, и он освободит Польшу», — настаивал тот. Она сдалась, очень сильно влюбилась в Бонапарта и совсем забыла о Польше.

Ожеро отправился во Францию выздоравливать от своей раны, проехав на санях через все те промерзшие пустыни, по которым армия прошла в ходе зимнего наступления. Массена, проклиная судьбу, выбирался из солнечной Италии, а Ланн, переборов свою болезнь, готовился к весенней кампании. Армия медленно восстанавливала уверенность в себе, и, когда растаяли снега и прибыли новые пополнения новобранцев, она, восполнив потери, снова выступила в поход, чтобы так или иначе покончить с русскими.

Эта долгая борьба завершилась под Фридландом, где обе армии сражались с отчаянной храбростью.

Битва, в которой обе стороны столкнулись лоб в лоб, была кровопролитной. Русские пытались удержать этот городок, и их армия уже начала переправляться через реку Алле. В этот момент по ним и ударила французская армия. В битве, происходившей 14 июня, в счастливый день Наполеона, отличились командовавшие пехотой Ней и Ланн и кавалеристы Виктор и Груши.

Ланн, командовавший авангардом, предпринял самую первую атаку и успешно «прошил» главные силы русских, а Ней ворвался в город и отрезал им пути отхода. Чтобы решить эту задачу, марш, на который отводилось двадцать четыре часа, Ней совершил за двенадцать. Описывая атаку Нея в письме домой, Бертье сообщал: «Вы и представить себе не можете блистательную отвагу Нея — она напоминает разве что рыцарские времена. В основном ему мы обязаны успехом в этот достопамятный день!»

Под Фридландом Ней снова оказался в своей стихии. Курьер, посланный найти Нея и передать ему новые приказы, обнаружил его верхом на лошади на городской площади посреди пылающих зданий под сильным артиллерийским огнем. Он держал себя совершенно спокойно, читая депешу так, как будто летним вечером просматривал газету в своем имении. Вокруг него со всех сторон сыпались ядра, но наблюдавший за ним молодой человек сообщает, что маршал был абсолютно спокоен.

В битве под Фридландом Виктор, этот Beau Soleil (добрая примета), получил шанс, которого ждал уже много лет. В одном из более ранних сражений Бернадот был ранен, и Виктору, к его великой радости, было поручено командовать его корпусом. Он справился со своей задачей весьма успешно, и после боя Наполеон вручил ему маршальский жезл, так что болтливый унтер-офицер, когда-то скакавший в Париж рядом с молчаливым Даву, теперь оказался в одном звании с такими прославленными героями, как Ланн, Сульт и Ней. Но он покажет себя недостойным этого звания.

Бывший маркиз Груши, когда-то потерпевший неудачу в заливе Бентри-Бей, сумел проявить себя, когда для завершения разгрома русских понадобилась кавалерия. Солдат, бывший свидетелем массированной атаки эскадронов Груши, произведенной в самый разгар боя, называет ее потрясающим зрелищем. Кирасиры, драгуны, уланы и гусары потоком вливались на поле битвы. Солнечные блики играли на их касках, стальных нагрудниках и саблях, и по всей равнине эхом отдавался грохот копыт и несмолкающий клич «Vive 1’Empereur!». К вечеру русские отступали по всему фронту. Через два дня Сульт овладел Кенигсбергом со всеми его складами и запасами, и царь запросил мира. Война с Россией завершилась. Французская империя достигла зенита своего могущества, и только одна Англия еще бросала вызов человеку, ставшему наследником революции.

Незадолго до битвы под Фридландом старый Лефевр овладел Данцигом. Лефевр ничего не делал поспешно. Когда он был произведен в маршалы и кто-то сказал ему комплимент по поводу его роскошного мундира, он бросил в ответ: «Да, он должен выглядеть недурно — ведь я шил его тридцать пять лет!» Конечно, он покорил Данциг за несколько меньший срок, но Ней или Ланн сделали бы это вдвое быстрее.

Мирные переговоры между царем Александром I и Наполеоном проходили на плоту, поставленном на якорь посреди Немана около городка Тильзит. Это было блистательное зрелище, каждый участник которого был одет в свой лучший наряд и почти каждый демонстрировал самые лучшие манеры. Правда, Ланн несколько скомпрометировал себя, чуть не взорвавшись от ненависти, когда узнал, что личным адъютантом Наполеона назначен Бессьер. До сих пор почти вся брань Ланна была обращена на Мюрата, который тоже был назначен адъютантом Наполеона, но теперь чаша ненависти к великому герцогу настолько переполнилась, что часть ее содержимого вылилась и на деликатного Бессьера. С этого времени Ланн питал отвращение к обоим, и ссора с Бессьером еще даст о себе знать в одной из будущих битв.

Между маршалами начали укрепляться отношения взаимной ненависти, как, впрочем, и дружбы. Ланн и Ожеро, всегда бывшие закадычными друзьями, не могли выносить одного вида Мюрата и Бессьера. Ней испытывал отвращение к Массена и Даву и неприязнь к Бернадоту. Виктору и Сульту не нравились они все. Лучшим другом Даву в армии был сын пивовара Удино, но даже эта дружба не пережила дня крушения империи. Сульт не заводил себе близких друзей, хотя и восхищался смелостью и энергичностью Нея; Сен-Сир и Мармон, которые пока еще не стали маршалами, делили с Массена его постоянное презрение ко всем прочим. Единственным из первой группы маршалов, которого любили все остальные, был искренний и веселый Мортье. Он импонировал также и англичанам. Он не только умел говорить по-английски, но по своему облику ближе всех других маршалов отвечал представлению об английском сквайре, эдаком любителе поохотиться на лисиц. «Под его началом будет с гордостью служить каждый офицер!» — писал один английский современник, встречавший его в Париже во время перемирия.

После того как между царем и императором в Тильзите было достигнуто полное согласие, большая часть французской армии была отправлена во Францию, и двенадцать последовавших за этим месяцев были свидетелями социального расцвета империи, сопровождавшегося непрерывными балами, театральными представлениями, банкетами, концертами и приемами, а владельцы парижских магазинов, потирая руки, пересыпали наличные в свои кассы. Салоны и иллюминированные празднества сделались теперь ареной соперничества дам из кругов новой аристократии.

Не обходилось без сцен ревности и скандалов, которые в основном происходили из-за детских шалостей братьев и сестер Наполеона. Надо сказать, что каждый (или каждая) из них собрали вокруг себя целый круг придворных и вечно попадали в ситуации, заставлявшие императора буквально кипеть от гнева.

Самые большие неприятности создавала сестра Наполеона и супруга Мюрата Каролина, и, когда император узнал, что она соблазнила одного из его ближайших друзей генерала Жюно, он пришел в совершеннейшее негодование. На ее собственные глупости накладывались еще и глупости ее мужа, о котором Наполеон как-то сказал: «Эти титулы совершенно вскружили ему голову! На поле боя он делает чудеса, а в других местах он баран бараном!»

Тяга Мюрата к красивому не ограничивалась мундирами. Свои экстраординарные вкусы он нес и в бальные залы, где его кудри, перья и меха получали надлежащую оценку. Одна из наблюдавших за ним дам однажды едко заметила: «Его наряды могли бы украсить гардероб бродячего актера!» Этой его роли вполне отвечал некий эпизод, имевший место на одном из маскарадов, устроенных его женой.

Сам Наполеон не танцевал и почти не участвовал в тех увеселениях, которые устраивались в гостиной, но ему нравилось смотреть, как веселятся другие. Он понимал, что блеск всех этих балов и маскарадов отражает веру общества в прочность империи. Поэтому он распорядился, чтобы его сестры и очаровательная падчерица Гортензия по очереди давали балы раз в неделю. Правда, Полина, самая привлекательная и самая ленивая в семействе, уклонялась от этого. Несмотря на свою репутацию нимфоманки, она в таких случаях всегда ссылалась на недомогание, но Каролина и Гортензия выступили в этом году в роли хозяек на целой веренице блестящих балов. Каролина принимала гостей по пятницам, Гортензия — по понедельникам. На балу или маскараде обычно присутствовало около двухсот гостей, причем дам всегда было в три раза меньше, чем кавалеров. На одном из таких маскарадов в самый разгар танцев неожиданно раздался повелительный женский голос: «Я желаю, чтобы она немедленно покинула мой дом!» Ошеломленные гости делали вид, будто не понимают, что это голос хозяйки бала Каролины. Этот приказ, произнесенный на повышенных тонах и адресованный ее супругу, относился к известной даме, которая на данный момент состояла в любовницах у Мюрата. Она попала на бал благодаря Гортензии, которая потом даже выражала притворное негодование, но каждый из присутствующих не мог не понимать, что это месть Гортензии Каролине за ее дурное отношение к Жозефине, ее матери.

Сама Гортензия тоже не всегда бывала осмотрительной. Однажды она явилась на маскарад в костюме девственницы-весталки, что, может быть, прошло бы и незамеченным, не будь она на восьмом месяце беременности. Скандалы, однако, не могли остановить в этом сезоне лихорадочную веселость хозяек парижских гостиных. В самую ночь побоища при Прейсиш-Эйлау в столице состоялся блистательный бал, и многим из его участниц впоследствии пришлось узнать, что они стали вдовами как раз во время очередного танца.

На этих балах часто присутствовала жена Бернадота Дезире, как, впрочем, и новая мадам Ланн. На эту очаровательную женщину суета вокруг титулов не производила никакого впечатления. Как она сообщала мадам Жюно, ее муж мыслил подобным же образом. «Другие же, — вздыхала она, — придерживаются иного мнения, только посмотрите вокруг!» Герцогиня Лефевр, бывшая поденщица-прачка, посещала балы, хотя сама танцевала редко. Она по большей части предпочитала досиживать до конца и рассказывать забавные и шокирующие гостей истории о своем житье-бытье в прачках в дореволюционное время. Мать Наполеона, мрачнолицая Летиция, на балах всегда оставалась молчаливым зрителем. Балы, маскарады и концерты она считала свидетельством поверхностности, суетности ума их участников и сокрушалась по поводу разорительной экстравагантности своих деток.

По временам двор отъезжал во дворец Фонтенбло, где устраивались выезды на охоту или соревнования по стрельбе с большим числом участников. Однажды гости императора собрались поохотиться на кроликов, и лесники, озабоченные тем, чтобы не испортить охоту его императорскому величеству, выпустили на поле несколько тысяч домашних кроликов. К сожалению, гости Наполеона были одеты в ярко-зеленые охотничьи костюмы, и кролики устремились по направлению к ним, приняв их за служителей, пришедших подкормить их луком-латуком. Прежде чем стрелять в кроликов, их пришлось, естественно, отгонять. В этом стремлении новой аристократии заняться видом спорта, практикующимся английскими джентльменами, всегда было нечто фарсовое. В другой раз Наполеон разрядил свое охотничье ружье в самый неподходящий момент, и шальная пуля лишила глаза злосчастного Массену. Наполеон тотчас же обвинил в этом Бертье, а Массена, кажется, даже не произнес слов неудовольствия ни в адрес Наполеона, ни в адрес Бертье. С этого времени он всегда носил на глазу повязку, хотя по-прежнему оказывался гораздо более дальновидным, чем большинство его коллег.

Летом 1808 года многие офицеры начали уезжать из Парижа, направляясь на юго-запад вместе со свитой императора. Назревала война в Испании, и из всех веселых и молодых офицеров, отправившихся по этому направлению, мало кто мог догадываться, что они и их поколение будут затянуты в водоворот военных событий и сотни тысяч из них умрут в убогих деревнях и на голых плоскогорьях Пиренейского полуострова. Войну за Пиренеями скоро назовут «испанской язвой», через которую медленно вытечет кровь империи. Некоторым маршалам будет суждено пролить в Испании кровь; еще большее их число погубит там свою репутацию.

Занавес трагедии был поднят генералом Жюно, когда его десант высадился в Португалии осенью 1807 года.

Ситуация в Испании оказалась чрезвычайно сложной и запутанной и без французской интервенции. Король Карл, происходящий из династии Бурбонов, и его малопривлекательная супруга, в сущности, оказались во власти фаворита королевы, бывшего гвардейского офицера Годоя, кичащегося своим титулом Князя мира. Принц Фердинанд, сын короля и наследник престола, ненавидевший любовника матери, был весьма популярен в народе. Неожиданный ввод французских войск в Испанию вызвал взрыв, который с течением времени произошел бы и так, без какого-либо вмешательства со стороны Наполеона.

Генералу Жюно был обещан маршальский жезл, если он, прибыв в Лиссабон, успеет захватить португальскую королевскую семью и стоящие в гавани английские корабли. Чрезвычайно боясь возмездия за свой опасный флирт с Каролиной Мюрат, генерал сделал больше, чем мог. Он прошел через весь полуостров с такой скоростью, что прибыл под стены города всего лишь с несколькими сотнями солдат. Прочие, измученные маршем, остались позади. Но торопился он напрасно. Португальская знать, паковавшая свой багаж также и под влиянием воспоминаний о клацающей сабле маршала Ланна, бежала на английские корабли, которые тотчас же вышли в море.

Жюно объявил себя губернатором и при большем везении, видимо, все-таки получил бы свой жезл. Если оценить трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, нельзя не признать, что он совершал чудеса. Однако это ему не было суждено, и по окончании всех войн Жюно получит всего лишь герцогский титул, потому что в Португалии уже готовился высадиться некий ирландец, известный в военных кругах как Генерал Сипай. Его подлинное имя, еще не очень часто упоминавшееся в воинских лагерях Европы, звучало как сэр Артур Уэлсли. И первое, что он сделал, прибыв в Португалию, это разрушил все надежды Жюно на продвижение по службе.

Тем временем в Испании происходили весьма драматичные события. Весной 1808 года на пиренейской границе Испании были сосредоточены три французские армии. Первой из них, высокопарно именуемой Корпусом океанского побережья, командовал маршал Монси. Маршалу в это время исполнилось пятьдесят четыре года, и не вполне ясно, почему Наполеон вызвал его из отставки и отправил в новый поход. Ведь с тех пор, как молоденький Монси, сведя с ума свое семейство, выбросил в окно учебники по юриспруденции и трижды сбегал из дома, чтобы поступить в армию, прошло уже около сорока лет. Несмотря на мужество и упорство, он едва ли мог соперничать в отношении славы с более молодыми ветеранами Великой армии. В качестве заместителя Наполеон придал ему Груши, командующего тяжелой кавалерией, и оба полководца вошли в Испанию весьма осторожно и ни в коем случае не рассчитывая на теплый прием.

Но их страхи оказались беспочвенными. Изумленные испанцы предположили, что французы вступили в их страну исключительно для того, чтобы помочь им в их мятеже против короля Карла, устрашающего вида королевы и ненавистного фаворита Годоя, причем Монси не сделал ничего, что могло бы развеять их иллюзии. Французов везде встречали с воодушевлением, хотя испанцы, наслышанные об удивительных подвигах Великой армии в Моравии, Египте и Польше, были несколько озадачены молодостью и неважными физическими данными новобранцев, приведенных Монси на их равнины. Испанцев ждал и второй сюрприз. По пятам Монси и Груши двигался Мюрат, блистательный штаб которого поражал воображение испанских крестьян на всем пути великого герцога, проходящем через Бургос и Вальядолид до Эль-Молара, городка близ Мадрида, где Мюрат разместил свою штаб-квартиру.

Далее, как будто у Монси, Груши и Мюрата не хватало сил для решения поставленной перед ними задачи, границу начала пересекать третья армия, на этот раз под командованием Бессьера, поддерживаемого легкой кавалерией темпераментного Ласаля. Испанцы, жившие вдоль дороги в столицу, начинали спрашивать друг друга о том, что же, собственно, происходит в стране, но сомневаться им пришлось очень недолго. Французы занимали города, не имеющие крепостных стен, а в городах-крепостях по-прежнему стояли испанские гарнизоны. Вскоре, однако, в некоторые крепости «на поправку» стали прибывать вполне здоровые на вид инвалиды. Когда их накапливалось достаточно много, они неожиданно обретали свое прежнее здоровье и захватывали крепости вместе со всеми военными запасами, накопленными там испанцами.

Ситуация в Мадриде приближалась к кризисной. В поддержку принца Фердинанда выступили толпы мадридцев, а жаждущая самосуда группа горожан даже устремилась на поиски Годоя, который прятался на чердаке, завернувшись в рогожу. После вынужденного двухдневного поста он был схвачен и чуть не убит, но его отбили солдаты Мюрата и поместили в тюрьму, где он должен был дожидаться решения французского императора. Затем, чтобы спасти Годою жизнь, королева убедила упрямого Карла дезавуировать фаворита и окончательно отказаться от престола в пользу принца Фердинанда.

Мюрату, которому приходилось находиться в самом центре разразившейся бури, все эти события были очень не по душе. Он приехал в Испанию в убеждении, что там вскоре обнаружится свободный трон, и был совершенно уверен, что окажется самым подходящим кандидатом на него. Ему, как заинтересованному наблюдателю, также представлялось, что его шансы стать популярным в Испании королем будут существенно выше, если он заменит слабого Карла, а не популярного принца Фердинанда. Император, который обычно сам принимал решения такого масштаба, находился далеко, и Мюрат, главнокомандующий французскими силами в Испании, оставался без определенных инструкций. Поэтому он решил продолжать обходиться с принцем, как с принцем, а с королем, как с королем.

Тихо тлевшая ссора теперь разгорелась ярким пламенем, угрожавшим охватить всю страну. Короля Карла, его супругу, перепуганного Годоя и темпераментного принца (или короля?) Фердинанда удалось убедить поспешить в Бургос и отдаться на суд всеведущего императора Наполеона. Соперники чуть ли не наперегонки друг с другом стремились попасть на прием первыми, но, прибыв в Бургос, увидели, что Наполеона там нет, и Фердинанд, кастильская гордость которого была сильно уязвлена, отказался ехать дальше. К счастью, под рукой оказался Бессьер, сумевший объяснить принцу, что оставить поле боя родителям и Годою было бы чудовищной глупостью, после чего Фердинанд не только переехал ближе к границе, но и пересек ее, чем полностью отдал себя во власть Наполеона. Впрочем, осторожность не помогла бы ему в любом случае, поскольку у Бессьера был секретный приказ арестовать принца, если тот откажется продолжать путешествие.

Теперь гроссмейстер, получив в свое распоряжение все пешки испанской партии, очистил доску, предложив взбешенному Фердинанду выбор между отречением (и приличной пенсией) и возможностью ненадолго предстать перед французским комендантским взводом, ответственным за расстрелы. Фердинанд выбрал первое, а его родители, проклинавшие сына за все свои бедствия, отказались от своих наследственных прав. Годой, радуясь, что сохранил жизнь, не выражал никаких протестов. Замок во Франции производил на него гораздо лучшее впечатление, чем рогожа на мадридском чердаке, так что трон в Мадриде все-таки должен был быть отдан.

А должен ли? В столице еще пребывало три члена испанской королевской семьи: младший сын Карла, тринадцатилетний принц Франциск, а также его дядя и двоюродная бабка. Мюрат, справедливо полагая, что претендентов оказывается слишком много, торопил их побыстрее собираться и присоединиться к своим уже отправленным на пенсию родственникам в Байонне, однако у самих испанцев было иное мнение. Наконец уяснив, что же происходит на самом деле, они совсем не были расположены спокойно наблюдать за тем, как последних членов королевской фамилии увозят за рубеж. Рассерженные горожане снова устремились на улицы, и 2 мая Мюрату пришлось столкнуться с самой настоящей революцией.

Ничто не могло расстроить его больше. Он, конечно, нисколько не страшился городской толпы, даже кровожадной мадридской, находившей особое удовольствие в том, чтобы загонять, как зайца, любого француза-одиночку и разрезать его на кусочки. Великого герцога Бергского и Киевского беспокоило то общественное осуждение, которое он возбудит, подавив мятеж и повесив несколько сотен своих будущих подданных. Правда, на какое-то время верх одержали его инстинкты солдата, и он решил восстанавливать порядок с той же решительностью и быстротой, с какой тринадцать лет назад мчался по улицам Парижа, чтобы захватить пушки и направить их против такой же черни. Большинство его частей стояло вне Мадрида, и Мюрат послал ординарца, чтобы вызвать мамелюков и драгун, пока он сам будет удерживать повстанцев на площади Пуэрта дель Соль.

Кавалерия пробивалась к нему с превеликим трудом. Из каждого окна на каждой улице стреляли снайперы-любители, а все улицы были заполнены пронзительно кричащими мадридцами, норовившими воткнуть нож или кинжал в каждого француза, оказавшегося в пределах досягаемости. Среди тех, кто был убит в этом ужасном рейде в город, был Мустафа — тот самый мамелюк, который был так сильно расстроен под Аустерлицем тем, что ему не удалось доставить императору голову русского князя. Его товарищи поклялись отомстить за него, и такая возможность им скоро представилась. Ворвавшись на площадь, они снесли сотню голов за сто секунд, после чего повстанцы разбежались, оставив на камнях мостовой полторы тысячи убитых. К вечеру революция была подавлена, но зато превратились в явь самые худшие опасения Мюрата. Он стал самым ненавидимым человеком в Мадриде.

Действительно ли сын трактирщика потерял испанскую корону именно в этот день или же Наполеон уже решил передать ее своему брату Жозефу, королю Неаполитанскому? На этот вопрос никто не может ответить и сегодня. Единственно, в чем можно быть уверенным, — так это в том, что Мюрат, этот тщеславный, важничающий павлин, каким, собственно, он и был, стал бы гораздо более эффективным королем Испании, чем вялый, ожиревший Жозеф. Армия мыслила так же и весьма сожалела, что Наполеон сажает на престол своего брата. В яростных битвах, которые еще предстоят Мюрату, этот великолепный стратег и мастер организации кавалерийских атак стоил бы в Испании столько же, сколько тысяча Жозефов Бонапартов.

Мюрат несколько утешился, когда Наполеон предложил ему опустевший трон Жозефа в Неаполе, и, пережив жестокий приступ желудочных колик, вызванный непомерным потреблением испанского вина, разочарованный гасконец поскакал по единственной приличной в Испании дороге, ведущей к Бургосу и границе. Он был одним из немногих маршалов, который никогда уже больше не возвращался в Испанию; в этом отношении он был более удачлив, чем мог себе тогда представить. Пиренейский полуостров стал кладбищем репутаций многих полководцев.

Испанская авантюра была обречена на очень плохое начало, но то, что последовало, причем почти сразу, оказалось еще хуже. В конце мая Испания стряхнула с себя оцепенение, и почти каждая провинция запылала пожарами мятежей. Не имеющие стен города и третьеразрядные крепости мгновенно превращались в мощные цитадели, и французы поняли, что столкнулись с разновидностью войны, которой раньше просто не знали. До сих пор им приходилось сражаться с профессиональными армиями. Теперь же против них выступали люди, отчаянная смелость, национальные особенности и религиозное рвение которых делали их самыми опасными и беспощадными противниками, которых когда-либо встречали войска императора.

С испанской армией можно было практически не считаться. Даже Бессьер со своими новобранцами разбил ее наголову в открытом бою, но специфика испанской войны состояла как раз в том, что открытое противостояние сторон имело место крайне редко. Эта война сводилась к нападениям из засад, неожиданным наскокам на одиночные отряды или плохо охраняемые конвои французов, бесполезным погоням по горам и ущельям, схваткам на переправах, защищаемых хорошо знавшими местность горцами. Это была такая же война, которую несколько лет назад «синие» (республиканская армия) вели против крестьян Вандеи. По словам одного из маршалов, сказанным им через несколько лет, в Испании небольшая армия была обречена на поражение, а большая — на голодную смерть.

Но эффект победы Бессьера был почти сведен на нет позорной капитуляцией 20-тысячной армии генерала Дюпона в Байлене, в Андалусии. Одновременно пришли вести о поражении, нанесенном сэром Уэлсли генералу Жюно. По условиям заключенного перемирия Жюно и его корпус были переправлены во Францию на английских судах, однако «непобедимые» не просто потерпели поражение при Вимиейру, они должны были в спешном порядке убираться из Португалии. В значительной мере это означало потерю лица.

Третьим ударом для французов было бегство испанского корпуса из Дании, куда он был направлен Наполеоном в прошлом году, когда Испания еще считалась союзником. И допустил это бегство не кто иной, как Бернадот, суверенный князь де Понте-Корво, заменивший опального Брюна в ганзейских городах. Организовал же эту блистательную эвакуацию 8 тысяч человек испанец по имени Де ла Романа, и английские корабли немедленно доставили его туда, где он мог причинить французам наибольший вред, — в его собственную восставшую страну. И в довершение всего, словно для того, чтобы объявить всему миру, что Испания стала поистине сценой для демонстрации французского позора, король Жозеф, которому никогда особенно не хотелось переезжать в Мадрид, убежал оттуда, как кролик, в поисках безопасности на берегах Эбро. Монси, призванный сопровождать Жозефа, должен был следовать за ним галопом.

Наполеон читал все эти следующие одна за одной депеши в состоянии холодной ярости. Он просто не мог верить, что за несколько коротких недель одна из французских армий сдалась с оружием в руках, другая — разбита и ее везут домой англичане, испанская армия бежала из-под самого орлиного носа Бернадота, и никто пальцем не пошевелил, чтобы ее остановить, а его братец, сделанный им королем Испании, удрал из Мадрида, как перепуганный новобранец при первом боевом крещении. Однако факты были неоспоримы, и наконец император пришел к выводу, что именно такова расплата за то, что он отдал важные дела на откуп головотяпам подчиненным, и теперь он делает то, что должен был сделать с самого начала, а именно сам отправиться в Испанию.

Он направил в Испанию три корпуса Великой армии, огромный резерв кавалерии и часть Императорской гвардии. Марш этого потока ветеранов, снявшихся со своих зимних квартир в Германии и проходящих пока еще по земле Франции, возглавляла могучая плеяда самых талантливых военачальников в военной истории. Это были Ней и Ланн, многоопытные командиры пехоты, закаленный в боях пятидесятитрехлетний Лефевр, по-прежнему всегда готовый вступить в схватку, Виктор со своим новеньким жезлом, Сульт, Мортье и крайний индивидуалист Сен-Сир, пока еще только генерал, но уже предчувствующий повышение. С ними шли все самые лучшие, самые яркие из тех, кто служил резервом высшего командного состава, кому еще не исполнилось тридцати, но кто уже сражался в пятидесяти битвах и делил славу десятка блестящих побед. Всего их было 150 тысяч, и почти каждый из них был ветераном. Спокойно, без спешки Великая армия прошла через орды испанцев и прибыла в Мадрид через две недели со дня первого обмена выстрелами. Это должно было стать концом войны. Жозеф был возвращен на престол. Испанию оккупировала французская армия численностью почти четверть миллиона человек, половину которой составляли хорошо подготовленные ударные части. К этому моменту заканчивались все предшествующие войны. Все, кроме этой. Испанцы разбежались, однако не сложили оружия, не вернулись к своим привычным занятиям и не стали ожидать появления прокламаций королевского брата. Вместо этого они прятались в горах или скрывались в городах, из которых их можно было или вышибить яростными атаками, или заставить сдаться после многих недель осады. Очень твердым в этом отношении орешком стала Сарагосса. Против восставшего города был послан Монси, однако успеха он добиться не смог, и ее довольно пестрый гарнизон, укрывавшийся за стенами толщиной десять футов, просто насмехался над осаждавшими. В холодных горах Наварры и Галисии начали собираться тысячи повстанцев. Никто не мог представить, как они выживают в этих диких, негостеприимных местах, но они тем не менее выживали и нередко нападали на обозы, небольшие французские подразделения и курьеров. Если они торопились, они просто перерезали своим пленникам горло и разбегались, а если имели в распоряжении час-другой, то распинали свои жертвы, варили их в масле или подвешивали на деревьях вверх ногами над костром. Через несколько недель после начала полномасштабной войны исчезли всякие следы цивилизованного отношения сторон друг к другу. Как-то раз испанцы перебили группу отставших французских пехотинцев, после чего возмущенные французы начали сжигать каждую деревню, через которую проходили, и вырезать всех ее жителей. Должно было пройти около ста пятидесяти лет, прежде чем Европа снова увидела нечто подобное, на этот раз со стороны гитлеровских бандитов.

Тем не менее, несмотря на все свидетельства о нарастающей угрозе, французское командование очень медленно начинало правильно оценивать ситуацию. В самом начале кампании Ланн сообщал в письме домой: «Они повсюду обращены в бегство, к весне мы вернемся назад!» Эта точка зрения преобладала еще в течение года, пока идея о безнадежности борьбы не начала пробивать себе путь через толстую корку самоуверенности, образовавшуюся в результате многих лет успеха. Маршалы и их старшие офицеры, видимо, не осознавали принципиальной разницы между войной с правительством и войной с народом, а их главнокомандующий оказался столь же близоруким. Он совершил глупейшую ошибку, предполагая, что войной такого масштаба можно управлять из Парижа, не имея к тому же объединенного командования. В ближайшие годы Наполеон совершит еще немало ошибок, но ни одной сравнимой с этой по значению. Война на Пиренейском полуострове будет стоить ему не только трона, но и его уникальной репутации полководца. Всем служившим там маршалам (кроме двух) она не принесет ничего, кроме ран, отчаяния, позора.

Восстановив Жозефа на престоле и разметав жалкие профессиональные войска испанских Бурбонов, Великая армия готовилась полностью переключить свое внимание на англичан, имевших безрассудство после стольких лет войны снова высадиться на континенте. Один раз они уже предпринимали такую попытку и были наголову разбиты бывшим журналистом Брюном, одним из самых незаметных маршалов. Конечно, им удалось разгромить 16-тысячную армию генерала Жюно при Вимиейру, в Португалии, но теперь они должны были понять, что армия под водительством людей типа Ланна, Сульта, Нея и Сен-Сира представляет для них большую угрозу, чем армия под командованием Брюна или Жюно. Обеспечив безопасность Мадрида, обложив кольцом осады Сарагоссу и разместив главные резервы в центре страны, Наполеон двинул армию в Португалию.

Но далеко он не продвинулся. Пришли известия, что англичан можно выбросить из страны толчком на северо-восток. Именно там сэр Джон Мур, человек, обучивший английскую пехоту точной стрельбе и заложивший основы организации самых подвижных в мире ударных сил, напал на Сульта и при этом попал в ловушку, выхода из которой не было. Отказавшись от марша по Португалии, Наполеон собрал все имевшиеся в пределах досягаемости части и бросил свою армию через Сьерра-Гвадарраму в Старую Кастилию.

Погода совсем не благоприятствовала походу, для успеха которого надо было пересечь горы. Ней, командовавший авангардом, успел пересечь их без больших затруднений, но потом начались метели, перекрывшие горные перевалы, и яростный ветер сбрасывал в пропасти и лошадей, и самих кавалеристов гвардии. Чтобы добраться до перевалов, кавалеристы должны были спешиться и подниматься вверх сомкнутыми рядами. За ними продвигалась пехота. Наполеон шел в боевых порядках между Ланном и своим маршалом двора Дюроком. Шаг за шагом ветераны добрались до вершины; последние мили офицеры, даже в ботфортах, должны были ехать на зарядных ящиках. На самой вершине был сделан привал в монастыре и организована раздача вина. А потом эти выкованные из железа люди спустились по северному склону хребта. Но метели уже сделали свое дело, и Мур почувствовал близость гибели. Со всеми своими войсками он устремился в Корунну, а французы следовали за ним прямо в жерло адского смерча из снега, дождя и ветра, который, дуя с гор, завывал, как целая армия казаков.

Это было страшное испытание и для преследуемых и для преследователей. Дисциплина англичан начала сдавать, и Муру только с большим трудом удавалось удерживать своих людей вместе, чтобы успешно вести арьергардные бои, замедляющие продвижение французов, и взрывать многочисленные мосты на своем пути. Наполеон, опасаясь, что его главный противник все-таки от него уйдет, вел свои войска по самым, казалось бы, неподходящим для этого дорогам, но даже в этих жутких условиях война не стала непрерывной цепочкой зверств, что всегда происходило, когда французы сталкивались с испанцами. В одном из городков французский авангард услышал крики женщин и детей, исходящие из огромного амбара. Открыв двери, французы обнаружили там более тысячи умирающих от голода и полураздетых несчастных из числа тех, кто обычно сопровождает солдат в походе, которые, к сожалению, не смогли совершать марш с той же скоростью, что и солдаты. Их тотчас же накормили и согрели; в английский лагерь через парламентера было сообщено, что всех их немедленно вернут, как только улучшится погода.

А потом поистине с драматической неожиданностью стремление догнать противника у французов иссякло; погоня словно перестала быть для них непременной необходимостью. Дело в том, что из депеш Наполеон узнал, что в Париже снова начинаются противоправительственные интриги, а Австрия, вдохновленная известиями из Испании, готовит новую войну. С англичанами, обратившимися в безудержное бегство, теперь мог справиться любой маршал. Присутствие императора требовалось в Европе, если он только хотел сохранить сделанные им за последние восемь лет завоевания. Он попрощался с Ланном и ввернулся в Вальядолид. Через несколько часов он уже мчался по дороге, ведущей в Париж.

Сульт загнал англичан в Корунну, а затем послал туда парламентера, предлагая Муру сдаться. Сэр Джон отказался от этого предложения в резкой форме и приготовился сражаться, пока его армия не будет готова к погрузке на корабли. Битва должна была бы закончиться полной победой французов, но вследствие некоторых ошибок Сульта англичане не были разгромлены полностью. Генерал Мур был ранен пушечным ядром и скончался той же ночью. Англичане же, дав французам серьезный отпор, погрузились на суда практически без помех, после чего Сульт направился в Опорто.

Конечно, англичане были на волоске от гибели, и моральная победа осталась за французами. Так или иначе, они достигли своей цели и сбросили противника в море. Престиж империи был восстановлен. Вместе с тем тогда еще никто не мог предвидеть, что эта странная война, ведущаяся по принципу «бей-беги», может продолжаться бесконечно долго и в конце ее сильнее других будут страдать большие батальоны.

Жан Ланн, попрощавшись с императором в Вальядолиде, направился проинспектировать Монси и Мортье, которые, как предполагалось, осаждали Сарагоссу. То, что он увидел здесь, совсем его не порадовало. Осада велась, так сказать, спустя рукава. Гарнизон превратил каждый дом города в маленькую крепость, а французы, кроме всего прочего, должны были защищаться от наскоков банд, разгуливающих по окрестностям Сарагоссы.

Ланн сразу же принялся за дело, вызвал расположенные поблизости французские части и предложил овладеть городом, взрывая каждый его дом отдельным фугасом. Это был единственно возможный способ захватить Сарагоссу. В каждом доме на каждом этаже засели обезумевшие от ярости местные патриоты, беженцы, священники и неистовствующие женщины, бросавшие во французов камни и обломки кирпичей и стрелявшие из старинных пушек, заряжая их гвоздями, камнями, просто кусками железа и расплющенными пулями с зазубренными краями, застревавшими в мышцах французских солдат.

Это была кошмарная осада, более кровавая и более жестокая, чем осада Генуи. Большой монастырь Святой Эустасии и не меньший по размерам монастырь, в котором размещалась резиденция инквизиции, держались несколько недель. Но и посреди всех этих ужасов французы не забывали о таком человеческом качестве, как сострадание. В одном из захваченных ими подвалов они обнаружили 300 гражданских лиц, не участвовавших в боевых действиях, и обошлись с ними со всей возможной гуманностью, что тотчас же принесло неожиданный положительный результат — город сдался на следующий день. Выяснилось, что среди гарнизона свирепствует тиф. Защитники города рассказали Ланну, что за время осады в нем умерло 54 тысячи мужчин, женщин и детей.

Пленные общим числом 40 тысяч были высланы во Францию, но большинство из них сбежало по дороге и присоединилось к партизанам. Палафокс, героически командовавший обороной, был объявлен пленником государства и следующие шесть лет провел в одной из французских крепостей.

Весьма важную роль в этой кампании сыграл Дунай, разливающийся в это время года широким и бурным потоком. Его мутные, побуревшие от грязи воды, несущие с собой тонны всяческого хлама и мусора, бились в берега островков, на которых играли друг с другом в прятки дозоры противоборствующих сторон, тогда как главные силы французской и австрийской армий стояли по обоим его берегам. Дунай, австрийская река, естественно, был союзником Австрии, и первым это понял Наполеон, который после ряда совершенных французами маршей и маневров начал засыпать градом вопросов своего терпеливого начальника штаба. Взглянув на широкую ленту реки, на плывущие по ее поверхности стволы деревьев, прошлогоднюю листву и мусор, Наполеон произнес: «Бертье, у них теперь новый союзник, генерал Дунай!»

Бертье говорил мало. Он все еще чувствовал себя уязвленным после вчерашнего нагоняя, полученного от своего начальника, когда Наполеон, только что примчавшийся из Парижа, в резком споре, вспыхнувшем между двумя маршалами, встал на сторону ехидного Даву. Дело в том, что Бертье, временно замещавший Наполеона в качестве главнокомандующего, приказал армии сосредоточиваться в направлении Ратисбона, а Даву резко настаивал на том, что она должна быть нацелена на Донауверт. Императору же было достаточно бросить один-единственный взгляд на карту, чтобы заявить, что Даву прав, а Бертье — полный идиот. Даву не злорадствовал по поводу фиаско Бертье, он был вообще не из таких людей, но уже никогда больше не доверялся его оценкам. Бертье же, не способный долго таить зло, все-таки с большим трудом простил Даву его правоту.

Для того чтобы исправить ошибку Бертье, понадобились талант императора и чрезвычайные усилия со стороны войск, но в конце концов она была исправлена, не в последнюю очередь благодаря блистательному искусству Даву как тактика. Неприятель был разгромлен в сражении при Экмюле, после которого к титулу герцога Ауэрштедтского Даву прибавил еще один заслуженный в боях титул. Теперь он тоже мог причислять себя к плеяде князей — ведь он стал князем Экмюльским.

Несмотря на эту победу, нужно было побудить главные австрийские силы, находящиеся под командованием талантливого эрцгерцога Карла, к генеральному сражению, занять Вену и, если понадобится, сразу же завершать кампанию, укротить разлившийся Дунай. Конечно, нечего было и мечтать о повторении блефа, к которому Ланн и Мюрат прибегли на мосту в Шпице. Австрийские генералы очень медленно учились искусству воевать, но все-таки не настолько, чтобы повторять собственные оплошности, и на этот раз австрийской армией командовали отнюдь не выжившие из ума болваны типа Макка и Ауэрсперга, которые могли поверить всему, что им ни расскажут. Эрцгерцог Карл обладал таким же хладнокровием, умом и решительностью, как и сам Ланн, и до сих пор своими войсками он командовал, можно сказать, артистически. Ни до приезда Наполеона, ни позднее он не совершил ни одной сколько-нибудь значительной ошибки.

Некоторые из маршалов, внесшие большой вклад в триумфы при Ульме и Аустерлице, достигнутые средствами традиционного военного искусства, теперь воевали в Испании, сражаясь против гверильясов, этих озлобленных, мстительных крестьян, или против упрямца Артура Уэлсли. Не было Нея, Сульта и Ожеро, а также многих талантливых дивизионных генералов, например погибшего Кольбера или Лефевра-Денуатта, томящегося в плену в далеком Челтенхеме.

Но остальные были налицо. Они внимательно наблюдали друг за другом, готовые досадить противнику или коллеге, как только для этого представится удобный случай. Авангард должны были возглавить Ланн и Удино. Бессьер командовал гвардейской кавалерией. Даву уже успел продемонстрировать свои блестящие стратегические способности; его сопровождал Мармон, только что блеснувший своими административными достижениями в Рагузе. Здесь был и Макдональд, столько лет находившийся в немилости из-за участия в интригах против Наполеона или из-за того, что соблазнил сестру императора Полину (или был соблазнен ею). Бертье также находился на своем обычном месте, закрывшись в императорской карете и урывая себе часок-другой для сна, если это, конечно, удавалось. Здесь были и Бернадот со своим саксонским корпусом, и Массена, упорство которого еще раз спасет Францию. В арьергарде за ними, пыхтя и отдуваясь, следовал старый Лефевр, который показал себя в Испании далеко не с лучшей стороны, но никогда не мог уразуметь, почему или как это произошло. Армия с полной уверенностью шла за этими людьми — сумятица и лишения, которые она видела в Испании, почти не сказались на ее моральном духе. Действительно, если второразрядный генерал вроде Дюпона сдался испанскому сброду, это вовсе не означало, что Великая армия забыла, как бить австрийцев.

Под Ратисбоном Ланн снова показал себя отличным гренадером. В городе стоял крупный гарнизон, а окружающие его валы были достаточно высоки. Перед валами был вырыт широкий ров, и его штурм привел бы к огромным жертвам, как это имело место при штурмах Акры или Сарагоссы. Ланн направил огонь артиллерии на дом, нависающий надо рвом, и, когда угол этого дома рухнул в него, он вызвал штурмовые группы с лестницами. Первая же группа добровольцев была сметена артиллерийским огнем, ведущимся с вала, и добежать до укрытий не удалось почти никому. Ланн вызвал вторую и третью добровольческие группы, но в конце концов уже никто не хотел выходить из шеренги вперед. Люди глядели на трупы своих товарищей и молчали. «Отлично, — коротко бросил Ланн, — я сам когда-то был гренадером!» С этими словами он подхватил на плечо раскладную лестницу и бросился вперед. Офицеры его штаба помчались за ним, пытаясь эту лестницу у него отобрать. Но Ланн, мрачно усмехаясь, не отдавал ее, и вся группа, толкая друг друга, пересекла открытое пространство под огнем австрийских пушек.

Видеть маршала Франции, дерущегося со своим штабом за право тащить лестницу, оказалось слишком тяжким испытанием для французской пехоты. Гренадеры выскочили на открытое пространство и вмиг оказались под валом, приставили к нему в ряд с дюжину лестниц и полезли вверх, состязаясь друг с другом за честь первым оказаться на валу. Первыми там оказались два офицера из штаба Ланна, и через десять минут вся штурмовая группа очутилась уже за валом и ударила в тыл защитникам главных ворот. Через тридцать минут Ратисбон был уже в руках французов, а 10 мая французская армия вошла в пригороды Вены. Шел тридцать третий день с момента выезда Наполеона из Парижа.

Однако за этим не последовала сдача австрийской столицы. Австрийская армия оставила город и приготовилась защищать переправы через Дунай до последнего. На этот раз в отношении взрыва знаменитого моста у Шпица ошибок допущено не было. Победоносная французская армия стояла на одном берегу Дуная, а австрийские войска неизвестной французам численности (под командованием эрцгерцога Карла) — на другом. Наполеону не оставалось ничего другого, как предпринять самую опасную из известных военных операций — попытаться переправиться через широкую реку на глазах у решительного и хорошо вооруженного противника.

Решение задачи требовало большой изобретательности, но Наполеон решил ее с обычной для него находчивостью. Им было выбрано две точки для переправы: одна — несколько выше Вены, а другая ниже нее (на несколько большем удалении) — там, где большой остров Лобау разделяет реку на два рукава. Ланн был послан к мосту, расположенному выше Вены, в то время как саперы Массена наводили второй мост напротив Лобау.

Операция Ланна закончилась провалом. Австрийцы тотчас же заметили передвижение французов и отбросили их с большими потерями. Пытаясь выяснить, что же произошло, Ланн свалился в Дунай, и Наполеон, находившийся рядом с ним, прыгнув в воду, которая оказалась ему по пояс, помог Ланну выбраться. «Этот инцидент, — мягко замечает один наблюдатель, — ничуть не улучшил их настроения». Тем временем французская армия отошла от моста, который пытался захватить Ланн, и сосредоточилась у переправы на остров Лобау. Остров был занят всеми имеющимися в наличии силами, и, прежде чем австрийцы успели сосредоточиться на левом берегу, Бессьер и часть гвардии переправились через узкий рукав Дуная и заняли две деревни: Асперн и Эсслинг, названия которых никогда не забудутся в истории Франции. Вторая из них, Эсслинг, оказалась более пригодной для обороны, поскольку в ней были расположены кирпичный завод и громадное трехэтажное зернохранилище. Как только саперы навели переправу, корпус Ланна, пройдя по ней, занял Асперн. Вскоре после этого корпус Массена занял Эсслинг. Таким образом была подготовлена сцена для самого кровопролитного и самого упорного состязания в истории наполеоновских войн.

Утром 21 мая, прежде чем Ланн, Массена и Бессьер, стоявший со своей кавалерией в промежутке между деревнями, смогли получить подкрепления, эрцгерцог перешел в наступление. Принужденные к обороне, зависящие от подхода подкреплений и подвоза боеприпасов по одному-единственному мосту, французы вскоре оказались под очень сильным давлением. Деревни несколько раз переходили из рук в руки. Солдаты доставляли боеприпасы со всей возможной скоростью. Ланн отчаянно держался за развалины Асперна, а солдаты Массена сражались внутри и вокруг зернохранилища в Эсслинге. Потери с обеих сторон были ужасающими, и в один из моментов битвы предмостные укрепления уже казались потерянными. Увидев возможность для кавалерийской атаки, Ланн послал срочное сообщение находившемуся в центре Бессьеру, «приказывая» ему «биться до последнего». У его адъютанта, тактичного молодого человека, хватило деликатности несколько смягчить эти формулировки, но, услышав об этом, Ланн взорвался от ярости и тотчас же послал другого адъютанта, на этот раз Марбо, строжайше проинструктировав его подчеркнуть слова «приказ» и «до последнего». Бессьер, который уже негодовал, оказавшись в подчинении у Ланна, был в высшей степени оскорблен. «Разве так можно обращаться к маршалу? — бросил он с несвойственной ему жесткостью. — Приказы! Биться до последнего?» Злосчастный Марбо пробормотал, что, используя эти слова, он просто выполнял приказ своего начальника. Вернувшись к Ланну, он доложил, при каких обстоятельствах он выполнил свое поручение. Ланн был в восторге, в особенности после того, как все-таки состоявшаяся атака оказалась успешной. «Вы же видите, какой она произвела эффект, — заметил он. — Иначе бы Бессьер пробездельничал весь день!»

Когда наступила ночь, французы продолжали удерживать занятую ими территорию, но вся армия от маршала до молоденького новобранца была потрясена масштабами потерь и опасностью ситуации, в которую она попала. Наступившая пауза дала возможность Ланну и Бессьеру продолжить свою ссору, и эта ночь стала свидетельницей одного из самых ожесточенных споров между высшими офицерами Великой армии. Ланн случайно встретил Бессьера лицом к лицу, когда тот как раз отчитывал Марбо за грубость, проявленную им днем, и тотчас же бросился выручать Марбо. «Если бы император поставил меня вам под команду, я бы тотчас же вышел в отставку! — вскипел он. — Но раз уж вы находитесь под командой у меня, то отдавать приказы буду я, а вы извольте им подчиняться!» И Ланн подробно объяснил, почему он сформулировал свой приказ именно в таком виде. «Это — потому, что вы бездействовали весь день и даже не приблизились к противнику!» — заявил он. «Но это — оскорбление, — парировал Бессьер, — и вы дадите мне удовлетворение!» Его рука потянулась к ножнам. «Если вам угодно, то хоть сейчас», — ответил Ланн и начал вытаскивать саблю.

Нет ни малейшего сомнения, что сейчас могла бы начаться дуэль не на жизнь, а на смерть, если бы не благоразумное вмешательство Массена, старшего начальника обоих маршалов. «Оружие — в ножны, и немедленно! — загремел он. — Вы — в моем лагере, и я не позволю своим солдатам смотреть, как два маршала тычут друг в друга саблями на глазах у врагов!»

Оба взрослых ребенка подчинились ему с мрачным видом, а Массена, взявшему Ланна под руку, удалось несколько успокоить его. Бессьер же отправился к себе. Несколько позже император вызвал к себе обоих. Он принял сторону Ланна и высказал серьезные упреки бывшему цирюльнику. Письменных свидетельств того, что произошло между ними в эту ночь, не сохранилось, но Бессьер, видимо, получил совершенно определенные инструкции насчет того, как он должен держать себя по отношению к своему непосредственному начальнику. На следующее утро он явился к Ланну за новыми приказами, не дожидаясь, когда они будут присланы к нему. Было бы приятно сообщить, что беззаботный гасконец хорошо воспринял этот дипломатический ход и постарался замазать возникшую между ними трещину, но на самом деле произошло нечто прямо противоположное. Ланн холодно посмотрел на Бессьера и затем произнес: «Поскольку вы, месье, ожидаете моих приказов, я приказываю вам учесть следующие обстоятельства!..» — и он начал излагать свои тактические соображения. Но на этот раз Бессьер держал себя в руках. Он слушал и не подавал никаких реплик.

Солнце еще не поднялось высоко, как снова завязалась ожесточенная битва. Первоначально казалось, что французы вот-вот оторвутся от предмостных укреплений и совсем отгонят австрийцев от реки. И они бы успешно это сделали, если бы плывущие по реке бревна не разрушили один из пролетов моста, связывающего остров с дальним берегом реки. Поток подкреплений и боеприпасов тотчас же прекратился, и французам пришлось отступить в результате яростной контратаки австрийских частей.

Мост был восстановлен, и с прибытием подкреплений французы снова было бросились вперед, но теперь новый каприз генерала Дуная привел их на самый край катастрофы. Несколько выше Лобау австрийцы отбуксировали на глубину плавучую мельницу, она поплыла вниз по течению и ударила прямо в понтонный мост, и без того перегруженный, разнеся его на куски. Каждый солдат, припертый спиной к реке, теперь был полностью отрезан от своего тыла, вероятно, на много часов.

Эрцгерцог полностью использовал преимущества, которые предоставляла ему ситуация. Все свои силы он бросил против защитников предмостных укреплений, и Асперн был отбит австрийцами. Одновременно он произвел атаку на Эсслинг, и французы были выбиты из зернохранилища.

Ланн принял вызов. Это, впрочем, было единственное, что он мог сделать. А именно — он бросил кавалерию Бессьера в серию яростных атак. Нечего и говорить о том, что на этот раз маршалу не пришлось посылать приказ биться до последнего. Каждый солдат французских дивизий отдавал себе отчет, что он сражается за свою жизнь. Даву, собиравшийся начать переправу как раз в тот момент, когда мост рухнул, организовал импровизированные челночные перевозки, посылая на другой берег каждый бочонок пороха, каждую пулю, на которые он только мог наложить свою руку.

Французы держались, и их саперы отчаянно работали на мосту. На глазах Ланна был убит генерал Сен-Илер. Погиб и старый учитель и друг Ланна генерал Пузе. Потом наступило временное затишье, и Ланн, страшно расстроенный гибелью старого друга, медленно пошел в сторону деревни Энцерсдорф, расположенной неподалеку от кирпичного завода Эсслинга, а потом уселся на берегу, погруженный в мрачные раздумья. Через несколько минут к нему приблизилась группа солдат, несущих на плаще тело его мертвого друга. Ланн встал и отошел на несколько шагов, а затем снова сел.

И когда он отдыхал, закинув ногу за ногу, его нашло ядро, охотившееся за ним еще в Италии, в пустынях Египта, в болотах Моравии и Польши, на равнинах Испании. Это было ядро, выпущенное из обычной трехфунтовой пушки, установленной поблизости от Энцерсдорфа. Оно ударило маршала как раз туда, где скрещивались его ноги, раздробив колено одной и перебив сухожилия другой. «Ничего особенного!» — воскликнул он, пытаясь подняться, но особенное уже произошло, и подняться ему не удалось. Залитые его кровью, солдаты понесли маршала на перевязочный пункт, но это причиняло ему мучительные боли. Марбо, его адъютант, взяв плащ убитого Пузе, собирался подложить его под Ланна. Но тот, хотя и испытывал страшную боль, узнал плащ и не захотел, чтобы его переносили на нем. «На нем кровь моего друга! — запротестовал он. — Несите меня, как несли». В конце концов солдаты соорудили носилки из ружей и донесли его до предмостных укреплений, где главный хирург армии Ларрей сделал ему первую перевязку. Уже потом, когда схватка утихла, его перенесли по восстановленному мосту на остров Лобау, и под покровом ночи через мост последовали те, кто удерживал Асперн и Эсслинг в течение тридцати часов и выжил. Это были закаленные люди, и они это знали. Для ветеранов Великой армии это был день самых страшных потерь после Прейсиш-Эйлау.

Весна 1810 года. Наполеон развелся и женился снова. В Европе — за исключением Испании и омывающих этот континент морей — воцарился мир. Для Наполеона — это год продвижения к поставленным им целям, год летних празднеств и зимних радостей у камина в домашнем кругу, первый год мира за целых семь лет и он же — последний вплоть до его высылки на Святую Елену. Для большинства маршалов этот год давал возможность расслабиться, побездельничать, порадоваться богатству и титулам, время поохотиться или нарастить жирок на административных должностях. Спокойней других чувствовали себя маршалы, не воевавшие в Испании. Как и их главнокомандующий, они уже давно не слышали звуков, издаваемых рожками пикетов боевого охранения.

Давно ушедшие в отставку Келлерман, Периньон и Серюрье узнавали военные новости из официоза «Moniteur»[24], а Лефевр, стоявший лагерем на Дунае, склонялся к тому, чтобы повесить свою саблю на стенку и последовать их примеру. Средний возраст этих четырех ветеранов составлял шестьдесят три года. Они могли принести не много пользы в современной войне, но в схватке один на один, с саблей или пистолетом каждый оказался бы грозным противником.

Монси, как и старый Журдан, продолжал наслаждаться постепенно угасающей славой героя Флерюса у себя дома, куда он возвратился из Испании, где наделал кучу ужасных ошибок. Монси вернулся к своему письменному столу, оставленному еще в пору юности, а Журдан был рад забыть Испанию и профессиональным глазом торговца галантереей прикидывал стоимость (и источники оплаты) дорогостоящих нарядов дам, танцевавших на балах, которые жены маршалов давали в честь свадьбы императора.

Остальные маршалы по-прежнему не жаловались на здоровье. Даву, удерживавший Гамбург, проводил основную часть своего времени за рабочим столом. Он должен был быть уверен, что каждый из непрерывного потока контрабандистов, пытающихся заработать лишнюю гинею на торговле с Англией, будет пойман, отдан под суд и расстрелян. Даву был великолепным полководцем, но еще более хорошим полицейским. Те, кто попадался ему в руки, могли быть уверены в двух вещах: быстром суде и — при доказанности вины — максимальной мере наказания.

В Неаполе Мюрат был занят разработкой эскизов новых парадных одеяний, ссорами с женой и изучением полицейских донесений, обладая, правда, меньшим, чем у Даву, нюхом для извлечения из них нужной информации. Мюрат не был рожден полицейским, как, впрочем, он не был рожден и королем.

Ланна не было в живых, а Бернадот очаровывал Швецию, куда он теперь перебрался в качестве наследника престола. Бертье сопровождал императорскую чету в некоторых ее путешествиях по стране, а Брюн по-прежнему пребывал в немилости из-за того, что продавал грузы, конфискованные у людей, которых Даву теперь немилосердно вешал и расстреливал. Мармон продолжал радоваться своему недавно полученному титулу, как, кстати, и Удино, делавший это, правда, не столь откровенно. Лишь восемь неудачников: Массена, Сульт, Ней, Мортье, Бессьер, Ожеро, Виктор и Макдональд были участниками грязной, кровопролитной, ужасающей, бесплодной и бесконечной войны в Испании. 1810-й и 1811 годы — это история больших и малых катастроф, которые Франция одну за другой терпела на территории этого злополучного для нее полуострова.

В группе этих неудачников самым несчастливым был, видимо, Массена. Правда, в недавно завершившейся дунайской кампании он заслужил похвалы императора. Но чувствовал он себя старым и уставшим. В свои пятьдесят два года он был сказочно богат и считался первым военным талантом Франции после Наполеона. Но что значили богатство и слава, если человек был вынужден с боями пробиваться по опаленным солнцем нагорьям Испании, отбивать наскоки гверильясов, ночевать в выжженных деревнях и, кроме того, слушать жалобы мрачных подчиненных весь день и расстроенных любовниц всю ночь?

Когда Наполеон приказал ему отправиться за Пиренеи, завершить войну в Испании и через Португалию выбросить в море надменных британцев, он пытался отделаться от этого поручения тысячью способов. Он — неподходящий человек для решения этой задачи. Он слишком стар. У него нехорошо со здоровьем. Более молодой и более удачливый маршал, безусловно, одержит победу там, где он, несомненно, потерпит поражение. Наполеон же только фыркал в ответ и наконец перешел к комплиментам. «Одна ваша репутация решит все дело», — заявил он, так что Массена, обезоруженному этой лестью, не оставалось ничего иного, как отправиться в Саламанку. Правда, в своем обозе он вез исключительной красоты девицу, с которой почти никогда не спускал глаз.

Когда старый распутник предупреждал, что будет действовать медленно, он говорил правду. Он приехал в Саламанку через несколько дней после прибытия туда его штаба и через несколько недель — его войск. Затем, вместо того чтобы наступать, не давая таким образом приготовиться Веллингтону и партизанам, он истратил уйму времени в городе, проверяя, абсолютно ли готова к кампании его армия. Те, кто служил с ним в Цюрихе и Генуе, считали дни и дивились, что сталось с мангустом, смело бросавшимся на таких могучих кобр, как Корсаков и Суворов, и прогнавшим их в их логово.

Массена также не повезло с теми людьми, которых Наполеон выбрал ему в подчиненные. Взрывной темперамент Нея в Испании не улучшился, и методичный подход Массена к ведению войны вскоре начал его раздражать. Дивизионные генералы Жюно и Фой тоже не помогали общему делу, поскольку Фой был близким другом Нея, а Жюно, потерявший в этом уголке Европы свой шанс заслужить маршальский жезл и к тому же раненный в голову, занимал довольно неустойчивую позицию. С самого начала кампании три этих генерала образовали своего рода хунту, которая делала, казалось, все, чтобы расстроить планы своего начальника. Их позорное поведение послужило одной из существенных причин грядущих катастроф.

Массена, фактически, стал главнокомандующим всех действующих в Испании французских армий, но если бы Наполеон действительно собирался сделать его таковым, то он бы обеспечил условия, при которых бы приказания Массена, безусловно, выполнялись. На деле же каждый маршал был первым лицом в занятом им регионе, и даже если бы они были обязаны координировать свои действия друг с другом, огромные расстояния и банды гверильясов, препятствовавшие установлению регулярной связи между штабами, делали такую координацию крайне затруднительной. Если бы Наполеон лично командовал армией Массена, то маршалы преодолели бы эти трудности, подчиняясь его мощной воле. Теперь же они не были расположены совершать чудеса ради одноглазого скряги, который привез с собой любовницу и, по слухам, дряхлеет и слабеет.

Сульт находился в солнечной Андалусии, где он, как предполагалось, осаждал Кадис. Он заменил Журдана на посту военного советника при злосчастном короле Жозефе; впрочем, всерьез это назначение он не воспринимал. Веллингтон развеял мечту Сульта стать королем Никола Португальским, но он мог по-прежнему ощущать себя вице-королем Андалусским.

Он находился далеко от Мадрида, но еще дальше от Парижа, и почти все посылаемые ему депеши вскрывались людьми, перехватывавшими курьеров. Его особенно никто не беспокоил, и он правил, как вице-король, воюя, когда его к этому принуждали, но уделяя больше внимания систематическому подбору произведений искусства. Именно они, ожидающие, что попадут в руки человека культуры, человека со вкусом, и представляли для него радостный аспект испанской кампании.

Как считалось, краснолицый Виктор должен был оказывать помощь Сульту, но у Виктора имелись свои собственные взгляды на то, как должен вести себя в Испании маршал Франции. Он и Сульт неплохо ладили друг с другом. У каждого было по очаровательной любовнице, причем друг другу они приходились родными сестрами. Виктора особо не интересовали ни картины, ни золотые кубки, ни распятия, усеянные драгоценными камнями, добытыми в заморских колониях Испании. Его больше интересовала военная слава, которой был окружен Ланн и которая как будто бы до сих пор оставалась прерогативой таких людей, как Массена и Ней. В поисках такого рода славы он попытался потягаться с Веллингтоном при Талавере, но был изрядно побит. Болтливый бывший сержант поступил типичным для себя образом, объявив эту битву своей победой. Однако, к его сожалению, Наполеон думал иначе. Именно поэтому он отозвал присутствовавшего при битве Журдана и послал в Испанию Массена во главе новой армии.

Бессьер, залечивший свои ваграмские раны, контролировал северные территории, а Сюше, сын торговца шелком, зарабатывал свой жезл в Валенсии и Арагоне. Ожеро, сытый испанскими делами по горло, все еще пребывал в Каталонии, а императорский брат Жозеф был возвращен на мадридский престол. Это давало основания утверждать, правда с некоторыми оговорками, что французы действительно оккупируют Испанию или по меньшей мере те ее территории, которые находятся на расстоянии нескольких переходов от соответствующих штаб-квартир. Остальная же страна превратилась в пустыню, где крестьяне влачили самое жалкое существование, стараясь избегать встреч и с французами и с партизанами, требовавшими от них скотины, птицы, зерна, вина, кожи или ничтожных личных сбережений. Время от времени происходили столкновения между вооруженными отрядами, после чего их участники перемещались в какие-то иные местности. Если жителям удавалось своевременно спрятаться самим и спрятать свой скот и припасы, то они возвращались в свою разрушенную деревню и пытались как-то поддержать там свое существование. Если же им не везло, то их скот угоняли, их жен и дочерей насиловали, самих расстреливали или превращали во вьючных животных, служащих для переноски тяжестей. Целые области Испании выглядели теперь Дантовым адом; эти впечатления переданы позднейшим поколениям художником Гойей в серии «Бедствия войны».

Приблизительно в середине июня Массена продолжил свое медленное наступление до самой португальской границы, где Ней осаждал Сьюдад-Родриго, последнюю пограничную цитадель. Это была очень мощная крепость, которая могла продержаться длительное время. Однако англичане не предпринимали ничего, чтобы снять осаду. Испанский генерал сдал крепость после того, как французы взорвали контрэскарп длиной тридцать шесть футов. Предполагая длительную осаду, молоденькие офицеры из штаба Массена соорудили себе посреди лагеря довольно уютное пристанище. Но не успели они туда вселиться, как перед ними возник потирающий руки Массена, тотчас же воскликнувший: «Молодцы, ребята, ну и чудное у вас получилось убежище!» Молодцы поняли намек и освободили территорию, на которую и переехал маршал. Быть может, он действительно становился старым и ленивым, но позаботиться о себе в полевых условиях он еще умел.

Захватив Сьюдад-Родриго, Массена подошел к еще одной мощной крепости, Альмейде. Здесь его снова ждала удача — в августе крепость взлетела на воздух вместе с шестью сотнями солдат и офицеров гарнизона, и путь в Португалию был открыт. До этого времени французская армия не вступала в соприкосновение с войсками Веллингтона, который медленно отступал, опустошая оставляемую им территорию. Это — один из наиболее известных примеров тактики выжженной земли, с большим эффектом использовавшейся русскими во время Второй мировой войны. Результаты ее применения превзошли все ожидания Веллингтона. Французы проходили громадные участки территории, не встречая ни единого жителя, не обнаруживая ни одной коровы, ни одного цыпленка. В одном городе французы погнали по мосту, заминированному английским арьергардом, лунатиков, выпущенных ими из сумасшедшего дома.

Марш был чрезвычайно медленным, отчасти из-за той заботы, которой главнокомандующий окружал даму своего сердца. Во время осады крепостей она оставалась в Саламанке, а теперь следовала за армией на лошади. В одном месте, где она почувствовала себя особенно усталой, услужливый Массена задержал армию на неделю. Отношения между главнокомандующим и его ближайшим окружением ухудшались. Ней, которому испанская кампания претила уже давно, пришел в бешенство, когда Массена попросил сопроводить известную ему даму на завтрак. Он довел ее до стола, касаясь ее руки лишь кончиками пальцев и всем своим видом предельно ясно демонстрируя присутствующим, какое отвращение вызывает у него такой способ ведения войны. За весь завтрак он не проронил ни единого слова, и, чтобы скрыть свое замешательство, бедной женщине пришлось упасть в обморок.

Такого накала отношения между маршалами достигли к тому моменту, когда англичане стояли на вершине хребта близ монастыря Бузако. Вокруг английских позиций шла довольно удобная дорога, и англичан можно было легко с них выбить, совершив фланговый марш. Однако Массена не делал таких попыток, и Ней с его отчаянным темпераментом преложил предпринять яростную лобовую атаку, направив войска вверх по крутым склонам, на которых закрепились лучшие в мире стрелки.

Результаты атаки были катастрофическими. К концу дня французы потеряли 5 тысяч рядовых и 250 офицеров убитыми, ранеными и взятыми в плен. Англичане продолжали свой отход в сторону Лиссабона, французы следовали за ними по пятам. Массена категорически отказался прекратить наступление и увести армию в Испанию. Ней, только что настаивавший на гибельной атаке, теперь начал протестовать, заявив, что нападение на такую сильную крепость было бы проявлением величайшей глупости. В ответ Массена не произнес ни слова. Спровоцировать его было нелегко.

Конница, пехота и артиллерия обеих армий двигались в сторону Лиссабона. В Коимбре Массена организовал госпитали, и те из раненых, кто пережил марш от Бузако, были оставлены там под охраной; остальная армия продолжала упорно преследовать англичан. В первую неделю октября, как раз с началом дождей, французы догнали их под самым Лиссабоном, который, как предполагалось, не был укреплен с той его стороны, которая была обращена к материку. Именно здесь рухнула репутация победителя под Цюрихом и Генуей, полководца, имя которого вся Европа почитала как мастера полевой стратегии и упорной обороны.

Все подходы к Лиссабону были блокированы гигантской цепочкой очень умно подготовленных оборонительных сооружений, столь мощных и так хорошо вписанных в местность и перед холмами и между ними, что любая попытка атаковать их, очевидно, была бы гибельной для нападающей стороны. Английские инженеры и португальские гражданские специалисты, казалось, много лет трудились здесь, как кроты, превращая небольшие естественные препятствия в маленькие форты и соединяя их в каждом подходящем для этого месте бастионами, траншеями, подземными галереями или защищая их искусственными осыпями. Укрепления Торрес-Ведраса были неуязвимы.

Сидя на лошади, Массена внимательно изучал эту чудовищную, напоминающую лабиринт систему укреплений. Его штабу было придано несколько португальских офицеров, и Массена послал за ними. «Вы знали об этом?» — спросил он их спокойно. Нет, отвечали они, они не знали об этом, никто об этом не знал, и год назад ничего такого здесь не было. По мнению португальцев, чтобы воздвигнуть такие изумительные укрепления, англичане должны были немало потрудиться.

«Да, они немало потрудились, — мрачно заметил Массена, — но Веллингтон не может воздвигать горы!»

Затем он осмотрел укрепления с более близкого расстояния и удивился еще больше. Каждый возможный проход был защищен или баррикадами, построенными из столетних дубов, или сорокафутовыми стенами, сложенными из поставленных друг на друга гигантских каменных глыб. Укрепления ощетинивались пятью сотнями пушек, размещение которых позволяло вести перекрестный огонь по наступающим.

В течение шести недель обстоятельный маршал выискивал хоть какую-нибудь лазейку, через которую можно было бы пробиться в город. Его солдаты в это время страдали от голода, а лошади гибли из-за нехватки фуража. Потом, совершенно отчаявшись, он отошел от города и направился к Сантарему, городу, стоящему на реке Тахо. О крепостях и укреплениях он знал достаточно много, чтобы понимать, сколько солдат ему нужно, чтобы взять Торрес-Ведрас штурмом. Он также знал, что столько под его командованием не находится и не будет находиться, если даже подойдут подкрепления из Андалусии или со всей Испании. Ней это тоже знал, как это знали все солдаты французской армии, пришедшие сюда из Саламанки, чтобы сбросить англичан в море. Теперь стало ясно, что сбросить их в море не удастся, а самое большое, чего можно достигнуть, — это совершить спасающий лицо французов маневр, сделав вид, что блокада продолжается.

Истощенная армия пробиралась через разоренную страну по внешнему краю кольца, центром которого был Лиссабон. Перед ней были десятки и десятки укрепленных пунктов. К западу от нее катились волны необъятного океана, усеянного английскими кораблями, подвозившими в Лиссабон припасы. На юге текли воды широкого Тахо, патрулируемого английскими канонерками, а за ним лежала пустынная, страшная страна, в которой нельзя было отыскать ни населения, ни продовольствия, ни фуража. Это был конец военной карьеры Массена.

Плоды соглашения между царем и Наполеоном на тильзитском плоту обещали быть сладкими. Однако для того, чтобы понять, что на самом деле они — слишком кислые и поэтому их не проглотить, маленькому капралу понадобилось целых пять лет.

После битвы под Фридландом Александр и Наполеон решили поделить Европу между собой. Они беседовали о «сферах влияния» и о той зыбкой категории, которую последующие поколения назовут «мирным сосуществованием», но в конце концов их дискуссии и взаимные любезности привели к заключению всего лишь своеобразного длительного перемирия. Согласно условиям сделки, Наполеон обещал никогда не провозглашать Польшу независимой, а царь — не разрешать англичанам торговать на подвластной ему территории.

Некоторое время условия договора соблюдались вполне удовлетворительно. Когда Наполеон вторгся в Испанию и затаптывал тлеющие угли австрийского патриотизма, царь оставался в стороне. Поговаривали, что он был очарован личностью французского императора, что, вероятно, имело место на самом деле. Александр был эксцентричным мужчиной высокого роста, блистающим какой-то женской красотой, полуромантиком и полудеспотом. Его подозревали в причастности к убийству отца.

Ходили разговоры о намерении Наполеона жениться на пятнадцатилетней сестре царя, а не на австрийской эрцгерцогине, но этот план так и не был осуществлен. Наполеон спас лицо, женившись на Марии Луизе, а царь — объявив, что его сестра слишком молода для замужества. Из-за этой размолвки их союз не пострадал. Ситуация осложнилась в гораздо большей степени тогда, когда Наполеон потребовал не допускать английские суда в русские порты. Российские аристократы никогда не забывали, какую страшную трепку русская армия получила на высотах Аустерлица и при Фридланде, и весной 1812 года состояние длительного перемирия фактически прекратилось, а обе страны начали постепенно втягиваться в подготовку к войне. Европу удивил не столько сам факт ожидаемой войны, сколько масштабы усилий Наполеона.

Поразило и количество наций, влившихся в гигантскую армию, самую большую из собранных в Европе с тех пор, как персидский царь Дарий в древности вторгся в Грецию.

Ядро армии составляли французы, солдаты, совершавшие марши и сражавшиеся под командованием Наполеона вот уже четырнадцать лет. Это были те самые «старые ворчуны», «усачи», «дубленые шкуры», пережившие битвы при Арколе, Лоди, пирамидах, Маренго, Аустерлице, германскую и польскую кампании. Армия была их родным домом, а непрерывные сражения за славу и добычу — образом жизни. Многие из них заслужили кресты, и почти все могли похвастаться шрамами. Они прибывали сюда, в Дрезден, с нагорий ненавистного им Пиренейского полуострова, пройдя через всю Францию. Они добирались из гарнизонов, расположенных в Италии и Германии, из учебных лагерей Восточной Франции и морских портов ее западного побережья. Они с презрением относились к поджидавшей их многоязычной орде союзников, ко всем этим голландцам, итальянцам и вюртембержцам, саксонцам, бежавшим под Ваграмом, и баденцам, бежавшим под Йеной. Благожелательно они встретили только поляков под командованием высокородного Понятовского. И делали они это не потому, что поляки прославили себя как замечательные воины — было ясно, что польские солдаты видят в новой войне возможность завоевать свободу, о которой мечтало и молилось столько поколений их соотечественников. Таким образом, рассуждали ветераны, поляки будут биться не на жизнь, а на смерть. Итак, в войне против царя французы вполне могли рассчитывать на Понятовского и его уланов, но прочим, то есть солдатам из маленьких германских государств и иных вассальных территорий, едва ли будут поручены более ответственные роли, чем служба в обозах, в боевом охранении на флангах и сопровождение конвоев. Ветераны, почти не обращая внимания на этих наемников, просматривали бюллетени в поисках последних данных об именах корпусных командиров, которым предстоит вести их на битвы.

Вскоре они успокоились. В бюллетенях, в частности, стояло имя надежного Даву, временно освобожденного от своих обязанностей по управлению севером Европы и точно в срок подошедшего на место встречи к Дрездену со своим великолепно экипированным корпусом. На место встречи прибыл и Ней, из чего следовало, что Наполеона мало заботит его скандальное неповиновение Массена в Испании. Появление Le Rougeaud (Рыжего) с восторгом приветствовал каждый пехотинец французской армии. Оно означало, что армия снова увидит его плащ на несколько шагов впереди атакующих шеренг. Здесь был и Удино, репутация которого как мастера атаки уступала только репутации Ланна. В штаб-квартиру приехал и болтливый Виктор, уже выразивший желание остаться в солнечной Андалусии с Сультом. Здесь были и Макдональд, и командующий Императорской гвардией Бессьер. На своем обычном месте присутствовал Бертье. Еще один ветеран испанской войны, Мортье, командовал Молодой гвардией. Были представлены и коронованные особы. Помимо Жерома, самого младшего брата Наполеона, назначенного им королем Вестфальским, в Дрезден из Неаполя прибыл Иоахим Мюрат со своим блистательным штабом, намеревавшийся покорить сердца всех русских дам и завоевать уважение всех их кавалеров. Перспектива проскакать сотни миль по этой стране, столь удобной для продвижения по ней кавалерии, приводила Мюрата в полное восхищение. В наступлении по русским равнинам он мог увидеть чудесную возможность поразить казаков великолепием своего мундира.

Прибыл еще один маршал, пятидесятисемилетний и все еще прислушивающийся к барабанному бою. Это был сын мельника Лефевр. При въезде в Дрезден его уважительно приветствовали.

И вот вся эта гигантская армия выступила в поход, направляясь на восток, и пересекла Неман во второй половине июня. Так началась кампания, которая удерживала самое почетное место в календаре военных катастроф ровно сто тридцать один год — пока не произошла сравнимая с ней по масштабам катастрофа под Сталинградом, ознаменовавшая крах армии германских интервентов.

Удино и Макдональд продвигались на левом фланге, оставаясь в пределах Литвы и прикрывая главные силы, наступавшие в клубах пыли по направлению к Смоленску. Маршала Удино сопровождал генерал, имя которого уже несколько раз упоминалось в книге, но который к этому времени маршалом еще не стал. Этого генерала и бывшего чертежника звали Сен-Сир. В русской кампании он получит возможность вписать свое имя в легеду о Наполеоне. Еще один полководец, которому также было суждено стать маршалом, шел с главными силами. Это был князь Понятовский. Убедить его, что день перехода через Неман не есть Судный день для его родной Польши, было бы крайне трудно. С безопасного расстояния за наступлением наблюдал некий бывший маршал, теперь наследный принц. К этому времени Бернадот нашел себе новый «забор», на этот раз — в Швеции. Между прочим, он уже зондировал мнение царя по поводу возможности заключения союза.

Весь июль и половину августа армия с большими усилиями продвигалась на восток. Серьезных сражений не происходило, поскольку русские следовали своей испытанной временем тактике, заманивая противника все дальше и дальше в глубь своих равнин и березовых лесов. Время от времени французский авангард вступал в схватки с русским арьергардом, но длились они, как правило, недолго и серьезных последствий не имели.

Русский главнокомандующий, генерал Кутузов, безусловно, знал свое дело. Несмотря на отчаянные вопли со стороны аристократических кругов, он и его подчиненные отказывались вводить в бой свои главные силы. С каждым днем французы подходили ко второй русской столице все ближе и ближе.

Единственным маршалом, радовавшимся длительному, монотонному наступлению, был Мюрат. Каждый день с восхода до заката он гарцевал перед изумленными казаками, помахивая тростью с золотым набалдашником и со своим гасконским акцентом выкрикивая в их адрес достойные разве что школьника оскорбления. В своих предположениях он оказался совершенно прав. Противник был настолько потрясен поведением этого странного всадника, что имя Мюрата еще до Смоленска стало легендарным. Однако Ней, на которого это производило гораздо меньшее впечатление, в бешенстве клялся, что выходки Мюрата, этого «императорского петуха с плюмажем», лишь изнуряют его пехоту, пытающуюся обеспечить безопасность кавалерии. Были и взаимные обвинения и жалобы императору, но ничто не могло заставить Мюрата упустить уникальную возможность покрасоваться перед такой благодарной аудиторией.

Под Смоленском произошло сражение, в котором Мортье чуть не был убит, когда ядро ударило прямо в его штаб. Провалилась крыша, но плечистый сын фермера лишь разразился хохотом и прокричал солдатам Молодой гвардии, что эти подлецы, дескать, опять в него не попали. В конце концов русские оставили пылающий город, и в окружении Наполеона начались разговоры о приостановке наступления и переходе на зимние квартиры, но, помедлив, Наполеон решил продолжать наступление и занять Москву. Это решение стоило империи полумиллиона жизней.

Вероятно, ни одна армия в истории человечества не производила такого странного впечатления, как оставлявшая Москву армия императора. Из-за жертв, понесенных ею на Бородинском поле, а потом и во время оккупации русских территорий, ее численность снизилась приблизительно до 110 тысяч, но Наполеон рассчитывал на то, что она снова возрастет за счет многочисленных воинских частей, которые будут присоединяться к ней на ее пути в Германию. Солдаты ее длинных колонн сгибались под тяжестью захваченной ими добычи; темп ее марша замедлялся также и тысячами экипажей, телег и даже тачек, доверху нагруженных коврами, тюками шелка, мехами, матерчатыми обоями, золотой и серебряной посудой, изделиями из бронзы. Многие солдаты надевали награбленную в Москве одежду поверх мундиров. Гвардейские гренадеры были, например, одеты в зеленые бархатные шубы и украшенные перьями шляпы, а егеря и уланы — в расшитые китайские халаты, а каждый солдатский ранец был набит вынесенными из огня безделушками. Сержант Бургойнь, оставивший нам описание французского отступления, которое относится к числу лучших военных мемуаров того времени, через день после выхода из Москвы решил произвести тщательную инвентаризацию своего имущества. После этого он выбросил часть своей военной формы, чтобы освободить место для более пригодных для продажи вещей.

Первоначально Наполеон намеревался возвращаться к границе по Калужской дороге, проходящей южнее Смоленской. Климатические условия в ее окрестностях были несколько мягче, и, кроме того, эти места не были разорены армией при наступлении. Однако под Малоярославцем русские отбросили его на северную, Смоленскую дорогу, так что французам пришлось пройти через Бородинское поле, где среди груд всяческого хлама, оставшегося после кровавого побоища, незахороненными лежали тысячи трупов.

Как утверждали, там был найден живым некий злосчастный гренадер с перебитыми ногами, все эти два месяца проживший на гнилой конине. Однако в солдатской среде ходили и более тревожные слухи. Среди умирающих от голода русских пленных, как говорили, наблюдаются случаи людоедства. И это — всего через одиннадцать дней после начала отступления… Вскоре исчезли последние признаки дисциплины. Если телега с награбленной добычей ломалась, ее тотчас же сталкивали с дороги, и вокруг нее начиналась дикая драка за имущество. Старинные книги в переплетах из тисненой кожи выхватывали из груды хлама, некоторое время несли с собой, а потом выбрасывали. Картины, подсвечники и все прочее просто отбрасывалось проходящими колоннами на обочину.

Мортье, идущий в арьергарде с задержкой на три дневных перехода, частично подорвал Кремль и теперь спешил на соединение с главными силами. Когда это ему удалось, его солдаты были потрясены тем, как изменился облик Великой армии. Она уже успела выродиться в беспорядочную, готовую взбунтоваться толпу, а отставших, насчитывавшихся тысячами, перехватывали сновавшие на флангах казаки. 2 ноября все тяжелораненые были оставлены вместе с их врачами и хирургами, чтобы они могли в дальнейшем сдаться русским.

Отступление теперь превратилось в бешеную борьбу за выживание, за шанс поскорее добраться и укрыться в безопасном Смоленске, где, как было известно, имелись крупные провиантские склады. Но уже начал падать первый снег, и в результате бесконечных скитаний по лесам и равнинам в рядах отступавших остались только самые закаленные, самые решительные. Их постоянной пищей стала конина, и те, у кого еще оставалось несколько горстей муки или бутылка коньяка, отказывались поделиться ими с самыми ближайшими друзьями.

Под тройной угрозой мороза до двадцати градусов, голодной смерти и нападений казаков Платова дух товарищества, это наследие республиканских армий и наиболее характерная черта солдат Наполеона, полностью исчез. Марш стал отчаянной борьбой за выживание: если, например, представлялась возможность заночевать на почтовой станции, то те, кто первым добирался до нее, встречали подошедших позже штыками.

Тем не менее некоторые офицеры еще сохранили свою профессиональную гордость и делали все, чтобы поддержать среди одичавших солдат хоть какой-то порядок. Мортье, например, проявлял сострадание к простому солдату, иногда прибегая к черному юмору. Один из переживших катастрофу свидетелей припоминает, как однажды маршал сидел в избушке у жалкого очага, на котором готовился его ужин: жареная конская печень и кипяток из растопленного снега. К этому изобилию он, как маршал, мог добавить небольшой сухарь и несколько глотков коньяка. Обратив внимание на часового у двери, Мортье спросил его, зачем он тут стоит. «Ты же все равно не сможешь преградить сюда дорогу ни холоду, ни голоду, так что подсаживайся поближе к огню!» — сказал он.

На первом этапе отступления арьергардом командовал Даву, но, когда погода испортилась и начались сильные снегопады, император назначил в арьергард корпус Нея. Рыжеголовый маршал, отступление которого из Португалии уже было признано одной из вершин военного искусства, более чем оправдал доверие. С самого первого дня, когда он принял это назначение под Можайском, он стал прежним Мишелем Неем, человеком, разительно отличающимся от того раздражительного, злословящего, недисциплинированного задиры, каким он проявил себя на Пиренейском полуострове. Он с радостью принимал вызов, который ему бросал неприятель и стихии. Одно присутствие Нея, сжимающего в руках ружье, вдохновляло его полуголодных унтер-офицеров и всех тех, кто был ответствен за благополучный отход армии. Как только кто-то из них мог пробормотать сквозь смерзшуюся щетину: «Там же Le Rougeaud», у них возникала уверенность, что Ней выведет — непонятно, каким способом — но, безусловно, выведет их в безопасное место, к теплу, регулярной пище.

6 ноября настали настоящие холода. Ранним утром люди, лежащие почти на угольях своих бивачных костров и менявшие золотые кольца и драгоценные камни на жаркое из конины и мерзлую картошку, поняли, что такое два градуса выше нуля. Когда пережившие ночь поднимались на ноги, налетали казаки, хватая и разоружая одиночек, выскакивая из чащи и снова скрываясь в ней на своих проворных лошадках, и ликовали, предвкушая возможность уничтожить всю Великую армию до последнего человека.

Но их ожидания оказались преждевременными. Они все знали о Мюрате, этом поразительном кавалеристе, командире авангарда, восседающем в ярко-желтых сапогах на попоне из шкуры леопарда. Но они не слишком много слышали о Нее, молчаливом эльзасце в маршальской треуголке, который командовал обмороженными солдатами арьергарда, словно овчарка, заставляющая овец передвигаться компактным стадом. Даже самым смелым и отчаянным казакам никогда не удавалось узнать, что человек, оказавшийся в пределах досягаемости их пик, был прославленным маршалом Франции. Действительно, время от времени, остановившись за фигурой самой неуклюжей овцы своего стада, человек в треуголке тщательно прицеливался и вышибал такого казака из седла. После этого он перезаряжал ружье и неспешно продолжал свой путь на запад.

Смоленск горько разочаровал французов. Между девятым и четырнадцатым числом погода несколько улучшилась. В это время в разрушенный город как раз и вошло 50 тысяч беглецов. В тотчас же начавшейся свалке остатки запасов были затоптаны в грязь. Гвардейцы получили по нескольку унций муки и около унции сухарей. Те, кто пришел позже, включая арьергард, не получили ничего.

Корпус Виктора ждали в Смоленске около месяца. Увидев полубезумных людей, то забегающих в полуразрушенные дома в поисках провианта и дров, то выбегающих из них, Виктор на какое-то время лишился дара речи. Были предприняты некоторые усилия для того, чтобы преобразовать эти толпы в армию. Батальоны сократились по численности до рот, а от некоторых рот оставалось всего лишь по нескольку решительных людей, сохранивших своего орла. Кавалерия просто перестала существовать. Все, что осталось от нее, было реорганизовано в Эскадрон обреченных, призванный охранять особу императора. Когда стало известно, что две русские армии собираются соединиться за Оршей на реке Березине, а сзади неумолимо приближается сам Кутузов, положение выживших стало казаться безнадежным. Даву было приказано держаться столько, сколько он сможет, и дожидаться прихода Нея. Остальные маршалы продолжали свой путь на запад. Император, Мюрат, Мортье и Бертье шли вместе… С ними был и закаленный старый Лефевр, переносивший все тяготы легче, чем многие из его более молодых спутников. Иногда он шел поддерживая под руку того, кто произвел его в герцоги.

Ней вместе с остатками своего доблестного корпуса получил приказ идти последним и делать все возможное, чтобы удержать преследователей. На его месте многие, вероятно, стали бы жаловаться и утверждать, что прикрывать отход теперь — очередь других, но от Нея таких жалоб никто не слышал. Действуя спокойно и методично, он собрал вокруг себя сбившихся с пути, легкораненых и тех индивидуалов, которых можно встретить в любой армии, людей, которые невосприимчивы к физическим испытаниям и, кажется, даже выживают только благодаря им.

С этим арьергардом общей численностью около 4 тысяч он, отстав от главных сил, направился прямо навстречу русской армии, которая только что чуть было не окружила Наполеона, а затем и Даву, ждавшего императора до последнего.

Русских насчитывалось 60 тысяч, и Ней мог выбрать один из трех возможных вариантов действий: наступление, сдача в плен или же марш назад — в сторону Смоленска. Ней не стал медлить. Он приказал барабанщикам бить pas-de-charge[27], как будто он стоял под Йеной, имея за плечами весь свой корпус, но атака не удалась, как, впрочем, и четыре последующие. С наступлением темноты в лагерь Нея прибыл русский офицер с предложением о почетной капитуляции. Ней воззрился на него с изумлением. «Сдаться? Мне, маршалу Франции? Не я — моя сабля найдет выход отсюда!» Офицер был ошеломлен. Сам Ней выглядел как оскорбленный разбойник. Его «армия» теперь состояла из тысячи голодных, но хотя бы стоящих на ногах солдат, и двух тысяч обмороженных, лежащих в повозках. Понимая, что следующая атака станет последней, Ней отдал приказ идти на восток, а когда некоторые из его офицеров начали протестовать, воскликнул: «Ладно, тогда я возвращаюсь в Смоленск один!»

Люди встали и пошли за ним, предварительно разжегши множество костров, чтобы русские считали, что они еще здесь. Ней намеревался обойти русских кругом и затем найти путь к Днепру. Наконец он обнаружил какую-то реку и, приказав расколоть лед, определил направление ее течения. На рассвете русские войска выстроились, чтобы принять капитуляцию одного из самых прославленных полководцев Европы. Когда же стало совсем светло, они начали тереть от удивления глаза. Перед ними были пепелища костров и ничего более. Нея нигде видно не было. Поняв, что тот мог идти только на восток, русский командир пожал плечами и отправился вслед за главными силами французов. Неем займутся казаки. Французский арьергард уже считали погибшим.

Но он не погиб. Когда французы вышли к другой реке, в которую впадала первая, они увидели, что эта река замерзла только наполовину, но все-таки сумели разыскать на ней место, заполненное ледяной кашей, и переправились на другой берег, перепрыгивая с льдины на льдину. Повозки с ранеными, как и пушки, было решено оставить, но каждый, кто был в состоянии ходить, перешел на другой берег, и арьергард продолжал свой путь к Орше.

По большей части французы придерживались лесов, но время от времени на них наскакивали казаки, и им приходилось строиться в каре. Ней разработал тактику, позволяющую отбиваться от этих постоянных наскоков. Он поддерживал свое каре в движении, ободряя солдат малопристойными шутками по поводу внешнего вида и трусости неприятеля. Так, шутя и глумясь над врагом, он стрелял и снова заряжал свое ружье, пока казаки не рассыпались по сторонам в поисках более легкой добычи. Через трое суток, прошедших после неудачной попытки французов пробиться напролом, арьергард, наконец, увидел Оршу, и Ней послал офицера известить императора о своем прибытии.

Ликованию среди солдат и офицеров главных сил не было предела. Из-за своей неуравновешенности Ней нажил себе немало врагов, но сейчас в армии не нашлось бы ни одного офицера, который бы не подбросил вверх свою шляпу, узнав о спасении арьергарда. «Это было что-то вроде национального праздника», — заявил один из свидетелей событий, находившийся в момент получения радостных вестей рядом с императорским штандартом. Наполеон, вне себя от радости, тотчас же послал Даву и Мортье навстречу героям, и, все еще отбиваясь от атак, те прошли последние мили через слякоть и грязь и вступили в город. Их было около девятисот, и все они сохранили оружие.

Теперь пришло самое время подумать о том, как переправиться через Березину, а потом дойти до Немана и пересечь границу Пруссии. Виктору было приказано удержать русских, атакующих его на севере, тем самым обеспечивая главным силам возможность перейти Березину. Однако после того, как его корпус ушел, выяснилось, что еще одна русская армия сожгла мосты у Борисова и поджидает французов на другой стороне реки. Уйти из ловушки казалось совершенно невозможным, в особенности если учесть, что заметно потеплело и Березина, в это время года обычно уже замерзшая, была свободна ото льда.

Однако главным силам все-таки удалось вырваться отчасти благодаря удаче, отчасти благодаря собственным напряженным усилиям и гениальной интуиции Наполеона. Виктор сумел удержать атаки русских в течение целого дня, а в штабе императора были получены сведения о существовании брода ниже Борисова. Когда армия дошла до него, саперы, часами работая по грудь в воде и вылезая на берег полумертвыми, соорудили два вполне приемлемых моста из сваленных ими деревьев и бревен из раскиданных ими ближайших изб. Удино, корпус которого прибыл, чтобы пополнить поредевшие ряды соотечественников, отгонял русскую армию от Борисова. В то время как Удино дожидался подхода отряда кирасир, в него попала шальная пуля, и он свалился с лошади. Испуганная лошадь понесла и потащила за собой маршала, нога которого зацепилась за стремя. Мягкий снег и бдительность адъютанта спасли ему жизнь. Удино подобрали и доставили на почтовую станцию, которая использовалась как пункт оказания первой помощи. Хирург прозондировал рану, но извлечь пулю не смог. Маршал носил ее в себе всю оставшуюся жизнь.

Но на этом приключения Удино в России не закончились. Когда он поджидал экипаж, на почтовую станцию напали семьсот казаков и гусар, окружили ее и обстреляли из двух легких пушек. На станции находились девятнадцать мужчин и одна женщина, причем все мужчины были ранены. Выбравшись из койки, Удино забрал пистолеты у женщины и несколько раз выстрелил во всадников, круживших вокруг домика. Это произвело такое сильное впечатление, что русские отступили, а Удино был вызволен подоспевшей французской колонной. В последовавшей вскоре перестрелке маршал был ранен еще раз.

Главные силы с императором и оставшимися пушками переправились через Березину 29 ноября. Мосты под ними обрушивались пять раз, и пять раз их восстанавливали. Но хотя и сама схватка, и присутствие императора, несомненно, сплачивали солдат, тысячи отставших одиночек, в особенности обмороженных, а также женщин и детей, сопровождавших солдат в походе, были охвачены желанием умереть, быть может даже маниакальным. Они сидели у костров, разложенных на восточном берегу, с совершенно бесстрастными лицами, даже не делая попыток переправиться через реку, хотя могли бы это сделать совершенно без какой-либо опасности для себя. Старый Лефевр разъезжал у предмостных укреплений, пытаясь вдохновить людей совершить еще один бросок и добраться до Ковно. «Вперед, парни, — гремел он, — большие батальоны намного лучше, чем толпа разбойников и трусов!» Правда, он не обладал страстной силой убеждения, присущей Нею. Лишь немногие поднялись на ноги и потащились через мост. Остальные ждали, когда подойдет корпус Виктора. Он подошел, но на хвосте у него висели русские. И тут вдруг все оставшиеся в панике устремились на западный берег. Но было уже поздно. Мосты рухнули, и 20 тысяч мужчин и женщин утонули в мелких водах Березины.

Во время битвы, завязавшейся вокруг Борисова, Ней снова выдвигается на передний план, приняв командование у раненого Ожеро. Собираясь отдать приказ начать еще одну бесплодную атаку, он немного помедлил, чтобы дать философский совет какому-то нерешительному офицеру. Он рассказал ему, что, по слухам, монахи-трапписты имеют обыкновение часами выстаивать на краю собственных могил, время от времени обращаясь друг к другу со следующими словами: «Брат, человек должен умереть!» В ответ офицер усмехнулся. «Брат, человек должен умереть!» — ответил он Нею, и, когда тот ответил ему в свою очередь, оба помчались вперед и выбили противника с его позиций. А потом, когда все, кто еще был в состоянии ходить, переправились через Березину, Ней снова вернулся на должность командира арьергарда и принялся за свои привычные дела: арьергардные бои, злые шутки и организацию марша в пределы Пруссии.

В одной из деревень он догнал Виктора с несколькими тысячами солдат из его корпуса, которые не ходили в Россию дальше Смоленска. Ней попросил у него помощи, но Виктор был не из тех людей, которые стали бы сражаться за безнадежное дело. И он ушел, забрав своих людей с собой.

Ней опять вернулся к решению своей задачи. Даже там, где казаков не было и в помине, он приказывал стрелять из пушек в надежде, что это заставит отставших ускорить шаг и привлечет тех, кто бродит в поисках провианта по деревням, разбросанным по обеим сторонам дороги. Один из солдат вспоминает, как однажды видел Нея сидящим у костра по дороге в Вильну, когда между ним и русским авангардом не было ровным счетом никого. Кто-то заметил ему, что пора уходить, пока в деревню не ворвались казаки. Ней, кивнув в сторону четырех ветеранов, сидящих у соседнего костра, ответил: «С такими людьми мне наплевать на всех казаков России!»

Сильно потрепанные остатки Великой армии (в строю осталось всего лишь несколько тысяч человек) переправились через Неман в Ковно в надежде укрыться в прусских крепостях. Наполеон, узнав о запутанном заговоре в Париже, покинул армию в местечке Сморгони и укатил на санях, невзирая на мольбы Бертье забрать его с собой. Командующим был оставлен кавалерист Мюрат, но нервы кавалериста не выдержали. Он не издавал никаких приказов и вскоре уехал совсем, передав призрачную должность командующего принцу Евгению и направив свои стопы в Неаполь. Мюрат угадывал смысл знамений времени и размышлял о том, какие же он должен иметь гарантии, чтобы сохранить трон.

Существовал только один человек, который по-прежнему не впадал в панику, нервы которого не сдавали, несмотря на температуру ниже нуля и рост потерь личного состава за последние шесть недель. Это был маршал, князь Московский, герцог Эльхингенский, когда-то служивший гусарским капитаном в Самбра-Маасской армии. Человек, прошедший самым последним по мосту через Неман, за которым начиналась Пруссия, командующий уже пятым составом арьергарда, состоящего теперь из горстки немцев и двух десятков отставших от своих частей французов. Как только арьергард был в очередной раз атакован русскими, немцы побросали свои ружья и разбежались. Ней же подбирал их одно за другим и разряжал в сторону атакующих казаков. Затем, закинув свое ружье за плечо, он тихо поехал через мост, в конце которого уселся и начал собирать отставших и сбившихся с дороги и отправлять их через леса в ближайший гарнизонный город.

15 декабря в Гумбиннене в помещение, занятое неким штабным офицером, ввалился оборванный, с мутными глазами головорез. Удивленный офицер, естественно, спросил, кто он и чего хочет. Ней усмехнулся. «А вы не узнаете меня?» — спросил он в ответ. И когда тот ошарашенно уставился на него, добавил: «Я и есть арьергард. А нет ли у вас какого-нибудь супа? Я чертовски проголодался!»

«Заходите, Бертье, — милостиво вымолвил Наполеон через несколько дней после своего появления в Тюильри, завершившего его стремительнейшее путешествие из селения Сморгони в Париж, — заходите, мой старый друг. Давайте еще раз проведем нашу итальянскую кампанию!»

Хотя Франция была потрясена поражением, половина страны была одета в траур, маршалы устали от войны, а по всей Франции семнадцатилетние рекруты прятались по амбарам и чердакам, катастрофа как будто бы не привела Наполеона в отчаяние. Через день-два по возвращении домой он направил всю свою титаническую энергию на создание новой армии в четверть миллиона человек, оснащенной пятьюстами пушками взамен похороненных в русских снегах.

Возможно, он вовсе не был так уверен в себе, как хотел показать, но изо всех сил стремился заразить своим энтузиазмом все свое окружение. Каждый день к нему являлись с новостями курьеры из всех столиц Европы, и каждое сообщение говорило о возрождении надежды у ее порабощенных народов и униженных правительств.

Опять вставшая на ноги Пруссия демонстрировала патриотизм, подозрительно напоминающий патриотизм испанских гверильясов. Конники Лютцова совершали ночные атаки, поэты слагали патриотические стихи, и то тут, то там то и дело находили французского солдата с перерезанным горлом. Австрия, по-прежнему еще номинальный союзник, набиралась храбрости совершить еще одну смелую попытку, и на запад продолжали тащиться длинные русские колонны, но на этот раз — с трофейными французскими флагами. Неукротимая Англия продолжала поддерживать морскую блокаду и не прекращала военных действий на Пиренейском полуострове. Швеция Бернадота зондировала мнения великих держав. И наконец, неаполитанский король Мюрат обхаживал Меттерниха, этого непроницаемого австрийского канцлера, намного более опасного, чем любой полководец, и поклявшегося уничтожить Наполеона.

Маршалы не разделяли оптимизма своего главнокомандующего. Большинство маршалов по-прежнему сохраняли верность императору, но каждый хотел мира, отчаянно хотел мира — ради себя, ради своих жен и детей, общаться с которыми им приходилось так мало, и больше всего — ради Франции, за которую все они проливали кровь вот уже более двадцати лет.

Да, Франция воевала уже более двадцати лет, разделенных очень коротким промежутком мирного времени. Ни одна страна в мире так безоговорочно не отдала бы своих мужчин в обмен на ту славу, которую дала ей империя. Однако даже француз может пресытиться славой. Матери, имеющие взрослых сыновей, больше уже не трепетали от радости, заслышав залпы пушек, возвещавших еще одну победу. Процветающая же буржуазия, которой годы национальных триумфов принесли богатство и капиталы, начала спрашивать себя, а что же случится с ее накоплениями, если казаки и пруссаки перейдут восточную границу Франции, а красномундирники и наряженные в юбочки шотландские горцы вторгнутся через Пиренеи на юго-западе.

Возможность такой катастрофы Наполеон даже не хотел рассматривать. «Я встречу и сражу их на Эльбе!» — гремел он. И именно на Эльбу он отправился во главе 200 тысяч ветеранов и молоденьких новобранцев, а также спешно набранного кавалерийского резерва в 15 тысяч человек, предназначенного для ведения кампании в Саксонии, этой идеально подходящей для действий конницы стране.

При нем находился Бертье, по-прежнему спавший в сидячем положении в знаменитой императорской карете. Во главе молодых новобранцев был поставлен Ней, о котором уже давно говорилось: «Он спас не только все, что мог спасти от армии, он спас ее честь!» Ней казался физически несокрушимым; он только что прошел пятьсот миль, сражаясь на каждом шагу, он совершил подвиг, достойно увенчавший его двадцатилетний путь полководца, состоящий из почти непрерывных маршей и сражений. Наполеону был нужен вождь, который сумел бы воодушевить необстрелянных новобранцев, и лучшего, чем Ней, найти бы он не смог. Маршал был кумиром армии от рядового до полковника.

Рядом с Неем скакал еще один несокрушимый, Никола Удино, получивший за последнее время еще три шрама. Рядом были сын emigre Макдональд, старейший друг императора Мармон, а также Виктор, ушедший через снега от Нея и оставивший его отражать русские атаки с горсткой инвалидов. Здесь был и командующий гвардией Бессьер, для которого предстоящая кампания была не больше чем просто еще одной войной. В пределах досягаемости главнокомандующего находились новый маршал Сен-Сир и поляк Понятовский, которому вскоре будет вручен двадцать пятый маршальский жезл. С некоторым запозданием прибыл король Мюрат, который снова был вытребован из своего тронного зала в Неаполе и который просто не мог не проклинать этого ужасного человека из Парижа. Мюрат был почти уверен, что игра проиграна, но вместе с тем он еще не закончил свои переговоры с австрийцами.

Если бы Мюрат был чуть большим ленивцем или же полученные им инструкции были составлены в менее категорическом тоне, он мог бы не прибыть вообще. «Австрийской лисе» Меттерниху все-таки удалось уговорить своего повелителя Франца пообещать Мюрату сохранить за ним его неаполитанский трон, если тот предаст человека, из рук которого он этот трон получил. Наполеон отнюдь не обманывался по поводу причин, в силу которых Мюрат принял командование кавалерией с некоторой задержкой. Приблизительно за месяц до описываемых событий император писал маршалу: «Полагаю, что Вы — не среди тех, кто считает, что лев уже мертв… Если же Вы думаете именно так, то полностью ошибаетесь!» Прочтя это письмо, Мюрат чуть не задохнулся от ярости, но в не меньшую ярость его привела заметка в официозе Moniteur, в которой сообщалось: «Королю Неаполитанскому по состоянию здоровья приказано сложить с себя обязанности по командованию армией, поручив их вице-королю [Евгению]. Последний более подходит для выполнения важных задач…»

В начале 1813 года друг за другом очень внимательно наблюдали еще один маршал империи и некий бывший маршал. Находясь в Гамбурге, Даву одним глазом следил за беспокойными немцами, а другим — за своим бывшим коллегой, наследным принцем Швеции Бернадотом. В это время Европа готовилась стать свидетельницей крайне удивительного акта, которого почти двадцать пять лет дожидались якобинцы, роялисты, бонапартисты, англичане, австрийцы, русские, итальянцы и испанцы. Речь шла о том, что Шарль Жан Бернадот намеревался спуститься с того самого забора, на котором сидел с тех пор, как начал бриться. Когда это неимоверное событие все же произошло, то Даву захотелось занять место в первом ряду зрителей — хотя бы для того, чтобы, когда Бернадот поскользнется, дать хороший пинок под королевский зад. В кругу наполеоновских маршалов существовали и взаимные симпатии, и взаимные антипатии, но самой сильной антипатией была ненависть Даву к шведскому наследному принцу. За возможность провезти гасконца лицом по грязи он отдал бы и богатство, и славу, и даже честь.

В командовании союзников, вторгшихся во Францию в течение первой недели нового года, находились люди, глубоко убежденные в том, что сейчас перед ними — уже далеко не тот Наполеон, который наносил коалиции жестокие поражения в прежние времена. Однако им, и в частности Блюхеру, вскоре пришлось отказаться от этого ошибочного представления, поскольку еще никогда за всю свою удивительную карьеру полководца император не обнаруживал такой гениальности при ведении военных действий. Во время войны во Франции, длившейся с 1 января и вплоть до его отречения в середине апреля, Наполеон находился в своей самой лучшей форме. Имея под командованием наспех собранную армию в 50 тысяч солдат, он отражал нападение великолепно экипированных союзнических войск численностью почти полмиллиона, что объяснялось не только его военным талантом и личными качествами, но и удивительной физической выносливостью этого уже немолодого человека.

Это была ураганная и вместе с тем беспорядочная кампания. Ее летопись представляет собой историю яростных атак на отдельные колонны русских, австрийцев и пруссаков, которые Наполеон, ошеломляя их своей тактикой, бил порознь тогда и там, где они меньше всего этого ожидали. Европа с тревогой наблюдала за схваткой этих Давида и Голиафа, развернувшейся на землях веселой Шампани, которые через столетие станут ареной ужасных битв Первой мировой войны. Сражения под Шато-Тьерри, Монмирайлем, Шатильоном-сюр-Марн, Бошаном, Краоном, Ланом, Арсисом велись Наполеоном при значительном численном перевесе войск противника и были выиграны им вопреки всем ожиданиям.

В течение февраля и марта крошечная французская армия одиннадцать раз нападала на войска союзников и наносила им столь жестокие поражения, что их верховное командование начало терять мужество, и изолированные друг от друга военачальники, стремясь вырваться из-под ударов этого неукротимого тигра, забывали буквально обо всем. «Он бил каждого из нас по отдельности», — жаловался один из офицеров союзнических войск, скорбя по поводу того, что вторжение во Францию, обещавшее быть такой легкой операцией, превратилось в демонстрацию военной некомпетентности союзников. Однако отдельные победы не могли остановить продвижения 300 тысяч войск, несших на себе тяжесть длившихся двадцать лет поражений. Медленно движущийся поток улан, гренадер, казаков, гусар, хорватской пехоты вливался на территорию Франции, а в Париже, за линиями обороны, деятели типа Талейрана уже начали готовиться к возвращению Бурбонов. Брат императора Жозеф, чувствовавший себя в качестве губернатора Парижа еще более неуверенно, чем в качестве короля Испании, приказал начать массовое переселение парижан за Луару.

Макдональд, Ней, Виктор и Удино неделя за неделей не покидали передовой линии обороны. Виктор был ранен, а Удино, находившийся на расстоянии дневного перехода от дома, чуть не умер голодной смертью. Беспокоясь за безопасность своей жены, он послал за ней штабного офицера, который должен был проводить ее в его лагерь. Дама, обожавшая своего супруга, не замедлила откликнуться на зов и стала готовиться к поездке, когда офицер предложил ей захватить с собой в карету кое-какие съестные припасы. «Ваш супруг уже много дней почти ничего не ел!» — сообщил он ей. Мадам Удино, ужаснувшись услышанному, тотчас же приказала выбросить из кареты сундуки, чтобы освободить место для провианта, и ее прибытие в лагерь стало просто праздником для офицеров штаба. Из кареты выгружались и распределялись среди голодных офицеров пироги, окорока, цыплята… И вдруг посреди пира маршал воскликнул: «Что же я делаю? Пока все это еще не пришло к концу, я должен послать за соседом!»

Этим соседом был маршал Макдональд, вполне отдавший должное этой необыкновенной удаче, угощению. После этого супруга Удино вернулась в Париж, а маршалы принялись за свой повседневный труд.

В середине марта, разбивая войска коалиции везде, где он только мог их настигнуть, но не будучи в силах остановить их продвижение к Парижу, Наполеон принял простой и дерзкий план — направиться прямо на восток. «Куда бы в прошлом я ни посылал кучку гусар на их коммуникации, они тотчас же откатывались», — заявил он. Однако на этот раз блеф не удался. Письмо к Марии Луизе, в котором содержались подробности плана, было перехвачено по пути, и союзники, предоставив охраняющие коммуникации части их собственной судьбе, направились на Париж, обороняемый Мортье и Мармоном. Русские артиллеристы уже выбирали места для своих батарей. «Вот теперь батюшка Париж заплатит за матушку Москву!» — говорили они.

Но Париж нельзя было сравнивать ни с Сарагоссой, ни с Генуей, и его защитники не были фанатиками. Они были всего лишь усталыми и голодными солдатами, которыми к тому же командовал циник. Мортье стоял несколько в стороне от событий, совершенно поставленный в тупик бесчисленными «за» и «против», и первым решимость проявил Мармон. 31 марта Париж был сдан, и его гарнизон, возглавляемый маршалами, был выпущен за его пределы на условиях полной капитуляции. Талейран немедленно издал прокламацию, в которой Наполеон был назван деспотом. Она начиналась словами: «Он глух к нашим бедствиям!»

Однако Наполеон не был глух к вестям о том, что союзники сосредоточивают свои силы под столицей Франции. В ту ночь, когда Мармон сдал город, Наполеон спешно прибыл из Труа и, когда ему сообщили последние новости, отказался им верить и чуть было не отправился прямо в расположение неприятеля. Наконец его убедили, и вне себя от ярости он поскакал в Фонтенбло. Так была подготовлена сцена, на которой, как надеялась Европа, будет разыгран последний акт трагедии.

Никто, однако, не сообщил императору, поскольку пока об этом не знал ни один из маршалов, что на самом деле ситуация — гораздо хуже, чем кажется, а именно, что Мармон, стремясь обезопасить свое положение, титул и богатства в числе первых, уже известил командиров своих дивизий о том, что Наполеон отрекся от престола и что армия не пойдет искать смерти под стенами столицы. Чтобы в еще большей степени укрепить свои позиции, Мармон направил выдержанное в дружественных тонах письмо царю, принимая, таким образом, на себя ответственность за правильное выражение мнения армии в целом.

Правда, оставался еще слабый шанс на то, что помощь может прийти с юга, и Наполеон отправил несколько тревожных посланий в Лион маршалу Ожеро, приказывая ему выступить на север с его 12-тысячным резервом. Но старый «солдат удачи» не двигался с места. Отдавать себя и своих солдат на служение безнадежно проигранному делу в его планы не входило. В Лионе многие гражданские лица уже носили на шляпах белую кокарду Бурбонов, и Наполеон снова писал маршалу, требуя расстреливать и вешать этих предателей, но Пьер Ожеро никого не расстрелял и никого не повесил. В прежние времена, получив подобный приказ, он украсил бы телами повешенных все деревья в округе, но это было бы уместно в Испании, Италии, Германии или Польше. Теперь же Ожеро находился в своей родной стране, в которой и намеревался провести остаток своих дней. Он писал Наполеону, что его войска ненадежны и не обучены, что у него не хватает припасов и амуниции, и поэтому он не может повести их в зону военных действий. Он находил всяческие извинения — и честные, и надуманные — и так и не присоединился к шести маршалам, собравшимся у императора во дворце Фонтенбло. Однако другой маршал, старый Монси, который за все прошедшие годы не сделал ни одного выстрела, но зато обладал развитым чувством чести, собрал колонну из волонтеров и присоединился к тем немногим, лояльность которых не вызывала сомнений. Этот поступок, типичный для шестидесятилетнего ветерана, был понят и по достоинству оценен всеми. Вскоре к этой группе встревоженных, колеблющихся людей присоединился еще один маршал — старый храбрый Лефевр. Он никогда не переставал восхищаться человеком, подарившим ему великолепную мамелюкскую саблю в ночь перед переворотом в далеком 1799 году. И даже сейчас, по прошествии многих лет, он так и не понял, что это была просто взятка.

Восемь маршалов обсудили между собой ситуацию, но только семь из них высказались определенно. Восьмой же, Бертье, вышел из помещения, ничем не показав, какое мнение он выскажет, если император будет настаивать на своем безумном предложении идти на Париж или столь же безумном — переносить войну за Луару. Когда Наполеон несколько ранее хотел обсудить второе из этих предложений с Удино, тот просто отказался это делать. «Это означало бы, что мы перестанем быть солдатами и превратимся в партизан!» — отрезал он, щелкнул каблуками и вышел.

Однако решение должно было быть принято, причем здесь и немедленно, но, когда Ней предложил образовать депутацию и обратиться к императору, кто-то (сейчас уже неизвестно кто) высказал опасение, что Наполеон просто посчитает их бунтовщиками и прикажет расстрелять. В ответ на это Макдональд громко рассмеялся. «Чепуха! — фыркнул он. — Те дни давно миновали. Не посмеет!» После этого он одобрил осторожное предложение Нея выделить двух-трех маршалов, которые пойдут к императору и будут разговаривать с ним от имени всех других.

Держать речь перед Наполеоном обещал сам Ней, а сопровождать его вызвались два ветерана: Лефевр и Монси. Они тотчас же отправились к императору, а остальные стали ждать их на террасе.

Когда депутация вошла в аудиенц-зал, с Наполеоном был только Бертье. Все вместе они представляли собой довольно странную группу: один император, два князя и два герцога, причем ни один из них не получил свой титул по праву рождения. Двое из них были сыновьями юристов, один — сыном архитектора, Лефевр — сыном мельника, Ней — сыном бочара. Однако эти пятеро — и с ними еще миллионы — в течение последних лет опрокинули троны полдюжины династий и побывали в столь удаленных друг от друга столицах, как Москва и Мадрид. Теперь они оказались в той самой точке, с которой начинали, и лишь один из них отказывался признать этот факт.

Ней произнес краткую речь, подчеркивая, что пришло время вступить в переговоры с союзниками и заканчивать войну. Он, вероятно, ожидал вспышки гнева со стороны императора и приготовился к ней, взглядом попросив поддержки у Бертье, однако ее не последовало. Наполеон терпеливо выслушал его, а потом стал возражать, рассказывая, какие блестящие удары он еще в состоянии нанести союзникам. Он говорил также о возглавляемых Ожеро резервах на юге страны и о возможности поднять народную войну, которая просто сметет союзников.

Пока четверо маршалов слушали императора в полнейшем молчании, открылась дверь и в зал вошел Удино, чтобы сообщить о прибытии своих войск. Он, видимо, успел перемолвиться на террасе несколькими словами с Макдональдом, поскольку тот появился сразу же вслед за ним и присоединился к Нею, Монси и Лефевру. Когда Наполеон закончил, Макдональд спокойно произнес: «Мы решили положить всему этому конец!» Наполеон начал что-то говорить, но его перебил Ней. «Армия не выступит в поход!» — решительно заявил он, и, когда Наполеон, все более возбуждаясь, стал говорить о том, что войска будут выполнять приказы своего императора, Ней еще раз перебил его. «Нет, не будут, — упрямо подчеркнул он, — они будут выполнять приказы своих маршалов!»

Больше никто не произнес ни слова. Депутация вышла из зала. В течение всей аудиенции Бертье молчал. Уже на террасе Лефевр попробовал самооправдаться. «Это же его вина, — пробормотал он, — император слишком быстро нас выпроводил!» Любопытно, насколько эта мысль согласуется с замечанием, брошенным Наполеоном по поводу поведения маршалов в кризисной ситуации. «Мне надо было бы давным-давно отправить их в отставку и заменить молодыми, у которых еще все впереди!» — проницательно заметил он.

В тот же вечер Наполеон решил отречься от престола в пользу своего трехлетнего сына, римского короля, при регентстве Марии Луизы. Затем он поручил Нею и Макдональду составить послание царю и захватить по пути к нему Мармона. Они отбыли с чувством облегчения, радуясь, что им удалось совершить столь многое без каких-либо эксцессов. Кроме того, они были исполнены решимости сделать все возможное, чтобы сохранить на престоле династию Наполеона.

Мармон встретил маршалов с некоторым смущением, еще более возросшим, когда он узнал, что его хотят видеть одним из членов депутации. Он ни словом не обмолвился о тех инструкциях, которые он уже направил своим дивизионным генералам, как, впрочем, ничего не сказал ни о своем письме царю, ни о разговоре, который он недавно имел с австрийским главнокомандующим Шварценбергом. По прибытии депутации в Париж Мармон извинился и покинул своих коллег, обещав присоединиться к ним позже. Они, вероятно, сочли его поступок довольно странным, но ни один из них по этому поводу не высказывался. Маршалы отправились прямо к царю, где они сообщили о возложенном на них поручении, причем Ней с жаром, в самых красноречивых выражениях настаивал на сохранении династии Наполеона на французском престоле.

Царь принял их весьма вежливо. Для выполнения миссии такого рода Наполеон не мог бы подобрать лучшего посла, чем Ней. Рыцарственный Александр, со своей стороны, не мог не откликнуться на призыв маршала, покрывшего себя в России славой, облетевшей весь мир, и он как будто бы был склонен поддержать эту идею. «А кто, собственно, эти Бурбоны? — заметил он, когда в ходе беседы было высказано предположение, что место Наполеона займет старый подагрик Людовик XVIII. — Ничего о них не знаю!» Однако на второй аудиенции его позиция изменилась. Во время этой аудиенции в зал вошел офицер его штаба и что-то прошептал ему на ухо. Царь тотчас же повернулся к Нею и спросил: «А вы уверены, что армия в целом еще сохраняет верность Наполеону?» Ней ответил утвердительно. «А тогда почему же корпус Мармона проходит через наши линии?» — задал еще один вопрос Александр.

Ней онемел от этой новости, которую, видимо, и сообщил царю штабной офицер. Он даже не нашелся, что сказать. Ничего не сказал и Макдональд. Они просто смотрели друг на друга; аудиенция закончилась. Ней тотчас же принялся наводить справки и вскоре убедился, что полученная царем информация была правильной. Именно в это время корпус Мармона проходил через русские линии, направляясь в Версаль, и лишь дивизионные генералы знали, куда и почему он идет. Получив приказ совершить марш, солдаты предположили, что они выдвигаются против противника, но вскоре им стало ясно, что ни русские, ни пруссаки нападать на них не собираются. Но едва только колонна прибыла в Версаль, рядовые и унтер-офицеры сообразили, в чем дело. Они, собственно, сами обеспечили будущее благополучие Мармона, и их первой реакцией стала бессильная ярость. Пошли даже толки о том, что над ним нужно устроить самосуд, а когда Мармон принялся было увещевать солдат, его стали называть изменником и в конце концов заставили замолчать. Однако дело было сделано, и солдаты постепенно успокоились. Они были приведены в самую середину вражеского лагеря, и никакая сила уже не могла их оттуда извлечь. Более того, ситуация, в которую они попали, означала, что та тонкая нить, на которой держалась возможность сохранения династии Наполеона на троне, перерезана. Теперь уже не будет регентства. Теперь уже императорский трон не будет ожидать римского короля до его совершеннолетия. Мармон побеспокоился как об этом, так и о сохранении своих титулов и поместий.

Мармон был знаком с Наполеоном дольше, чем любой другой из его маршалов. Он стал близким другом корсиканца еще до знаменитых событий под стенами Тулона, когда артиллерист Бонапарт предложил наилучший способ взять этот город. Это Мармон приглашал Наполеона к себе домой, когда молодыми офицерами они вместе служили в Осере. Это Мармон завязал дружеские отношения с императором еще до того, как тот познакомился в Тулоне с Виктором, или с Мюратом, сделавшим возможным свист картечи в вандемьере[32], или с Бертье, жившим с Наполеоном бок о бок с 1796 года. Это Мармон, старый товарищ императора по оружию, сделал для реставрации Бурбонов больше, чем любой другой француз. Из всех ударов, полученных Наполеоном в эту весну, удар Мармона оставил после себя самый глубокий шрам.

Каждая из правящих в Европе династий в своих отношениях с императорской Францией совершила целый ряд дорого обошедшихся ей ошибок, но ошибки, которые сделали Романовы, Габсбурги, Гогенцоллерны или Ганноверская династия, не шли ни в какое сравнение с теми, которые совершили сами короли Франции, Бурбоны, вернувшиеся в свою страну после двадцати двух лет изгнания весной 1814 года.

Казалось бы, все складывалось в их пользу. Уставшая от войны страна была готова принять Людовика XVIII, этого страдающего от подагры толстяка, хотя и навязываемого ей иностранными штыками; когда же Наполеон ехал на Эльбу, толпы народа, окружив его карету, выкрикивали оскорбления в его адрес и сжигали его портреты, называя его тираном. Белую кокарду, символ старинной французской монархии, прикалывали люди из самых разных классов общества, и, будь у Людовика и его самодовольных приверженцев хоть чуть-чуть такта, умеренности, да и просто здравого смысла, можно не сомневаться, что и буржуазия, и трудящиеся слои приняли бы их без особых возражений.

К сожалению, Бурбоны не были способны обрести здравый смысл. В одном из их первых же официальных документов предусматривалось провезти по улицам Парижа статую Девы Марии в сопровождении группы маршалов, закованных в кандалы! К счастью, Ланна уже не было в живых — иначе церемония была бы изрядно омрачена потоком его смачных ругательств.

Еще одной попыткой стереть память о прошлом было решение Людовика сделать вид, что революции никогда не происходило, а империи не существовало, и исчислять время своего правления со дня кончины дофина в тюрьме Тампль. Другими словами, надлежало считать, что король взошел на трон на двадцать третьем году своего правления, и датировать документы соответствующим образом. При Наполеоне награды полагалось заслуживать. Теперь же их можно было приобретать за деньги. Столь желанную для многих ленточку Почетного легиона, вручение которой ветераны предпочитали продвижению по службе и денежным наградам, можно было купить за сумму, эквивалентную приблизительно двадцати фунтам стерлингов. При Бурбонах только за период с августа по декабрь 1814 года кавалеров этого ордена стало гораздо больше, чем при Наполеоне за двенадцать лет его правления.

За шесть месяцев Реставрации популярность живущего на Эльбе изгнанника возрастала с такой быстротой, что это стало беспокоить таких политиканов, как Талейран, с одной стороны, и таких патриотов, как Ней и Удино, с другой. Суды, руководствуясь линией правительства, выносили немыслимые приговоры. Вернувшиеся из изгнания аристократы стремились отомстить за двадцать лет жизни в нужде и лишениях, проведенных ими в Англии или других странах, и поэтому каждый юридический акт правительства определялся задетой гордостью аристократии, ее стремлением отомстить обидчикам. Дворяне желали не просто покорности. Они желали раболепия.

Этих пустых и довольно-таки жалких людей мало беспокоила слава, которой покрыла себя французская армия в битвах против войск стольких коалиций. Они помнили только о том, что их выгнала из отечества взбунтовавшаяся чернь, которую аристократы просто не считали людьми, и вынудила их жить за границей на подачки или кое-как изворачиваясь. Там впервые в жизни они должны были зарабатывать себе на хлеб насущный и смотреть, как французская армия идет от победы к победе под командованием человека, который, как они когда-то надеялись, восстановит привилегии, которыми они пользовались при Людовиках XIV и XV. Их социальные воззрения оставались чисто феодальными, и они старались использовать все средства, чтобы снова наложить сеньориальные путы на людей, которым Наполеон дал чувство сплоченности и безграничные возможности. Для Франции и для Европы было бы лучше, если бы все они умерли на чужбине или погибли во времена Террора. В новом веке технико-экономического прогресса для них скоро не останется места, однако они все еще стремились порадоваться той золотой осени, которую обеспечивали им доблесть Веллингтона и Блюхера и деньги английского казначейства.

Кроме того, Людовик сделал серьезную ошибку, предположив, что, оказывая почести маршалам, он тем самым автоматически заручается поддержкой армии. Он и понятия не имел о тех теплых взаимоотношениях, которые двадцать лет соединяли старших, младших и унтер-офицеров и рядовых в боевых условиях. Для него и его окружения офицер был профессионально подготовленным монстром, а его подчиненные — послушными и немыми рабами, заставлять повиноваться которых следовало, как и в прусской армии, ударами сержантских палок. Чтобы привлечь маршалов на свою сторону, Людовик возвел их в дворянское достоинство. Подчиненные им офицеры были посажены на половинное жалованье, а с унтер-офицерами и рядовыми, среди которых была масса ветеранов, приковылявших из крепостных тюрем и с блокшивов, стали обращаться как с нищими, не имевшими разрешения на попрошайничество. Никому из официальных лиц нового режима, кажется, и в голову не приходило, что эти люди проливали кровь за дело, которое они считали делом своей страны, или что они гордились своими легендарными подвигами еще с тех давних пор, когда Журдан повел их на победу при Флерюсе. Их демобилизовали и, в сущности, приказали не путаться под ногами. Через несколько недель после возвращения они начали роптать.

Любое правительство, менее самоуверенное, чем существующее теперь в Париже, рассматривало бы их скопление в стране как угрозу общественному порядку и сделало бы хоть кое-что, чтобы умиротворить их и даже перетянуть на свою сторону. Бурбоны же реагировали совершенно иначе. Наиболее шумных ветеранов пересажали в тюрьмы, а прочих уволили и оставили без всякого содержания, а потом монархия принялась формировать офицерский корпус из рядов дворянства. Лишь немногим из этих великолепно экипированных офицеров приходилось стрелять из ружья. Время покажет, сколько из них захочет выучиться этому занятию.

Затем, через несколько недель, emigres сделают еще более тяжелую ошибку. Они начнут задевать чувства маршалов, а еще более их жен, отпуская колкие замечания по поводу их происхождения. Подобные колкости не могли, конечно, больно ранить бывшую поденщицу графиню Лефевр, которая все свои разговоры начинала словами: «Когда я терла полы у мадам такой-то…» Но они очень задевали чувствительных женщин типа Аглаи Ней, о которой племянница короля графиня Ангулемская однажды спросила: «А что, собственно, нужно при дворе племяннице мадемуазель Кампан, этой дочке пекаря?»

Когда об этом сообщили Нею, у него, считавшего, что он больше, чем кто-либо, сделал для того, чтобы убедить императора отречься, и расчистил, таким образом, путь Бурбонам, начался один из его знаменитых приступов ярости, и он бурей вынесся из Парижа с лицом под цвет его волос. Еще выше кровяное давление у него поднялось, когда он услышал, что австрийский император заговорил о желательности снести бронзовую колонну, отлитую из австрийских пушек. «Вот как? — загремел он. — Он хочет, чтобы мы набрали у него пушек на вторую?»

С режимом монархии из двадцати двух оставшихся в живых маршалов смирились все, кроме одного. Единственным исключением стал Даву, отправившийся в добровольное изгнание. Он мог бы примириться с Бурбонами даже после своих упорных отказов сдать Гамбург, но предпочел повернуться к ним спиной. С тех пор как он возглавил бурное собрание в офицерской столовой, прошло уже четверть века, но свою неприязнь к незаслуженным привилегиям он продолжал сохранять. Прочие же маршалы втягивались, врастали в новую социальную структуру Франции, причем каждый из них ставил перед собой задачу приспособиться к изменениям в стране самым наилучшим образом. Одним это удавалось лучше, чем другим. Это были вопросы происхождения, темперамента и характера.

Ней, Мармон, Удино, Мортье, Монси, Макдональд, Лефевр, Келлерман и Бертье присутствовали в Компьене на встрече, устроенной до неприличия толстому королю по его прибытии во Францию. Виктора там не было, но вскоре он станет самым большим энтузиастом монархической идеи в стране, и в награду Бурбоны сделают его командующим гвардией. В отличие от мрачного Даву он, видимо, забыл о своей поездке в Париж в то лето, когда пала Бастилия. Сульт последовал королевскому приглашению и после краткого пребывания в Бретани вернулся в Париж военным министром. Этому назначению радовались даже его враги (коих он нажил достаточно много), поскольку на посту министра Сульт сменил презренного Дюпона, который в 1808 году сдал целую армию кучке испанцев и таким образом способствовал превращению локальной вспышки испанского патриотизма в пожар национальной войны. К тому же французы становились очень чувствительны к проблеме сохранения своих военных традиций.

Ожеро, после своей более чем прохладной встречи с Наполеоном в Балансе, заявил, что, по его мнению, императору следовало бы погибнуть на поле брани во всем блеске славы и с саблей в руке. Он был настолько убежден в своей правоте, что даже написал по этому поводу особую прокламацию. Это принесло ему новых друзей и место в военном совете рядом с Неем и Макдональдом.

Сюше подчинился обстоятельствам с достоинством, а Удино, всегда бывший подлинным патриотом, — после некоторых колебаний и конфликтов с собственной совестью — принял и уже никогда больше не менял своего решения. В принятии этого решения ему очень помогло письмо от Нея, в котором бывший пламенный приверженец императора призывал его «объединиться против общего врага». Поведение Нея в это время крайне озадачивало его друзей. Он был настолько резок в своих высказываниях о Наполеоне и причинах его падения, что его можно было бы принять даже за защитника дела Бурбонов, если бы он не критиковал их столь открыто. Он никогда не понимал побуждений политиков, и его загадочное поведение было просто следствием двадцатидвухлетней войны, завершенной двумя кампаниями, после которых человек, менее крепкий физически, был бы отправлен в госпиталь с нервным истощением. Американцы времен Второй мировой войны сочли бы его жертвой «военной усталости», а англичане времен Первой — просто жертвой контузии. Он разъезжал по окрестностям Парижа и провинциям, ворча и жалуясь, иногда сравнивая императора с его наследником, причем сравнение оказывалось не в пользу последнего. Старый Людовик полностью доверял ему, но emigres лезли из кожи вон, чтобы ему досадить. Так, зная, насколько чувствителен Ней в отношении почета, оказываемого маршалам, один из придворных привел его в ярость, сделав вид, что не узнает одного из его прославленных коллег, внимательно вглядевшись в того и потом спросив: «А кто это тут?» Где бы Ней ни находился, эта его особенность всегда была мишенью для придворных остроумцев и скандалистов.

Мюрат все еще оставался королем, но трон под ним уже горел. Он был обещан ему в качестве платы за измену, но в действительности ему никто не верил, и одно ложное движение могло оказаться для него фатальным. Его супруга Каролина, сестра императора, делала все возможное, чтобы сохранить благожелательность союзников. Она даже зашла столь далеко, что начала делить ложе с австрийским канцлером Меттернихом, который своими успехами у дам прославил себя на всю Европу и однажды даже похвастался, что у него бывало по шести любовниц зараз.

Бертье, тоже лояльный к новому режиму, начал чувствовать укоры совести по поводу того, как он внезапно бросил своего старого друга в Фонтенбло. Он поспешил в Мальмезон, где Жозефина принимала всех коронованных особ Европы, и попробовал объяснить ей, почему он так поступил в момент крушения империи. Бертье сделал все, чтобы оправдать себя, но он был слишком чувствительным человеком, и это время было для него очень неспокойным, даже несчастным. Из всех тех, кто носил королевские цвета, он был самым близким к сосланному на Эльбу изгнаннику. Их близкие отношения были самыми важными в его жизни, и, когда они расстались, он начал чувствовать себя только половиной человека и вести себя в своей прежней манере уже не мог. Говорить он старался очень мало и держался от общественной жизни как можно дальше. С детства он обладал дурной привычкой грызть ногти, и в середине лета 1814 года они были изгрызены до мяса.

Для пожилых маршалов — Келлермана, Журдана, Монси, Лефевра и Серюрье — переход к новым условиям оказался намного легче. Келлерман и Серюрье происходили из состоятельных семей и чувствовали себя в новом обществе достаточно свободно. Монси, Журдан и Лефевр были честными, прямолинейными вояками, которым ничего не стоило убедить себя, что благосостояние Франции легче всего будет обеспечено при старом режиме. Беспокойства монархии они не доставляли и поставленные перед ними административные задачи выполняли компетентно и безупречно. Периньон и Лефевр в это время в основном попечительствовали над старыми солдатами, помещенными в Дом инвалидов. Быть может, этим пяти маршалам не хватало энергичности и блеска Мюрата или Бернадота, но зато их послужные списки за все время их службы выглядят гораздо лучше.

Брюн, который когда-то был другом человека, заявлявшего, что хочет вызвать Европу на битву, бросив ей в лицо голову французского короля, также примирился с монархией. Во время Первой реставрации о Брюне почти ничего не было слышно, но в том кризисе, который еще впереди, его имя будет связано с очень трагическими событиями.

Массена объявил, что положение отставного генерала больше его не устраивает, и пошел служить под знаменем с лилиями. Он появился на арене событий, словно старая черепаха, вылезшая на свет после того, как бурные события миновали и солдатские сапоги с грохотом прошагали мимо. Ему предложили командование войсками на юге Франции, то есть там, где когда-то ему приходилось торговать фруктами и заниматься контрабандой. Но теперь Массена уже не нужно было заниматься ею. Он был сказочно богат и мог сообщить каждому точную стоимость накопленного им в любое время дня и ночи. Он не привлекал к себе внимания, и его оставили в покое вместе со всем его золотом, драгоценностями и прелестными любовницами. Массена не писал мемуаров и ни к кому не выражал недоброжелательства. Он получил от жизни все, что хотел, и все демоны ада не могли бы лишить маршала его приобретений в возрасте пятидесяти восьми лет.

Бернадот, высокий и красивый наследный принц Швеции, не долго оставался в Париже. Даже романтически настроенный царь сообразил, что предоставить принцу сколько-нибудь важную роль в деле восстановления Франции было бы губительно, поскольку каждый еще оставшийся в живых француз рассматривал Бернадота как предателя и негодяя.

Гасконец всегда славился своим шармом и был чрезвычайно эффектным оратором на совещаниях и в салонах, но ничто не могло смыть с него обвинение в том, что он привел чужеземную армию к столице своей страны, а потом еще дожидался, что его выберут наследником Наполеона. Жена принца Дезире очень любила своего мужа, но она любила и Париж и была счастлива вернуться туда после долгого прозябания в мрачной шведской столице, где магазины были так неинтересны и где к тому же не сплетничали. Но очень скоро несколько озадаченный Бернадот уехал из столицы, чтобы никогда туда не возвращаться. Возможно, это решение ему помогла принять жена Лефевра, в глаза назвавшая его изменником.

Месяцы шли, и признаков умиротворения в стране, управляемой старым подагриком Людовиком, не наблюдалось. Наоборот, она поднимала голос протеста против каждого эдикта, исходящего из Тюильри. И громче всего этот голос прозвучал, когда военный министр Сульт попытался провести в жизнь декрет об изгнании из Парижа некоторых наполеоновских офицеров. Один из них, лихой кавалерист Эксельманс, назвал это решение акцией запугивания и отказался выезжать из Парижа. Он был отдан под суд, но его оправдание, о котором было объявлено 15 января 1815 года, было встречено всей Францией криками радости, и в глазах общественности правительство опустилось еще на одну ступеньку ниже.

Пушки были наведены, запасы пороха заготовлены. Нужна была только искра, и она проскочила в марте. Последовавший за этим взрыв был услышан и на пожарище Москвы, и на шотландских нагорьях, где офицеры-ветераны Легкой дивизии Веллингтона радовались первой весне мира. В этот день с тысячью солдат своей гвардии Наполеон высадился на побережье Ривьеры и начал свой блистательный марш на Париж.

12 июня Великая армия двинулась по дороге, ведущей в Шарлеруа, навстречу ее ближайшим противникам: пруссакам Блюхера и смешанным силам Веллингтона, в состав которых входили англичане, голландцы, бельгийцы и ганноверцы. Отдельные части союзников расположились по 90-мильной дуге, прикрывающей Брюссель.

Для многих ветеранов это были хорошо знакомые края. Здесь в славные дни 1793–1794 годов они показали всему миру, что могут сделать набранные из гражданских лиц волонтеры, сражающиеся против замуштрованных солдат и одержимых кастовыми предрассудками офицеров. Для тех, кто прежде служил в прославленной Самбра-Мозельской армии, это было повторением пройденного. Надо сказать, что в колоннах этой последней армии Наполеона шло немало старых солдат. Те, кто сражался под Лютценом и Лейпцигом молодыми новобранцами, теперь превратились в закаленных воинов. В рядах французской армии было также немало ветеранов, вернувшихся из плена: из австрийских крепостей, с английских блокшивов, из русских лагерей для военнопленных. Это были люди, стремившиеся свести старые счеты с врагами и уверенные в себе больше, чем солдаты любой другой армии, когда-либо отправлявшейся воевать. Его сопровождали четыре маршала — четверо из тех семи, которые решились примкнуть к нему. Один из этих четверых так и не появился на поле решающего боя, хотя и воевал в Великой армии не менее двадцати лет.

Нового маршала звали Эмманюэль Груши. Он происходил из аристократической семьи и перешел на сторону революции в те дни, когда толпа подтаскивала пушки к воротам Бастилии. С тех пор он воевал в тяжелой кавалерии в каждой кампании, которую вел Наполеон. Он был честным и лишенным воображения солдатом, с лицом, которое скорее можно увидеть за бухгалтерской конторкой.

После получения Груши маршальского жезла количество маршалов империи возросло до двадцати шести, однако к тому времени, когда он получил этот вожделенный атрибут, фактически их было намного меньше. Ланна, Бессьера и Понятовского уже не было в живых, а Бертье было суждено умереть очень скоро. Бернадот был уже почти королем, а Мюрату, которому до сих пор удавалось быть им, пришлось скрываться. Массена, Ожеро, Удино и Макдональд проживали в своих имениях, как, впрочем, и большинство их республикански настроенных коллег. Журдан находился в слишком преклонном возрасте и слыл слишком большим неудачником, чтобы ему можно было поручить командование. Брюн начальствовал над войсками на юге Франции. Сюше состоял при Альпийской армии, а Даву, как единственный человек во Франции, которому Наполеон мог доверять, оставался наблюдать за сомнительными «друзьями» Наполеона в Париже. Мармон и Виктор стали врагами. Поэтому новый маршал начал поход вместе только с двумя коллегами: Сультом и Мортье, ни один из которых корпусом не командовал. Сульту была предложена должность начальника штаба, а Мортье почти сразу заболел (его скрутил ишиас) и попросту не мог сидеть на коне. На его конюшню тотчас же нашелся покупатель. Ней, переодетый в гражданское платье, купил на его конюшне двух строевых лошадей. По прибытии Нея в ставку Наполеон немедленно передал ему командование Первым и Вторым корпусами, в общей сложности насчитывавшими 50 тысяч человек.

Итак, Груши оказался в компании по меньшей мере двух знаменитых маршалов. Когда он добрался до нидерландской равнины, ему на память должны были прийти те времена, когда ему было еще двадцать восемь лет и он только что вернулся из бесплодной и несколько абсурдной экспедиции в Ирландию и когда он испытал сильное искушение выбросить своего адмирала за борт его собственного флагманского корабля. Тогда маркизу еще предстоял долгий и трудный путь, путь, по которому он пройдет в авангарде Великой армии всю Центральную Европу, а затем придет в ненавистную Испанию, а потом — на русские равнины и в заключение — через Саксонию во Францию, где ему придется сдаться Бурбонам. Теперь, продолжая двигаться по этому же пути, Груши стал маршалом. Теперь он, наверное, думал о том, хватит ли ему времени, чтобы покрыть себя такой же славой, как Ней, Массена или героический Ланн. Впрочем, если бы он мог предвидеть будущее, он бы немедленно отказался от командования. Но Эмманюэль Груши не мог знать, что впереди его не ждет ни капли славы — его ожидает только незаслуженная репутация безнадежного неудачника.

Когда союзники входили в столицу, английский офицер, идущий во главе колонны, услышал, как какой-то француз приветствует его восклицанием: «Vive le plus fort!»[36] Заинтересованный англичанин подошел к нему и заговорил. Француз рассмеялся и показал ему двустороннюю кокарду, на одной стороне которой был изображен триколор, а на другой — белая эмблема Бурбонов. Взгляд этого парижанина на события был типичным для французов тех летних недель.

Военно-политическая карьера Наполеона развивалась крайне стремительными темпами. Он стал всемирно известным генералом в двадцать шесть лет, хозяином Франции — в тридцать, фактическим императором Европы — в сорок, спасающим свою жизнь беглецом — в сорок пять и ушел из жизни в пятьдесят один год. Чем выше он поднимался, тем быстрее крутилось колесо его судьбы. Но еще никогда оно не крутилось так быстро, как в промежутке между 15 июня и 15 июля 1815 года. 15 июля он уже находился на борту английского корабля «Bellerophon»[37] в качестве добровольного пленника. Недели, прошедшей после битвы при Ватерлоо, оказалось достаточно, чтобы сбросить его с трона во второй раз.

Имя Наполеона иногда приводят в качестве примера человека, который никогда не признавал себя побежденным, но теперь свое поражение он признал довольно легко. Какие бы шансы ни существовали на то, чтобы поблефовать по поводу катастрофы, которая постигла его на склонах плато Мон-Сен-Жан, и представить ситуацию в более выгодном свете, они были уничтожены Неем. Дело в том, что Ней, прискакавший в Париж за три дня до появления перед столицей прусской легкой кавалерии, имел неосторожность снова окунуться в политику. В частности, в ответ на попытку Карно преуменьшить масштабы катастрофы он воскликнул: «Это ложь! Вы обманываете палату! Веллингтон наступает, а Блюхер не разбит. У нас остался только корпус Груши, и враг будет у ворот Парижа через неделю!»

Оснований не верить словам человека, последним покинувшего поле боя, не было. Наполеон немедленно отправился в Мальмезон, загородный дворец отвергнутой им Жозефины, скончавшейся до возвращения ее супруга с Эльбы, а через день-два он уже был в Рошфоре, на океанском побережье, рассматривая некоторые довольно необычные планы бегства в Америку. Любопытно, что его брат Жозеф, этот незадачливый король Испании, теперь сделал по отношению к нему очень благородный жест. Он предложил Наполеону поменяться с ним местами, отдав ему свой паспорт. Отвергнув это великодушное предложение, а также мысль бежать, спрятавшись в бочке, Наполеон решил спасти свою жизнь, сдавшись в плен англичанам. Если бы его удалось захватить Блюхеру, то страны, победившие во Второй мировой войне, получили бы прецедент для Нюрнбергского процесса. Наполеон был бы предан суду военного трибунала и расстрелян.

Людовик и его двор снова водворились в Тюильри. Они несколько запыхались, но пытались этого не показывать. Чтобы отвлечь внимание от своих затруднений, Бурбоны начали охоту за ведьмами, а самым подходящим бальзамом, которым они собирались умастить свою уязвленную гордость, была для них кровь Нея, человека, обещавшего им привезти корсиканскую канарейку в железной клетке.

В Париже царило оживление. Политики очнулись от своего стодневного сна и начали спрашивать друг у друга, что же могло свести их с ума настолько, что они приняли Наполеона во второй раз. Впрочем, в дикой суматохе, поднявшейся в связи с их стремлением реабилитировать самих себя, о Бонапарте они почти забыли.

Те, кто еще недавно колебался, вылезали на поверхность, нацепив белые кокарды, а роялисты, опять оказавшиеся на коне с помощью иностранных штыков, принялись выискивать наполеоновских орлов с простодушием людей, которых один вид такого орла должен приводить в крайнее недоумение.

Только одно препятствие мешало им арестовывать, изгонять или расстреливать всех сколь-нибудь значительных лиц, сражавшихся под знаменами Наполеона при Линьи, Катр-Бра и Ватерлоо, но оно было весьма значительным. Когда союзники приблизились к воротам Парижа, им пришлось иметь дело с Даву, причем даже Бурбоны затруднялись найти причину отдать под суд Железного маршала, поскольку он никогда им не присягал. Преимущества в игре были на стороне Даву. Он занимал пост военного министра и выполнял свои обязанности умело и компетентно. Или союзники объявят полную амнистию всем лицам, принимавшим участие в реставрации режима Наполеона, или же он, Луи-Никола Даву, выведет армию за Луару и будет продолжать войну бесконечно долго. Союзники могут принять эти условия или отвергнуть, но они — таковы. Для ведения переговоров союзники выбрали другого маршала, Макдональда, и тот попытался договориться с упрямым Даву. Макдональд посоветовал союзникам принять его условия, и соглашение было подписано. Только после этого войска коалиции были впущены в город, а король Людовик через двадцать один день после битвы при Ватерлоо мог возвратиться в Тюильри.

В обозе Людовика в Париж въехали маршалы: Виктор, Мармон, Сен-Сир и Периньон. С несколько большим чувством собственного достоинства из тени выступил Удино. Старый Массена, занимавшийся переводом своих капиталов за границу, что теперь оказалось совершенно ненужным, также появился в Париже и даже предпринял робкую попытку предложить режим регентства в пользу малолетнего сына Наполеона, находившегося в это время под охраной в Вене.

Военное министерство перешло из рук Даву к Сен-Сиру. Бывшему же сержанту Виктору, крикливому республиканцу в дни падения Бастилии, было поручено возглавить охоту за ведьмами и клеймить своих прежних друзей как изменников. Виктор не слишком зарекомендовал себя в качестве командира, способного принимать самостоятельные решения на поле брани, но прекрасно проявил себя в качестве полицейского, в чем его эффективно поддерживал его приятель Мармон, герцог Рагузский, имя которого стало во Франции синонимом слова «предатель». Подобно тому, как во Вторую мировую войну имя норвежца Квислинга приобрело в Европе особое значение, так и слово «Рагуза» вызывало отвращение у людей, сражавшихся рядом с Мармоном в 1793–1814 годах.

Сен-Сир, по-прежнему индивидуалист, но также и антибонапартист, был более великодушен к своим противникам. Когда Нея наконец убедили в необходимости бежать (он до сих пор, не зная об опасности, пребывал в Париже), именно Сен-Сир подписал ему паспорт и посоветовал скрыться. Свою подпись добавил и Даву, и Ней исчез из виду, найдя убежище в доме старого друга на краю горного массива Канталь, близ Орильяка. Здесь он на некоторое время мог почувствовать себя в безопасности. Его любящая жена Аглая находилась с ним в близком контакте в ожидании предполагаемого бегства в Швейцарию.

Сульт также почел за благо скрыться и направился в Альби, в долину Тарна, где его могло защитить множество старых друзей. После паники, распространившейся после Ватерлоо, Сульт вел себя очень порядочно, не только сделав все возможное, чтобы собрать беглецов, но и обнаружив исчезнувшего Груши. Ему продолжало везти. Он пробрался в свои родные места и был вовремя предупрежден, что его имя числится в проскрипционных списках и он подлежит расстрелу. Это предупреждение Сульт получил от одного английского офицера и джентльмена (все ветераны войны на Пиренейском полуострове относились к своим противникам с теплым чувством). Он воспользовался услугами одного из своих друзей, который, располагая дилижансом, перевез его на территорию Берга, где тот и провел в изгнании четыре года.

Лето тянулось. Для маршалов Наполеона оно оказалось весьма печальным. 1 августа был схвачен и зверски убит маршал Брюн. 2 августа был опознан и арестован маршал Ней. В октябре был расстрелян высадившийся на итальянском побережье Мюрат. Два месяца спустя погиб Ней, пав жертвой безжалостной судебной расправы со стороны людей, едва ли достойных чистить ему сапоги.

К этому времени из двадцати шести паладинов Наполеона семерых уже не было в живых, и все семеро погибли насильственной смертью. Ланн и Бессьер, ученик красильщика и цирюльник, погибли на поле боя, как и сын князя Понятовский. Бертье выпал или бросился из окна с какого-то высокого этажа, а Брюн пал жертвой самосуда толпы. Мюрат и Ней были расстреляны. Теперь, после того как маршалы получили столько ранений и провели полжизни на войне и в лишениях, к кое-кому из их компании начали подбираться болезни, поскольку все они были физически истощены, а некоторые еще и далеко не молоды. У каждого из маршалов были раны, и зимой с ее морозами и дождями эти раны, полученные под Риволи и у пирамид, начинали ныть и болеть, а ревматизм, накапливавшийся в их костях за годы походов, подтачивал последние силы. Войны ушли в прошлое, действительно ушли. Лишь через половину столетия Европа увидит передвижение таких же гигантских армий, которые она видела за истекшие двадцать лет. Конечно, происходило немало локальных войн, но они, в сущности, были заурядным явлением, и солдаты, участвовавшие в молниеносном нападении на Ульм или долгом походе на Москву, едва ли могли считать их настоящими войнами. Остававшиеся в живых девятнадцать маршалов стремились порадоваться столь тяжело доставшимся им покою и тишине. Теперь, когда старые товарищи собирались поболтать или выпить по стакану вина, их войны разыгрывались на бумаге или в беседах у камина.

Виктор, Удино, Мармон и Макдональд находились у Бурбонов в фаворе. Даву они по-прежнему ненавидели, отчего, впрочем, ему не становилось ни жарко, ни холодно. Сен-Сир, получивший должность военного министра, не принял благородное предложение Даву отменить суд над группой занесенных в проскрипционные списки офицеров. Зато Макдональд предупредил этих людей и дал им достаточное время, чтобы найти себе убежище до тех пор, пока не поостынут страсти. Виктор же следовал иным курсом. Он вылавливал и передавал в руки полиции любого бонапартиста, до которого только мог дотянуться. Сен-Сир продолжал гнуть свою линию индивидуалиста. Если он с кем-либо не соглашался, будь то роялист или сторонник Наполеона, он объявлял об этом резко, ледяным тоном и закрывал за ним дверь.

Ровно через год после катастрофы при Ватерлоо маршалы потеряли одного из своих товарищей, первым ушедшего из жизни естественным путем. Ожеро, кондотьер и герой столь многих приключений, спокойно умер в своей постели в возрасте пятидесяти девяти лет. Учитывая его богатый послужной список, можно сказать, что это — более чем солидный возраст. Он уж забыл считать, сколько раз бывал на волосок от смерти. Маршал участвовал в большем количестве сражений, чем любой из них, сражений, которые происходили еще до революции, когда ему, «солдату удачи», русское правительство платило за то, что он убивал турок. Он умер богатым человеком, в собственном замке, и, подобно большинству маршалов, был похоронен на знаменитом кладбище Пер-Лашез, где в безымянной могиле уже покоился Ней.

Следующей жертвой времени пал очень старый друг и единомышленник Ожеро. В начале апреля 1817 года Массена разжал руки, державшие железной хваткой ящики с золотом, и отправился за добычей в совсем иной мир. Когда семь лет назад он отказался вести армию в Португалию, сославшись на нездоровье, это не было пустой отговоркой. В шестьдесят один год он был уже старым, очень старым человеком. Незадолго до своей кончины он имел сомнительное удовольствие встретиться в Париже со своим старым соперником по Испании Веллингтоном, и два мастера стратегии обменялись воспоминаниями о тех днях, когда стояли лицом к лицу на редутах Торрес-Ведраса. «У меня из-за вас все волосы поседели», — заметил ссутулившийся князь Эсслингенский. «Мы квиты», — великодушно парировал Веллингтон.

Спустя одиннадцать месяцев внимание общественности оказалось прикованным к еще одному маршалу. В Швеции на трон взошел Бернадот. Он был весьма популярным наследным принцем и обещал быть великолепным королем. Шведские солдаты, так истово прославлявшие милости, оказанные им, когда он захватил их в плен в Любеке в 1806 году, не имели никаких оснований сожалеть о своем выборе. В качестве одного из самых благородных жестов, совершенных им после окончания всех войн, можно назвать предложение, сделанное им старшему сыну Нея. Он предложил ему должность в шведской армии. Надо сказать, что бывший маршал и князь Понте-Корво уже никогда не возвращался на родину, и его супруге Дезире приходилось довольствоваться шведскими магазинами и шведскими сплетнями.

В декабре 1818 года в возрасте шестидесяти четырех лет скончался маршал Периньон, которого тоже похоронили на кладбище Пер-Лашез. Через год в возрасте семидесяти семи лет ушел из жизни маршал Серюрье. Послужные списки двух этих маршалов восходят еще к тем дням, когда французские солдаты шли в бой с напудренными косичками. Оба пережили десятки бунтов, революцию, две реставрации, но национальные катаклизмы мало повлияли на их характер. Оба начали и закончили свою карьеру как дисциплинированные, педантичные солдаты ушедшего века. Франция вспоминала бы о них с большей теплотой, если бы во время процесса Нея они вели бы себя так же, как их старый товарищ по оружию Монси.

После кончины Серюрье Бурбоны прекратили охоту на ведьм, и была объявлена всеобщая амнистия. Непреклонные и озлобленные бонапартисты начали возвращаться во Францию, где теперь они могли обсуждать дни своей славы не только шепотом. Непредсказуемый Сен-Сир замолвил словечко за Сульта, и человек, когда-то мечтавший стать деревенским пекарем, а несколько позднее — королем Северной Лузитании, смог вернуться во Францию без каких-либо оправданий и снова дышать воздухом родной страны. В жизни Никола Сульта удача уже сыграла очень большую роль, но судьба еще щедро одарит его в дальнейшем. Пройдут года, и он станет самым знаменитым ветераном из всех.

В сентябре на зов в Валгаллу откликнулся самый старший маршал. Келлерман де Вальми скончался в возрасте восьмидесяти пяти лет за два дня до смерти своего старого друга Лефевра. Прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как Келлерман поверг в изумление знатоков военного дела в Европе, не двинувшись со своих позиций под Вальми, когда прусская армия повела на него наступление, а потом неожиданно отступила, чем обрек Европейский континент на двадцать лет войн. Когда парижская толпа штурмовала Бастилию, маршал был уже пожилым и в то же время достаточно молодым, чтобы принять новый порядок и стать одним из легендарных героев революции. В старости он станет роялистом, достаточно ревностным, чтобы вместе с Периньоном и Серюрье послать на смерть Нея. Все трое без особого труда исключили слова «братство» и «равенство» из боевого клича республики. Того же нельзя сказать о Лефевре, который вместе со своей милой женой, этой герцогиней-поденщицей, посвятил последние годы своей жизни заботе о старых солдатах. Прошло уже тридцать лет с тех пор, как Лефевр сопровождал беглеца короля и беглянку королеву после их возвращения из Варенна, охраняя их от бушующей толпы, и до конца своих дней этот бывший старший сержант будет придерживаться правил честной игры, принципов порядочности.

Общественная атмосфера во Франции постепенно менялась, и одним из признаков ослабления прежней ненависти стала, так сказать, реабилитация Нея в умах и сердцах французов. Не прошло еще и пяти лет со дня его похорон, как в книжных лавках начали появляться воспоминания об ужасном русском походе, и Ней, если так можно выразиться, «тайком пробрался в сознание французской общественности». Он стал героем, и вокруг его личности сформировалась легенда, одна из тех, которые возникают вокруг личности всех прошедших через кровопролитные битвы героев и покрытых флером тайны рыцарей. В 1819 году в стране начали говорить, что Мишель Ней жив, что расстрел был хорошо разыгранным фарсом и теперь он живет в Америке. В этом году в Северной Каролине объявился человек, называвший себя Питером Стюартом Неем. Этот молчаливый, украшенный множеством шрамов мужчина учительствовал в местной школе и был известен как опытный фехтовальщик, наездник и стрелок. Более двадцати лет эта фигура не давала покоя воображению его соседей, и, когда он умер в 1846 году, все они подтверждали, что он признавал себя маршалом Неем. Относительно того, кем он был на самом деле, сомнения существуют до сих пор, но совершенно точно доказано, что уж князем Московским он никогда не был. Настоящий Ней, несомненно, был расстрелян у стены Люксембургского сада в декабре 1815 года.

Среди тех, кто глубоко сожалел о бесславной гибели маршала, была и герцогиня Ангулемская. Из всей ее семьи, заключенной в Тампле в годы Террора, выжила только она одна. Ее отец, мать и брат умерли во времена революции, и по понятным причинам к бонапартистам она относилась весьма холодно. Когда же ей попал в руки экземпляр мемуаров Сегюра о русской кампании и она прочла о том, какой пример Ней подавал арьергарду, у нее на глазах заблестели слезы. «Если бы мы только знали!» — воскликнула она.

Государственный переворот (фр.)

Медок — историческая область на юго-западе Франции. (Примеч. перев.)

Упоминается в Библии; сын Иосифа Прекрасного.

Армейское прозвище (фр.)

Красное солнышко (фр.)

Свобода, Равенство, Братство (фр.).

Да здравствует император! (фр.)

Блицкриг (нем.).

Длинный пруссак (фр.)

Нет! (фр.}

Отчаянные (фр.)

Господин (фр.).

Дух армии (фр.).

Эмигрантов (фр.).

Государственный переворот (фр.)

Последний удар (фр.).

Xэйг Дуглас — английский фельдмаршал, участник Первой мировой войны. (Примеч. перев.)

Красномордый (фр.).

Луидор (фр.).

Имеется в виду Рудольф Габсбургский, основатель австрийской императорской династии. (Примеч. перев.)

Беллуно (Belluno) — историческая провинция в Италии. На слух это название может быть воспринято как комбинация итальянских слов Bella (красавица) и Luna (луна). (Примеч. перев.)

Согласно условиям Тильзитского мира, в 1807 году было образовано герцогство Варшавское. (Примеч. перев.)

Ежегодная рента (фр.\

Правительственная газета (фр.).

Подвиг (фр.\

По данным БСЭ, потери французов составили свыше 58 тысяч человек, в т. ч. 47 генералов.

Сигнал к атаке (фр.\

По данным БСЭ, 100 тыс.

По данным БСЭ, 200 тыс.

По данным БСЭ, 80 тыс.

Военная хитрость (фр.)

Вандемьер — первый месяц (22–23 сентября — 21–22 октября) французского республиканского календаря.

Блокшив — стоящий на якоре корабль; в Англии блокшивы использовались в качестве плавучих тюрем. (Примеч. перев.)

Он чувствует себя великолепно! (фр.)

Имеется в виду битва 2 сентября 1898 г. во время англосуданской войны.

Виват более сильному! (фр.)

«Беллорофон» (фр.)

Консьержери (фр.)

Приют материнства (фр.).

Командование армией (фр.).