Ronald Frederic Delderfield

Napoleon in Love

«Плющ опутывает своими усиками и побегами подвернувшееся дерево, в этом, собственно, и заключается вся история любви».

Наполеон записал эту довольно банальную мысль, когда ему было восемнадцать лет. В то время его опыт общения с женщинами ограничивался всего лишь одним свиданием с проституткой и короткой летней идиллией с симпатичной шестнадцатилетней девушкой.

В последующие годы, когда он поднялся до высот огромной личной власти, он пользовался любезностями бесчисленного количества женщин, многие из которых отличались красотой, грацией, очарованием и умом. Ведя интимные беседы о женщинах на острове Святой Елены, он признавал связь с семью сожительницами, но, похоже, не принимал в расчет своих мимолетных встреч, как не заслуживающих включения в памятный перечень.

Из своего обширного набора он выделит, фактически, только двух жен и примерно дюжину любовниц, исключив двадцать других, чьи имена молва связывала с ним за те четырнадцать лет, когда он находился в центре мировых событий. Таким образом, за двадцатипятилетний период, то есть с момента его первого брака и до смерти в ссылке, он побывал в интимных отношениях по меньшей мере с четырнадцатью женщинами — молодыми, привлекательными и исключительно расположенными ублажить его.

На первый взгляд его любовные победы впечатляют и лишены противовеса в виде любовного Ватерлоо. Можно утверждать, что его успехи на этой ниве равнозначны свершениям на полях сражений или в управлении государством. И все же это не совсем так, потому что выявилась любопытная стерильность его любовных увлечений, и только две такие привязанности в какой-то степени повлияли на развитие его характера. Несмотря на это, он относился к своим любовным увлечениям, к каждой из них, достаточно серьезно в свое время, а некоторый цинизм, проявившийся у него в зрелом возрасте в отношении любовных дел, в последующие годы не повторялся. Его отношение к женщинам оставалось в целом наивным, как у юноши, и часто столь же пылким и нежным. Его часто упоминаемая бесцеремонность в обращении с некоторыми женщинами была лишь чертой характера. В душе же он до смерти оставался романтиком. Слезы женщин, их мольбы пробуждали в нем приливы неистовой нежности и заботливости. Жестокосердые хищницы, охотившиеся за царственной благосклонностью, видели с его стороны проявления неслыханной щедрости, неизменной доброты, внимание и удивительное отсутствие встречных упреков.

О связях Наполеона с женщинами нельзя судить по моральным установкам нынешнего дня. Если же кто-то попытается рассудить таким образом, то неминуемо оценит его как сладострастного и похотливого деспота, лишенного всяких форм цивилизованного обращения с женами и подданными. Нельзя также стараться приуменьшить его чувственность на том основании, что это был незаурядный человек, не подпадавший под кодекс поведения менее значимых людей. Он сам изредка претендовал на такое для себя исключение, но лишь когда по-детски дурачился, пытаясь оправдаться перед своей супругой. Когда бы ни пытался он отмахнуться от своих недостатков человека, мужа, воина или государственного деятеля, он нес несусветную чушь — как поступает большинство из нас. Его положение в обществе вело к тому, что любое безответственное высказывание тут же бралось на заметку толпой окружавших соглядатаев. Большинство из нас находится в этом плане в более завидном положении. Наше самоуничижительное нытье обычно поднимают на смех и тут же забывают о нем.

Объективности ради следует рассматривать его характер через призму исключительного положения, которое Бонапарт занимал тогда. Он формировался в период небывалых социальных сдвигов в стране, где моральные нормы интимной жизни постоянно попирались ее лидерами. Ни бурбонские аристократы, ни безродные политиканы, сменившие их, не рассматривали замужество женщины как препятствие для поиска наслаждения. В этом взгляды Наполеона ничем не отличались от поведения ближайших предшественников. К тому же его возможности предаваться подобному искушению не знали границ. Если сравнить использование Наполеоном своих возможностей с поведением некоторых его современников, то можно даже признать запросы Бонапарта скромными. Баррас, Талейран, Меттерних, Массена и собственные братья Наполеона — Жозеф и Люсьен — были мужланами с позорной репутацией, распутниками с точки зрения современных этических норм. Некоторые из них содержали одновременно по полудюжине наложниц. Наполеон же обычно одну любовницу заменял другой, часто находясь под впечатлением, что он искренне влюбился.

Удивительная предрасположенность Наполеона к самообману придает особый шарм его любовным похождениям. Это был человек, всю свою зрелую жизнь проживший в зените славы, но, несмотря на это, цепь его нежных связей с женщинами ни в коей мере не свидетельствовала о неразборчивости. Наоборот, в ней была своя динамика, своя последовательность, и хотя отдельные ноты вносили некоторый диссонанс, но в своей сущности сама мелодия отношений не была хаотичной. Ее отличали гармоничность и удивительное постоянство.

Возможно, за всю мировую историю ни об одном человеке не писали столько, сколько о Наполеоне. Его личная жизнь стала предметом бесчисленного количества мемуаров, правдивых и сомнительных, серых и забавных, восторженных и желчно-критических. Почти каждый образованный человек, который приближался к Бонапарту в ту четверть столетия, когда больше всего в мире говорили именно о нем, записывал или давал указания фиксировать его обдуманные соображения, его любовные похождения, его предпочтения, настроения и, превыше всего, сотни его напускных замечаний, произносимых в ходе легкомысленной болтовни при дворе.

Усидчивый историк может потратить всю жизнь, изучая фонтаны его красноречия, но получит лишь скромный набросок характера, ставшего легендарным. Это объясняется не многословием рассказанных о нем историй, а тем, что никто на свете не прожил и десяти лет в таком темпе, которым характерна жизнь Наполеона в течение двух десятилетий.

Невероятно велик круг его интересов. Географически он простирался от Португалии до восточных окраин Московии, от северных европейских широт до Нила и Южной Атлантики. Практически этот круг охватывал почти все сферы человеческой деятельности, начиная от ухаживания до подрывной деятельности, от республиканского законотворчества до строительства империи.

Трудолюбивый и целеустремленный человек всю жизнь мог корпеть над тем, чего Наполеон часто добивался всего за несколько часов, имея тем большее основание гордиться достигнутым. Он делал выводы скорее интуитивно, нежели в процессе логических построений. За несколько месяцев Бонапарт поднялся от положения человека не у дел до поста диктатора над тридцатью миллионами граждан. Всего за год с небольшим он распространил свою власть на большую часть Европы. Он вошел в историю как солдат, но ремесло солдата было всего лишь производным элементом его фантастической нервной энергии, порождаемой мощными генераторами самоуверенности. В сфере человеческой активности не было и все еще нет подлинно равных ему. Выигравший битвы на шестидесяти полях сражений, он был исключительным администратором выдающегося класса, что обычно не присуще большинству хороших организаторов, умел пробуждать в сердцах миллионов непоколебимую преданность. У миллионов мужчин!

Его гениальность совершенно изменяла ему, когда он обращался к женщинам. Список его достижений в этой области удивительно плачевен. Он был страстным любовником для некоторых из них, покладистым мужем лишь для двоих и щедрым другом и покровителем для множества женщин. Они платили ему в лучшем случае послушанием и покорностью по примеру викторианских жен, в худшем — черным предательством и бесстыдной неблагодарностью.

Как же такое случилось? Как мог Наполеон вдохновить мужчин идти на смерть, благословляя его имя, а в сердцах женщин не смог пробудить ничего, кроме робкого, своекорыстного чувства любовного влечения?

Один из писавших на эту тему полагает, что все объясняется неспособностью женщины полюбить мужчину, который становится ее полновластным хозяином, что господство такого выдающегося мужчины, как Наполеон, может вызвать благоговейный ужас, страх, даже уважение, но никогда не породит подлинную привязанность.

Эта теория не выдерживает критики по двум причинам. Во-первых, миллионы женщин демонстрировали стойкую привязанность к мужчинам, которые обращались с ними грубо. Во-вторых, Наполеон не держался с женщиной как хозяин, в большинстве случаев он поднимал ее во всех отношениях до того уровня, какого она заслуживала либо как обольстительница, либо как человек. Его письма Жозефине — это послания, которые мог написать страстный юноша милой, неиспорченной девушке, а ведь ему хорошо было известно, что она заняла свое место в парижском обществе лишь благодаря распутству. Его настойчивое домогательство и стремительное завоевание польской графини Марии Валевски напоминало ухаживания Наполеона за Жозефиной. «Когда я прижимаю руку к сердцу, ты чувствуешь, что оно горит страстью к тебе», — писал он. Однако Валевска, несмотря на хрупкое очарование и первоначальное сопротивление соблазну, была женщиной практичной и отдалась ему отчасти из политических соображений патриотического характера, это верно, но все-таки главные мотивы были не политические.

Так же дело обстояло со всеми теми женщинами, которые играли важную роль в его жизни. До конца своих дней он сохранил в памяти каждую мелочь идиллических встреч с Каролиной Коломбье в юности, на заре своей карьеры. Она же вспомнила о нем лишь тогда, когда ей понадобилась услуга. Все то время, пока он был властителем Франции, Наполеон с благодарностью вспоминал объятия Паулины Фуре, блондинки, походной подружки во время египетской кампании. Что касается ее, она постоянно приставала к нему, бесконечно требуя материального вознаграждения за их временную связь.

В условиях небывалого нервного и душевного напряжения в 1814 году, во время военной кампании, когда рассыпались в прах и империя, и грезы, он нашел время, чтобы специально завещать условия материального обеспечения своего незаконнорожденного сына, родившегося в результате связи с некоей Элеонорой семью годами раньше. Он проявил такую теплоту и такую терпимость к своей второй жене Марии Луизе, которые показались бы удивительными даже самым закоренелым сельским мужьям. Даже когда она стала сожительствовать с одноглазым соблазнителем, Наполеон никогда не обращался к ней иначе, как со словами любви и уважения.

Пристально изучая его отношения с женщинами — с женщинами любого толка! — невольно приходишь к выводу, что в отношении противоположного пола он так и не возмужал, что мужчина, который простил жене грязное предательство, хотя ему было уже за пятьдесят, мало чем отличался от юноши, лакомившегося вишнями с симпатичной миниатюрной брюнеткой в провинциальном саду тридцать пять лет назад. Может быть, это и наивно, но в то же время приятно.

Отрадно узнать, что человек, который через всю Европу суровой зимой 1812 года, бросив остатки одной своей армии, спешил, чтобы первым оказаться на поле сражения во главе другой, до конца своей бурной жизни сохранил нежность к женской улыбке и волнение при виде женских слез. Ныне же тщетно искать среди мужского персонала городских учреждений таких людей.

Прошло уже почти два столетия с тех пор, как тело Наполеона Бонапарта опустили в его первую могилу в долине Гераней на тропическом острове, где он провел последние шесть лет своей жизни.

За истекшие годы легендарный образ Наполеона расцветал в каждом очередном поколении. Эта книга просто один из аспектов удивительного источника этой легенды. Как человек, он не осуждается в ней и не оправдывается. Здесь приводится обзор его многогранного характера, и аспект этот в какой-то степени довольно жалок.

Это рассказ об одиссее, о пути, проделанном одиноким человеком в поисках идеальной спутницы. Это долгое и насыщенное событиями путешествие, которое заканчивается разочарованием, но разочарованием без примеси горечи.

Утром 20 августа 1804 года курьер доставил утреннюю почту в ставку Наполеона недалеко от Булони. Должно быть, пухлый ранец и его содержимое, если бы почту возможно было восстановить в наши дни, поведали бы нам о многом, чего мы еще пока не знаем, в том числе о планах первого консула вторгнуться в Англию.

Силы и средства для вторжения были уже наготове. Вокруг Булони, ставшей базой, стянули сто девяносто тысяч солдат, подготовленных для высадки на берегах Кента, Сассекса и Хэмпшира.

Офицеры английского флота, патрулировавшие воды пролива, могли наблюдать огромное скопление палаток и слышать звуки команд, когда войска выстраивались для утренних смотров. В гавани, расположенной ниже, покачивалось множество транспортных судов, мало чем отличавшихся от тех, что собрал Гитлер в той же самой гавани сто тридцать шесть лет спустя.

Почту разбирала группа секретарей. Там находились письма от подрядчиков, писульки от чудаков, послания из Парижа от политиков-льстецов, от роялистов, республиканцев и агентов иностранных держав. Одно письмо было из Америки от настырного мистера Фултона с предложением оснастить флот Наполеона паровыми судами. Были там и письма от кадровых офицеров, их жен, от экспертов во всех областях, включая изобретателей надувных шаров, которые безуспешно пытались убедить завоевателя Италии приступить к освоению стратосферы в стратегических целях.

Каждое письмо прочитывалось, отмечалось и откладывалось в сторону. И только одна короткая записка, набросанная изящным женским почерком, задержала внимание Наполеона на несколько мгновений дольше обычного и целиком отключила его мысли от военных хлопот, занимавших его.

В записке содержалась просьба дамы, проживавшей вблизи Лиона, молодой женщины по имени Каролина Брессье. Она спрашивала, нельзя ли помочь ее брату, мсье дю Коломбье.

Фамилия Брессье ни о чем не говорила Первому консулу, но дю Коломбье значил для него очень многое. Это имя настроило его на задумчивый лад, заставило припомнить события двадцатилетней давности, прозрачное летнее утро в Валенсе и прогулку по вишневому саду в компании миловидной девушки, столь же юной, как и он в те дни.

Он пробежал записку глазами дважды. Потом подозвал ближайшего секретаря и продиктовал следующий ответ.

В ответ было отправлено письмо, написанное, скорее всего, сельским викарием, в котором содержалось запоздалое приглашение на чай. А через несколько недель все семейство Брессье уже оказалось на широкой дороге к счастью.

Муж Каролины стал президентом избирательной коллегии, чем в гораздо меньшей степени был обязан своим способностям, нежели счастливой удаче — женитьбе на спутнице будущего императора по совместной прогулке в вишневом саду. Брата Каролины сразу же произвели в лейтенанты, а ее самое включили в число фрейлин двора матери Наполеона.

И еще одна деталь, свидетельствовавшая об особой услуге. Имена всех отпрысков аристократического семейства Коломбье были немедленно вычеркнуты из проскрипционных списков преследуемых.

Странно, что эта дама не додумалась написать первому консулу раньше!

Наполеон «эмансипировался», как он сам мог бы сказать об этом, в ноябре 1787 года, и благодаря удаче мы располагаем отчетом об этом происшествии (или о встрече, которая привела к этому), написанном его собственной рукой.

Как многие молодые люди с воображением, особенно обладающие повышенной степенью честолюбия, он относился к числу горячих сторонников ведения дневника вплоть до тех пор, пока объем работы позволял ему это делать.

Его личные описания событий собственной юности отличаются живостью и ясностью. Большое одиночество и крайняя нищета в юные годы поощряли его не жалеть времени, чтобы изливать душу на бумаге. Именно в этот период он испытал свои силы в написании романа.

Стараясь найти «местный колорит» для задуманного повествования, он вступил в краткую связь с проституткой в районе Пале-Руайяль, в те времена парижского эквивалента лондонской Пикадилли.

Он продемонстрировал нормальное юношеское любопытство в отношении этого типа женщин, проявляя склонность к завуалированно-напыщенным отношениям.

К счастью, проститутки привыкли к такому подходу, особенно когда речь идет о неопытных юнцах, и часто подыгрывают им, в насмешливом духе рассказывая невеселые истории. Ничем не отличалась и та конкретная проститутка, посему описание молодым лейтенантом беседы исполнено непреднамеренного юмора.

Наполеон приехал в Париж в октябре и остановился в отеле «Шербур», на улице Сен-Оноре. Он уже год прожил в окрестностях Парижа, но за все это время у него почти не было возможности осмотреть город. К тому же он был практически еще ребенком.

Но в данном случае Бонапарт больше походил на мужчину, который приехал в небольшой город. Он съездил для переговоров в Версаль, а вечером 22 ноября, когда жутко холодный ветер свистел по улицам города, он заглянул в итальянскую оперу и был так захвачен исполнением, что не обратил внимания на суровость погоды. До тех пор, пока, по его собственному выражению, «мое воображение не охладилось».

Легко одетый и худой, он стал искать убежища среди колоннад Пале-Руайяля и нос к носу столкнулся с молодой уличной женщиной. Его сразу поразила ее молодость и поощрила «ее застенчивость».

Если бы она была наглой и стала бы весело приставать к нему, он предпочел бы обменять относительное укрытие в сводчатых галереях на продуваемую ветрами улицу и со всех ног броситься бежать домой.

Однако эта женщина была готова удовлетворить его не только в одном отношении. Но из всех возможных тем поговорили они только о погоде! Потом девушка заметила, что, несмотря на погоду, она должна закончить свою вечернюю обязанность и что «холод освежает ее».

После этого Наполеон пустился в нравоучения, указав на ее болезненный вид и порочность ее занятия. Ее готовность обсуждать свою профессию восхитила его, и они в такт зашагали вдоль колоннады.

Она рассказала ему, что приехала из Нанта, что в Бретани, и почти с невероятной банальностью поведала ему о своем падении. Бессердечный соблазнитель (разумеется, армейский офицер), его последующий уход, гнев матери и последовавшее за этим ее постыдное бегство из дома. Второй соблазнитель, а потом третий, с которым она прожила три года. Можно живо представить себе офицера-покровителя, подкручивающего свои усы, и девушку, которая ждет его в нетопленой мансарде, чтобы оформить бракосочетание, до чего дело так и не дошло. Закончив свою исповедь, девушка быстро перешла к делу и предложила Наполеону взять ее с собою в отель.

Тут Наполеон произнес слова, которые едва ли можно простить восемнадцатилетнему юноше, решившему заняться своей «эмансипацией». Он вкрадчиво спросил: «А что мы будем там делать?»

Девушка, должно быть, оказалась новичком в этом занятии. Вместо того чтобы прямо объяснить ему, она двусмысленно заметила, что «им надо согреться». Этим они и занялись, хотя как именно, можно лишь догадываться, так как в этом месте скромность Наполеона заставила его поставить в строке многоточие.

Однако он поступил честно и добавил в описание этого случая заключительный абзац, в котором мы находим небольшое проявление его чувства юмора. Он пишет: «Я повел ее с собой в отель, чтобы она не смогла уклониться, когда подготовленная мною аргументация начнет давить на нее, в то же время мне не свойственно притворяться, если уж я решил продемонстрировать ей твердость!»

Они отправились в гостиницу «Шербур», и нет сомнений в том, что там вся эта история завершилась так, как и была задумана. Можно также быть уверенным в том, что он впервые совершил половой акт. Однако это не привело к целой серии других встреч с женщинами из Пале-Руайяль, потому что почти сразу же Наполеон уехал из Парижа, чтобы провести свой продленный отпуск на родной Корсике. По возвращении его направили в Оксонн.

Вскоре после этого Париж забурлил, и из его трущоб хлынули толпы, захватившие Бастилию. Разгул толпы парализовал власти в столице, что постепенно привело к анархии 1792 года, к гибели королевской семьи и, в конечном итоге, к террору Дантона и Робеспьера.

В записях Наполеона этого периода больше нет воспоминаний о женщинах. Наполеона чересчур захлестнуло происходящее, его захлестнуло стремление подняться по лестнице успеха. Когда он вновь смог задуматься о женщинах, он сделал это с позиций последовательного и уважаемого молодого человека, которому нужна надежная и верная жена, способная обеспечить супругу счастливый дом и уютный семейный очаг. За идиллией в вишневом саду и происшествием в Пале-Руайяль последовало теперь необычайно страстное желание приобрести домашний очаг.

Эта перемена настроения и пример недавно женившегося брата почти подтолкнули Наполеона к семейной жизни в возрасте двадцати четырех лет.

В июне 1793 года, когда революция находилась в разгаре, а гильотины в Париже и других местах уносили ежедневно до восьмидесяти жертв, обнищавшая семья Бонапарт высадилась в Марселе, не имея никакого имущества, кроме надетой на них одежды. Да и одежда оставляла желать много лучшего. Семья активно втянулась во внутреннюю борьбу на Корсике, поддержала проигрывающую сторону и едва спаслась. Отец Бонапартов уже умер, а бежавшие — всего семь человек — оказались в отчаянном положении. Вся их собственность на Корсике пропала, они остались без средств к существованию и почти без друзей в стране, на всех границах охваченной террором и войной.

Жаль, что поблизости не оказалось никого, кто смог бы предсказать измученной матери этого семейства их лучезарное будущее. Из семерых сыновей, выстроившихся тем летом в Марселе в очереди за муниципальным хлебом, шестерым суждено было в предстоящие пятнадцать лет занять королевские троны! А трех девочек — Элизу, Полину и Каролину — ждали блестящие браки.

Однако Летиция Бонапарт была женщиной слишком здравомыслящей, чтобы гадать на кофейной гуще. Она немедленно занялась налаживанием семейной жизни, в чем умело помогал ее второй сын, капитан Наполеон Бонапарт, единственный член этого семейства, достигший самостоятельности.

Наполеон взял к себе младшего брата — Луи, поселив его в своей квартире, а кроме того, принял на себя ответственность за образование этого ребенка. Это стоило ему примерно восьмидесяти четырех долларов в год, что весьма положительно характеризует Наполеона как сына и как брата.

Более года Бонапартов относили к числу бедняков, обнищавших из-за революции. Потом совершенно неожиданно их положение стало улучшаться. Старший сын Жозеф получил работу в военном продовольственном магазине, а Наполеон взмыл к вершинам известности, его ум и порыв начисто вымел из Тулона роялистов и англичан. За этим тут же последовало быстрое продвижение по службе, и он сразу смог помогать обнищавшей семье.

Брат Жозеф успел уже помочь себе сам. Он приударил за старшей дочерью торговца мылом из Марселя, которого звали Клари, и покорил сердце девушки. Вместе с супругой Жюли он получил приданое, равное почти семнадцати тысячам, в перечислении на доллары. По тогдашним временам — сумма огромная.

Для беженцев, которые всего год назад питались в муниципальных кухнях Марселя, такое приданое могло показаться ключом к рудникам царя Соломона, и, возможно, перспектива заполучения аналогичной суммы подтолкнула Наполеона к тому, чтобы подыскать и себе невесту в семье Клари.

Жена Жозефа отличалась добротой характера, но страдала от прыщей, и ее никак нельзя было сравнить с младшей сестрой — Дезире, которой в ту пору исполнилось шестнадцать лет.

О Дезире часто говорили как «о легкомысленной кокетке» и «совершенной пустышке». Ее портрет позволяет согласиться и с менее благосклонной оценкой, потому что, хотя она и обладала некоторым мрачным очарованием, в выражении ее лица отсутствует живость. Мадам Жюно, очень хорошо знавшая ее, говорила, что у нее бесцветный характер и, «хотя она и была безобидной, она в то же время не обладала ни малейшей привлекательностью». Но как показали события, для Наполеона знакомство с ней оказалось отнюдь не безобидным. В конечном итоге, выйдя замуж за самого заклятого из его врагов, она не простила ему того, что он не проявил большей настойчивости в ухаживании за ней.

Перспективы Наполеона в этот период все еще оставались неясными, несмотря на успех в Тулоне. Он отличился в битве и поднялся до ранга командира бригады, но волна террора спадала. Робеспьер был мертв, и личная дружба Бонапарта с братом тирана превратилась в препятствие для дальнейшего продвижения при сменившей Робеспьера ущербной банде прожженных интриганов вроде Барраса и нерешительных плутов типа Тальена.

Сам Бонапарт невысоко оценивал свои шансы и был склонен скорее заботиться о собственной безопасности. Он бросал завистливые взгляды на семейное счастье Жозефа. «Какой счастливчик этот плут Жозеф», — писал он. Мы узнаем, что в определенный период, предшествующий его следующему взлету, он писал Жозефу и уговаривал брата похлопотать за него перед Дезире.

В июне 1795 года он все еще докучал своему брату по поводу Дезире. Но то ли потому, что вторая дочь торговца мылом действительно оказалась кокеткой, то ли затянувшееся отсутствие Наполеона, но что-то помешало дальнейшему развитию романа.

Из Италии Бонапарт писал Жозефу, что Дезире попросила его прислать свой портрет, и он заказал для нее такой портрет. Наполеон добавляет: «Можешь отдать этот портрет ей, если она того пожелает, или оставь его у себя».

Вскоре после этого он горько сетует на то, что не получил от Дезире никаких известий, и позже все еще донимает своего брата просьбами объяснить причину ее молчания. Несчастный Жозеф не знал, как поступить с предполагаемым сватовством. Говорят, что семейство Клари выступало против этого и что отец Дезире, когда его прощупывали насчет подобной перспективы, фыркнул: «Нет, нет! В семье довольно и одного Бонапарта!»

Жозеф, которого, несомненно, задело такое замечание, отрицал, что оно вообще произносилось, отмечая, что его тесть за год до мнимого высказывания уже скончался. Но очевидно, что семейство Клари к ухаживаниям Наполеона относилось без особого энтузиазма. С какой стати они должны были поступать иначе? Жозеф оказался не особенно престижным приобретением. Уже вскоре он занялся одной из форм непристойного поведения, соответствовавшей его деревенской натуре, — стал волочиться за смазливыми бабенками. Это был грузный, тупой, неумелый парень, обреченный на то, чтобы все последующие двадцать лет им помыкал его ужасный братец. И только когда Наполеона надежно запрятали на острове Святой Елены, Жозеф набрался смелости называть вещи своими именами. Пачки наполеоновских писем о Дезире, должно быть, причинили ему такие же мучительные страдания, как и принудительное пребывание на тронах, которые он занимал при императоре.

Он поступил так, как свойственно многим людям в подобных обстоятельствах — не шевельнул и пальцем. Несмотря на это, Наполеон еще в одном письме к своему жалкому брату выражает негодование по поводу неспособности Жозефа помочь ему добиться решения. «Я получил письмо от Дезире, которое, кажется, написано столетия назад, — замечает он и раздраженно добавляет: — Ты ни словом не обмолвился о нем!»

Читая между строк этого письма и судя по дальнейшему поведению Дезире, можно с определенностью сказать, что Наполеон невиновен в том, что отказался от этой молодой дамы. На самом деле случилось так, что летом 1795 года она одновременно соглашалась и отвергала его и не очень старалась преодолеть сопротивление своей семьи этому альянсу.

Потом, когда Наполеон неожиданно приобрел большую известность, сумев спасти членов Директории, окруженных в Париже толпой, она (а также, вполне вероятно, ее мать) горько сожалела о своих сомнениях, но было уже слишком поздно. Наполеон не только отчаянно влюбился в утонченную женщину, но и достиг такого уровня в своей карьере, когда выбор жены приобрел для него особую важность.

Дезире была провинциалкой. Игривая и неопытная, она к тому же говорила с сильным марсельским акцентом. Из нее не вышла бы такая партнерша, которая могла бы оказать большую поддержку человеку, мужество и быстрота действий которого только что спасли правительство и который теперь определенно далеко продвинется в иерархии республиканской армии. Правда, он все еще оставался бессребреником, и приданое от семьи Клари, если бы ему удалось получить его, было бы как нельзя кстати. Однако в тот конкретный момент больше, чем деньги, ему нужен был кто-то с положением во влиятельных кругах, кто-то известный в высших сферах, человек, который повлиял бы на его парижское начальство и помог получить важный командный пост.

Жозефина Богарне, вдова жертвы гильотины, идеально подходила для такой роли. Прежде она была любовницей Барраса, в то время наиболее влиятельного человека во Франции.

А что случилось с той девушкой, Дезире, запоздалость которой в любви лишила ее столь великих предначертаний, но, как обернулось на практике, не затронуло ее способности породить наследственную цепочку принцев?

Наполеон не забыл о ней и относился с терпеливостью и щедростью, которые берег для каждой женщины, затронувшей его сердце.

В 1797 году, когда весь мир сотрясали его невероятные успехи в новом стиле военного искусства, когда он стал любимцем Франции и светлой надеждой республиканского движения повсюду, он вспомнил, что она все еще не замужем, и направил к ней красивого молодого воина, генерала Дюфо, с теплым рекомендательным письмом.

«Дюфо, — говорилось в письме, — выдающийся офицер, человек исключительного характера», а дальше он продемонстрировал образец своего умения сватать, чем любил заниматься: «Брак с ним был бы очень выгоден!»

На деле доказать это не удалось, потому что, хотя Дезире и поняла намек и поторопилась как-то компенсировать свой просчет, согласившись обручиться с послушным Дюфо, однако несчастного храбреца изрубили на куски во время народного восстания в Риме в том же 1797 году.

Потеря двух возможных столь блистательных мужей в течение почти двух лет причинила недалекой Дезире такое большое горе, что она со слезами отвергла целую вереницу предложений о сватовстве. И это сказалось на ней отнюдь не плохо, потому что в конечном итоге она остановила свой выбор на генерале Бернадоте, который в то время был наиболее чванливым соперником Наполеона.

Так было лучше для них обоих. Наполеон всегда сохранял теплые к ней чувства, и потому его слегка мучили угрызения совести, так как любовь к ней быстро остыла после его встречи с Жозефиной. Он покровительствовал Дезире и ее мужу вплоть до того момента, когда Бернадот принял предложение шведов стать наследником трона их бездетного короля.

Дезире очень умно использовала свое влияние на первого консула. Поторопилась встретиться с Наполеоном по его возвращении из Египта. Он стал крестным ее сына Оскара. Он и сам мог бы прийти в восторг от такого сына. Наполеон повысил Бернадота до звания маршала, а позже присвоил ему титул принца. Он предоставил им все, чего они желали, и ради жены Бернадота простил ему все интриги и провалы на полях сражений.

Несмотря на все это, ни сама Дезире, ни ее презренный муж никогда не простили императора. Она — потому что тот не женился на ней, а он — потому что оставался должником Наполеона весь период его императорского правления.

Теплые чувства Наполеона к ним подвергались большим испытаниям, и порой небольшие язычки пламени любви к ним, которые продолжали гореть в его сердце, совершенно угасали под действием холодного душа неблаговидных поступков Бернадота, его высокомерия, некомпетентности и, больше всего, отвратительной неблагодарности последнего.

В 1813 году, когда на империю начали ложиться тени, этот человек, всем обязанный Великой армии и ее кормчему, направил своих шведов в лагерь союзников, которые и так превосходили французские войска в соотношении три к одному. Приятно отметить, что его старые товарищи по оружию никогда не забыли этого его предательства и он не получил награды, о которой мечтал, — освободившегося трона Наполеона. Они вместе с женой неохотно покинули Париж, занятый русскими казаками и уланами, и отправились в свою северную столицу, где и скончались спокойно в своих удобных постелях.

Желающие могли бы покопаться в истории, чтобы отыскать нечто подобное такой низости.

В мае 1795 года, спустя восемь лет после своего пребывания в гостинице «Шербур» в бытность бравым лейтенантом, Наполеон Бонапарт вновь шагал по улицам Парижа, на сей раз как бравый генерал.

Он находил, что за эти годы город сильно изменился. В 1787 году Париж кишел умирающими с голоду идеалистами, а в 1795 году его заполнили умирающие с голоду оппортунисты. Риторика и возвышенные сантименты все еще эхом отдавались в клубах и кафе. Мужчины и женщины, которые выбили пыль из европейских династий, продолжали обращаться друг к другу со словами «гражданин» и «гражданка», а также думать об обществе с позиций свободы, равенства и братства. Вместе с тем их внешний вид претерпел большие и глубокие изменения с тех пор, как пала Бастилия. Огромное их большинство теперь волновали не столько доктрины прав человека, сколько будничная экономика нормального трехразового питания и шансы проглотить эту пищу по возможности комфортно.

Каждый, начиная от уцелевших после репрессий людей Конвента до последних копьеносцев из лачуг Сен-Антуана, до отвала насытился революцией. Всем до тошноты надоели патриотические речи, хлебные бунты и узаконенное убийство. Политиканы мечтали только о передышке, чтобы закрепиться на доходных постах. А народ жаждал только хлеба, возможности вернуться к работе и правительства, которое было бы достаточно стабильным, чтобы закрепить два несомненных завоевания революции — разрыв феодальных пут и открытие возможностей для талантливой и честолюбивой молодежи.

Париж проголосовал бы даже за возвращение Бурбонов, лишь бы эти исключительно глупые изгнанники имели достаточно здравого смысла, чтоб гарантировать выполнение таких простых требований.

Наполеон изменился тоже. Быстрое продвижение по службе после того, как он внес свою лепту во взятие Тулона, подогрело его аппетит к власти. Он захотел как-то реализовать свою карьеру и установить разумное руководство над глупцами, негодяями и перестраховщиками, засевшими на постах исполнительной власти в столице. Повсюду вокруг него стоял хаос, Наполеон же ненавидел хаос. Вот почему он наотрез отказался возглавить армию на западе страны и увязнуть в братоубийственной войне против крестьян Вандеи, сохранивших верность казненному королю.

Война на западе стала кладбищем воинских репутаций. Хотя верно и то, что генералов, проваливших дело в этих районах, больше не посылали автоматически на гильотину. После завершающего потрясения термидора в июле предыдущего года у парижан появилось глубокое отвращение к гильотине. Однако все равно в гражданской войне никто не добился славы, и Наполеон, которому скоро должно было исполниться двадцать шесть лет, предпочел окопаться в столице, пока не определит точное направление очередного прыжка.

Решение было не столь уж легким и не столь безобидным, как кажется. Прыжки в то время многие совершали во всех направлениях, и никто не знал, на что можно напороться.

Две наблюдательные женщины оставили нам письменные зарисовки Наполеона, каким он предстал перед прохожими в этот момент его жизни, и оба наброска получились удивительно схожими.

«Это было самое худощавое, исключительное в своем роде существо из всех, с кем я встречалась», — пишет одна из них и продолжает описывать, как свисали его тонкие волосы, касавшиеся плеч, «подобно отвислым ушам гончей». Эта картина отнюдь не создавала впечатления мрачного гения, что стало предметом сомнений, возникающих у дамы, столкнувшейся ночью на окраине леса с темной личностью! Его шинель была протерта, а выглядел он внешне измученным и неопрятным. Несмотря на это, на обеих дам сильное впечатление произвело «необыкновенное свечение в выражении его лица», «мягкие линии его рта» и его «необыкновенная покоряющая улыбка».

В течение всей его жизни люди всегда замечали эту улыбку. Приближалось время, когда Европа станет ждать ее появления с таким же нетерпением, с каким дети ждут весеннего солнца.

Было в нем и кое-что еще, что заметили эти дамы. Он совсем не надевал перчаток, хотя щеголи уже начали ходить с напыщенным видом и патриотические клочки материи, символизирующие поддержку революции, стали выходить из моды. Но все дело в том, что он не мог позволить себе приобрести перчаток, как и хороших ботинок, поэтому он делал вид, что презирает высококачественную одежду, которая недостойна солдата и мужчины.

Несмотря на лихорадочную веселость и почти истерическое увлечение парижан удовольствиями и вседозволенностью, Париж все равно произвел на Наполеона большое впечатление, особенно женщины, молодые, красивые, утонченные женщины, подобные мадам Тальен, повсеместно известной как «наша дама Термидора» из-за романтической роли, которую она сыграла в прекращении террора и освобождении заключенных.

«Только здесь, — писал Бонапарт, — среди всех других мест на свете женщина может помышлять о власти. В Париже женщине требуется всего полгода, чтобы узнать, что ей полагается и какой в действительности может быть ее империя! Здесь женщины прекраснее, чем где бы то ни было еще в мире. Они — всепоглощающее дело жизни в Париже!»

И это было действительно так. «Наша дама Термидора» держала себя по-королевски среди депутатов, спекулянтов и банкиров в своем псевдосельском доме на Курс-ла-Рен. Именно она после террора ввела новые модели из прозрачного миткаля, которые носили по-гречески, когда женщина обнажалась больше, чем при любых других фасонах после фигового листка. Она была в самом расцвете, в возрасте двадцати одного года, и обладала безмятежной красотой, заставлявшей стойких мужчин, подобных банкиру Уврару, ползать у ее ног. Это она командовала мужчинами на спектакле «Прекрасные», с их фантастическими шляпами, чудовищно поднятыми галстуками и полосатыми панталонами. Именно Тереза Кабаррус, теперь гражданка Тальен, царствовала в салоне Барраса, главного наследника Робеспьера, потому что ее игра в «Ангеле милосердия» покорила воображение всего Парижа. Ликующая толпа приветствовала ее повсюду, где бы она ни появлялась.

Бонапарта автоматически не приняли в это бесполезное, но закрытое для посторонних общество. Его свиток судьбы слегка развернулся в Тулоне, но недостаточно. Он все еще находился за рамками, потрясая своими «ушами гончей» и засовывая в карманы руки без перчаток, в то время как другие солдаты, герои вроде Гоша и Жубера, оказались в центре внимания. Он ждал своего часа. К тому времени он уже проникся уверенностью в том, что его час придет.

Его час пришел осенью, когда Париж, доведенный до неистовства в очередной раз голодом и обесцененными деньгами, поднялся на стороне роялистов и угрожал сбросить Директорию.

Коррумпированные политиканы завопили в дикой панике, призывая на выручку меч, и увидели терпеливо ожидающего поблизости Наполеона.

Своим знаменитым наскоком он тут же разметал новую революцию, и члены Директории, вздохнув с облегчением, приняли его в свой круг как равного.

Свиток развернулся еще на несколько дюймов, и Наполеон, помимо того что вышел на широкую дорогу судьбы, обрел себе также и жену!

Кто же такая эта практичная величавая женщина, вдохновившая многих на самые нежные любовные письма в истории бракосочетаний? Почему ее имя навечно соединилось с Наполеоном, даже в современных телевизионных сюжетах и в шутках пивных баров?

Она была уже матерью четырнадцатилетнего мальчика и двенадцатилетней девочки, когда впервые привлекла к себе восхищенный взгляд генерала в потертой шинели. Она была скорее статной, нежели красивой, грациозной, нежели пленительной. Обладала хорошей фигурой, приятным голосом, правильными чертами лица и на редкость плохими зубами. Настолько плохими, что она научилась смеяться, не показывая их. Она знала все, что необходимо знать, чтобы в самом выгодном свете демонстрировать свои привлекательные стороны. Бог наделил ее изысканным вкусом, никогда не позволявшим ей надевать вещи, которые не шли ей. Житейски сообразительная, Жозефина не отличалась глубоким умом. Могла написать неплохое письмо, но это составляло вершину ее образовательной подготовки. Отличалась исключительно добрым сердцем, почти никогда не нервничала и абсолютно не уделяла внимания экономному ведению домашнего хозяйства. До последнего дня своей жизни она была абсолютно неспособна к экономии средств. Деньги сыпались сквозь ее пальцы, как пригоршни мелкого песка. Она сохраняла верность своим друзьям, но в моральном плане отличалась удивительной непоследовательностью. Для женщины со столь развитым умением одеваться стильно и в меру применять косметику, что и как говорить нужным людям и изящно отделываться от ненужных удивительно, что она становилась неразборчивой, когда дело касалось выбора любовника. Похоже, она заводила сожителей таким же манером, каким приобретала драгоценности, и, когда добивалась своего, вещь переставала интересовать ее.

Разойдясь со своим первым мужем, она стала жить так, как ей нравится. Стала любовницей генерала Гоша, пока находилась в тюрьме, но как только миновала угроза попасть на гильотину, она сразу же переметнулась к Баррасу. В первое время своего замужества за Наполеоном она, несомненно, заводила себе других любовников, однако сдается, что она никогда не рассматривала интимную близость как нечто сколько-нибудь важное в повседневной жизни женщины. Это тем более удивительно, когда узнаешь о ее исключительных качествах любовницы. После ее первого импульсивного и щедрого отклика на страстный порыв Наполеона ее новый возлюбленный писал: «Я пробуждаюсь, переполненный тобою. Твой образ и пьянящая прелесть будоражат мои чувства. Милая и несравненная Жозефина, как странно ты влияешь на мое сердце… посылаю тебе тысячу поцелуев, но не шли мне свои в ответ, потому что от них мою кровь охватывает пламя!»

Такой реакции вряд ли следовало бы ожидать от молодого и темпераментного итальянца, если бы он провел ночь с не ответившей ему взаимной страстью женщиной. Скорее это неопровержимое доказательство отличного знания Жозефиной тайн любви и ее стремления покорить мужчину всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

Жозефина Ташер де ла Пагери научилась как следует удовлетворять мужчин в самой трудной из школ — в браке с человеком, считавшим ее ниже себя в социальном отношении.

Ее дед, выходец из аристократического семейства округа Буа, был одним из тех неудачников, какие появляются в каждом поколении аристократов. Он и его старший сын, отец Жозефины, отличались леностью и никчемностью, хорошо умели только брать деньги взаймы, но без отдачи. Дед Ташер использовал свои аристократические связи в качестве резервного актива. Другого у него никогда не было, он ничего не приобретал. Как и большинство людей его типа, на поиски лучшей жизни он отправился за океан, поселившись на принадлежавшем Франции острове Мартиника. Но даже и здесь, в солнечном раю, населенном такими же, как он сам, авантюристами да рабами, оказался гнетуще пустым местом, а сын его, как две капли воды напоминавший своего батюшку, был типичным бездельником из родовитой семьи, который довольствовался тем, что для пропитания попрошайничал. И был в этом отношении настоящим экспертом.

Жозеф попытался найти себя на солдатском поприще, но не очень настойчиво. Он уехал с острова подростком, а через несколько лет возвратился, достигнув лишь звания лейтенанта. У него не оставалось иного выхода, как жениться на девушке, родители которой могут дать за ней много денег. К его счастью, на острове жили люди, для которых аристократическое происхождение в выборе зятя значило больше, чем предприимчивость.

Он женился на дочери другого аристократа и переехал жить на плантацию своего тестя, но в 1766 году, когда его дочь Жозефина была еще ребенком, ураган разметал их поместье, и семье, подобно ирландцам, пришлось поселиться в амбарах, где хранился сахар.

Лейтенант воспринял ураган как знак свыше. Он улыбнулся, зевнул и пожал плечами. Жозеф не стал восстанавливать плантацию или строить себе новый дом — он стал бродягой, перебивающимся случайными заработками, идеальным прообразом героев рассказов Сомерсета Моэма. Он, несомненно, наслаждался остатком своей жизни, потому что, оставаясь в солнечном крае, абсолютно ничего не делал — только ел, спал, играл, болтал или попрошайничал. Он постоянно ходил в долгах, чем снискал себе на острове скверную репутацию.

Несмотря на беспросветную нищету, детство Жозефины выдалось необычайно счастливым.

Ее не связывали никакие правила поведения, она росла как дикая газель, носясь по роскошному острову с почти нетронутой природой. Круг ее друзей составляли исключительно дети негритянских рабов, боготворившие ее, как маленькое белое чудо, как божество, которое могло снизойти до их уровня, не нарушая деления людей на касты.

Восторгаясь прелестью природы, страстно увлекаясь цветами и бабочками, не получающая образования и ни в чем не ограничиваемая своими родителями, она шумно веселилась в годы своего неповторимого девичества до того самого момента, когда достаточно подросла, чтобы быть отправленной в монастырскую школу в Форт-Руайяль.

Здесь в течение последующих четырех лет она научилась некоторым азам дамской науки — пению, танцам, чтению, письму и игре на гитаре, — но во всех этих областях не проявила заметных способностей. Бальные танцы не пришлись ей по вкусу, показались слишком формальными. Единственная музыка, которая была мила ее сердцу, заключалась в прищелкивании языком женщин на плантации и в безудержном смехе их детей.

Однако судьба отмачивала для нее целый пучок розог, одна из которых была заготовлена в родных местах. На том же острове воспитывала своих детей другая аристократическая семья, и один ребенок был предназначен сыграть ключевую роль в жизни Жозефины.

Александр Богарне, старший сын губернатора, был на три года старше Жозефины. Они встретились друг с другом еще детьми, но, когда растущей на природе Жозефине исполнилось семь лет, отец Александра, имевший другие понятия о воспитании детей, отправил своего отпрыска во Францию, чтобы дать ему хорошее образование.

К тому времени, когда Жозефина закончила монастырскую школу, Александр превратился в привлекательного семнадцатилетнего молодого человека. Значительную часть своего отрочества он прожил в доме герцога Рошфоколда и именно там впитал в себя либеральные идеи, которые помогли ему занять высокое положение в обществе, а впоследствии стоили ему жизни.

Вскоре после того, как ему исполнилось семнадцать лет, он поступил на службу в армию и в семье решили, что самое время подумать о его женитьбе.

На выбор невесты повлияла блистательная родственница де ла Пагери, член семьи Ташер, которой удалось примазаться к семье Богарне еще в то время, когда отец мальчика служил губернатором на Мартинике, за несколько лет до рождения Жозефины. Это была ловкая операция и отличное приобретение для семьи, которая все еще продолжала ютиться в сахарных амбарах и ждать, когда появится какой-нибудь добрый дядя и перестроит им поместье.

Первый выбор пал на младшую сестру Жозефины, которая умерла от лихорадки, прежде чем завидное предложение дошло до Вест-Индских островов. Поскольку самая младшая дочь наотрез отказалась уезжать от матери, Жозефина, издалека почувствовав возможность роскошной жизни, тут же вызвалась заполнить брешь и стать невестой и принялась паковать свои небогатые пожитки.

Отец (который, несомненно, сильно обрадовался увеселительной поездке с оплатой всех расходов) вместе с дочерью отплыли в октябре и высадились в Бресте в следующем месяце. Здесь их встретила сваха, проворачивавшая это бракосочетание, и молодой жених, которого разочаровала внешность невесты, но зато приятно удивил ее мягкий характер.

Пара обвенчалась в Париже в декабре и поселилась в доме маркиза Богарне. Жозефине, только что покинувшей плантацию, наверное, показалось, что она попала во дворцы Аладдина.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Абсолютно неприспособленная к жизни в аристократической среде и не имеющая в своем распоряжении никаких средств, кроме молодости, свежести и природного умения одеваться, она быстро надоела своему супругу, и он, пренебрегая маленькой креолкой, вскоре потянулся к обществу более утонченных девушек.

Сцены со слезами (в будущем такие сцены Жозефина будет устраивать дюжинами в покоях Тюильри) не расстраивали ее мужа так, как впоследствии огорчали Наполеона, но ее бесконечные слезы сводили с ума молодого человека, и через полгода после женитьбы он с радостью поменял ее общество на службу в полку. Писал ей длинные нравоучительные письма, советовал — а он был оптимистом — учиться и набираться ума-разума.

Первого ребенка Жозефины назвали Эженом. Он родился в 1781 году. Двумя годами позже родилась дочь Гортензия, но дети не могли поправить уже пошатнувшийся брак. Вскоре Александр Богарне нашел амбициозную любовницу и стал прикидывать возможность развода.

Его семья открыто заняла сторону Жозефины, но, несмотря на их возражения, Александр добился расторжения брака и по возвращении из-за границы стал жить со своей любовницей.

Жозефина получила средства на содержание и временную опеку над обоими детьми.

Несчастная и подавленная всем, что произошло, она провела год в убежище, которое содержалось для женщин-аристократок, жизнь которых пошла кувырком.

Она поступила как нельзя лучше. В убежище, монастыре Пантемон, она всего за несколько месяцев выучилась всему тому, чего желал ей муж, когда она приехала к нему шестнадцатилетней невестой. Таким образом, она почти случайно освоила манеры и обычаи аристократического общества, а в поисках дополнительного образования Жозефина отправилась в Фонтенбло, где не отвернувшийся от нее тесть владел большим заведением.

Она не принадлежала к числу женщин, которые сидят и горюют об ушедшем. Когда прошло первое потрясение от расстроившегося брака, она вовсю стала наслаждаться свободой и значительными средствами, которые суд определил ей. По слухам, она пользовалась в Фонтенбло и другими утешениями, и ввиду легкости, с которой приняла чуждый условностей стиль жизни периода революции, это представляется вполне вероятным. Однако она оставалась преданной своим детям и настолько доброжелательной ко всем ее окружавшим, что скоро приобрела много хороших друзей.

За год до того, как грянула революция, она отправилась навестить свой любимый остров Мартиника, прихватив с собой дочь Гортензию. Примерно в то же время скончался ее отец, и ей пришлось прожить в родных краях два года. Когда Жозефина возвратилась в Париж в 1790 году, революция была в самом разгаре. Ее заблудший муж Александр успел публично изложить свои принципы и уже приобрел известность среди сторонников небольшой группы французских аристократов, поддержавших идею провозглашения конституции английского образца.

Хаотическое состояние дел в стране помогло мужу и жене в какой-то степени уладить личные разногласия и стать почти друзьями в своих взаимоотношениях. Они продолжали жить раздельно, но часто встречались, и виконт, ставший к тому времени депутатом Национальной ассамблеи и игравший какую-то роль в формировании нового общества, быстро заметил перемену, происшедшую в характере его жены за годы их разлуки.

Теперь она стала элегантной женщиной двадцати восьми лет, известной в обществе, в котором оба вращались, такими качествами, как грациозность, очарование и ласковость в обращении. Когда королевская семья предприняла свою знаменитую попытку бежать из страны, Александр на некоторое время превратился в фактического руководителя Ассамблеи. Когда же царствующие дворы Европы объявили Республике войну, он поменял председательский молоток парламента на саблю и поспешно отправился на фронт.

Жозефина поддерживала с ним тесные связи, но столь умеренный деятель, как Александр, вскоре утратил свое влияние на публику. Темпы революционного брожения нарастали с каждым часом, так что Жозефине постоянно приходилось использовать свое влияние для спасения друзей от заточения в тюрьму за страшное преступление — отсутствие духа гражданского патриотизма.

Чтобы скрыть свой возрастающий ужас перед лицом таких событий, как страшная кровавая бойня в сентябре 1792 года, она украсила витрину своего республиканского магазина разной принятой тогда пропагандистской мелочовкой, а своих детей, рожденных в аристократической среде, отдала в ученики плотнику и портнихе.

Но это не помогло. Порочная спираль экстремизма не знала удержу, и, когда жирондисты пали и «революция начала пожирать своих собственных детей», генерала Богарне арестовали и бросили в тюрьму Ле-Карм.

Реакция Жозефины оказалась типичной для женщин ее типа. Вместо того чтобы не высовываться и не навлечь на себя такую же участь, она перевернула все вверх дном и поставила всех на ноги, чтобы вызволить супруга. Неминуемым результатом стало то, что не прошло и месяца, как она тоже оказалась за решеткой, ожидая вызова в суд, который стал бы не чем иным, как прелюдией к смерти.

Все парижские тюрьмы были переполнены, и Ле-Карм не являлась исключением. В казематах содержались вместе бывшие аристократы, подобные Александру, скромные мелкие торговцы, навлекшие на себя злобу какого-нибудь влиятельного человека, бывшие слуги из королевского окружения и мелкие помещики, неудачливые солдаты Республики, повара, парикмахеры, журналисты, поэты и несколько настоящих преступников.

Преобладала атмосфера чрезвычайщины. Когда заключенные оказывались уже в стенах тюрьмы, им разрешалось поселяться смешанно (для одиночного содержания не было условий), принимать друзей, находившихся на свободе, и даже заниматься любовными шашнями в душных камерах и без уединения.

На время Жозефине удалось забыть об ужасах близкой смерти, вступив в любовную связь с генералом Гошем. Ее муж в свою очередь воспылал романтической страстью к другой женщине-заключенной. Но между собой муж и жена оставались в добрых отношениях. Перед перспективой гильотины, на которой каждый вечер погибали все новые группы знакомых узников, собственные семейные перебранки представлялись им мелочными.

Лезвие гильотины продолжало падать на шеи обреченных. К концу июня выкрикнули и имя Александра. Его вызвали в трибунал, скорый суд приговорил к смерти, и на следующий день приговор привели в исполнение. Собственное ужасное положение притупило горе Жозефины. Она постоянно рыдала, совершенно не выказывая выдержки, на которую оказалась способна большая часть заключенных.

Повсюду в Париже знаменитые и малоприметные люди ждали своей очереди «чихнуть в мешок», как выразился один якобинец-террорист, и каждый вечер группа конвоируемых обреченных брела к гильотине, возвышавшейся на просторной открытой площади, известной ныне как площадь Согласия.

Пали почти все жирондисты, так же как и Дантон со своими друзьями, обезглавленными за непростительное преступление — умеренность. Революция переросла в страшную игру с роковой рулеткой, когда абсолютно никто, даже сами палачи, не осмеливались предсказать, кто останется в живых после этой бойни.

Конец наступил неожиданно, 27 июля 1794 года (9 термидора по республиканскому календарю).

Страшась своей собственной неминуемой гибели, группа негодяев арестовала Робеспьера и его окружение и гильотинировала их всех менее чем за двадцать четыре часа. Эта группа абсолютно не собиралась прекращать террор. Ее члены пошли на такой шаг ради спасения своих собственных шкур. Однако теперь парижане с лихвой получили кровопускание. Его уже давно можно было бы остановить, если бы жертвы не выказывали на плахе такого мужества, а вопили бы и рыдали, как это делала Жозефина в Ле-Карме. А термидорианцы вдруг с недоумением обнаружили, что огромное большинство сограждан принимают их за спасителей и освободителей от тирании.

Они сделали то, чего в сложившихся обстоятельствах могли от них ждать. Они приняли полученную в кредит благодарность, приукрасили свой фасад, сформировали Директорию и арестовали прежних своих сообщников с сомнительной репутацией: таких скотов, как Карье, организатора массовых убийств в Нанте, и садистов вроде Ле Бона, кровавого палача Арраса.

Тюрьмы быстро опустели, и среди первых узников, освещенных лучами солнца, оказалась Жозефина. Она перенесла в тюрьме страшное испытание, научившее ее очень многому, и немедленно стала подыскивать себе покровителя.

Под конец Жозефина, должно быть, поняла гораздо больше, чем хотели научить ее монахини в далеком монастыре или что внушали ей неуравновешенные фрейлины монастыря Пантемон. Замахиваясь на многое, она заручилась интересом Барраса, видной личности во Франции. И вскоре она, не имевшая прежде запасной смены белья, разместилась в приятном доме на улице Шантерен, с каретой и парой рысаков из конюшен казненного короля в придачу!

В приобретении этого экипажа проявилась какая-то мистическая справедливость. Уезжая на фронт два года назад, ее муж Александр передал армии на Рейне свой собственный экипаж и пару лошадей.

Жозефина сполна воспользовалась выпавшим на ее долю счастьем. Перспектива смерти чудесным образом отпала, и теперь ей хотелось лишь расслабиться, вновь надевать красивые наряды, ходить на приемы, сплетничать и поскорее забыть отвратительное прошлое.

Генерал Гош, ее тюремный любовник, оказался весьма полезным приобретением. Его освободили одновременно с ней, и он услужливо взял в свой штат сотрудников четырнадцатилетнего сына Жозефины Эжена. Гортензию же сплавили к мадам Кампань, в знаменитую школу для девочек в Сен-Клу. И жизнь легко потекла дальше, пока на сцене не появился некий миниатюрный генерал с Корсики, чересчур заряженный эмоционально, с прической, похожей на уши гончей. Покровитель Жозефины Баррас призвал его для предотвращения вспышки еще одной революции.

Характер встречи этих двух не похожих друг на друга людей столь же странен и романтичен, сколь и все остальное, связанное с жизнью Жозефины.

Когда повстанцев разметали из стратегически точно размещенного Наполеоном орудия, генерал Бонапарт принял мудрое решение разоружить городские кварталы. Если бы кто-нибудь додумался сделать это раньше, то революция, возможно, влилась бы в спокойное русло уже в те дни, когда король был еще жив и сохранялась возможность для принятия вполне сносной конституции.

Среди сданного оружия оказалась сабля Александра Богарне, которую принесла законопослушная Жозефина, как любовница консула Барраса горевшая желанием показать народу пример. Однако ее сын, в жилах которого текла кровь воина, тут же обратился к Бонапарту с просьбой отдать оружие ему. Торжествующий маленький генерал был потрясен манерой поведения подростка и сразу же возвратил ему саблю отца. Жозефина, никогда не упускавшая возможности воспользоваться удобным случаем, вроде представившегося ей в тот момент, тут же посетила Наполеона, чтобы поблагодарить его за любезность.

Один взгляд, одно слово благодарной признательности этой женщины — и Наполеон без ума влюбился в нее. Через несколько дней он нанес Жозефине ответный визит. А через месяц она уже стала его любовницей и не могла приложить ума, как уклониться от предложения стать его женой!

Наполеон прибыл к голодающей французской армии, воевавшей в Италии, в Ниццу в июле 1796 года. Она уже три года оставалась на одном месте, а болезни и дезертирство сократили численность ее личного состава до тридцати тысяч бунтующих солдат. Противостоящие силы превосходили французские войска по меньшей мере вдвое.

К 8 июля французы захватили Милан, вышибли австрийцев из Ломбардии, разгромили их сардинских союзников, окончательно выведя из войны, выиграли восемь сражений, любое из которых могло составить генералу лестную репутацию, обеспечив победоносному полководцу положение фактического диктатора Северной Италии.

Париж обезумел от радости. По крайней мере теперь, после десятилетия потрясений, череды правительств, состоявших из чудовищ, садистов, пустозвонов и ничтожеств, появился настоящий живой герой! Сам он находился за сотни миль, одерживая новые и новые победы и отправляя домой обозы, груженные трофеями и добычей, но его жена была рядом, в Париже. Ликующие парижане исполнились решимости в максимальной степени воспользоваться этим обстоятельством.

В течение всего месяца, когда вереницы курьеров галопом неслись с новостями о новых триумфах с юга на север, Жозефина купалась в лучах победоносной репутации ее маленького странного супруга.

Она не принадлежала к тщеславным женщинам, но отличалась исключительной общительностью и наслаждалась каждым мигом своих удач, особенно, возможно, в связи с тем, что они свалились на нее совершенно неожиданно.

Где бы она ни появлялась, там собирались ликующие толпы зевак, выкрикивавших: «Вот она! Его жена! Ну разве она не красавица?» Почти каждый, кто немного приближался к Жозефине, был готов принять грацию и очарование за красоту.

Вскоре все узнали, что Бонапарт безумно, безнадежно влюблен в нее, что в ходе планирования сложных маневров его потрепанных в боях легионов он откладывал все в сторону и садился писать не одно, а целую пачку любовных писем, что в сумке каждого курьера, наряду с требованиями подкреплений и выработки условий капитуляции противника, находились три или четыре письма, адресованные ей. Так же как читающая публика конца двадцатого столетия черпала информацию о последних событиях не из газет, а из любовных историй кинозвезд, так и парижане конца восемнадцатого, которых за шесть долгих лет приучили к крови и риторике, горели желанием обсуждать страсть своего героя к этой улыбающейся элегантной женщине, которая выезжала из своего скромного дома, направляясь в Люксембургский дворец, чтобы осмотреть связки разноцветных знамен, которые присылал в столицу ее муж как доказательство своих боевых достижений.

Жюно, молодой и веселый адъютант генерала, однажды утром примчался галопом с двадцатью одним знаменем и немедленно стал искать ее, чтобы сообщить, что не хватает лишь одного для увенчания его успехов в Италии — ее скорейшего присутствия. Скорейшего! Теперь же! Немедленного!

Жозефина надула губки и вернулась в дом, чтобы придумать отговорку. Она любила Париж и жила там в свое удовольствие. Она вздрогнула при мысли о том, что придется ехать через всю Францию в пыльном экипаже и похоронить себя в армейском лагере, где красивая одежда изомнется и потеряет вид за какие-нибудь несколько дней. Она собиралась отговориться тем, что слишком больна для такой поездки, но отказалась от такой мысли из-за ее смехотворности. Как может она ссылаться на болезнь, если каждый вечер бывает на встречах, приемах и званых обедах?

Потом в голову пришла отговорка, показавшаяся ей более правдоподобной, и она написала ему, что ждет ребенка. Наполеон пришел в восторг от этого сообщения.

«Смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину за мрачные мысли о тебе? — строчил он. — Ты была больна, а я обвинял тебя в том, что ты тянешь время в Париже… ребенок, такой же милый, как мама, скоро окажется у тебя на руках!»

Однако пришел момент, когда даже эта отговорка не могла стать основанием для дальнейших проволочек. Она неохотно отправилась в Милан, а вслед за ней потянулась толпа приживалок и целый обоз багажа в сундуках и коробках.

Жители деревень, встречавшихся по дороге в Италию, должно быть, чесали в затылках, когда видели кавалькаду, громыхавшую мимо их домов. Хотя к тому времени они уже привыкли к войскам на марше, эскадронам гусар, артиллерийским повозкам и непрерывной веренице курьеров, им не приходилось видеть ничего похожего на эту новую процессию с дореволюционных времен, когда важные вельможи путешествовали в Версаль из своих провинциальных замков.

Жозефину сопровождали ее доверенная служанка Луиза Компуан, раздражительный пудель Фортунэ (который облизывался, несомненно, в ожидании момента, когда вновь сможет впиться зубами в своего соперника), брат Наполеона Жозеф, юный красавец Жюно, генерал Леклерк, который вскоре женится на сестре Наполеона Полине, и адъютант Леклерка, исключительно общительный лейтенант Ипполит Шарль.

Ипполит оказался, как говорится, «истинной находкой». Он выглядел исключительно красиво, его фигуру выгодно подчеркивала кавалерийская форма. Офицер отличался наглой самоуверенностью и уже приобрел широкую известность как находчивый и умный остряк. Он в равной степени чувствовал себя в своей тарелке, когда покачивался в седле и во время коллективных игр в гостиной, мог похвастаться и еще кое-чем, что женщины всегда ценят в военное время — целым набором «контактов» со скользкими армейскими поставщиками, через руки которых проходил дефицит.

Если бы Ипполит Шарль родился на полтора столетия позже, он точно бы знал, где можно достать нейлоновые чулки, ненормированный бензин, вместо лошади ездил бы на шумном спортивном автомобиле и отзывался бы о своих наградах как о «салате из фруктов». В любой армии в разных странах всегда находятся свои Ипполиты, и дамы всегда предпочитают иметь дело с ними, нежели со строгими мужьями, склонными чересчур серьезно относиться к войне.

Во время поездки в Италию адъютант Шарль стал душой общества, хотя молодой Жюно тоже играл свою роль, далеко продвинувшись в своем сближении со служанкой Жозефины, Луизой. Кстати говоря, эта победа не особенно порадовала жену генерала, любившую Луизу, но не приветствовавшую соблазны.

Ранней весной 1798 года наблюдался скачок активности вокруг контор и в самих конторах театральных агентов Парижа.

Во время революции театр бурно развивался. С тех пор как более пяти лет назад началась война, непрерывный поток солдат, всегда с восторгом относившихся к драме и комедии, двигался через столицу. Для энергичных же актеров и актрис длительные экспедиции, и не просто в провинцию или даже в Италию, а в страну фараонов, были еще более захватывающим приключением.

Уже стало привычным, что Наполеон некоторое время отсутствует в столице, и, помышляя в какой-то степени о благополучии армии, он начинает формировать свою собственную театральную команду. Всем сколько-нибудь значащим актерам направляются уведомления, а вот актрисам предлагается очень узкий круг квалификаций. Любой привлекательной девушке с ограниченным опытом сценической деятельности предлагался бесплатный проезд из Франции и полная занятость работой на протяжении всей кампании.

Вначале только одна артистка, вышедшая замуж за офицера, и итальянка добровольно вызвались рискнуть. Но людей этой профессии охватило чувство большого возбуждения, когда объявили о таком призыве, но, поразмыслив, театральные дамы остыли. И чем больше они размышляли о Египте, тем менее привлекательной становилась для них перспектива палаточного театра в пустыне. Когда же экспедиция отплыла из Тулона в мае 1798 года, только на одном из четырехсот кораблей армады оказалась всего одна женщина, но она не была ни полковой маркитанткой, ни женой офицера высокого ранга. Даже такие женщины не попадали в списки как простые пассажиры. Не сумев набрать персонал сценического уровня, Наполеон решил согласиться на контингент слуг и египтологов и отдал строгое распоряжение не допускать на борт всякого рода армейское охвостье, обычно сопровождавшее армию на протяжении всего восемнадцатого столетия.

Три месяца пребывания в Париже после триумфальных побед в Италии убедили Наполеона в том, что никакой генерал, независимо от его воинских успехов, не может создать себе твердую репутацию на двух кампаниях.

Ведущие политики ненавидели Бонапарта, а их выспренние поздравления отнюдь не скрывали явного желания как можно скорее и без особого шума отделаться от него. Но и он со своей стороны проявлял беспокойство: его мысленный взор блуждал по всем горизонтам в поисках новых полей боевой славы. Он даже подумывал о немедленном вторжении в Англию, но в конечном итоге отказался от этого намерения, указав пришедшим в восторг членам Директории, что потребуется по крайней мере шесть лет для того, чтобы французский флот достаточно окреп и смог бросить вызов адмиралу Нельсону и его отчаянным морским ястребам.

Однако весьма важно было нанести какой-нибудь удар по наиболее упорному врагу революции. И когда он напомнил о прежних планах военной вылазки на торговые пути Англии на Востоке, члены Директории всячески поддержали его. Они, возможно, понадеялись, что тем самым увидят его в последний раз, что на Востоке он канет в вечность: то ли погибнет в боях с турками, то ли умрет от какой-нибудь восточной болезни, то ли его захватят в плен и он будет томиться в старой посудине, превращенной в тюрьму в Портсмуте. Даже если он победит на поле брани, его честолюбие повлечет его дальше на Восток, в Индию. Поэтому что бы ни произошло, он перестанет появляться в Париже, лишая последних остатков ореола славы тех, кто пережил период террора.

Генерал с присущей ему оперативностью подготовил крупную экспедицию и вначале даже планировал взять Жозефину с собой. Но Жозефина, как и артистки, поспешно отказалась, ссылаясь на плохое здоровье. Ее трудно было заманить даже в Милан. А убедить отправиться в страну насекомых, скорпионов и банного дискомфорта долины Нила оказалось не под силу даже влюбленному Наполеону.

Он философски воспринял ее отказ. К тому времени он полностью уверовал в свою звезду и хотя все еще любил ее, она уже не господствовала над ним в такой степени, как перед поездкой в Италию менее чем двумя годами раньше.

Она и так взяла на себя труд доехать до Тулона и помахать ему с пристани ручкой на прощанье. Она стояла с тысячами других женщин и наблюдала, как огромная армада поднимает якоря и отплывает на юго-восток, после чего направилась принимать целебные воды на курорте. Пройдет полтора года, прежде чем она снова увидит его и приблизится к той черте, за которой утратит его навсегда.

В то майское утро причалы Тулона, должно быть, оросили потоки слез, но среди них не было ни одной слезинки Жозефины. Зачем ей было плакать? Она уже стала некоронованной королевой Франции и, оставаясь неисправимой оптимисткой, будущее свое не связывала ни с чем иным, как с успехом. Она могла разрыдаться, и довольно легко, когда дела шли скверно, как это было в тюрьме Ле-Карм или под разрывами ядер австрийских батарей в Италии, но при отъезде любимого ее глаза не увлажнились.

Когда весть о неожиданном возвращении Наполеона из Египта докатилась до Парижа, один из французских депутатов издал возглас радости и тут же свалился замертво от разрыва сердца.

Этот эпизод правдиво отражает встречу генерала с населением, которое устало и которому надоели неразбериха и беспорядки. Люди хотели лишь одного, совершенно игнорируя революционные лозунги и философские принципы, а именно: прихода к власти сильного человека, кого-нибудь, кто сумеет навести порядок в истощенной и обезумевшей стране.

Его продвижение на север носило триумфальный характер. В каждом городе и в каждой деревне Бонапарта встречали криками восторга. Не важно, что египетская кампания обернулась провалом. Или что он бросил свою армию, которая почти полностью полегла в боях и от чумы, а ее остатки должны были сами договариваться с неприятелем. Он был здесь, во Франции, чтобы сразиться с не оправдавшим себя правительством, и французы от всего сердца приветствовали его.

Жозефина узнала эти новости за обедом с Гойе, одним из членов Директории. Весть, наверное, поразила обоих, так как они не ждали его возвращения, собственно говоря, и уж, во всяком случае, не триумфального возвращения.

Жозефина покинула охваченного паникой члена Директории, быстро и умело отдала нужные распоряжения, достойные ученицы Наполеона.

Она бросилась домой, собрала свои самые красивые туалеты, приказала заложить карету с резвыми застоявшимися лошадьми и понеслась галопом, чтобы перехватить его, прежде чем Бонапарта встретят родичи, чтобы прожужжать ему уши отравленными речами.

Жозефина забыла о своем красавце Шарле и о целой горе наделанных ею долгов, сосредоточившись только на том, чтобы как можно скорее добраться до супруга и снова пустить в ход свои чары, которые вдохновляли его на создание таких замечательных любовных писем из Италии.

Она была на пороге потери его, а то, что все-таки не потеряла, свидетельствует о глубинной прочности их отношений.

В поспешной гонке по осенним дорогам она разминулась с его кавалькадой, и, когда Наполеон прибыл в их дом на улице Шантерен, он застал там не жену, а поджидавшую его мать.

К Летиции вскоре присоединилась вся Бонапартова родня. Члены семейства слонялись по дому, выкладывая ему все подробности измены жены и преступной ее расточительности. Его просто подавил этот поток правды, полуправды и вымысла, и он коротко заявил, что сразу же начнет бракоразводный процесс. Его сестры радостно загудели, и весь клан рассыпался по Парижу, чтобы разнести повсюду хорошие новости.

Как только они покинули дом, он приказал собрать вещи Жозефины и сложить их в прихожей, где хозяйка может забрать их, не встречаясь с возмущенным мужем. После чего Наполеон лег спать, закрыв дверь на ключ, отгородившись таким образом не только от Жозефины, но также и от якобинцев с роялистами, которые уже точили ножи на человека, который не был ни экстремистом, ни законником, ни прикормленным политиком.

Едва Жозефина поняла, что разминулась с мужем, она приказала развернуть карету и гнать в Париж. Наверное, во время этой поездки ей приходили в голову гнетущие мысли, потому что пока она катила в южном направлении, то, во всяком случае, тешила себя надеждой, что обнимет его и поцелуями заставит забыть о своих глупостях. Ей удавалось это раньше, и она была убеждена, что, если ей представится такая возможность, она снова добьется своего. Теперь же она поняла, что ее задача в десятки раз усложнилась после того, что наплели восемь корсиканских языков. Разве можно услышать голос еще одной женщины в таком шумном гвалте?

Она выпрыгнула из кареты и кинулась в переднюю, прошуршала мимо собранных сундуков и стала подниматься по лестнице. Потом заколотила кулачками в дверь, но он не отозвался. Тогда она, отбросив всякую гордость, опустилась на колени, держась за ручку двери, и, рыдая, стала звать его своим мелодичным контральто, вновь и вновь умоляя выслушать себя.

Наполеон не отзывался очень долго. Он сидел сраженный ее воплями, убитый своей нерешительностью, не знающий, как лучше поступить. Уставший, задерганный человек, к которому вся Франция обращалась за помощью. А за дверью, заливаясь слезами, склонилась его жена. Женщина, которой он когда-то написал: «Моя жизнь стала невыносимой после того, как узнал, что ты несчастна!»

Похоже на сцену из волнующей трагедии.

Внутри комнаты сохранялась тишина, и в конце концов Жозефину охватил ужас не менее леденящий, чем тот, который она испытала прежде, когда распахивались железные решетки тюрьмы Ле-Карм и тюремщик громко выкликал имена обреченных на казнь.

Она уже почти потеряла надежду, но тут подоспела ее служанка, а также подкрепление в лице других членов семьи Богарне — загоревшего Эжена и его привлекательной пятнадцатилетней сестры Гортензии. К детям Жозефины великий воин привык относиться как к своим собственным.

Они стояли со своей матерью на лестничной площадке и тоже умоляли его. Такого тройного натиска он не выдержал. Дверь распахнулась, и появился Наполеон, по щекам его стекали слезы. Он широко раскрыл объятия, в которые бросилась Жозефина. Потом дверь снова захлопнулась, а дети отправились к себе.

Возможно, эта дверь никогда надежно и не закрывалась. Возможно, ее закрыли лишь за неделю до Ватерлоо, когда полный мужчина бесшумно обошел Мальмезон, вошел в ее комнату, а потом вышел со слезами на глазах…

Семью Бонапарт потрясло ужасное известие о том, что Наполеон смягчился. Им не оставалось ничего другого, как проглотить свое разочарование, вступить в перемирие. А тем временем подыскивать тщеславную красотку, чтобы подучить ее, как занять место цепкой креолки.

В любом случае надвигались другие события, довольно важные, в которых Жозефине предстояло сыграть определенную роль, а именно — добиваться от всех ведущих деятелей Парижа обещания сохранить верность ее мужу или хотя бы блюсти нейтралитет.

На две последующие недели дом на улице Шантерен превратился в биржу слухов, интриг, заговоров и маневрирования.

Приходили и уходили ветераны, чванливые и самодовольные, вроде кавалерийского начальника Мюрата, пехотинцы со шрамами, подобные Ланну, который все еще хромал от полученных в Египте ран, его старинный друг Мармон, эксперт в делах артиллерии, а за ними тянулись осторожные политики, интриганы и прожектеры, подобные аббату Сьейесу и Рожеру Дюко.

Среди других хромал и улыбался Талейран, переходя от одной группы к другой, прощупывая настроения и прикидывая шансы. Там же находились и братья Наполеона, Жозеф и Люсьен, стремившиеся сохранить перемирие с Жозефиной до тех пор, пока она будет использовать все свои чары, чтобы польстить всем и каждому, кто поможет семье Бонапарт приблизиться к ступенькам трона. Непоседа и интриган Бернадот, муж отвергнутой Наполеоном Дезире, тоже находился там, но ничто — никакие уговоры Жозефины, никакие грубоватые призывы шурина Жозефа, ни явная лесть самого ненавистного ему корсиканца не могли повлиять на этого прожженного приспособленца, чтобы он занял ту или иную позицию.

В конце концов все было подготовлено, во всяком случае, насколько это оказалось возможным подготовить, и Наполеон сделал свой ход.

Через два дня он стал первым консулом, а до наследственного трона оставалось сделать всего несколько движений.

Никто не может точно определить, многим ли он обязан Жозефине за успешный захват власти. Но ясно, что она пользовалась большим влиянием среди людей, которые помогли ему, и в равной степени понятно, что ее огромная популярность среди парижан помогла убедить их в том, что неожиданный разгон Наполеоном правительства, которое он поклялся защищать, представлял собой простой акт патриотизма.

С его стороны прощение было полным и безоговорочным. Никакие не ставились условия, не заключались никакие сделки. Он не только простил ей измену, но никогда — ни в то время, ни позже, — не сделал никакого шага, чтобы отомстить Ипполиту Шарлю или любому другому подозревавшемуся любовнику. Он оплатил ее долги, а их накопилось столь огромное количество, что человек не такого высокого положения от отчаяния полоснул бы себе кинжалом по горлу. Он оплатил расходы по Мальмезону, что вылилось в сумму, равную четверти миллиона франков. Еще миллион с четвертью ушло на обивку мебели, отделку и украшение помещений. Сорок тысяч он выложил за ее драгоценности. Общие расходы на нее составили более двух миллионов франков.

Однако перед тем, как заплатить такую огромную сумму денег, он тщательно проверил квитанции и накладные счета, как делал это, осматривая полевые траншеи и укрепления. Результаты такой проверки не понравились некоторым торговцам и мастерам, которые окопались вокруг Жозефины, когда ее муж находился в отъезде.

Он обнаружил, например, что некоторые предметы, обозначенные в накладных, не поступили, и с мрачной улыбкой он вычеркнул их. Бонапарт установил также, что в некоторых случаях стоимость была сильно завышена, и он вызвал поставщиков и вежливо срезал затраты вдвое. Но французские торгаши вскоре нашли противоядие против таких урезаний. Когда они впредь обслуживали Жозефину, то запрашивали с нее вдвое больше обычной цены и поэтому все равно оставались в хорошем барыше. Возвращение в страну Бурбонов в 1814 году, наверное, опечалило владельцев многих контор.

С этого момента в жизни Жозефины любовников больше не стало. Она, во всяком случае, извлекла для себя урок, и никакие ухищрения Бонапартов или последующие связи ее мужа с артистками, чтицами, графинями или просто авантюристками не смогли ослабить уз, окрепших на пороге двери в спальню в последние дни уходившего столетия. С тех пор он мог получать удовольствие с любой женщиной, которая ему приглянется. Возникали слезливые вспышки гнева и вопли протеста со стороны Жозефины, но сцен, подобных возникшей после его возвращения из Египта, больше не повторилось.

Наполеону приписывают слова о том, что он никогда не допускает своему гневу подняться выше подбородка. Если это верно, то Жозефина узнала от него и еще кое-что, потому что все последующие сцены, связанные с его любовными похождениями, выглядели так, будто они тщательно репетировались и разыгрывались для успокоения ее гордости, не более того. Их отношения, начиная с 1800 года и далее, напоминали отношения мужа и жены среднего возраста и среднего достатка. Когда он выбивался из сил и не мог заснуть, она садилась у его кровати и читала ему вслух. Когда он находился в походе, она всегда с теплотой думала о нем и писала ему, и, кажется, даже приходила в восторг от его объятий, когда у него возникало желание обнять ее. Она могла даже прихвастнуть перед служанкой своей нежностью к нему, несколько раз говорила ей: «Император эту ночь спал со мной», несомненно, сознавая, что такая информация разойдется, как круги в пруду, оповещая весь Париж о том, что он все еще находит ее желанной.

Это были самые счастливые дни для обоих. Он со своей стороны консолидировал власть и быстро продвигался к трону, а она вступила в такую фазу жизни, когда тревоги и энтузиазм юности превратились в предмет воспоминаний и смеха. И в то же время она наконец стала осознавать, что мужчина, который относился к ней с неизменной добротой и иногда просил ее почитать ему перед сном, был не только величайшим воином со времен Александра Македонского и величайшим администратором всех времен, но и терпеливым, добродушным мужем с настроениями и чувственностью очень привязавшегося к ней ребенка.

Она много внимания уделяет поместью в Мальмезоне и, увлекаясь цветами, рассаживает там сотни сортов растений, в том числе редких, многие из которых до сих пор растут в французских садах и цветниках.

Она, как и прежде, продолжает с легкостью расходовать деньги, но он не бранит ее за это и действительно вроде бы считает, что она и должна свободно их тратить, не поощряя чрезмерную бережливость матери, мадам Бонапарт.

Летиция все никак не могла забыть, что она со своей семьей когда-то стояла в очереди за муниципальным супом. Несмотря на протесты Наполеона, она продолжала прибирать к рукам огромные суммы, которые отваливал ей сынок. «В один прекрасный день все это закончится, — предупреждала его мать, когда он посмеивался над ее перестраховкой. — Придет день, мой мальчик, когда ты обратишься ко мне с просьбой дать тебе денег!»

Она оказалась хорошей предсказательницей. Когда он возвратился для последней битвы, то воспользовался ее огромными сбережениями, чтобы оснастить целую армию.

Иногда луг возле Мальмезона использовался под веселые пасторальные гуляния. Устраивались скачки, в которых принимал участие Наполеон, лихо скакавший для собственного удовольствия на радость зрителей. Ему нравились развлечения, он придумывал игры и состязания, но потом вспоминал вдруг о кипах бумаг, ждущих его. И кратко бросал в таких случаях: «Ну что же, мне опять надо засунуть голову в хомут! Он там дожидается меня».

Пробежали четыре года. Это были годы войны, мира, возобновленной войны, годы неудачных попыток роялистов взорвать его или застрелить, годы, когда он позволял себе развлечься, вступая в пустячные любовные связи с вереницей женщин и девушек из театральной труппы «Комеди Франсез», с фрейлинами. Но эти связи носили несерьезный характер, в какой-то степени подтверждая его лаконичное замечание о том, что нарушение супружеской верности — это всего лишь диванное происшествие. Но сам он в это никогда не верил, потому что ни к чему не мог относиться легко, даже к мимолетному увлечению женщиной и объятиям с ней.

Теперь легко отыскать в этих его случайных любовных связях доказательства его цинизма и утверждать, как это делали многие писатели девятнадцатого столетия, что он обладал плотскими желаниями животного на поле сражения и моральными взглядами турка.

Имеется исчерпывающее описание этого периода его жизни, но оно противоречит подобному предположению. Ясно, что он ждал чего-то большего от каждой из этих женщин, нежели просто удовлетворения физических запросов. Он хотел на несколько часов отвлечься от напряжения безжалостной государственной деятельности мирового масштаба. Ему нужны были средства, чтобы закрыть пропасть по обе стороны лезвия кинжала, по которому он шел час за часом. Ему требовалась небольшая передышка, чтобы сбросить с себя огромную, не уменьшающуюся тяжесть решений, чтобы сохранить равновесие на вершине мировых дел, а больше всего он хотел отодвинуть в сторону неприятные мысли об адском роке и кинжале убийцы, поджидавшем его при каждом появлении на публике. Короче говоря, с помощью надушенной магии он пытался перенестись назад в вишневый сад Валенса, а если женщины, которых он приглашал, не обладали именно такой магией, он отсылал их и редко когда предоставлял им новый шанс.

Одна женщина все же получила и смогла использовать свой второй шанс. Это была Грассини, симпатичная оперная звезда, которая безуспешно ухаживала за ним в дни его успеха в Италии.

Наполеон, который въехал в Милан во время кампании под Маренго, постарел всего на четыре года после своих первых побед в Италии, но за эти несколько лет он состарился внешне на добрых десять лет, а по опыту — на целое столетие.

Грассини пела для него, и он отнесся к ней милостиво, не придав значения тому факту, что она тоже несколько состарилась и, хотя ей было двадцать семь, стала полнеть и терять былую точеность черт своего лица.

Однако ее голос звучал самым чарующим образом, и Бурьен сообщает нам, что его хозяин мог слушать ее часами. Сам он не мог спеть правильно ни одной фразы, но глубоко ценил музыку, которая всегда трогала его. Когда изучаешь отношения Наполеона с этой знаменитой звездой, невозможно отделаться от предположения, что она покорила его как певица, а вовсе не как женщина.

Он договорился о не очень обязывающих отношениях с ней, и, когда Бурьен будил своего хозяина, по его распоряжению, чтобы сообщить ему плохие новости (хорошие новости, считал Наполеон, всегда могут подождать до утра), чтобы передать ему сообщение секретной службы о сдаче Массеной Генуи, он увидел, что в кровати первого консула находилась и певица.

Вскоре после битвы при Маренго Грассини велели приехать в Париж. Она с готовностью отправилась туда, уверенная, что находится на пороге политической карьеры, и убежденная, что заставила Наполеона забыть обо всех других женщинах. Ей даже удалось встревожить Жозефину своим сенсационным успехом во время серии первых концертов.

Несмотря на все это, ей так и не удалось приобрести ни малейшего политического влияния. Отношение Наполеона к ней оставалось уважительным, но эмоционально спокойным. Она чувствовала глубокое разочарование. Неожиданно Париж надоел ей, до такой степени наскучил, что она завела себе любовника в лице итальянского скрипача Роде. Когда ее манила любовь, Грассини всегда с готовностью отодвигала свою карьеру на второй план. Вдвоем они вместе растворялись в ночи.

Бедняга Роде, хотя и сильно польщенный страстью к нему Грассини, в то же время ужасался перспективой возможных последствий. Ему представлялось таким же безрассудством бросать Наполеону вызов на поприще любви, как и перчатку на поле брани! А ведь он даже не был солдатом, а просто бедным и безнадежно ослепленным любовью скрипачом!

Для его опасений не было оснований, потому что его великий соперник, хоть и итальянец по национальности, не таил против него злобы и относился к нему так же снисходительно, как и к любовнику Жозефины.

Эта любовная история сразу же произвела в Париже сенсацию и положила конец связи Наполеона с Грассини. Первый консул не только не возмутился поведением заезжей звезды или ее любовника, а даже предложил им возвратиться в столицу и предоставил в их распоряжение Театр де ла Репюблик для двух специальных концертов, один из которых оказался очень успешным и принес им массу денег.

Грассини, отличавшаяся повышенной сексуальностью, могла потягаться с Екатериной Великой по количеству любовников. И до и после покорения Наполеона она постоянно в кого-нибудь безумно и захватывающе влюблялась. В сердечных делах Грассини проявляла типичный для оперной звезды темперамент, и, пока сохранялся ее интерес к конкретному мужчине, она сгорала от небывалой страсти.

Она полностью не порывала со своим самым выдающимся любовником. Жозефина питала некоторые смутные подозрения в отношении ее даже спустя много времени после того, как эта любовная вспышка погасла.

Грассини изредка снова и снова приезжала в Париж в промежутках между своими успешными турне в Берлин, Милан, Лондон и другие центры. Наполеон присутствовал на ее концертах в 1807 году, когда находился в зените своей карьеры, и заплатил огромные суммы за выступления. Он позволил ей также организовывать доходные концерты и присвоил официальный титул «первой певицы его императорского и королевского величества».

Грассини обладала одной чертой, характерной для наполеоновских наложниц. Куда бы ни отправлялась, она попадала в странные приключения. Однажды она попала в банду дезертиров недалеко от города Рувре. Ее там не только ограбили, но и заставили пойти на сделку с помощью жестокого насилия. Грабители с большой дороги оказались недальновидными в своем выборе жертвы. Когда помятая звезда добралась до безопасного места, то поднялся такой шум, что бандиты были схвачены в течение сорока восьми часов после ограбления.

Наполеон проявил глубокий личный интерес к этому скандалу и наградил почетным крестом отважных национальных гвардейцев, которые двух бандитов убили, а остальных арестовали.

Среди украденных у нее предметов был портрет Наполеона, усыпанный бриллиантами. Говорят, что Грассини умоляла разбойников забрать драгоценные камни, но возвратить ей портрет. Такой театральный жест характерен для нее, но к этому не следует подходить серьезно. Грассини была одной из наложниц Наполеона, которая использовала имперские символы для обогащения и приобретения известности.

Никто не может назвать ее хладнокровной или бесчувственной, но нельзя отрицать, что она пеклась о своих профессиональных интересах, когда с такой искренностью добивалась благосклонности великого человека. Ее страсть к Наполеону как рукой сняло, так же как и у других женщин, вторжение в Париж союзных войск в 1814 году. Среди ее выдающихся поклонников после французского краха при Ватерлоо был сам Железный Герцог. Из достоверных источников известно, что он взял ее в качестве своей наложницы в лучшую пору английского присутствия в Париже. Таким образом, о ней можно сказать, что она получила уникальную возможность воспользоваться благосклонностью лучших мужчин обоих лагерей конфликта.

Всю оставшуюся часть своей жизни Грассини продолжала пользоваться значительной репутацией, но, как большинство других выдающихся артистов, всегда испытывала финансовые затруднения. Финансовая несостоятельность возникла в результате ее безумного пристрастия к азартным играм. Возможно, в Наполеоне ее также привлекла его склонность к азарту.

Наполеон не забыл ее чарующего голоса, но все остальное, связанное с ней, выветрилось из его памяти. Подводя окончательные итоги на острове Святой Елены, он относит их первую встречу на девять лет позже, заявляя, что она привлекла его внимание во время коронации!

Такая ошибка непростительна для мужчины, если это увлечение занимало столь важное место в его сердечных привязанностях. Он не относит к более позднему времени свою идиллическую прогулку по вишневому саду ранним утром с шестнадцатилетней Каролиной Коломбье в Валенсе.

Нет более убедительного доказательства подлинного примирения между Наполеоном и Жозефиной, нежели его энергичная защита прав жены в течение нескольких недель, предшествовавших коронации 2 декабря 1804 года.

Как только Наполеон укрепил свое положение главы правительства, клан Бонапартов начал дружную атаку на его жену. За четыре года, прошедшие с момента избрания Наполеона первым консулом и до его решения провозгласить себя наследственным императором французской нации, борьба между женой и его родней нисколько не ослабела. Длительное время наносились прицельные удары и фронтальные обстрелы с их стороны, а она достойно, но упорно защищалась. Но открытые сражения начались летом 1804 года, когда стало известно, что в манифест о наследовании Наполеона должно быть вставлено слово «приемный».

Вопрос о наследовании стоил Наполеону долгих и мучительных раздумий. Это обстоятельство дорого обошлось и для Жозефины, лишая ее сна. Она много молча плакала, потому что поняла, что не сможет родить ребенка от своего мужа. Неспособность жены произвести на свет наследника ставила перед будущим императором несколько альтернативных подходов. Он мог сделать своим приемным сыном Наполеона-Шарля, сына своего брата Луи и дочери Жозефины Гортензии. Он мог провозгласить наследником своего пасынка Эжена. Он мог усыновить Ахилла, сына своей младшей и наиболее язвительной сестры Каролины и ее солдафона Мюрата. Или он мог надеяться получить своего кровного наследника от другой женщины.

Но ему еще предстояло убедиться в своей способности зачать собственного ребенка и стать отцом, а у него в этом отношении были серьезные сомнения. Он дерзко обвинял Маргерит Полин, Хохотушку, в том, что она не могла забеременеть, и, хотя за годы после его возвращения из Египта он сожительствовал с другими женщинами, все еще не появилось доказательства того, что причина бесплодия кроется не в Жозефине, а в нем самом.

В конце концов он остановился на своем племяннике, Наполеоне-Шарле, но натолкнулся на неожиданное и отчаянное сопротивление отца ребенка.

Его брат Луи оказался втянутым в узел противоречивых привязанностей. Вплоть до момента своей женитьбы на дочери Жозефины, а в этот брак и жених и невеста вступили без особого восторга, он занимал сторону матери, своих братьев и сестер в противовес семье Богарне. После свадьбы, и особенно после рождения мальчика, семья Бонапарт не упускала случая обвинить Луи в подрыве семейного единства.

Луи был упрямым человеком с мрачным настроением, более медлительным и значительно менее сговорчивым, чем угрюмый Жозеф. В результате дружного давления на него всех родичей он ополчился на свою молодую жену и заставил ее перейти в стан Бонапартов, врагов ее матери.

С первого дня своей замужней жизни Гортензия просто мучилась. Еще в девушках она безумно влюбилась в приветливого Дюрока, всеми уважаемого дворцового обер-церемониймейстера, но Дюрок не ответил ей взаимностью. А ее мать под воздействием навязчивой идеи вбить клин в единство семьи Бонапарт постоянно науськивала свою дочь потрафить отчиму и выйти замуж за Луи.

Сам Луи не хотел делать ничего такого, что укрепило бы положение Жозефины, но на одном из приемов обратил внимание на красивую осанку девушки и позволил Наполеону уговорить себя пойти на такой шаг. Наполеона же, в свою очередь, склонила к этому Жозефина.

На переднем плане резерва в вопросе о наследовании всегда находился Эжен, который представлял собой подходящий выбор со всех точек зрения, поэтому в выборе наследников Жозефина выигрывала вдвойне.

Бонапарты посинели от злости, и Луи рассвирепел не меньше других, потому что его обошли в пользу собственного сына. Он грозился даже отправить мальчика в изгнание.

Что же касается Каролины и ее щеголеватого мужа Мюрата (его отец был хозяином постоялого двора, но сам он уже решил стать королем), их совместная ярость ужасала, потому что их собственного юного Ахилла Наполеон отверг, заметив: «Ахилл? О, не сомневаюсь, что из него выйдет хороший солдат!»

Вот так обстояли дела за неделю до коронации, и, выказав предпочтение семье своей жены, Наполеон показал всей Франции, что он думать забыл о разводе с Жозефиной. Он продемонстрировал дополнительное доказательство тому, что она тоже будет короноваться в соборе Нотр-Дам и будет управлять вместе с ним до конца своей жизни.

Это сообщение вызвало у Жозефины порыв восторга и поощрило ее завязать последний узел в цепочке, которая связывала ее со знаменитым мужем.

Она униженно подошла к Капраре, папскому легату, и скромно призналась, что ее беспокоит совесть.

«Мы даже не обручены, — сказала она. — Не обручены церковным браком».

За этим признанием последовали вопросы и ответы. Неторопливо, демонстрируя нежелание говорить, Жозефина поведала, что произошло в тот мартовский вечер в мэрии более восьми лет назад. Папскому легату такой признанный всей Европой брак мог показаться не более обязывающим, чем словесные контракты на поставку армейских сапог.

Папа Римский и его посланник были глубоко шокированы. Наполеон настоял на том, чтобы его преосвященство ради интересов государства совершил зимой поездку в Париж для участия в церемонии. В свете того, что должно было произойти на алтаре, эта поездка вряд ли стоила потраченного его преосвященством времени. Однако визитом Папы воспользовалась Жозефина. Когда тот узнал о действительном положении дел, он заявил протест, предупредив, что не примет участия в церемонии, если положение не будет исправлено немедленно. Он не пойдет на компромисс. Пару необходимо должным образом обвенчать без малейшего промедления.

Самолюбие Наполеона было задето, однако он проявил сговорчивость. Бонапарт надеялся, что эта деталь не всплывет, но, когда все открылось, не стал возражать против повторного бракосочетания. При том, разумеется, условии, что церемония пройдет под строжайшим секретом. Ему не хотелось видеть лукавых ухмылок на бульварах, когда на следующее утро они поедут на коронацию.

Жозефина пришла в восторг, и нетрудно понять причину этого. Религиозные условности, которые не волновали ее все восемь лет семейной жизни, теперь соблюдены, а в дополнение она получила гарантию против неопределенного будущего. Если ей суждено стать императрицей, она хотела быть ей, обручившись должным образом. Благословение Церкви воздвигнет еще одну, и очень внушительную, преграду на пути непрекращающихся усилий семьи Бонапарт погубить ее.

Несколько просроченное благословение этого союза состоялось в Тюильри под вечер накануне коронации.

Церемонию отправлял дядя Наполеона, кардинал Феш, в присутствии всего двоих свидетелей. Этот простой обряд проходил спокойно, но все равно резко отличался от заурядной записи марта 1796 года и любопытным образом повлиял на мемуары Наполеона, заставив его вспомнить о том, что восемь лет назад он проявил неуважение к своей гордости.

Утром следующего дня, когда весь Париж пришел в ажиотаж, а парижане забегали по всем направлениям, готовясь к беспрецедентному торжеству и показухе, будущий император продемонстрировал небольшой сюрприз, вновь доказав своей жене, что он такой человек, которого трудно провести.

Частично как жест, а частично ради торжества он неожиданно представил старого знакомого Жозефины, человека, который когда-то предсказывал, что из их брака ничего, кроме несчастья, не выйдет. Появление его в такой момент походило на выступление иллюзиониста, достающего зайца из шляпы. Бонапарт проделал это лишь для того, чтобы заставить старого знакомого съесть большой кусок простого пирога.

Зайцем, которого на сей раз извлек Наполеон, был незаметный адвокат по имени Рагидо, человек, которому Жозефина когда-то сильно доверяла.

Незадолго до их первой свадьбы ранней весной 1796 года Жозефина попросила своего жениха проводить ее в контору Рагидо, сказав, что считает нужным сообщить своему старому другу о предстоящем событии.

Бонапарт согласился, но, когда они приехали к Рагидо, его оставили в прихожей. Понятно, что ни невеста, ни адвокат не имели представления, с каким человеком они имеют дело, поскольку проявили неосторожность, оставив дверь широко распахнутой. Наполеон слышал, как юрист искренне старался отговорить Жозефину от замужества.

«Неужели ты настолько ненормальная, что собираешься замуж за молодого человека, у которого нет ничего, кроме плаща и шпаги?» — спросил он ее.

Наполеон, кусавший ногти в передней, ничего не сказал ни тогда, ни после, поэтому Жозефине пришлось ждать долгих восемь лет, чтобы узнать, что он подслушал их разговор. Она узнала об этом утром в день коронации. Адвоката Наполеон принял в то время, когда его одевали. Рагидо, должно быть, гадал, почему именно его, а не кого-нибудь другого пригласили в Тюильри в столь раннее время и без какого-либо предуведомления.

Гадать пришлось недолго. «Ну, — очень учтиво спросил Наполеон, — а теперь у меня есть что-нибудь, кроме плаща и шпаги, Рагидо?»

Нет записи о том, что ответил, если он вообще в состоянии был отвечать, сконфуженный стряпчий.

Наполеон не слыл ревностным покровителем искусств. Он обладал итальянской способностью ценить хороший голос, и первоклассная музыка всегда вызывала у него интерес. В остальном искусство мало его волновало. В более значительной степени он предпочитал заниматься изучением человеческой личности. Отличные картины и статуи не вызывали в нем энтузиазма, а когда он стал взрослым мужчиной, то редко брал в руки (или вообще не читал) художественную литературу. Он часто посещал театр, но спектакль редко волновал его. Драму он называл «искусством для дворняжек», а комедия и фарс не только нагоняли на него скуку, но и раздражали его. Однако он был способен оценить глубокую трагедию и однажды сказал Гете, что короли должны привыкнуть смотреть трагедийные постановки. Они всегда могут что-то из них почерпнуть. Вот почему он всегда выбирал трагедийную артистку, если искал общества женщины из театра.

В течение четырехлетнего периода режима консулата, то есть между временем установления им политического контроля во Франции и моментом провозглашения себя императором, внебрачные связи Наполеона с женщинами ограничивались почти исключительно артистками. 1800–1804 годы можно назвать «периодом актрис», потому что период консулата был временем расцвета театра «Комеди Франсез». Актеры вроде знаменитого Тальма завоевывали весь Париж, а пьесы Пьера Корнелля, особенно «Мелит» и «Цинна», мгновенно завоевывали популярность, так же как и актрисы, игравшие в них главные роли.

Три такие звезды, как мадемуазель Дюшенуа, Бургуа и Жорж, стали любовницами Первого консула, но из них лишь названная последней добилась некоторого рода постоянства в таких отношениях.

Мадемуазель Жорж заслуживает особого места в описании любовных связей Наполеона хотя бы только потому, что оказалась одной из очень немногих женщин в его жизни, которые сохранили крепкую привязанность к нему и после его падения и вспоминали о нем с благодарностью, когда его ссылка трансформировалась в легендарную вечность.

Если бы не мадемуазель Жорж, то наполеоновский «период актрис» превратился бы в заурядное перечисление случайных, циничных связей, более характерных для Барраса, Массены или Талейрана, чем для Бонапарта. Но как бы там ни было, схематичные и незавершенные мемуары, оставленные этой женщиной в виде набросков, когда она состарилась, осталась без гроша и страшно растолстела, дают верное представление о характере Наполеона, хотя наброски наивны, очаровательны и глубоко содержательны!

Настоящее имя мадемуазель Жорж — Маргерит Жозефин Веймер, но она не носила фамилию своего отца из немцев. Она стала именоваться Жорж после того, как добилась сценического успеха в столице.

Оба ее родителя, мать и отец, были профессиональными странствующими актерами. Они много лет колесили по провинции и были ведущими мастерами представлений в составе труппы бродячих артистов.

Они ставили комедии, трагедии и даже водевили. Их дочь родилась в театре близ Бейо, и если не в провинциальной корзинке со старыми чулками, то во время исполнения спектакля «Тартюф».

Все детство и отрочество Маргерит прошло среди бродячих артистов, и другой жизни, кроме театральной, она не знала. Почти с самого рождения ей были знакомы долгие, неудобные поездки в скверную погоду, апатичные зрители в маленьких, замшелых городках, унылые ночлеги на одну ночь и постоянная нехватка денег.

Когда она была еще ребенком, ее отец выбился в управляющие театра в Амьене, и именно там, когда его дочь стала показываться на сцене, появилась традиционная сказочная крестная мать для всех юных артисток в лице искательницы талантов мадемуазель Рокур.

Мадемуазель Рокур была знаменитой актрисой, и случилось так, что она проезжала через Амьен и ненадолго заглянула в театр ее отца. Актрису сразу поразили дикция и голос девочки с задатками будущей классической красоты в облике. Она там же согласилась взять ее в ученицы, и в возрасте шестнадцати лет Маргерит выступала в центральных эпизодах материнских ролей в «Комеди Франсез»!

Это многое говорит о способностях мадемуазель Жорж, ведь ее дебют состоялся в трудной, многого требовавшей от артистки классической роли Клитемнестры, и в таком раннем возрасте. Но она очень быстро созрела и как актриса, и как женщина. Еще до семнадцатилетия о ней отзываются как о самой красивой женщине в Париже!

Ее поразительный портрет кисти Жерара дошел до нас, и по нему можно судить, почему она обрела такую популярность среди людей, обладавших традиционной способностью оценивать женскую красоту. У нее была крепкая, но чувственно возбуждающая фигура, роскошные темные волосы и, прежде всего, черты лица исключительно классической формы. Действительно, настолько классические, что их обладательница могла бы служить моделью для изображения греческих богинь. И еще много лет спустя после того, как ее фигура превратилась в предмет для бульварных шуток, ее славный профиль сохранял черты, свойственные греческим портретам.

К тому же она обладала привлекательными руками, но, к сожалению, эта привлекательность не распространялась на ее ноги — большие и грубой формы. У нее не было и намека на вулканический темперамент, которым так часто наделены наиболее яркие представители театра. Почти все, кто знал ее, говорят о ее безмятежности, детском добродушии и полном отсутствии злого умысла.

Она отличалась большой работоспособностью, но ей не хватало честолюбия. Она никогда не ловчила, чтобы добыть денег или ради продвижения в своей профессии с помощью кого бы то ни было из обожателей. А их было много. Именно столь необычный характер в дополнение к ее детской простоте и добросердечности дали Наполеону основание поставить ее выше всех актрис Парижа и сохранить к ней, несмотря на совершенные ею впоследствии глупости, теплые чувства, порождавшие щедрые импульсы с его стороны еще долго после распада их связи.

История ее первой встречи с Наполеоном проливает дополнительный случайный свет на быстро освоенное первым консулом искусство любовника. Она также проливает свет на нравы, существовавшие в среде трагедийных артисток той эпохи.

При первой же вспышке своего успеха на сцене, когда все еще оставалось несколько недель до ее семнадцатилетия, она привлекла внимание двух важных мужчин, которые оба горели желанием предложить ей такую форму покровительства, которая известна под вежливым названием «защита».

Один из них был польский князь Сапега. Другой — Люсьен Бонапарт, наиболее талантливый и буйный брат Наполеона и, можно сказать, единственный среди братьев, питавший к Наполеону чувства соперничества.

Люсьен (он женился на вдове, которая родила ему ребенка за день до церемонии) познакомился с молодой артисткой в салоне своей сестры Элизы и быстро сообразил, какие открываются возможности. Помимо посылки ей дорогого подарка (ста золотых монет, помещенных на дне посеребренного чайника), он начал наблюдать за ее карьерой и приступил к подготовке взаимоприемлемой договоренности с ее воспитательницей, мадемуазель Рокур.

К несчастью для Люсьена, ему пришлось уехать из Парижа как раз тогда, когда, казалось бы, у него стало получаться. И первым в небольшой, но знаменательной очереди оказался польский князь Сапега. Он начал с визитов к Маргерит и подарил ей среди прочих вещей прекрасную кружевную вуаль.

Однако князь проявлял большую леность в своих ухаживаниях, и дело не очень продвинулось, когда произошло нечто такое, что заставило князя и других возможных претендентов раствориться в сумерках.

Возвращаясь однажды ночью из театра, мадемуазель Жорж, за которой многие ухлестывали, нос к носу столкнулась с главным камердинером Наполеона Константом, который поджидал ее с приглашением от консула.

С тех пор Констант начинает играть интересную роль в любовных похождениях Наполеона. Общительный, вежливый и исключительно осторожный (пока Наполеон находился поблизости), он был совершенно светским человеком — этакий всезнающий воспитанный джентльмен, без которого сценический роман оказался бы неполным. Есть нечто удивительно двойственное в Константе, будто он и не существовал нигде, кроме как на страницах книги, и, хотя он бесшумно прохаживается взад и вперед по коридорам императорской биографии год за годом, трудно по-настоящему поверить, что этот человек представлял собою нечто иное, кроме сценического образа.

Образно выражаясь, Констант перенял от генерала Жюно обязанности главного наперсника Судьбоносного Человека. Может быть, «наперсник» сказано слишком громко, но тем не менее обязанности его носили исключительно доверительный характер.

В течение многих лет его использовали для дел сугубо личного характера, и за это время он накопил достаточно сенсационного материала, чтобы стать признанным авторитетом в вопросах любовных связей Наполеона в момент, когда подобные подробности пользовались огромным спросом у издателей всего мира.

К сожалению, Констант не всегда может служить надежным источником, и нельзя отделаться от ощущения, что он не гнушался пожертвовать правдой ради сенсационной подачи материала. Он был отличным камердинером, но, живи он на столетие позже, он стал бы еще более блестящим редактором сенсационных статей в бульварной газете.

Он спокойно и любезно передал мадемуазель Жорж послание своего господина. Первый консул присутствовал на ее исполнении в тот вечер, и оно произвело на него столь сильное впечатление, что Констант умолял ее посетить Наполеона в Сен-Клу на следующий же день в восемь часов вечера, с тем чтобы знаменитый человек имел возможность поздравить ее. В этом и заключалось послание, которое Констант заучил наизусть.

Молодая Маргерит совершенно не заблуждалась относительно того, что подразумевалось за такими приглашениями. Она росла в нестандартной обстановке бродячей театральной труппы, и уже в десятилетнем возрасте имя Наполеона привычно звучало в их среде. Теперь притчей во языцех в парижских театральных кругах стала его репутация как человека, склонного к случайным ухаживаниям. И теперь посетители театра «Комеди Франсез» прикидывали, какая артистка удостоится приглашения от консула.

Несмотря на это, появление Константа у ее жилища породило в семнадцатилетней актрисе ужасное состояние нерешительности.

Описывая этот случай примерно сорок пять лет спустя, когда она познала множество любовников, в том числе Александра Дюма, она отмечает, что сказала Константу в тот вечер, что она девственница. И похоже, нет оснований сомневаться в этом ее утверждении. Ее отрывочные и не совсем связные мемуары несут на себе отпечаток правдивости, и она не пытается в них извиняться за свой образ жизни. В действительности она скорее гордилась тем, как влияла ее удивительная красота на людей. Дюма говорил, что иногда она принимала ванну в присутствии толпы зрителей. Однако на этом этапе ее карьеры существовали факторы, помимо стыдливости, которые надо было принять во внимание, и страдания Маргерит в течение всего следующего дня были настолько явными, что по крайней мере два актера, в том числе сам Тальма, заметили это и сделали вывод, что у нее возникли серьезные проблемы с руководством театра.

Мадемуазель Жорж, должно быть, представлялось, что любой ее поступок будет связан со значительным риском, на что бы она ни решилась.

Если она откажется от приглашения, то может не только упустить шанс, который, возможно, не повторится, но — что еще более важно — поставит под угрозу источник своего благополучия, получения хлеба с маслом. В то время ей еще не было известно, что мужчина, подпавший под ее чары, был еще менее злонамерен, чем она сама. Но зато Маргерит отлично сознавала, что он один представляет собой источник, из которого проистекают все блага, и что он был самым выдающимся покровителем театра, в котором она выступала. С другой стороны, если она примет приглашение и станет наложницей Наполеона, то навлечет на себя злобное соперничество многих своих товарок, трагедийных артисток. Стоит ли из-за всего этого заводить связь, которая могла продлиться меньше одной недели?

Помимо того, надо было подумать о запоздалых ухаживаниях князя Сапеги. Князь уже облагодетельствовал ее своим покровительством и материальными выгодами, а взамен попросил разрешения только поцеловать кончики ее пальцев. Несомненно, он рассчитывал на большее и был согласен ждать благоприятного случая. Однако он не мог состязаться с первым консулом, как не мог сделать этого и никто другой во всей Европе. И обстоятельство сие тоже следовало принять во внимание. Если она отправится в Сен-Клу, то ей придется отказаться от князя (как, впрочем, и от любого другого возможного покровителя), который открыто объявил о своих притязаниях с тех пор, как из Парижа уехал брат Люсьен Бонапарт.

Перед юной актрисой возникла сложная дилемма. Но служанка Маргерит — Клементина, девушка, с которой она сразу же решила посоветоваться, просто удивилась, что хозяйке понадобилось советоваться! Клементина прямо заявила, что любая актриса «Комеди Франсез» дико обрадовалась бы, если бы получила такое послание через Константа, и что было бы безумием со стороны мадемуазель Жорж игнорировать его или направить (как она предполагала сделать) ответное послание и, сославшись на болезнь, сообщить, что она не сможет прийти.

После беспокойной ночи Маргерит вынуждена была согласиться со своей служанкой, но, несмотря на это, отправилась вечером в театр в ужасно расстроенном состоянии. Она не была занята в спектакле, и одна из актрис, мадемуазель Вольнэ, заглянула в ее ложу поболтать. Увидя, что мадемуазель Жорж одета для торжественного выхода, она спросила, собирается ли та смотреть спектакль до конца. Маргерит ответила отрицательно, потому что у нее-де встреча.

Тогда мадемуазель Вольнэ сказала, что у нее тоже свидание и что она уйдет из театра в девять. После такой словесной разведки они стали восхищаться туалетами друг друга и пожирать друг друга взглядами, как пара гладиаторов, когда каждый ждет ошибочного шага другого. Этот обмен любезностями особенно запомнился мадемуазель Жорж потому, что она случайно узнала, куда именно отправлялась Вольнэ в тот вечер. Та же со своей стороны не имела такого преимущества. В действительности Вольнэ собиралась провести ночь с доблестным генералом Жюно, ставшим в то время губернатором Парижа, и мадемуазель Жорж язвительно заметила, что свидание этой парочки затянулось довольно надолго, а впоследствии у Жюно появилось несколько детей, которые фактически ему не принадлежали!

В восемь часов служанка Клементина заглянула в ложу и сообщила своей хозяйке, что Констант уже дожидается ее у двери на сцену.

Многочисленные обязанности министра почт при Наполеоне включали настороженное отношение к письмам, написанным женским почерком. Изредка такая бдительность приносила любопытные плоды.

Однажды утром чиновник с большим трудом вскрыл письмо, отобранное им в почтовом мешке и адресованное некоей мадемуазель Жильбо, служившей чтицей у Жозефины. Оно пришло от ирландки, матери этой молодой дамы, и министр почт, должно быть, нахмурил брови, когда прочитал в нем материнские наставления. Указания мадам Жильбо своей перспективной дочери можно перефразировать следующим образом: «Собирай факты, которые могут пригодиться, чтобы надежнее держаться за императора, и, либо улучшай свое положение в его окружении, либо позаботься о том, чтобы уход оттуда оказался бы к твоей выгоде!»

Министр почт, несомненно полагая, что может избавить и матушку, и дочку от больших ненужных хлопот, направил это письмо Наполеону. Примерно через час в личном аппарате Жозефины открылась вакансия.

Этот случай служит хорошей иллюстрацией того, какие настроения превалировали среди привлекательных молодых женщин, окружавших Наполеона в короткий период между его восшествием на трон в 1804 году и отъездом на новый театр военных действий в 1805 году.

До коронации он был слишком занят, чтобы стать объектом интриг для предприимчивых матушек и дочек. А потом он проводил большую часть времени на полях сражений, что продолжалось вплоть до повторного обручения в 1810 году.

Возникновение императорского двора и появление вместе с этим блистательных возможностей для пронырливых молодых женщин, окружавших Жозефину, искушали многих матерей (и немалое число в равной степени расторопных мужей) расставлять заманчивые ловушки для податливого монарха. Когда такая ловушка срабатывала, соответствующая молодая женщина оказывалась в завидном положении. Она либо приобретала влияние и деньги, либо, если ей не удавалось улучшить свое положение при императоре, она всегда могла с достоинством удалиться, выбрав себе кого-нибудь из группы перспективных мужей, которых всегда держал наготове царственный сват.

Некоторые из этих лелеявших надежды молодых дам мечтали о приобретении подлинной политической власти по примеру наложниц бурбонских королей, но они горько разочаровались. Император не походил на Бурбонов, и единственной женщиной в его жизни, которой вообще было позволено оказывать хоть малейшее влияние на дела в империи, являлась его вторая супруга Мария Луиза, которая и сама была дочерью императора.

Каждая из этих возможных мадам помпадур часто оказывалась нестерпимо нудной для него, потому что далеко не всех так быстро выводили на чистую воду, как это случилось с неудачницей мадемуазель Жильбо.

Начиная с декабря 1804 года дворец Тюильри кишел симпатичными женщинами, и каждая в отдельности охотилась за беглым взглядом Наполеона, а если таковым ее не удостаивали, то за богатым и выдающимся мужем с перспективами еще больше разбогатеть и стать еще более знаменитым при покровительстве императора.

Возобновление войны против европейской коалиции не только еще больше прославило Наполеона как военного гения высочайшего класса. Оно совершенно определенно спасло его репутацию. За полтора года, предшествовавших его великой победе под Аустерлицем, появилось много признаков того, что блестящий молодой офицер из итальянского экспедиционного корпуса французской армии стал превращаться в циничного сластолюбца.

Этот период был апогеем его бабничества, временем, когда любовные увлечения стали практически доминировать в его жизни, вытесняя все остальное и притупляя остроту его исключительно проницательного и созидательного ума. Ни малейшей такой опасности не существовало, пока он находился под чарами пустоголовой Жоржины, но Жоржина не единственная привлекательная трагедийная артистка в Париже, и не все красавицы столицы были профессиональными артистками.

Гораздо более утонченные, нежели невысокая пухленькая Жоржина, женщины лежали наготове, дожидаясь огромного приза, и их логовища представляли собой салоны новых герцогинь империи. Другие расчетливые кокетки толпились у карточных столиков сестры Элизы и сестры Каролины, еще больше их находилось в окружении беспечной Жозефины, которая готова была принять любую симпатичную девушку в качестве фрейлины, если с ней связывали правдоподобную историю о несчастно сложившейся судьбе.

Именно в этих салонах Наполеон едва не попал в беду. Помимо своей связи с Жоржиной, о чем нам уже известно, он пускался в мимолетные, несерьезные, часто случайные увлечения, подчас жестокие, как в случае с несчастной мадемуазель Дюшенуа.

Катрин-Жозефин Дюшенуа — самое печальное любовное обретение Наполеона.

Ей было двадцать пять лет, когда она появилась в Версале, и, хотя ее лицо отличалось задумчивой прелестью раненой косули с огромными ищущими глазами и приятными, мягкими губами, ей не хватало живости женщины, способной помочь обремененному делами мужчине забыть о должностных заботах высокого поста.

Невозможно на время забывать о своей ответственности в обществе женщин, похожих на Катрин Дюшенуа. Человек скорее сам проникнется сочувствием к их трагической покорности, с которой они несут тяжелое бремя. Бертон изобразил ее в роли Жанны д’Арк, и она похожа на Жанну д’Арк за час до того, как ее поведут на сожжение. Как мог человек с опытом Наполеона подумать, что она может создать в его покоях такую же атмосферу, которую привносила Жоржина, еще одна загадка этого принца непредсказуемого. Возможно, это было такой же ошибкой, как и его выбор неумелого, добросовестного Груши в качестве подходящего военачальника для преследования разбитых пруссаков после битвы при Линьи, что привело к потере армии и полному поражению.

Как бы там ни было, но по крайней мере один раз он пригласил Катрин с грустными глазами в свои покои, и Констант сопровождал ее в Тюильри по той же дороге, которой пользовались Жоржина и другие фаворитки.

Однако случилось так, что Катрин приехала в особенно занятый вечер, и, когда Констант сообщил императору, что дама прибыла, Наполеон попросил передать ей, что он скоро подойдет и пока что она может раздеться!

Что подумала гордая женщина о столь неделикатном указании, история умалчивает, но один знакомый Катрин однажды охарактеризовал ее как человека, «легко схватывающего смысл происходящего». Поэтому неудивительно, что она покорно послушалась и с грустью отметила, что время уже позднее, на дворе ранняя осень и комната не освещена.

Наполеон в тот вечер, наверное, был действительно очень занят. Прошло полчаса, но он не показывался. Это было особенно жестоко с его стороны, потому что он любил жарко горящий камин, а терпеливая Дюшенуа, стоявшая в одной ночной сорочке, вскоре продрогла до костей. Наконец она подумала, что он забыл о ней, и, закутавшись в какую-то брошенную одежду, позвала слугу и попросила напомнить хозяину о ее присутствии.

Это был глупый поступок. Прерывать Наполеона в момент напряженной работы было равносильно тому, что нарваться на взрыв гнева. Когда ему робко напомнили, что мадемуазель Дюшенуа все еще дожидается его, он круто повернулся к несчастному посыльному и рявкнул: «Вот как? Тогда скажите ей, пусть уходит!»

Жаль, что Катрин Дюшенуа не написала своих мемуаров. Если бы она сделала это, мы получили бы особенно яркое описание Наполеона и что она думала о нем во время невеселого возвращения домой в тот вечер.

Еще одна дама из театра, у которой были основания жаловаться в это же время на поведение Наполеона, — это Тереза Бургуа, тоже трагедийная артистка и жестокая соперница Жоржины и Катрин Дюшенуа.

В том, что касается Терезы, пострадала не ее гордость, а карман. До конца своей жизни она затаила неутолимую злобу на своего царственного любовника.

Тереза Бургуа довольно разительно отличалась от коллеги по несчастью Дюшенуа. Это была бойкая, симпатичная независимая женщина, давнишний мастер остроумных закулисных каламбуров. У нее были искрящиеся наглые глаза, улыбчивые губы и круглое, как у херувимчика, личико, которое в детях иногда свидетельствует об озорстве.

Столь невинный вид никого не мог обмануть, тем более парижских театралов. Ей было восемнадцать, когда состоялся ее дебют, и двадцать один год, когда в качестве члена общества она привлекла внимание Наполеона. Но еще задолго до этого она уже поняла, сколько надо бобов, чтобы получилось пять.

На грани столетия Тереза состояла в любовницах у богатого человека, и ее покровителем оказался Шаптал, пятидесятилетний министр внутренних дел при Наполеоне. Естественно, император хорошо знал об этом, как в общем-то и все остальное парижское общество, потому что Шаптал так гордился своей миловидной и выдающейся наложницей, что появлялся с нею повсюду, и было известно, что он ни в чем не может ей отказать.

Мадемуазель Бургуа, авантюристка каких поискать, максимально использовала такое попустительство, но, несмотря на это, горела желанием и была готова улучшить свое положение на социальной лестнице. Когда наконец ее пригласили приехать в Тюильри, она ничего не сказала об этом Шапталу, несомненно решившись выжать максимум из представившихся ей возможностей у орла, оставив старого канюка про запас.

Она непреднамеренно перестаралась и оказалась вовлеченной в неприятную политическую интригу, из которой вышла помятая, выжатая как лимон и озлобленная.

В то время Наполеон стремился заменить Шаптала своим братом Люсьеном и не был расположен пожертвовать шансом для достижения цели за счет Терезы. Поэтому однажды вечером он пригласил ее в свои покои, когда в самом деле совещался со своим министром внутренних дел, и подстроил все так, чтобы несчастный Шаптал услышал имя своей миловидной подруги в тот момент, когда объявили о ее приходе.

Министру, очевидно, было очень трудно скрыть свое удивление и бешенство. Однако он справился с собой и, торопливо извинившись, покинул Тюильри, кипя от возмущения. Едва вернувшись домой, он тут же написал прошение об отставке, чего и хотел добиться от него Наполеон.

Эта небольшая трагикомедия дорого стоила не только Терезе, которая сразу же лишилась богатого любовника, но и Наполеону, приобретшему таким образом сразу двух смертельных врагов.

До этого момента Шаптал входил в число восторженных бонапартистов. Он играл важную закулисную роль, готовя страну к взятию власти Наполеоном, а во времена консулата принимал двух наиболее важных гостей — короля и королеву этрусков — на впечатляющем торжестве, устроенном в его собственном саду.

Расставшись с красивой Терезой, он продолжал служить империи, но делал это скрепя сердце, наблюдая за своим соперником, как дикий старый ястреб. Когда на имперском фасаде стали появляться трещины, он не медлил и присоединил свой голос к хору других критиков. После возвращения императора из гибельной русской кампании именно Шаптал пустил в обиход изречение о том, что «половина клеток в мозгу Наполеона не являются больше здоровыми!».

Собственная месть Терезы была в равной степени характерной, но последовала гораздо быстрее. Ее остроумный саркастический язычок представлял собой идеальное орудие для нападения, и год за годом она молола им весело и безжалостно, чтобы принизить и злобно высмеять человека, который лишил ее покровительства потворствовавшего ей любовника.

Когда в 1807 году в Тильзите был подписан мир между Наполеоном и русским царем, она, предвосхитив поступок своей соотечественницы Жоржины, ускользнула в Санкт-Петербург. Здесь она потешала русское общество, пересказывая последние парижские анекдоты об императоре. Она добилась большого социального успеха, часто вызывала смешки у русских аристократов в адрес Наполеона.

Он со своей стороны внимательно следил за ней, так как хорошо знал, что она клевещет на него. В следующий раз, когда он встретился с царем в Эрфурте, он нанес ответный удар, рассказав в равной мере сочные истории о мадемуазель Бургуа, а после предупредил царя, что она опасная и ненадежная женщина.

Тереза, открыто радуясь падению Наполеона, продемонстрировала большую преданность Бурбонам и продолжала делать это, когда Наполеон бежал с Эльбы и вернулся на родину для своих последних ста дней.

Она не добилась очень многого своей показной демонстрацией, так как Бурбоны не отличались чувством признательности.

В годы, последовавшие за высылкой Наполеона, о ней как об актрисе говорили гораздо меньше, чем о нераскаявшейся бонапартистке мадемуазель Жорж.

Тереза ушла со сцены в возрасте сорока восьми лет и умерла спустя четыре года. Как и некоторые мужчины и женщины, обретшие славу в период империи, она похоронена на Пер-Лашез, недалеко от того места, куда потом положат ее бывших соперниц, мадемуазель Жорж и мадемуазель Катрин Дюшенуа. Других видных деятелей периода империи тоже уложили неподалеку. На этом же кладбище похоронено несколько знаменитых маршалов, включая Даву, Массену и Нея. Эти мужчины также непрерывно и желчно ссорились, как делали это веселые дамы из «Комеди Франсез».

В день Страшного Суда Пер-Лашез не окажется самым спокойным местом на земле.

Завязнув в скоротечных любовных связях, как это с ним случилось в период затишья перед Аустерлицем в его карьере завоевателя мира, Наполеон не казался таким смехотворным со всеми своими артистками, как он стал выглядеть среди более предприимчивых и бесконечно более беспардонных женщин из свиты Жозефины.

Именно в этом кругу он вплотную подошел к выставлению себя на посмешище всей Европы.

Первая и наименее серьезная из таких встреч произошла с мадам де Водэ, чтицей, которая впервые привлекла его внимание в 1804 году.

Мадам де Водэ, самая злобная и злопамятная из всех женщин, замышлявших поработить его, и ее ярость против него, когда в конечном счете он опомнился и изгнал мадам из своего окружения, превзошла все границы здравого смысла.

Мадам де Водэ вышла из аристократической семьи, уцелела в годы революции и снискала благосклонность нового режима. Ее отец Мишо д’Арсон при Бурбонах был выдающимся военным инженером, и в молодом возрасте она вышла замуж за другого аристократа — де Водэ, капитана королевской армии, позже при Наполеоне ставшего сенатором.

Это была высокая, привлекательная молодая женщина, хорошо вышколенная в правилах придворной жизни, но потом, когда времена наследственных привилегий прошли, она не смогла приспособиться к разумному образу жизни.

Своим экстравагантным поведением и страстью к пустячным развлечениям она соперничала с Жозефиной, но вдобавок к тому, что была опрометчивой транжиркой, она слыла еще закоснелым азартным игроком.

Она так пристрастилась к карточной игре, что повсюду носила с собой колоду карт и не смущалась предложить незанятому адъютанту или чиновникам двора сыграть несколько партий в разных уголках императорских покоев. Если под руку попадал столик для игры в карты, тем лучше. А если такового не оказывалось, она всегда с радостью предлагала воспользоваться своими коленями.

Наполеон прослышал о таких закулисных играх и сразу же положил им конец, но заинтересовался зачинщицей, и она стала его любовницей во время государственного визита в Э-ля-Шапель.

Несколько позже в это же лето императорский поезд отправился на Рейн, и мадам де Водэ в качестве фрейлины Жозефины сопровождала ее.

Неизвестно, что произошло между ними во время поездки, но установлено, что де Водэ возвратилась в Париж, убежденная в том, что Наполеон у нее под каблуком. Соответственно она поторопилась залезть в долги на сумму в сотни тысяч франков. В ответ на назойливые требования торговцев, портных и ювелиров она весело собрала все их счета и отправила своему любовнику, полагая, что быстрая оплата избавит ее от приставаний занудных кредиторов.

Никто не проявил бы большего снисхождения к глупой симпатичной женщине, нежели хозяин Франции. Он оплатил ее долги и, когда она обратилась к нему во второй раз, заплатил за нее еще раз. Он проявил похвальное терпение для человека, обремененного самой расточительной женой в Европе.

Однако и имперскому терпению приходит конец, и, когда нахальная картежница предстала перед ним с третьей пачкой счетов, он вспылил. «Почему я должен так дорого платить за то, что могу дешево получить в другом месте?» — грубовато, но логично вопросил Бонапарт.

Мадам де Водэ несколько встревожило такое неожиданное поведение, однако она не пала духом. Через некоторое время вновь написала жалостливое письмо, в котором объясняла, что для нее теперь речь идет о «долгах чести» и что, если она не изыщет денег в течение двадцати четырех часов, ей придется покончить с собой.

Странно узнать, что величайший в истории военный хитрец сразу же попался на этот крючок и тут же отправил генерала Раппа, своего чванливого немецкого адъютанта, в чудесный дом де Водэ в Отой. Рапп приехал туда, привезя деньги в сумке за седлом.

Адъютант думал, что застанет даму в истерике, с бутылкой настойки из опиума в руках и карманным пистолетом на столике у кровати. Понятно, что он пришел в недоумение, когда увидел перед собой одну из самых веселых компаний картежников, а заправляла этими азартными игроками сама мадам де Водэ. Его неожиданный приезд вызвал у хозяйки приступ страха, но она отличалась хладнокровием и видывала на своем веку вещи и похлеще.

Весело и благопристойно она опустила деньги в карман и начала объяснять, что за люди собрались у нее.

Однако Рапп был человеком искушенным, и его невозможно было провести на мякине. Он подробно доложил Наполеону об увиденном, и тот сразу же написал любовнице записку, предложив освободить занимаемое при дворе место. На этот раз возмутился он искренне. Несмотря на слезы и целые коробы выдумок, он твердо стоял на своем решении, с этого момента не желая иметь с ней ничего общего.

Когда ей стало ясно, что он ни за что не смягчится, она нанесла по нему последний удар из укрытия. Обмакнув перо в чернила, она стала строчить мемуары, переплюнув актрису Терезу Бургуа в клевете. Она не стала ждать, как делали другие, пока Наполеон превратится в развенчанного изгнанника, а сразу же приступила к делу, и вскоре Наполеону доложили о написанных ею мемуарах. Он не принял против нее никаких мер в отместку, отдав лишь указание не пускать ко двору.

С годами мадам де Водэ становилась все более истеричной в своей ярости на него. После его отречения в 1814 году она присоединилась к визгливому хору хулителей, ликуя по поводу его свержения и вылизывая элегантные башмаки всех непримиримых эмигрантов, на коленях приползших в Париж в обозах русских, прусских, австрийских, британских и шведских легионов.

Даже тогда волна ее ненависти к человеку, который отнесся к ней столь великодушно, не достигла самой высокой отметки. В марте следующего года, когда ей стало известно о бегстве Наполеона с Эльбы и о его триумфальном продвижении к Греноблю, она бросилась в пришедшую в замешательство толпу убегавших из страны Бурбонов и заявила, что готова отправиться на юг, чтобы убить Бармалея. По ее словам, не понадобится ни пистолет, ни кинжал, довольно будет почтовой кареты и, естественно, достаточного количества наличных средств.

Чиновник, к которому она обратилась, не воспринял всерьез ее предложение. Он, вероятно, не без оснований подозревал, куда могут провалиться любые фонды, выданные под этот безумный проект.

Мы узнаем, что позже она превратилась в полуслепую, наполовину парализованную попрошайку без гроша в кармане, которая использовала свои мемуары с ослиными ушами, чтобы прокормиться.

Вполне заслуженный эпилог для такой безжалостной хищницы.

13 декабря 1806 года, когда император и Великая армия одним ударом разгромили пруссаков и, утопая в грязи, пробирались через Польшу, чтобы сразиться с царскими ордами, на улице Победы в доме номер 29, где Наполеон провел свой короткий медовый месяц, родился мальчик.

Младенца зарегистрировали как «сына Элеонор Денуэль, обеспеченной незамужней дамы, а его отец отсутствует и неизвестен».

Отмечаются некоторые неточности относительно этой простой записи. Мать не была незамужней дамой в обычно принятом смысле этого. Всего за восемь месяцев до знаменательного события она являлась женой драгунского капитана. Понятно, что отец отсутствовал, но нельзя сказать, что он был неизвестен. Это был самый выдающийся человек в мире.

Через восемнадцать суток, в последний день года, в императорскую ставку в Польше прискакал гонец и проинформировал Наполеона о благополучном разрешении от бремени. Наполеон не только признал ребенка своим, но тут же обеспечил его будущее весьма значительной суммой денег.

У него были основания ощущать себя счастливым. Хотя Леон Денуэль и был незаконнорожденным, однако являлся живым доказательством способности Наполеона иметь ребенка.

В декабре 1806 года Наполеон писал Жозефине письма, в которых изливал тоску по ней и свои теплые к ней чувства. В таком духе он не писал с тех пор, как в Италии сворачивал с дороги и посылал ей признания, занявшие свое место в ряду наиболее страстных любовных писем в истории.

Большую часть 1806 года мужа и жену разделяли огромные расстояния, и теперь он сильно тосковал по ней. Одержимый заботами по управлению огромной армией и решением сложных проблем государства, он работал в таком темпе, который не выдержали бы любые другие люди. Он начал жаждать утешения и такого общества, которое ему могла составить только Жозефина.

Его связи с другими женщинами давали сиюминутное облегчение от тягот, которые гений брал на себя во все возрастающих размерах, но новые отношения, установившиеся между Наполеоном и Жозефиной, не могли испортить женщины вроде Дюшатель или Элеонор Денуэль. Их партнерство значительно укрепилось. Оно началось с тех дней, когда оба не очень надеялись на удачу, и уходило своими корнями в далекие от дворов и королей времена и было наполнено повседневными трудовыми заботами, связанными с добычей средств существования от такого занятия, как служба в армии.

Их брак представлял собой надежный вклад, самый надежный из всего, что каждый из них мог предложить. Величайшей трагедией в жизни Наполеона было то, что оба они — Бонапарт и Жозефина — постоянно недооценивали этот вклад. В конечном итоге ему пришлось поменять эти высокие ценности на ничего не стоящую родословную.

Обеспокоенный падением Пруссии и массой новых проблем, возникших в результате ее поражения, присутствием неразбитой русской армии на своем фланге и неминуемым использованием англичанами их недавней триумфальной победы при Трафальгаре, он мысленно и в письмах все чаще и чаще обращался к Жозефине.

«Мне не хватает только удовольствия быть вместе с тобой… — писал он в ноябре. И снова две недели спустя: — Если бы поездка была не такой долгой, ты могла бы приехать сюда (в Берлин)…» И позже, когда его армии вступили в Польшу и продвигались к Варшаве: «…почти совсем не обращаешь внимания на красоты этих пустынных просторов Польши… они совсем не то, что ты предполагаешь… другая женщина для меня не существует… какие длинные эти зимние ночи…»

В этих нежных письмах он выражал искренние чувства. В них звучали вздохи одинокого мужчины, изолированного на им самим сотворенной вершине величия, мужчины, опасающегося быть убитым в случайной стычке. Они исходили от человека, жаждавшего проверенных, дорогих ему утешений женщины, которая знала его не как императора и творца королей, а как невероятно задерганного обстоятельствами жизни супруга.

Потом совершенно неожиданно его настроение изменяется. К Жозефине продолжают приходить письма. Она с нетерпением ждет вызова, чтобы выехать из Майнца, но нежная нота вдруг обрывается в них. На смену нежности приходят шутливые, полунасмешливые нотки, по-прежнему дружелюбные и все еще искренние, но теперь нацеленные на то, чтобы держать ее на расстоянии.

Все еще говорят много глупостей о мнимой крепкой привязанности Наполеона к тому, что он называл своей «звездой» или «судьбой».

Нет сомнений в том, что Бонапарт в какой-то степени находился под влиянием полумистической концепции личного честолюбия, но в зрелые годы он не допускал, чтобы личное честолюбие затеняло основную цель его жизни. Его «звезда» — то есть концепция судьбы — перестала сводиться к достижению чисто личного возвеличивания, а получила гораздо более широкое и глубокое толкование того, что, как он искренне считал, является его целью на земле.

К середине лета 1809 года, когда он приближался к своему сорокалетию, он больше рассматривал себя как силу, нежели как человека. У него были определенные широкие представления (большинство которых в ретроспективе оказались чрезвычайно разумными) о том, как должно развиваться человеческое общество на Западе. С отвращением относясь к неразберихе и беспорядку, он направил всю силу своей воли на создание нового общества в Европе и питал надежду распространить влияние такого общества на остальной мир.

Прежде всего он не был завоевателем, а скорее превосходным организатором. Он не очень гордился победами на полях сражений, и некоторые из войн ему навязывали монархи и правительства, которые все еще мыслили понятиями средневековой государственности. Всегда, когда его оружие венчал успех, он тут же заключал мир, обычно на очень щедрых условиях. Конечно, он был эгоцентричен, но его эгоизм, в отличие от такого качества у его противников, преследовал цель, которая выходила за рамки личного возвеличивания. В то время как философским девизом английских землевладельцев, Бурбонов, Романовых и Гогенцоллернов было изречение: «Что мы имеем, мы храним!» — цели Наполеона можно суммарно изложить фразой: «Что я имею, я развиваю!»

Ради этой цели он был готов жертвовать временем, энергией, здоровьем, счастьем, несомненно, душевным покоем. В целом история подтвердила его мечту о федерализме. Ход развития мира в девятнадцатом и двадцатом столетиях показал, что человек на Западе не может выжить, а тем более развиваться, если он продолжит отрицание идеи федерализации. Именно федерализация, а не голая диктатура лежала в основе наполеоновских поисков и его разнообразных передвижений и поступков.

Его решимость принести в жертву спокойствие духа ради достижения великой цели ни в чем не проявилась так ярко, как в его неохотном разводе с Жозефиной зимой 1809 года.

Это решение было самым трудным из всех, какие ему приходилось принимать, и стоило бесконечных переживаний. Приняв такое решение, он совершенно изменился, потому что для этого ему понадобилось столь страшное напряжение силы воли, что он даже утратил способность принимать решения. В течение шести предстоящих лет нерешительность сыграет важную роль в его падении. В конце концов это приведет его к такому положению, когда за него все решения будут принимать его тюремщики.

Он уже несколько лет задумывался о разводе, и не потому, что его жена утратила для него былую привлекательность, а потому, что для него было существенно важно приобрести законного наследника. Он знал, что без наследника труды его жизни со временем утратят всякий смысл, во всяком случае в той степени, в какой он понимал это. И поскольку мы рассматриваем его личные дела, то именно с этой точки зрения и должны подойти к разводу.

Несколько обстоятельств задержали это решение оставить Жозефину и поискать новую жену, которая привнесла бы стабилизацию в его империю, придала бы ей ощущение постоянства, которое утратили все европейские правительства с тех пор, как парижские толпы штурмом взяли Бастилию.

Одним из таких обстоятельств были его сомнения относительно собственной способности иметь наследников, но они были рассеяны вначале, когда родила сына Элеонор, и в конце — известием о беременности Марии Валевски осенью 1809 года.

Второе обстоятельство — на ком он должен жениться? Эта проблема обрастала всякого рода трудностями.

И наконец (и это обстоятельство, несомненно, является серьезнейшей причиной его затянувшихся колебаний), сохранялась его глубокая привязанность к Жозефине и безутешное отчаяние, которое, как он знал, охватит его в случае окончательного разрыва с нею.

Его любовные похождения (с возможным исключением Марии Валевски) никак не затрагивали его глубоких чувств, которые он испытывал теперь к своей жене.

Страстное обожание итальянских дней давно улетучилось, но напряжение от фантастического путешествия по жизни, которое они совершили вместе, выковало для них такие узы, которые затмили сексуальную связь. Такое физическое удовлетворение, которое давали ему женщины типа актрисы Жорж или чародейки Дюшатель, стало значить настолько мало по сравнению с умственным облегчением, наступающим от часа, проведенного в обществе сорокашестилетней Жозефины. Все остальные дамы, за исключением Валевски, пробуждали в нем напор, неистовую и эгоистичную радость физического обладания женщиной, иногда же — игривость, когда нервное напряжение ослабевало.

Он уважал Жозефину, восхищался ею, испытывал внутреннюю ребяческую привязанность к ней. Устранение ее, хладнокровный обмен на какую-то незнакомку, лишенную богатства их совместных переживаний, было бы жертвой, на которую даже такому волевому человеку, как он, было почти невозможно пойти.

И все же он сделал это, нанеся самому себе незаживающую рану агонии отречения от нее и сомнений в собственной правоте. Такая жертва могла быть абсурдной, безжалостной и ненужной, но он никоим образом не принес ее с легкостью или цинизмом. Эта жертва принесла ему больше страданий, чем окончательное отречение от трона.

Событие, которое в завершение всего позволило ему решиться на этот шаг, носило драматический характер.

Молодой фанатик совершил на него покушение, когда Наполеон находился в Вене во время австрийской кампании. Это была неумелая и неуверенная попытка, которую легко предотвратил его адъютант Рапп, но она произвела на Бонапарта глубокое впечатление. Так же как и бесстрастная решимость и презрение к смерти, продемонстрированные несостоявшимся убийцей, молодым человеком по имени Стапс. Как раз перед этим покушением Наполеон был вторично ранен в бою, первое ранение он получил в бедро близ Тулона в самом начале своей карьеры.

Мушкетная пуля угодила в ногу, когда он наблюдал за штурмом города Регенсбурга, и, хотя ни одно из этих ранений не стало опасным для его жизни, они тем не менее подтвердили предчувствия его советников. Все стали размышлять о том, что случится с империей, если он погибнет до того, как назначит преемника, причем такого наследника, который будет пользоваться безусловной преданностью со стороны государства, армии и союзников.

Беременность Валевски развеяла последние остававшиеся сомнения относительно того, что ребенок Элеонор Денуэль мог быть не от него. В дополнение ко всему, и он сам, и имперская Франция находились теперь в зените своих удач, и потому пришло время подумать о будущем.

Медленно и угрюмо подошел он к такому решению, а когда принял его, приступил к реализации в унылом, неуверенном и совершенно несвойственном ему стиле.

Он начал с того, что сказал об этом Эжену, сыну Жозефины, и именно от этого молодого человека она впервые получила настоящий намек на то, что давно предвиденный удар невозможно будет оттянуть надолго.

Затем он пошел на удивительный шаг: дал указание архитектору дворца Фонтенбло перекрыть сообщение между своими покоями и комнатами Жозефины. В заключение он дал Жозефине знать, что возвращается из Вены и ждет, что она встретится с ним в Фонтенбло 26 октября, но не позднее 27-го.

Жозефина приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием.

С момента своего неосмотрительного поступка десять лет назад, когда она глупо повела себя с Ипполитом Шарлем в Мальмезоне, она знала, что развод возможен, но не неизбежен. Когда он возвратился из Египта, она выдержала первую ужасную бурю, растворив его гнев в непрекращавшемся потоке своих слез, поддержанных искренней мольбою сына и дочери. Она испытала много беспокойства в ходе подготовки к коронации, когда весь клан Бонапартов активно интриговал против нее, угрожая аннулировать их брак. Тревога охватывала ее снова и снова, когда до нее доходили сообщения о том, что Наполеон опять влюбился, сначала в Дюшатель, а позже в Марию Валевску. И наконец, почти за год до этого министр полиции Фуше опрометчиво подошел к ней и дал понять, что ей следовало бы пожертвовать собою ради Франции.

Однако всякий раз грозившего ей затмения не случалось, и прежние отношения между ними не только сохранились, но с годами еще больше расцвели.

Красивого полицейского с ледышкой вместо сердца очень сурово отчитали за то, что он посмел даже намекнуть ей о разводе. Наполеон, ко всеобщему удивлению, даже изобразил недоумение по поводу того, что такая мысль вообще могла прийти в голову государственному деятелю. Но эта демонстрация неведения не могла обмануть ее. Последовавшие события сильно ее подбодрили, потому что в то лето 1808 года Наполеон взял ее с собою в Байонн на встречу (и организацию похищения) королевской семьи Испании.

Месяцы, которые они провели вместе во время этой поездки, оказались самыми счастливыми за все годы их семейной жизни. К нему возвратилась вся его игривость по отношению к ней. Они разместились в замке Маррак у побережья и иногда устраивали на пляже пикники. Смеясь, он затаскивал ее в воду, похищал ее шелковые пляжные шлепанцы, бросал их в воду и потом заставлял ее входить в карету босиком, «чтобы он смог полюбоваться ее красивыми ножками». Она оказала ему огромную пользу в трудном деле уговоров разъяренных испанских Бурбонов, а их совместное возвращение в Париж выглядело настоящим триумфом.

Для них как мужа и жены это были последние счастливые моменты, а для нее — последние счастливые минуты на земле.

Даже когда он поспешно умчался, чтобы утрясти австрийские дела, небеса их отношений оставались безоблачными еще несколько месяцев.

Сравнительно недавно, летом 1809 года, он писал ей нежные письма с полей сражений, заканчивая их словами: «Прощай, дорогая, посылаю тебе поцелуй» или «Вечно твой». Несмотря на это, она должна была знать, что есть только один исход для этой агонии сомнения, потому что она, как никто другой, понимала, насколько важно для него осуществление его цели.

В своей основе она мало изменилась с тех дней, когда сидела в тюрьме Ле-Карм, дожидаясь, когда прогремит проезжающая черная телега. Она все еще оставалась бывшей наложницей искусства самообмана, и потому не могла заставить себя поверить в то, что, когда дело доходит до прикосновений, он окажется стойким и к слезам, и к протестам.

Когда курьер доставил ей холодное послание, предписывавшее ей встретиться с ним в Фонтенбло, она запаниковала и предприняла нерешительную попытку избежать встречи, но это лишь осложнило дело. Он приехал первым и нашел, что дворец не подготовлен для него. Бонапарт возмутился, но в прошлом он бушевал уже не раз, и ей как-то удавалось стойко переносить этот гнев и склонять его на свою сторону. На сей раз ей опять удалось это или показалось, что удалось и на этот раз. После ворчания и недолгого морализаторства он ничего не сказал о разводе и никак не объяснил причину разделения их покоев. Некоторое время они провели в спокойной, хотя и несколько взвинченной обстановке, перед тем как собрать вещи и отправиться в Париж.

Потом, в ночь на 30 ноября, меч опустился, обрушившись так неожиданно, что у нее не осталось возможности собраться с последними силами для заключительной контратаки на него.

В тот вечер они отобедали вместе наедине, и это было молчаливое и мрачное застолье. Она наблюдала за ним, гадая, о чем он думает, как вдруг Наполеон встал и пригласил ее в соседний салон. Тогда Жозефина поняла, что он решил сообщить ей об ужасном решении. Несмотря на многие месяцы подавляемых предчувствий, это явилось для нее страшным ударом.

Мягким, прерывающимся голосом он говорил ей о «неумолимой судьбе», об их общей обязанности «принести в жертву собственное счастье ради интересов Франции».

Не надеясь на успех, она пустила в ход последнее средство. Издала два пронзительных крика, завыла и изобразила обморок отчаяния.

Теперь настала его очередь паниковать. Совершенно обезумевший от охватившего его страха, он позвал Боссе, префекта дворца. Прибежавший на вызов Боссе увидел, что у ног Наполеона лежит потерявшая сознание Жозефина.

Император овладел собой.

«Хватит ли тебе сил, чтобы отнести императрицу в ее покои? — спросил он и, когда префект ответил утвердительно, распорядился: — Неси ее вниз по лестнице, а я посвечу!»

Боссе постарался сделать это, но лестница оказалась очень узкой, и на изгибе Наполеону пришлось позвать другого домочадца, чтобы тот держал свечу. А сам он подхватил ее ноги и, спотыкаясь, двинулся вперед, находясь уже на грани истерики. На последнем изгибе лестницы наихудшие опасения Боссе несколько ослабели. Жозефина открыла глаза и сказала шепотом, чтобы не слышал Наполеон: «Вы слишком сжимаете меня!»

Префект поступал мудро, выполняя обязанности дворцового слуги. Он помалкивал об этом до тех пор, пока не написал своих мемуаров. Из его описания можно предположить, что они подмигнули друг другу.

«Блестящие и возвышенные качества эрцгерцогини Марии Луизы, о которых мне специально доложили, позволили мне действовать в соответствии со своей политикой…» — писал Наполеон 26 февраля 1810 года о том, что теперь назвали бы официальными заготовками для государственных департаментов.

Даже с учетом обычных формулировок, принятых в такой переписке, подобное высказывание заставило бы поднять брови министра иностранных дел, который первым получил столь высокопарное заявление. Он, должно быть, и не подумал о подлинном характере девятнадцатилетней девушки, которая должна была заменить Жозефину в качестве императрицы Франции.

Конечно, она отличалась высоким положением в иерархии королевских домов Европы. Ее родословная уходила вглубь на семь столетий, и где-то на этом длинном отрезке ей перепадала капля крови от каждого царствующего дома западного мира. Однако определение «блестящие» вряд ли подходило для определения ее достоинств. Ее достоинства на тот период дополняли некоторые познания в музыке, немного нетвердых навыков в живописи, некоторое умение вышивать, рабочее знание ряда иностранных языков и, прежде всего, отвлекающая способность шевелить ушами, не нарушая выражения лица.

Даже для девушки, воспитанной в похожей на монастырскую атмосфере австрийского двора, Мария Луиза казалась тупой и послушной до степени глупости. Огражденная со всех сторон правилами идиотского протокола и умственно зажатая в рамках испанского этикета, даже в те дни считавшегося менее ярыми формалистами среди королевских семей чудовищным, она все еще не знала основной разницы между полами. Ее никогда, даже на мгновение, не оставляли наедине с каким-либо мужчиной, не считая ее отца. В двориках ее апартаментов во дворцах Шенбрунн и Хофбург содержали кур, но среди них не было ни одного петуха. Все ее домашние животные были женского пола, а из ее тщательно цензурирующихся книг ножницами вырезались малейшие упоминания о роли, играемой самцами животных в воспроизведении потомства.

Она никогда не была в театре. Ее драгоценности в беспокойном и нищенском дворе ее отца Франца-Иосифа ограничивались несколькими сережками, некоторым количеством посевного жемчуга и коралловым ожерельем. Денно и нощно ее стерегла череда гувернанток с соколиными глазами, а также толпа прислужниц. Даже ее мысли угадывались, тщательно изучались и вновь внушались ей ее тюремщиками. С тех дней, когда она выползла из люльки, ее мозги подвергали непрерывному промыванию.

Никогда еще не было невесты, столь же невинной перед брачной ночью, как Мария Луиза. Ее подготовка к такому событию, которое она сама, ее родители и самые последние из ее слуг признавали неизбежным, представляла собой покушение на человеческое достоинство. Только такая тупая девушка, как Мария Луиза, могла пройти через него, не травмировав на всю жизнь свою нервную систему и общее здоровье.

Вскоре после того, как Мария Луиза обосновалась в Тюильри, Наполеон разрешил ей дать частное интервью Меттерниху, тоже гражданину Австрии.

Этот поступок удивил двор, потому что Наполеон установил строжайшие правила общения своей жены с мужчинами. Надзор за ней установили такой строгий, что ни один мужчина не мог приблизиться к ней. Видная дама из ее окружения пригласила мастера, чтобы тот объяснил, как пользоваться сложным предметом мебели, и за это была отчитана, как непослушная школьница.

Однако ему очень хотелось, чтобы австрийский дипломат Меттерних хорошо отозвался о настроении императрицы в разговоре с ее отцом по возвращении в Вену, и, более того, он был уверен, что в его отсутствие она выскажется о нем только положительно.

«Ну, — спросил он австрийца, когда после интервью они остались одни, — много ли императрица наговорила обо мне плохого? Смеялась она или плакала?»

Ему, конечно, было известно, что она не делала ни того ни другого. Девушка, которая могла шевелить ушами, не проявляла при посторонних своих эмоций. Несмотря на это, более правдоподобной реакцией был бы смех, потому что не существует ни малейшего сомнения в том, что невеста из Габсбургов вскоре примирилась со своим положением и чувствовала себя гораздо более счастливой, чем когда-либо могла предполагать.

Ей не только ужасно понравилась расточительность супруга — она убедилась в этом за несколько недель до того, как села в карету в Курселе, — она поняла к тому времени, что в прошлом Наполеона сильно опорочили в ее глазах. Мария Луиза обнаружила, что приятно удивлена его спокойным дружелюбием, его веселой и немедленной реакцией на каждую ее просьбу и на его продуманные поступки, как, например, устройство любимой маленькой собачки императрицы в ее покоях еще до их приезда в Париж. Но превыше всего ее взбудоражила его чуткость как любовника.

Мария Луиза, несомненно, мало что знала об искусстве ухаживания, когда добралась до Компьена после изнурительной поездки под дождем. Но она уже стала не такой невеждой, когда через несколько дней покинула дворец и отправилась в столицу.

Ее отец и гувернантки ограждали ее от всяких сведений о сексе все время ее пребывания в Вене, но выдали замуж за мужчину, в совершенстве познавшего искусство любви, который мог быть столь же нежным и обходительным с юной девушкой, сколь суровым и требовательным с настырным дипломатом. Наполеон был человеком, который практически мгновенно мог затронуть любые эмоциональные струны женщины и добиться гармонии аккордов, которые он не в состоянии был вызвать на мрачных лицах государственных деятелей и закаленных в боях генералов.

Немногие мужчины могли похвастаться таким большим опытом общения с женщинами, и теперь, когда ему перевалило за сорок, он не допускал ошибок и не требовал пыла от своей партнерши. То, что он хотел получить от нее и в чем отчаянно нуждался, — это нежность, обходительность и прекращение сцен ревности и упреков.

В Марии Луизе он нашел как раз то, что искал.

В восемнадцать лет она была здоровой, вполне созревшей женщиной. Прося одного из своих знакомых по походам дать ее физическое описание незадолго до того, как ему предстояло встретиться с ней, Наполеон слегка подтолкнул воина локтем и спросил: «У нее достаточно этого и того?» Точно неизвестно, что его посланец, генерал Лежон, ответил на столь панибратский вопрос, но, вероятно, тот успокоил его на сей счет. У Марии Луизы действительно было «много того и этого», и говорят, что она обладала прекрасным бюстом и приятной, хотя и не замечательной фигурой. К тому же у нее были густые светлые волосы, свежий (некоторые заявляют «багровый») цвет лица, слегка подпорченного крохотной оспинкой, маленькие руки и ноги хорошей формы и отличное телосложение.

Одна из причин, заставивших Наполеона выбрать именно ее, заключалась в том, что он прослышал об удивительной плодовитости женщин из ее рода. Ее мать, бедняжка, произвела на свет пятнадцать детей, прежде чем отдать Богу душу и уступить место в доме для второй жены. Ее прабабушка побила все рекорды Габсбургов. Она родила двадцать шесть детей!

Но чего Наполеон не знал и что с удовольствием обнаружил, так это то, что Мария Луиза, несмотря на все строгости и запреты, применяемые к ней в годы ее юности, оказалась чрезвычайно чувственной молодой женщиной, обладающей повышенной похотливостью, часто свойственной полным глуповатым женщинам ее типа. Удивленная и, несомненно, несколько расстроенная бесцеремонной поспешностью, которую он проявил в организации подставного брака, она нашла большое утешение в пылкости своего мужа. В течение нескольких лет, которые им было суждено провести вместе, у нее никогда не пропадала нужда в нем, она всегда находила его желанным как любовника и мужа. Этот факт подтверждается в ее дневниках и в письмах, которые она отправляла в Вену своему беспокоящемуся отцу.

Всего через месяц после их первой встречи она писала: «Небо ответило на молитвы, которые ты прочитал в день моей свадьбы. Пусть и тебя посетит такое же счастье, какое получила я».

16 апреля, то есть меньше чем через три недели с тех пор, как нетерпеливый муж увел ее от обеденного стола в Компьене, граф Меттерних, австрийский свидетель, докладывал: «Он настолько явно влюблен, что не может скрыть свои чувства… малейшие ее желания неизменно предугадываются, и их интимные отношения вполне счастливые. Мне особенно приятно то, что она в полной мере чувствует это!»

В этом мнении содержалась довольно правильная оценка ситуации. И все же, был ли Бонапарт «так явно влюблен» в нее? Могло ли быть, что он, который наслаждался услугами многих наиболее опытных и прекрасных женщин в Европе, найти что-то большее, чем банальное удовлетворение в ответных рефлексах флегматичной и довольно глупой девушки восемнадцати лет?

На эти вопросы ответ дает то, что он изменился. За последний год или около того он очень сильно изменился и как любовник, и как солдат, и как правитель. Он стал изнашиваться гораздо быстрее, чем понимали окружающие. Он втиснул в свои сорок лет больше умственного и физического опыта, чем любые два человека его поколения. Он начал толстеть, несмотря на диету и массу физических упражнений. Но все еще оставался в неплохой форме и активным, но даже на этом этапе знал о болезни, которая скосит его менее чем через одиннадцать лет, — о раке, который уже унес его отца и прикончит его сестру и одного из братьев.

Ему хотелось покоя и возможности насладиться бабьим летом домашнего благополучия. Он перепоручил войну в Испании своим маршалам, но в его отсутствие они оказались жалкими неудачниками. Его всегда простые личные запросы теперь приобрели буржуазный характер. Сразу же после своего второго брака он вступил в такую фазу, связанную со шлепанцами и камином, и эта фаза продлится еще целый год. Даже тогда он не отвернулся от нее по собственной прихоти и всегда будет вспоминать этот период с удовольствием. Не раз он будет ссылаться на это время и на женщину, которая сделала это возможным, только с нежностью и благодарностью.

Конечно, ни с одной молодой женой так не носились и так не нежили ее, как Марию Луизу. Он учил ее верховой езде, играл с нею в салонные игры, в жмурки и в фанты! Он брал ее с собой на государственные мероприятия. Он обнимал ее всякий раз, когда входил к ней в комнату. Он, любивший тепло и яркое пламя в камине, сидел теперь и дрожал от холода в ее покоях, потому что она предпочитала много свежего воздуха и гасила камины. Он даже играл с ее перчаткой, которую она забыла на его письменном столе, и однажды видели, как он поднес перчатку к губам, как юноша семнадцати лет, размечтавшийся о своей обожаемой.

Получается странная картина. Этот человек, при виде которого тряслись короли и разбегалось вооруженное воинство, сидел за своим письменным столом и целовал перчатку во время краткого отсутствия восемнадцатилетней супруги. Неужели он отказался от своей двадцатишестилетней мечты о романтическом призвании? Или же, приближаясь к своей сорок первой годовщине, он согласился занять тоже хорошее, но второе место?

Впереди его ждало своего рода призвание, связанное с беспокойством и нервотрепкой.

Через несколько месяцев после свадьбы он узнал, что его молодая жена забеременела и что появления долгожданного наследника империи можно ждать в марте. Эту новость с радостью разнесли по всей Франции и по зависимым от нее государствам. В Москве и Испании ее встретили с унынием. В Англии изгнанные Бурбоны громко проклинали императора. А в Париже и Вене наблюдался общественный восторг.

В июне, спустя едва три месяца после бракосочетания, мачеха Марии Луизы писала своему мужу о расстройстве молодой женщины, вызванном отсутствием симптомов беременности, но в августе выяснилось, что опасения эти оказались преждевременными. К концу лета Мария Луиза писала домой: «Я чувствую себя хорошо, но забочусь о себе в той степени, в которой позволяет мне ужас, испытываемый в связи с медицинскими рекомендациями». И позже: «Я все еще чувствую себя довольно хорошо… и хочу вооружиться мужеством и решимостью перед родами…»

В десять часов утра 20 марта 1811 года Париж прорвало.

Над городом взмыл воздушный шар, пилотируемый первооткрывателем Бланшаром. Другие участники полета разбрасывали листовки собравшимся внизу людям. Город наполнился галопом скачущих курьеров, которые устремились ко всем воротам, пришпоривая своих коней в направлениях на север, юг, восток и запад — первых отрезков пути, который приведет их в далекую Москву и на пылающий пожаром войны испанский полуостров. Возбужденные толпы хлынули к Тюильри, когда из артиллерийского парка раздался грохот орудийных залпов, с первым из которых затих гомон парижан, и они начали считать залпы — один, два, три и далее до двадцать первого.

За двадцать первым залпом неожиданно последовала тишина, продолжавшаяся не более двух-трех секунд. Потом, когда двадцать второй выстрел эхом отозвался во внешнем дворе дворца, город потрясли одобрительные крики, продолжительный мощный рев, который слышался в самых отдаленных пригородах столицы.

Сцена перед Тюильри напомнила некоторым то, что происходило здесь в один из знойных августовских дней девятнадцать лет назад, когда толпа парижан штурмовала дворец и перебила гарнизон. Теперь собравшиеся здесь люди испытывали совершенно другие общественные настроения. Они подбрасывали вверх свои шляпы, обнимались, восклицали, что это величайший день для Франции после 14 июля 1789 года. В возрасте сорока одного года и семи месяцев у императора Наполеона наконец появился наследник, мальчик.

Но получилось так, что расстались они не скоро.

С тех пор как они встретились, им пришлось разделить усталость и возбуждение пяти императорских поездок, и это их путешествие в Центральную Европу поздней весной 1812 года оказалось последней и наиболее яркой поездкой. Последним интервалом безмятежности. Потом все их встречи будут проходить на фоне хаоса в трещащей по швам и разваливающейся империи.

В течение всей весны войска двигались на восток, мужчины из разных стран были одеты в разнообразные мундиры и ливреи. Триста двадцать пять тысяч солдат перешли Неман и вступили в Россию. Лишь треть этой армии составляли французы. Остальные — неохотно вступившие в легионы поляки, баварцы, саксонцы, итальянцы, баденцы, вестфальцы, голландцы и австрийцы.

В центре этой кавалькады с участием мелких корольков, обласканных гражданскими властями, ехали император с императрицей. Он — все еще в зените своих успехов, она — наслаждаясь благоговейным расточительством своего нежного тучнеющего супруга, разительно контрастировавшего со всеми другими людьми, которые приходили выразить свое уважение на всех этапах путешествия.

В поездке до Дрездена дополнительных причин для счастья у Марии Луизы не было. Супруг обещал ей, что в конце этой поездки она встретится со своей семьей, и, как только он двинется в Россию, она будет вольна отдохнуть со своим отцом в Праге.

Франц теперь являлся союзником, и его дочь, оставаясь простецкой душой, не подозревала, что министр отца Меттерних, человек, который уговаривал ее выйти замуж за Наполеона, уже подстраховывал себя и своего хозяина на случай поражения Наполеона в бескрайних степях, раскинувшихся между Дрезденом и столицей Московии.

Годы спустя Наполеон назовет свою австрийскую свадьбу «пропастью, покрытой цветами». Пока что элегантные ножки Марии Луизы ходили только по цветам, усыпавшим твердую почву. Она не могла знать, что рядом может разверзнуться бездна, и, похоже, не знал этого и ее отец, отлично поладивший со своим зятем в Дрездене. И даже мачеха Марии Луизы, чья ненависть к Наполеону нисколько не ослабела, оказалась достаточно проницательной, чтобы прикинуться любезной. У нее не было причин поступать иначе. Во время визита она очистила гардероб своей падчерицы, облачаясь в наряды, приобретенные человеком, к которому она испытывала отвращение.

Если Наполеон и знал о ее набеге на гардероб императрицы, это не вызвало в нем раздражения. Наоборот, он поторопился увеличить ее добычу щедрой раздачей коробок с одеждой, шалями, золотыми часами, платьями, шляпами и тюрбанами стоимостью в сотни тысяч франков. В качестве вознаграждения за такую щедрость ему ответили через год предательством и активным подталкиванием его жены к прелюбодеянию через два года.

24 июня французская армия перешла границу и начала непрерывное вторжение в Россию. Она настолько затерялась там, что быстрым курьерам требовалось двадцать восемь дней, чтобы доставить депеши из Парижа в императорский шатер. Больших сражений было немного, так как армии царя постоянно ускользали от контактов с наступающим врагом, создавая прецедент, который так же трагически окончится и для жалкого имитатора Наполеона Адольфа Гитлера спустя сто тридцать два года.

Мария Луиза, посвежевшая после отдыха в Праге, возвратилась в Париж 8 июля и сразу же возобновила свои приятные занятия музыкой, живописью и ткачеством гобеленов. Никто не отнесся с должной серьезностью к ее государственным назначениям, а о странном заговоре с целью распространения фальшивых известий о том, что ее супруг якобы убит в сражении, и об объявлении их брака недействительным, а ее сына незаконнорожденным, она даже не узнала, пока этот заговор не раскрыли и пока страшно напуганная администрация не арестовала заговорщиков.

В то лето голова Марии Луизы была забита многими вещами. Она оказалась настолько занятой, что очень мало времени проводила со своим ребенком, и проявила немного материнского интереса только тогда, когда услышала, что гувернантка короля Рима, любимая им «мама Киу», нарисовала очень похожую на ребенка миниатюру и отослала ее отцу.

Эта картинка, изображавшая ребенка верхом на ягненке, привела отца в восхищение. Он развернул ее на привале перед горящим Смоленском. Наполеон уже высоко ценил «маму Киу» как гувернантку, и такое внимание с ее стороны сильно подняло его уважение к ней. «Рад воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить мое глубокое удовлетворение всей вашей заботой о нем», — писал Наполеон, выразив признательность за такой приятный подарок.

Мария Луиза, узнавшая через некоторое время об отправке миниатюры, решила, что, может быть, и ей тоже пришло время проявить некоторую заботу о малыше. С того времени, когда она вышла замуж за самого знаменитого мужчину на земле, несколько расширился ее кругозор, и это стало очевидным, когда она заказала Жерару, одному из своих известных наставников по живописи, портрет мальчика в полный рост. Жерар, должно быть, выполнил заказ очень быстро, потому что второй портрет прибыл к Наполеону в его лагерь накануне битвы под Бородином, самого кровавого и самого дорогостоящего по числу жертв сражения Наполеона на ту пору.

Войска приблизились к Москве после долгого и изматывающего перехода, и главнокомандующий решил использовать портрет своего наследника в качестве стимула для повышения морально-психологического состояния солдат. Он распорядился поэтому, чтобы портрет выставили на стуле перед шатром его ставки, где он привлек значительный интерес людей, тысячи из которых сложат свои кости на этой земле уже на следующий день.

Судьба иронически распорядилась этими двумя портретами. Миниатюра, присланная гувернанткой, осталась у Наполеона на всю его оставшуюся жизнь, и взгляд императора был прикован к дорогим чертам, когда он умирал девятью годами позже на острове Святой Елены. Более крупный и более громоздкий портрет кисти Жерара при великом отступлении, возможно, в качестве добычи попал в руки какого-нибудь казачьего атамана. Однако Жерар предугадал, что такое может случиться, и сделал копию. Этот холст Наполеон завещал гувернантке, которою он так восхищался.

Она не задержалась в Рамбуйе. Теперь безнадежная паника охватила родственников и последователей Наполеона. С отъездом императрицы и ее сына из Парижа вся надстройка начала разваливаться.

Под плачущими небесами бонапартисты стремительно разбежались по всем направлениям. Вряд ли хоть кто-то из них подумал о чем-нибудь ином, кроме своей личной судьбы. Никогда еще не наблюдалось предательства таких масштабов. Лояльность в Париже 1814 года не стоила и понюшки табаку.

Прилив страха понес вереницу экипажей императрицы через Рамбуйе, через Шартр (где запыхавшийся брат Жозеф догнал их) в сторону Блуа на Луаре. Здесь промокшие придворные остановились, чтобы перевести дух, и даже речь зашла о том, чтобы перебраться через Луару и поднять сельское население на защиту Наполеоновых орлов.

Но этого не случилось. Из Фонтенбло прибыли курьеры с еще более скверными новостями. Жозеф и его брат Жером попытались вызволить Марию Луизу из ее временного убежища с помощью основных сил, но другие советники предлагали прямо противоположные прожекты, и она отказалась уезжать дальше в провинцию. Секретарь Меневаль, опасаясь за сохранность знаменитого бриллианта регентши, который был закреплен на рукоятке меча, переломил меч и спрятал рукоять с бриллиантом в рабочей сумке императрицы.

После нескольких дней затишья вновь стали появляться рыскающие группы казаков. Бледная, уставшая и во всем сомневающаяся Мария Луиза вообразила, что эти косматые наездники захватят ее в плен. Поэтому она согласилась с планом возвращения в Рамбуйе, с тем чтобы отдаться на милость отца. Даже этот замысел был осуществлен лишь наполовину. Сановные беженцы, прихватив с собой все императорское столовое серебро, целое состояние в виде бриллиантов и двенадцать миллионов франков, направились в Орлеан, где и торчали в ожидании после водоворота слухов надежных новостей.

Уже находясь в Блуа, императрица получила более или менее официальную информацию об отречении ее мужа.

Ей сообщили также о его неуклюжей попытке самоубийства, когда он принял не смертельную дозу яда. Это потрясающее сообщение разведки встревожило ее, но ни в коей мере не подавило. В действительности подавить Марию Луизу было просто немыслимо. Говорят, что посланец сообщил ей эту новость, когда она лежала еще в постели, а ее «голые ноги торчали из-под одеяла». Вместо того чтобы оплакивать падение своего мужа и материальный крах империи, она, согласно летописцу, застенчиво перехватила направление взгляда посыльного и заметила: «Ага! Я вижу, что вы смотрите на мои хорошенькие ножки!»

Вот такую женщину выбрал себе в качестве наперсницы победитель под Аустерлицем. Даже Жозефина вряд ли смогла бы хранить такое спокойствие при столь чрезвычайных обстоятельствах.

Комиссар нового парижского правительства прибыл в Орлеан с несколько более зловещей целью, нежели просто для передачи последних новостей из столицы. Он заявил, что его направили, чтобы собрать все наполеоновские деньги и драгоценности, которые считаются теперь государственной собственностью!

Богачи хмуро сдали то, что у них имелось в наличии, и мошенник с полномочиями уехал со своей добычей. Не нашлось никого, кто оспорил бы юридические аспекты такого требования, а этот проходимец, похоже, знал свое дело, поскольку он не только опорожнил рабочую сумку императрицы и обнаружил там бриллиант, но и забрал все императорское столовое серебро, оставив императрице только чашку для питья!

Мария Луиза, которую сбивали с толку предвзятые и противоречивые указания адвокатов, начала ставить под сомнение свое детское доверие к папочке. «Как это мой отец допускает такое? — причитала она. — Когда я выходила замуж, он обещал добросовестно отстаивать мои права!»

Франц, даже если бы и был склонен к этому, не смог бы в тот момент защитить чьи бы то ни было права. Он слишком поздно присоединился к союзникам, и русский царь, который гнал Наполеона от самой Москвы, рассматривал его как самого младшего партнера в этой игре.

Если бы это зависело только от него, то неизлечимый романтик русский царь, вероятно, утвердил бы Марию Луизу в качестве регента на период несовершеннолетия ее сына. «Я не знаю этих Бурбонов», — заметил он, когда законники настаивали на притязаниях по восстановлению ее прав. Но Бурбоны не замешкались и поспешили представиться победителю. Слабая надежда на сохранение наследства короля Рима была потеряна.

Потом царю пришла в голову сумасбродная идея вместо Наполеона сделать королем Бернадота, французского маршала-предателя, наследственного принца Швеции и архиприспособленца Европы. Если бы Александр поступил так, маленькая Дезире в конце концов получила бы корону, которую она случайно прозевала в 1796 году, когда, как говорят, ее отец, производитель мыла, заметил: «Нашей семье довольно и одного Бонапарта!»

Однако такая идея была абсолютно неприемлема для французских солдат. Некоторые из них могли бы скандировать как ни в чем не бывало «Да здравствует король!» вместо «Да здравствует император!», а многие гражданские лица уже щеголяли белой кокардой Бурбонов, но как солдаты, так и гражданские лица не допускали и мысли о том, чтобы посадить на трон человека, который повел шведскую армию против своих соотечественников и прискакал в Париж в обществе русских казаков и прусских гусаров.

Другая женщина, которая прежде была женой Наполеона, тем летом тоже принимала участие в развлечениях, но она проводила их более открыто, нежели ее преемница.

Когда до Мальмезона дошли сведения о том, что вокруг наполовину построенной Триумфальной арки гарцуют русские казаки, у Жозефины появилось ощущение, что колесо Фортуны завершило полный оборот и что в любой момент ее могут засадить в небольшую камеру наподобие застенка в Ле-Карме, где ей надо будет дожидаться страшных вызовов на допросы, возможно даже с пристрастием.

Она разделяла ужас своего бывшего супруга перед толпой и размышляла над тем, что надвигающиеся на Париж орды не являются даже французами, от которых можно было бы ждать, что они вспоминают ее с теплотой. Для русских и пруссаков она вовсе не была счастливым талисманом, а просто бывшей женой их самого заклятого врага. Она могла также вспомнить о судьбе Дюбарри, любовницы давно умершего короля, которую поволокли на гильотину из-за ее королевского любовника.

Дочь Жозефины Гортензия оказалась среди тех немногих людей, у кого в ту ужасную весну не сдали нервы, и она посоветовала своей матери укрыться в охотничьем домике в Наварре. Она бежала туда в карете, набитой нарядами и золотыми безделушками, соблазнительной добычей для дезертиров и мародеров, которые уже прошлись с грабежами по Европе, по пятам отступающих армий.

Поездка оказалась волнующей. Когда на горизонте показалось несколько всадников, нервы у Жозефины окончательно сдали. Вместо того чтобы подождать и выяснить, кто такие эти незнакомцы, она выпрыгнула из кареты и как сумасшедшая побежала по полю, а за ней припустился задыхающийся лакей.

Слуга не так обезумел, как его хозяйка, и вскоре ему удалось убедить ее, что всадники — французы. С опаской она возвратилась в свой экипаж и поехала дальше. В Наварре к ней присоединилась спокойная и со всем смирившаяся Гортензия, рассказавшая ей о новостях. Наполеона свергли, но можно совершенно не опасаться его врагов, особенно красивого и романтически настроенного русского царя.

Жозефина по привычке наскоро всплакнула и сразу, как и всегда, успокоилась. Она могла с сочувствием подумать об одиночестве и отчаянии мужчины, который когда-то написал ей: «Жозефина, будь бдительной! В один прекрасный вечер твои двери будут взломаны и перед тобой предстану я!»

Теперь не существовало ни малейшей возможности такого поворота событий. Между ними появился миллион вооруженных людей, а вскоре его отошлют гораздо дальше того места, откуда он написал ей это замечательное письмо, — дальше Милана.

Пришло время подумать о своем будущем и, оставаясь верной себе, Жозефина смогла распорядиться своими делами, не прибегая к клевете на человека, который когда-то боготворил ее. Через две недели после ее приезда в Наварру адъютант русского царя нанес ей визит, и она сочла, что ей повезло. Посетитель оказался ее старым другом, замолвившим за нее словечко перед своим хозяином.

Царь Александр отреагировал на эти хлопоты так, как и должен был поступить человек его темперамента. Он направил курьера с лестным и ободряющим посланием, в результате чего все вещи снова были собраны и Жозефина вернулась в Мальмезон.

Гортензия, весьма серьезно относившаяся к своим официальным обязанностям, уехала на время от своей матери, чтобы возвратиться в распоряжение обезумевшей императрицы, но как только Мария Луиза решила согласиться с пожеланиями своего отца, Гортензия возвратилась в Мальмезон и приняла участие в социальных мероприятиях, которые начали проходить под руководством ее матери Жозефины.

Дочь приехала в Мальмезон 16 апреля, как раз через десять дней после условного отречения Наполеона. В саду их дома она увидела массу казаков. На недоуменный вопрос ей ответили, что «ее мать прогуливается во дворе с русским царем».

Александр был из тех людей, которыми Жозефина могла управлять в силу своего природного дарования. Тщеславный, мистически настроенный и щедрый, царь рассматривал себя как современного рыцаря, совершающего благородные поступки. Стареющая Жозефина, которую отстранили ради более молодой и родовитой супруги, вызвала в нем рыцарское сочувствие, и он изо всех сил старался по отношению к ней быть добрым.

Он стал ей защитником, другом и наперсником в одном лице, гарантировал выплату французской пенсии, так же как и ее дочери Гортензии.

Жизнь в Париже налаживалась, и все сановники побывали в Мальмезоне. Визит к Жозефине стал обязательным для всех влиятельных и малозаметных принцев, способствовавших падению Наполеона. Атмосферой удивительного благополучия веяло от лужаек и террас дома, которые приобрели такую прелесть благодаря ее вкусу. Приехал король Пруссии, потом наследный принц Швеции, у жены которого худенькая, предприимчивая Жозефина когда-то увела венец императрицы. Сам царь часто появлялся там, играя с детьми Гортензии в жмурки, и даже шепотом поговаривали, что сын Жозефины, доблестный Эжен, может быть избран императором Франции.

Но этой самой заветной мечте Жозефины не суждено было сбыться. Это следовало согласовывать со слишком многими непокладистыми союзниками. В конечном итоге верх взяли их замысловатые аргументы и уклончивая политика Талейрана. Жирный, страдающий подагрой Бурбон вновь возвратился в Тюильри после его нескончаемых изгнаний, и озлобленная Гортензия узнала, что брат погибшего на эшафоте двадцать один год назад короля, Людовик XVIII, рассматривает 1814 год девятнадцатым годом своего правления!

Даже русский царь был не в силах переварить такую байку, когда ему сказали об этом.

Однако Жозефина, которая и сама немало жонглировала датами, постаралась обратить такой оборот дел в свою пользу. Она призвала Эжена и вскоре склонила его к тому, чтобы он постарался снискать к себе расположение нового короля.

Было время, когда Наполеон умолял ее смотреть правде в глаза, и теперь у него не было бы причин для недовольства ею. Она училась принимать факты такими, какие они есть, у человека, пренебрегавшего своими собственными правилами в подходе к реалистическому восприятию фактов. В конце концов он стал гоняться за таким большим количеством призраков, что получил для жительства помещение меньшего размера, чем то, в котором родился.

В мае 1814 года Жозефине исполнилось пятьдесят лет, и на этом она завершила свои сезоны хозяйки салона.

23 мая она принимала в Мальмезоне короля Пруссии. А Гортензия в тот же вечер в Париже принимала царя.

Позже, уже ночью, Гортензию вызвал ее брат и сообщил, что их мать серьезно больна. Царь немедленно отправил к больной своего собственного врача. Поспешили в Мальмезон и сын с дочерью.

25-го числа Жозефина планировала еще раз принять царя, но, когда он приехал, императрица оказалась слишком слаба, чтобы встретиться с ним. К середине дня 29 мая она скончалась.

Даже ее смерть послужила поводом Бурбону для очередной клеветы на Наполеона. В официальном заявлении говорилось: «…будучи очень несчастной во время правления своего мужа, она пыталась отвлечься от его грубостей и пренебрежения, занявшись изучением ботаники!»

Это обвинение было трижды лживо: Жозефина вполне наслаждалась на протяжении большей части своей жизни с Наполеоном, а ботанику она начала изучать еще на Мартинике, где когда-то росла босоногой королевой среди детей рабов. В течение их длительной связи как мужа и жены Наполеон показал себя пылким, лживым, циничным, прощающим, неразборчивым и часто раздраженным в отношении к Жозефине человеком. Но никогда он не опускался до грубостей и пренебрежения.

Сентиментальные люди в Париже — их можно было найти даже и в тот ошеломительный сезон, — которые заявляли, что бывшая императрица умерла от горя, сильно преувеличивали. Она умерла от дифтерита.

Залитый солнцем и омываемый морем остров Эльба размером всего в восемнадцать миль с востока на запад последние двадцать лет оставался тогда в стороне от самых сильных житейских штормов. На нем жили крестьяне и шахтеры, первые занимались выращиванием фруктов, вторые добывали руду доходных шахт, разрабатывавшихся еще со времен Древнего Рима. Было там и небольшое количество рыбаков, зарабатывавших себе на скудную жизнь выпариванием соли в корытах и продажей мелкого тунца.

Эльба — прекрасное место с вдающимися в сушу бухтами, густыми лесами и горной цепью в глубине острова. Однако такие красоты не занимали нового хозяина острова, если их нельзя было использовать для увеличения доходов.

Его яростная умственная активность, зажатая в небольшой лужице после того, как она располагала океанскими просторами, сразу стала искать себе выхода в разных направлениях — строительстве, реорганизации, использовании ресурсов, подсчетах. Нервная энергия, которая почти два десятилетия была устремлена на обширные континенты, теперь сконцентрировалась на одной обитаемой скале. Это благотворно повлияло на население.

Доходы классифицировали по статьям, морской флот, состоящий из старого, прогнившего двухмачтового судна и нескольких баркасов, был приведен в порядок, разработан флаг, включивший геральдических пчел Наполеона, и все игрушечные «дворцы» отдали в руки авральных бригад строителей и декораторов.

Даже сформировали армию, и, возможно, ни одна другая армия в мире не располагала таким перевесом закаленных в боях ветеранов, поскольку великие державы по своему недомыслию позволили Наполеону для защиты его крошечного королевства включить в нее шестьсот своих гвардейцев. Союзники поступили бы гораздо умнее, если бы запретили ему приглашать гвардейцев, а позволили бы взять к себе жену и сына.

Примерно с месяц Наполеон увлеченно занимался своей необременительной игрой в построение государства, но все-таки это была всего лишь игра, и вскоре он переключил свое главное внимание на прием и развлечение редких посетителей и на вытягивание из них новостей с Большой земли.

Первой приехала его сестра Полина, которую любили и братья и сестры, — красивая, чувственная женщина, чьи скандальные любовные похождения были известны во всей Европе.

Полина оказалась наиболее дружелюбной из всех прочих представителей клана Бонапартов, а также самой симпатичной и сообразительной. Однажды она позировала в голом виде знаменитому скульптору Канове. На вопрос о том, «не очень ли неудобной» была ее поза, она заметила: «Что вы, какое неудобство! В комнате пылал камин!»

Она пробыла на острове два дня, потом уехала, чтобы вернуться вновь в октябре и по-домашнему там устроиться. Череда ее головокружительных балов, праздников и театральных представлений ошеломила простых жителей Эльбы, которые начали гадать, уж не волшебная ли сила превратила их остров в сказочное место из «Тысячи и одной ночи».

А в августе приехала мать, которая тоже выражала желание остаться у сына надолго.

Суровая старая корсиканка с огрубевшими руками пришлась гораздо больше по душе жителям Эльбы, чем ее сын и дочь. Она сразу же отбросила всякую показуху и мишуру и занялась максимально возможным улучшением жизни островитян.

Она не стала разворачивать грандиозные и яркие дела или стараться превзойти блистательное поведение своей дочери, а спокойно осматривала остров и приносила людям добро в стиле знатной дамы, которая сознает свою ответственность по отношению к бедным и несчастным.

Нормальная, благоразумная мадам матушка! Ей не могли вскружить голову помпезность и благоприятные условия империи, и она не скрывала своих опасений. «Однажды все это схлынет», — предупреждала она близких, когда они смеялись над ее крестьянской бережливостью и бранили за отказ тратить деньги, которыми щедро осыпали ее. Теперь события показали, что она была права. И империя, и доходы канули в вечность, и только она смогла предложить своему упрямому сыну миллионы франков, годовое содержание которого, так охотно обещанное Бурбонами, когда он все еще не соглашался на безоговорочное отречение, теперь каждый месяц урезалось, ставя его в затруднительное финансовое положение.

По мере того как проходило лето и ослепительное солнце заливало лучами маленькое, занятое делами королевство, на острове стали появляться любопытные кругосветные английские путешественники, моряки и аристократы, кое-кто из которых воевал против этого человека свыше двадцати лет.

С ними он был разговорчив и доброжелателен. Они вежливо слушали его, когда он говорил, что вторжение в Англию прошло бы успешно и что мир стал бы гораздо безопаснее в результате заключения договора между британским военно-морским флотом и французской армией.

Потом стало слишком жарко оставаться на уровне моря, и ссыльный с небольшой группой своих приближенных перебрались в горы, расположившись в четырехкомнатном эрмитаже, в здании, построенном в прекрасном каштановом лесу и окруженном насыпью с великолепными полевыми цветами.

Именно здесь он принял 1 сентября самую выдающуюся посетительницу среди всех прочих, женщину, с которой он сиживал перед ярко пылающим камином в мрачном замке Финкенштейн во время зимнего затишья между отчаянной битвой под Эйлау и триумфальными победами при Фридланде и Тильзите.

Она немного пополнела по сравнению с днями и ночами, когда он находил утешение и испытывал экстаз в ее обществе, но все еще оставалась очень красивой. Красивым был и ее четырехлетний сын, плод их возобновленной связи во время австрийской кампании переменного успеха в 1809 году.

Визит Валевски проходил в условиях секретности, и к тому были веские основания. Весной и летом Наполеон преследовал одну первостепенную цель — заманить супругу и маленького короля Рима на Эльбу, чтобы продемонстрировать всему миру, что его породнение со старейшим королевским домом Европы все еще признается в правительственных учреждениях всего мира.

Просьба за просьбой, письмо за письмом выходили из-под его пера и открыто или тайно отправлялись на Большую землю. В них он убедительно просил Марию Луизу паковать свои вещи и приезжать к нему. Для нее он подготовил комнаты во всех жилых помещениях острова. В одном из таких писем он рассказывал об оформлении потолка в одной из приемных комнат. Там поместили изображения двух голубей, связанных бечевой. Подтекст заключался в том, что любящие друг друга лишь укрепляют связывающие их узы, пытаясь разлететься в разные стороны!

Неудивительно, что приезд Валевски замалчивался и даже выдавался за приезд императрицы и короля Рима. Нельзя было допустить ничего скандального в добавление к трудностям по организации их встречи. Никакое возобновление его связи с любовницей или слухи об этом не должны были помешать императрице либо поколебать ее решение привезти в его миниатюрное царство короля Рима.

Не было необходимости в столь изощренных мерах предосторожности, чтобы замаскировать приезд Валевски с сыном. Его уговоры Марии Луизы закончились гнетущим провалом. Его литературная обработка не произвела никакого впечатления на жену, которая уже изменила ему, и не только как супруга, но и в более важном и менее поддающемся оправданию смысле, потому что все его письма она послушно передавала советникам своего отца, а Наполеону послала уклончивый ответ только на новый, 1815 год.

Наполеон прибыл в Тюильри вечером 20 марта, и помещения оказались настолько переполненными его приверженцами, дожидавшимися, чтобы поприветствовать его, что вскоре над ним нависла опасность задохнуться в этой атмосфере энтузиазма.

Он продвигался дюйм за дюймом вверх по лестнице, в то время как его сторонник отступал назад, чтобы очистить проход и ослабить давление придворных. Даже лояльная толпа выводила Наполеона из себя. Он громко крикнул: «Друзья, вы душите меня!»

Многие ли мужчины в этой истерической толчее были его настоящими друзьями и много ли женщин, которые, пользуясь его сердечностью, составили себе состояния на его поистине императорской щедрости? Не так много. Большинство из тех, кто приветствовал его возвращение, могли предъявить лишь шрамы, полученные за свою лояльность к нему.

Среди других находилась Мария Валевска, которая примчалась на почтовых из Италии, когда до нее дошли новости.

Мадам Дюшатель, объект его непродолжительной, но страстной любовной связи десять лет назад, тоже присутствовала. Она останется верной ему до самого конца.

Пухленькая невысокая актриса громко заявляла о своей лояльности и сумела каким-то образом передать ему ценную информацию.

Остальные любовницы Бонапарта либо активно выступали против него, громко осуждая его, либо не хотели ставить под угрозу свои состояния и социальное положение открытой поддержкой его дела.

Мадам де Водэ, которая не раз успешно обращалась к нему за деньгами, чтобы утрясти свои долги по азартным играм, незадолго до того направила заявление другого характера. Она просила бурбонские власти выделить ей почтовую карету, чтобы перехватить Наполеона на пути в Париж и раз и навсегда решить проблемы Европы путем его убийства.

Хохотушка, которую когда-то звали мадам Фуре и которая демонстративно раскатывала с ним по улицам Каира, — войска приветствовали ее как новую Клеопатру, — все еще наслаждалась социальной деятельностью, строчила повести, писала автопортреты и находилась на грани побега с очередным мужчиной. Она настолько отошла от слепого увлечения Наполеоном, что вскоре опубликует яростное опровержение слуха о том, будто она добровольно вызвалась сопровождать своего бывшего любовника на Святую Елену!

Оперная певица Грассини все еще пребывала в Париже или где-то рядом, но она не пела ему приветственных арий. Возможно, приберегала свой голос для мужчины, который поставит точку на судьбе Наполеона через несколько недель под Ватерлоо. Теперь ей было сорок два года, но ее талант все еще пользовался большим спросом. Так же как, похоже, и ее побочные чары.

Тереза Бургуа, актриса, которая так и не простила Наполеону потери своего богатого любовника, вела против него активную кампанию.

Бедная Элеонор, которая только что в третий раз вышла замуж и возвратилась в Париж, уже запуталась в паутине шантажа, которую соткал ее первый муж, пользующийся дурной репутацией. У нее в то время было слишком много на уме, так много, что принимать участие в торжествах по поводу возвращения Наполеона она была не в состоянии.

Мария Луиза оказалась в безопасности в Вене, где она и намеревалась оставаться, пока союзные армии снова не загонят в угол ее ужасного мужа.

Жозефина, наша Дама Побед, отошла к тому времени в мир иной.

Случайные посетители комнаты, которую занимал Наполеон в Лонгвуде, его официальной резиденции на острове Святой Елены, сразу же поражались отвратительной неказистости этой комнаты.

При виде складной походной кровати, непритязательной обстановки или неказистого маленького очага вряд ли можно было предположить, что вы попали в спальню человека, который когда-то управлял половиной мира. Единственным напоминанием о прежнем положении в жизни его обитателя были портреты.

На стене, прямо над каминной решеткой, висел портрет Марии Луизы кисти Исаби. С правой стороны, ближе к двери, находился портрет Жозефины. По всей комнате по бокам этих картин разместились шесть портретов короля Рима. Но там совсем не было портретов хоть кого-нибудь из множества женщин, за которыми он ухаживал. Похоже, он перерос неразборчивость.

Было и многое другое, что он перерос, когда ступил на катер корабля «Нортумберленд» и был перевезен на скалу за якорной стоянкой, которая станет печальными задворками эпилога.

За последние полтора года он сильно постарел и пополнел настолько, что почти оправдало экстравагантные преувеличения английских мультипликаторов.

Его работоспособность снизилась от уровня выработки двадцати человек до уровня двоих-троих и должна была сократиться еще больше, так как ссылка снижала его умственные способности.

У английских властей не было настоящей необходимости вводить столь изощренные предосторожности против повторного побега и третьего притязания на мировое господство. Болезненный страх перед покушением на убийство сильнее сдерживало его честолюбивые замыслы или то, что о них напоминало, нежели цепь английских часовых, отмечавшая границы острова.

Помимо полноты, его физическое состояние оставляло желать лучшего. Он мог раньше находиться дни и ночи в седле с интервалами по два-три часа для сна, теперь же часами лежал в постели и подчас даже не одевался до послеполудня! Такие посещавшие его мечты, как вербовка в армию, не относились к ближайшему будущему, но к середине нового столетия, когда его сын достигнет совершеннолетия, а имя его отца станет впечатляющей легендой.

Он говорил о своих прошлых походах, как будто сражения проходили во времена Александра Македонского. «Иногда, — говорила мадам де Монтолон, входившая в его свиту, — это было похоже на то, как будто бы я была в другом мире и слушала слова мертвого».

И все-таки была одна черта его характера, которая не изменилась, и заключалась она в его удивительной способности реагировать на непосредственность и веселость детворы.

Именно эта черта характера Наполеона проливает луч света на мрачную убогость жизни ссыльных. Она освещает подобно лампе в сумерках унылость мелких домашних склок, инфантильность ревности, заботы о том, что могло бы быть в ином случае, и угнетающее противодействие тирании британского губернатора и его узколобых хозяев в Лондоне.

Один лишь этот аспект жизни Наполеона демонстрирует всю серость Лонгвуда, необходимость проветрить спертую атмосферу этих разочарованных людей, главным занятием которых стало сидеть и рассуждать об относительной прелести толстых или тощих сожителей или спорить о том, кто виноват в некоторых полузабытых политических ошибках или неверной тактике былых сражений. Кроме того, возможно, что интерес Наполеона к молодым и энергичным как-то освещал жизнь двух женщин, призванных послужить пародией имперского великолепия в этих тропических сумерках. Эти женщины продолжали обращаться друг к другу, произнося высокопарные титулы, даже когда гадали, кого из них император позовет вечером к ужину.

Наполеон в 1790 году

Императрица Жозефина, статуя Виталь-Дюбре. Безупречный вкус Жозефины повлиял на новую французскую моду; императрица была очень красива, обладала великолепной фигурой, на которой прекрасно выглядели самые экстравагантные наряды

Жозефина в саду Мальмезон, портрет кисти Прудона; императрица очень любила это место, а цветы, которые она там посадила, сейчас растут по всей Франции

Мадемуазель Марс, портрет кисти Жерара. Ее красота однажды заставила императора прервать военный парад

Мадам Фуре; французские войска окрестили ее новой Клеопатрой. Исследователи считают, что этот автопортрет она написала после разрыва с Бонапартом в 1800 году

Мадемуазель Жорж (Маргерит Жозефин Веймер), актриса, которая поймала в свои сети Наполеона, когда ей было 17 лет, и хранила память о нем до конца жизни, почти полвека после того, как император умер

Польская графиня Мария Валевска. В отличие от Жозефины она предпочитала предельно простые наряды. Портрет кисти Лефевра (1807 год)

Мария Валевска вскоре после первой встречи с сиятельным любовником

Императрица Жозефина, портрет кисти Жерара времен ее коронации

Императрица Мария Луиза, портрет кисти Жерара. 18-летняя принцесса до первой брачной ночи с Бонапартом не знала мужчин

Императрица Мария Луиза и престолонаследник, Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт, король Римский и герцог Рейхштадтский (оба портрета кисти Жерара). Наполеон боготворил сына, который умер от чахотки в 21 год