13 июня 1793 года семья беженцев, не имевшая ничего, кроме просоленной одежды на спине, ступила на берег во французском порту Тулон, получив лишь скромное пожертвование на пропитание, которое причиталось корсиканцам, боровшимся с островитянами от имени республиканской Франции.

Трудно сказать, чье положение было более отчаянным, чем положение семьи, принявшей сторону проигрывавших республиканцев, от которых они рассчитывали получить убежище и средства на пропитание. Местные представители Конвента делали все, что было в их силах, чтобы помочь матери и ее детям, но можно ли было винить чиновников на недосмотр по столь обыденному делу в такое время? Границы Республики были окружены армиями королей и вельмож, которые бежали из Франции. Голод и крах кредитов добавлялись к денежным затруднениям внутри страны. Консервативные департаменты Запада и Юга находились либо в открытом неповиновении Республике, либо на грани выступления против нее. Победы, подобные одержанной при Вальми за восемь месяцев до этого, предотвратили крах, но контрреволюционеры в порту, куда приплыли корсиканцы, уже планировали присоединиться к ближайшему портовому городу Марселю и встать на сторону британского флота против деспотов в Париже. Будущее молодой Республики было совершенно неопределенным, а будущее мадам Летиции Бонапарт и ее семьи почти безнадежным. За ними оставалась родная земля, куда они не могли вернуться, а вся собственность, которой они располагали, оказалась в руках разъяренных паолистов. В семье из пяти сыновей и трех дочерей старшему было двадцать пять лет, а младшему еще не минуло девяти, и только один получал жалованье. Все, что он мог принести в семью, было частью содержания лейтенанта-артиллериста, составлявшего 55 фунтов стерлингов в год. Старший и третий из сыновей, Жозеф и Люсьен, не имели профессии, Луи, четвертому сыну, было только пятнадцать лет, а младшему, Жерому, — девять. Девочки, Элиза шестнадцати лет, Полина четырнадцати и Каролина одиннадцати, были бесприданницами в лохмотьях. Но все же мадам Бонапарт, закаленная пережитыми бедствиями, при своем неистощимом мужестве не приходила в отчаяние. Немного поворчав по поводу неопрятности одежд своих дочерей, она присоединилась к своему второму сыну, Наполеону, в поисках временного пристанища, какого-нибудь коттеджа, пустующего дома, в любом месте, которое могло бы помочь семье передохнуть и подождать лучших времен.

Приблизительно в течение одного дня мадам нашла жилье сначала в Тулоне, а потом в Марселе, на четвертом этаже разрушенного аристократического дома на улице Фабур-де-Ром. Там в последующие месяцы она собирала вокруг себя свое семейство, занималась починкой одежды и уговаривала своих младших детей вести себя тихо, пока пятнадцатилетний Луи вслух читал газеты. Чиновники Конвента выплатили им жалкую дотацию. Жозеф и Люсьен скитались в поисках работы, а Наполеон, уже признанный главой семейства, принял назначение офицером, командующим артиллерией при группе бывшего художника Карто в Авиньоне. Наступали лучшие времена. Но скитальцы в Марселе были бы ошеломлены, если бы им удалось заглянуть в будущее, так как ни один сказочный персонаж не наслаждался бы такими выдающимися переменами, какие ожидали эту конкретную семью. Менее чем через десять лет самому младшему из них предстояло истратить 10 000 франков на чемоданчик, содержавший среди всего прочего бритвы, в которых он тогда не нуждался.

Направляя письмо своему брату Люсьену почти ровно за год до прибытия всего клана во Францию, Наполеон, бывший некоторое время его опорой и склонный использовать свой авторитет, критиковал парижские власти как «жалкий сброд» и комментировал общую бесполезность всех людей при попытках исправить их участь. «Каждая личность стремится к осуществлению своих собственных интересов с помощью оскорблений и поношений… все это подрывает амбиции», — жаловался он.

Это были странные замечания со стороны человека, который никогда, вплоть до последних мгновений жизни, не отказывался от амбиций и не прерывал связей с семьей, которая уже рассматривала его в качестве замены умершего отца. На протяжении всей своей жизни Наполеон Бонапарт полностью сознавал семейную ответственность и никогда, хотя бы на какой-то момент, не пытался переложить эту ответственность на плечи других или позволить своим братьям и сестрам обрести самостоятельность. Он затрачивал огромное количество энергии, определяя развитие их личностей, направляя их карьеры, и шел порой на большой риск, охраняя их от последствий их индивидуальных или коллективных опрометчивых действий. В конце концов, именно они в куда большей степени, чем любые промахи или заблуждения с его стороны, привели к краху, но преданность корсиканской семьи оказалась более продолжительной, чем озлобленность на атлантической скале, и когда жизнь его была разрушена, он думал о ней без горечи. Существуют такие аспекты характера Наполеона Бонапарта, которые невозможно защищать, но его продолжавшаяся всю жизнь озабоченность членами своей семьи не относится к ним. От них он заслуживал лучшего, и если бы он умыл руки в отношении всех них в начале своей жизни, он мог бы получить лучший итог.

Существуют моменты в истории западной цивилизации, когда можно сказать: «Именно здесь и таким образом все и началось; в таком-то месте и в такое-то время сложились разные условия для того, чтобы изменить течение истории в определенном направлении и создать определенное движение, нацию или эпоху». Моменты, подобные тем, когда Лютер прибил свои тезисы к церковной двери в Нюрнберге или когда Линкольн был избран президентом меньшинством голосов, подтолкнули Реформацию и Гражданскую войну в Америке. Подобный час для семьи Бонапарта, теснившейся на четвертом этаже в доме для беженцев в Марселе, настал в декабре 1793 года, когда британский флот покинул Тулон, оставив город осаждавшим его республиканцам, и некоторые преимущества от неожиданно одержанной победы достались безвестному корсиканскому артиллеристу, чей план и мужество при его выполнении и привели к падению этой военно-морской базы.

Значение этого относительно несущественного события для ссыльной семьи едва ли может быть преувеличено. Прошло шесть месяцев со времени прибытия ее членов в качестве беженцев во Францию, и этот период был для них весьма убогим, намного более убогим, чем любому из них, за исключением Летиции, довелось пережить. Хаотическое состояние Республики отражалось на перспективах семьи. Лишь Наполеон, единственный из всего клана, был в состоянии поддерживать себя, не прибегая к чьей-либо благотворительности. Там, в тесно переплетенной между собой семейной группе, находились полуобразованный юрист, молодой человек, который уже испробовал обучение на военного и священника, отказавшись от того и другого в пользу политики, полуобученный мальчик пятнадцати лет, две девочки, шестнадцати и тринадцати лет, и двое голодных детей, одиннадцати и девяти лет. Остается тайной, как они могли жить в этот завершающий период их бедности. Пособия беженцам, выплачиваемые правительством, были недостаточны даже для того, чтобы питаться один раз в день, а предполагалось, что часть этого пособия должна была тратиться на ренту и на замену изношенной одежды, в которой они бежали с Корсики. Известно, что Жозеф и Люсьен каждый день бродили в поисках работы, но сомнительно, чтобы они находили более доходные занятия, чем какой-нибудь поденный труд от случая к случаю. Элиза, проведшая несколько лет в Сен-Сире и обладавшая острым умом, не была подготовлена к тому виду работы, которую могла бы найти шестнадцатилетняя девочка в средиземноморском порту, а образование, которое получил Луи от своего брата, было отрывочным и схематичным. Трое младших детей, Полина, Каролина и Жером, были лишь бременем для общего кармана. Возможно, что во время кампании под Миди, которая триумфально завершилась в Тулоне, Наполеон, всегда сознававший свою ответственность перед семьей, пересылал ей то немногое, что мог себе позволить, но это не могло составлять большой суммы, и семья жила недоедая, девочки залатывали свои одежды, помогая Летиции по хозяйству и приготовляя такую пищу, которую им удавалось достать в городе, где много людей умирало от голода.

Лион, второй по величине город Франции, восстал против центрального правительства и был в осаде. Это явилось прелюдией к жестокостям восставших, которые предшествовали захвату города. В июле Наполеон отчитывался перед армией Карто в Авиньоне и был придан ее артиллерийскому подразделению. Когда же восстал и сам Марсель и марсельцы направились освобождать Лион, он стал свидетелем первой значительной акции: федералисты были отброшены и рассеяны, а Марсель почти сразу же попал в руки республиканских войск. Между тем, однако, повстанцы Тулона, смесь роялистов и конституционалистов, которые были напуганы кровопролитием в Париже, пришли к соглашению с флотом адмирала Худа и сдали город англичанам, которые сразу же укрепили возвышенности на западе и на востоке города. Генерал Карто, чья квалификация командующего армией покоилась на его репутации живописца исторических сцен, в сентябре придвинулся к порту, и здесь Наполеону выпала удача: в первый же день сражения главнокомандующий артиллерией был ранен, и его место занял Наполеон. Фортификационные укрепления на холмах подверглись штурму в декабре, и Наполеон получил ранение в бедро английским штыком, но порт был снова захвачен французской армией и адмирал Худ убрался прочь на всех парусах. В своей депеше Конвенту преемник Карто полностью подтвердил заслуги Наполеона и его долю в победе, и за этим последовало его повышение в должности. В течение двух месяцев Наполеон стал командующим бригадой.

В Париже царил произвол. Дантон пал, а диктатура Робеспьера поддерживалась Террором. Каждый день крытые двуколки грохотали по улице Сен-Оноре к гильотине. Но новости из Парижа медленно доходили до юга страны, и когда банда головорезов, опасавшихся за собственные головы, свергла диктатора, военные итальянской армии в Ницце, куда направился Наполеон для укрепления своей репутации, пришли в ярость. Положение Наполеона, как друга и протеже брата Робеспьера Огюста, было довольно-таки опасным, так как младший Робеспьер написал из Ниццы письмо, восхваляя предприимчивость и патриотизм корсиканского офицера «Буона Парта, чья собственность на Корсике была уничтожена тираном Паоли». После термидорского переворота реакция расползлась от Парижа по всей стране. На недолгое время Наполеон находился под арестом, но удача ему сопутствовала, и в дело вмешался его собрат, корсиканский офицер. Он был освобожден спустя две недели, восстановлен на действительной службе и получил приказ принять командование на западе, где некоторые провинции все еще сопротивлялись революции.

«Солдаты, подобно бурному потоку вы обрушились с Апеннин, Милан ваш», — говорилось в прокламации Наполеона к его жадным до добычи батальонам на завершающей стадии их итальянских побед. Все это произошло столь стремительно, что ошеломило профессиональных солдат-тугодумов, обученных медлительным, как при гавоте, темпам ведения войны XVIII века. В марте Наполеон оказался в Ницце. В мае он был уже в Милане, и вся Северная Италия лежала у его ног. Еще до конца года члены семейства Бонапарта наслаждались восточными сокровищами в штабе главнокомандующего в замке Монтебелло близ северной столицы этой страны. Милан также находился в их распоряжении.

Ничего подобного ранее не случалось, ни для них, ни для Франции, ни для одного европейского государства, втянутого в завоевательную войну. Для политиков, подобных Баррасу, для Жозефины, флиртовавшей в Париже, для вновь собравшихся членов семьи Бонапарта, неуверенных в том, что потоки картечи не были лишь еще одним ложным рассветом, все это едва ли казалось чем-то большим, чем дни, прошедшие между отъездом генерала на юг и прибытием в Париж курьеров с сообщениями об удивительных победах, каждая из которых имела более сенсационный характер, чем пограничные победы Республики 1793 года. Только Луи, протеже знаменитого генерала, мог претендовать на некоторое участие в триумфах своего брата, так как он уехал в Италию, чтобы служить при штабе командующего в Арколе, а при приближении победы Наполеон получил возможность оценить достоинства своего младшего офицера как солдата. Именно Луи с помощью товарища Наполеона по академии Мармона бросился в липкий ил у набережной, когда мост через реку простреливался шквальным огнем австрийцев, а генерал, устремившийся вперед на дамбу, чтобы воодушевить своих гренадеров, наполовину погрузился в грязь. Товарищество этих двух братьев, столь явно различавшихся по темпераменту, теперь было проверено на поле боя.

Остальные члены семьи не принимали активного участия в этих кампаниях. Жозеф с женой оставался в своем комфортабельном доме на улице де Рошер, а мадам Бонапарт проводила время, избавляясь от нежелательных поклонников на улице Верте. Люсьен, все еще будучи армейским интендантом, горевал по поводу неудовольствия брата его женитьбой на дочери содержателя гостиницы, и, снова вернувшись домой из Германии, развлекал свою красавицу жену и одного из ее кузенов, прилипшего к этой паре. Каролина изучала географию, рисование и этикет в заведении мадам Кампань в Сен-Жермен-ан-Лэ, а в соседнем ирландском колледже все, за исключением Жозефины, убеждали Жерома следовать примеру своего безупречного школьного товарища Эжена Богарне и зарабатывать премии, которые предлагал Патрик Макдермот за хорошее поведение и успехи в школе.

1796-й, год триумфов, оказался плохим годом для повседневных отношений в семействе Бонапарт — Богарне. В этом году у Каролины и Гортензии возникла резкая неприязнь друг к другу, а Жером, у которого уже сложилось мнение, что жизнь представляет собой устрицу, с презрением следил за успехами Эжена — естественная реакция отстающих учеников на тех, кто получает премии. Маленькая Гортензия, робкая девочка, всячески старалась завоевать дружбу Каролины. Ужасные испытания, через которые ей пришлось пройти во время Террора, превратили ее в нервного, чрезвычайно ранимого ребенка, и она видела в Каролине возможность соединения со своим внушительным отчимом, но ее попытки ничего не дали. Она рассматривала рисунки Каролины в надежде, что они получат премию, объясняя хихикавшим девчонкам, что Каролина в действительности не была столь отсталой, как выглядела, а просто имела пробелы в образовании из-за постоянных скитаний по стране. Но вместо благодарности за такие суждения Каролина распространялась о высокомерии своей маленькой родственницы, а когда получала упреки со стороны Гортензии, извинялась, заявляя, что была безрассудно влюблена в сотрудника штаба своего брата и хотела бы покинуть школу, чтобы разделить веселую жизнь братьев и сестер, которой они наслаждались в Париже. Она также обращала внимание на то, какой тон задавала в то время мать Гортензии, стремившаяся выжать все возможное из своего положения «нашей дамы побед». Всему Парижу было известно, что удивительный маленький генерал был безнадежно влюблен в свою элегантную жену и каждый день писал ей, объясняясь в самой невероятной привязанности. Те же, кто знал Жозефину, догадывались, что большинство из таких писем оставалось без ответа, так как день Жозефины был слишком загружен празднествами, приемами, выездами, знакомствами и флиртом, чтобы тратить время на написание хотя бы нескольких строк своему сгоравшему от любви мужу. Ее безразличие к нему и, что еще более важно, ее дикая расточительность не прошли незамеченными для клана Бонапартов. Жозеф сетовал на ее повседневные визиты к портным и наиболее дорогим парижским ювелирам, а мадам Летиция, которая могла олицетворять своей непорочной жизнью пример жены и матери, хмурилась при упоминании имени аристократической жены Наполеона. Она слышала, что в семье Богарне за несколько лет до того, как гильотина сделала Жозефину вдовой, имел место публичный скандал и что Гортензия появилась на свет в результате краткого примирения между мужем и женой. Уже одно это было достаточно плохо, но затем последовало и нечто худшее, так как пошли слухи, что в ожидании гильотины в Кармелитской тюрьме Жозефина стала любовницей генерала Гоша. После этого возникла ее связь со сластолюбивым Баррасом, который, устав от нее, передал Жозефину Наполеону. Это была удручающая рекомендация для матери, которая родила тринадцать детей за двадцать лет замужней жизни, и никогда, ни до, ни после этого, не улыбнулась другому мужчине. Обсуждая Креолку, как они ее называли, члены семьи Бонапарта забывали свои личные ревности и распри, полагая, что что-то нужно предпринять со столь смехотворным браком. Но при этом они сознавали, что в тот момент очень немногое могли бы сделать, хотя весь Париж подшучивал над безрассудной страстью Наполеона. Рано или поздно это лихорадочное увлечение должно было поостыть, и тогда, возможно, часть денег, которые Жозефина выбрасывала на одежды, драгоценности, мебель и ссуды для своих друзей, могла бы быть перенаправлена в семейные каналы.

Возможно, именно потребность в сплочении семейных рядов побудила мадам Летицию, добродушного Жозефа и даже двух старших дочерей отзывчиво отнестись к жене Люсьена. Когда Наполеон впервые услышал о браке Люсьена, он впал в ярость и заявил, что ни за что не примет Кристину и не станет разговаривать с Люсьеном, пока тот не отстранится от нее. В отсутствие Наполеона Люсьену, однако, удалось убедить остальных членов семьи принять Кристину как добросовестную дочь и невестку, и вероятно, личное очарование Кристины сыграло при этом большую роль, чем открытое неповиновение Люсьена решению своего брата. Некоторое время эта пара жила в Париже то с Жозефом, то с Летицией и девочками, и главной озабоченноетью в семье было тогда раннее развитие молодого Жерома и трудность выбора двух подходящих поклонников из людей, толпившихся вокруг Элизы и Полины. Полина оказалась особенно сложной по характеру, и иногда Летиции даже казалось, что у девочек совершенно отсутствует чувство морали. Было очевидно, что их следует поскорее выдать замуж. Это была проблема, которая могла быть разрешена, как только Наполеон послал бы за семьей, чтобы разделить с нею свой триумф. Но в отношении Жерома, все еще остававшегося в школе, не намечалось легкого решения, поскольку мальчик обладал таким очарованием, что все баловали его, включая и Жозефину.

Жером проводил свои школьные каникулы в Париже, болтаясь между домами своей матери, старшего брата и домом своей невестки на улице Шантерен, и именно в этом последнем месте он получал максимальную свободу, так как Жозефина рассчитывала на прорыв в единстве семьи, и возможность связи между Жеромом и своей дочерью Гортензией уже возникала в ее уме. Раннее развитие Жерома выражалось в том, что у него, как говорили, возникали романтические привязанности еще во время пребывания в колледже Жюильи в возрасте четырнадцати лет. Правда это или нет, но по крайней мере известно, что он разбазаривал кредиты своего брата и наделал долгов, которые оплачивались Жозефиной.

Между тем в Италии успех следовал за успехом, и прибытие в Париж захваченных боевых знамен становилось повседневным явлением. К концу года последовали вызовы, которых все так ждали, и старший Бонапарт отправился в Милан. Жозефина уже уехала туда, повинуясь настоятельным требованиям своего сверхчувствительного мужа.

И там, в придворной атмосфере, налет великолепия коснулся каждого члена маленькой группы, которая за три года до этого без всякого багажа высадилась в Тулоне. Жозеф, теперь уже опытный администратор двадцати восьми лет, человек с некоторыми подлинными способностями дипломата, получил шанс увидеть, чего он мог бы достичь в Парме и Риме. Люсьен утвердился в качестве политического деятеля и направился в Совет пятисот, где за пять лет заслужил высокую оценку и стал президентом, как раз в то время, когда его брат отчаянно нуждался во влиятельном политическом союзнике. Луи оставался в армии с гарантией быстрого продвижения по службе, не только потому, что в то время он был любимым братом главнокомандующего, но и потому, что хорошо показал себя как военнослужащий. Затем с некоторым удовольствием Наполеон обратился к поискам подходящих мужей для двух старших девочек.

Наполеон, который председательствовал на семейных советах в Монтебелло, как человек совершенно отличался от захудалого бригадира, который делал все, что было в его силах, для семьи после Тулона, а также от командира, который за несколько месяцев до этого отправился в Италию и которому еще предстояло проложить свой путь в этом мире. Почти каждый наблюдатель, близкий к нему весной и летом 1796 года, отмечает огромную перемену, которая произошла с ним после победы при Арколе, где он едва не расстался с жизнью. Эта перемена проявлялась и в манере обращаться к подчиненным, и в возросшем понимании основных проблем на поле боя и в залах заседаний, и во вдумчивости, которая иногда настолько смягчала выражение его лица, что посторонний наблюдатель мог бы принять ее за простую любезность. После Арколы он совершенно откровенно говорил о своей «звезде», об определенности, с которой мог бы уточнять предстоящие события, и те, кто был ближе к нему, люди вроде Жозефа и стремительно продвигавшихся военных вроде Жюно и Мюрата, стали сдержаннее обращаться к нему, их поклонение уже окрашивалось трепетом. Это было не только результатом одержанных на поле боя побед, ведь они понимали и то, что некоторые победы были недалеки от катастрофы. Скорее все это вызывалось чем-то присущим самому этому человеку, духом его чрезвычайной уверенности, который он проявлял с такой скромностью, будто обретенные им достижения вскорости будут заслонены намного более внушительными результатами. И нигде подобное достоинство и властность не проявлялись столь явно, как в отношениях с его семьей. Глубоко погруженный в дело укрепления своих побед, в перестройку Северной Италии, в наблюдение за людьми, которые одержали эти победы, и в просмотр массы корреспонденций, он все же находил время для семьи, тщательно рассматривая назначения Жозефа как дипломата, будущее Люсьена как политического деятеля и даже образование Жерома. Но больше всего он был озабочен будущим девочек — за какого рода людей им следует выходить замуж и в каких сферах они смогут лучше всего проявить себя в качестве жен. Глубоко любящий свою жену, он был склонен отдавать предпочтение бракам по любви, хотя только матери удавалось смягчать его гнев в отношении брака Люсьена. Там в Монтебелло он был погружен в государственные дела, и едва ли какая-нибудь деталь ускользала от его внимания, но теперь, как и позднее, его самые сокровенные мысли отводились семье. Его мать, братья и сестры, сознавая это в течение многих лет, довольствовались ожиданием его решений и с готовностью воспринимали их.

Среди поклонников Элизы был адмирал Тругут, прекрасный моряк и подходящая пара, но у мадам Бонапарт было предубеждение к морю, ставшее очевидным несколько позднее, когда начались разговоры о вступлении Наполеона в военно-морскую академию. По этой причине, если и не по какой-либо другой, она была против Тругута и благосклонно относилась к сватовству земляка-корсиканца Фелиса Паскаля Бач-чиоки, которого предпочитала сама Элиза. Заглядывая в будущее и размышляя над кандидатурами некоторых из превосходных партнеров, обеспеченных Наполеоном для младших детей и для относительно дальних родственников, представляется странным, что Наполеон должен был одобрить этот брак. Ведь большинство из его штабных офицеров сочли бы за счастье вступить в такой семейный круг, а Баччиоки, всего лишь майор пехоты, был неряшлив, скучен и бесперспективен; тяжелые черты его лица являлись признаками нудного склада ума. Была и еще одна причина, по которой он должен был быть скоро отвергнут в пользу более подходящего мужа. Он был в близком родстве с семьей Борго на Корсике, а Борго одно время враждовали с Бонапартами. Возможно, что такой брак мог бы покончить с враждой, но она тянулась и в последующие двадцать лет, так как один из родственников Баччиоки выделялся на службе у нескольких европейских правительств, известных своей ненавистью к клану Бонапартов.

Вопреки всему этому и несомненно полагая, что упрямая Элиза может предпринять что-нибудь необычное, Наполеон одобрил намечавшуюся свадьбу, которая состоялась во дворце Монтебелло 1 мая 1797 года. Элиза принесла своему мужу приданое в 30 000 франков. Оно не было, как предполагалось, частью награбленного в Ламбардии, а составляло ее долю в собственности Бонапартов на Корсике, недавно возвращенной от паолистов. Спустя шесть недель Полина также вышла замуж. Менее чем за три года состоялось пять свадеб Бонапартов.

Выбор мужа для Полины представлял некоторые трудности. Недавно у нее была любовная связь с известным политиком по имени Фрерон, и в Париже ходили слухи, будто у нее уже полдюжины любовников, включая и ее брата, Наполеона. Эти слухи начались с легкомысленного замечания самой Полины, которая, как говорили, заявляла: «У меня прекрасные отношения с моим братом, и я дважды спала с ним». Поскольку Полина часто делала скандальные замечания такого рода и шла по жизни, шокируя друзей и родственников комментариями, смущавшими всех, кто мог их слышать, вряд ли стоит верить этому заявлению, особенно в свете того факта, что Наполеон также обвинялся в кровосмесительных связях со своей младшей сестрой, Каролиной. Не вызывает, однако, сомнений, что Полина утратила девственность в раннем возрасте. Мунье, секретарь Бонапарта, заявляет, что он был одним из пяти любовников Полины, которых она принимала в одно и то же время под одной крышей, и именно тогда, или позднее, она услаждала маршала Макдональда и генерала Монфолона, который сопровождал Наполеона на остров Святой Елены. Ее последующая связь с Макдональдом переросла в скандал на всю империю. Рассказывали, что пара эта заперлась в одном из апартаментов на три дня, причем пища и выпивка посылались им через определенные промежутки времени. Но ко дню своей свадьбы Полина уже горячо любила Фрерона, хорошо известного якобинца, репутация которого как террориста настроила Наполеона против такого брака и побудила его выдвинуть замену в виде генерала Леклерка. Мать Полины, хорошо знавшая об утрате добродетели ее дочерью, особенно стремилась к тому, чтобы та была выдана замуж как можно скорее, и конечно же передала свои пожелания Наполеону. Пытаясь использовать сестру для продвижения своих политических интересов, Наполеон незамедлительно предложил ее старейшему другу Мармону, который вежливо отказался от такой чести. Пристальный взгляд на характер этого человека помогает понять, почему он отклонил шанс с помощью женитьбы войти в семью Бонапарт. Огюст Фредерик Мармон был исключительно хитрым, расчетливым офицером, который сумел оценить Наполеона еще в их бытность кадетами и оказал ему свое гостеприимство, когда тот нуждался в бесплатном жилье и регулярном питании. С тех пор они были неразлучны и оставались такими до тех пор, пока Мармон не стал предателем и не заслужил презрения каждого бонапартиста во Франции. Он был последним из выживших маршалов, и одно это выделяет его из заключительной суеты событий и характеров. Ему нетрудно было распознать, какого рода женой могла бы оказаться Полина, и он с радостью пожертвовал ее другому заслуженному офицеру, генералу Виктору Эммануэлю Леклерку, который имел высокую репутацию среди ветеранов армии Италии.

Они поженились в Милане 14 июня, и свадьба была отпразднована с помпой, совершенно отсутствовавшей при небольшой, скромной церемонии женитьбы Наполеона на Жозефине за пятнадцать месяцев до этого. Полина вначале была предана своему мужу, но прошло немного времени, и Леклерк оказался перед вынужденным выбором: либо развод, который повредил бы его карьере, либо перспектива делить Полину с другими мужчинами. Уже в семнадцать лет красивая корсиканская девушка приобрела репутацию ветреницы. Через два года после свадьбы она многими рассматривалась как нимфоманка.

Между тем собственный брак Наполеона переживал трудности. Жозефина, которая не скрывала той скуки, которую в ней вызывала страсть Наполеона, начала флиртовать с разбитным молодым человеком по имени Ипполит Шарль. У Ипполита было все то, чего не было у Наполеона: красота, атлетичность и репутация остряка и весельчака. Семья усмотрела в этом несоответствии возможность, которую следовало бы принять во внимание, и, не теряя времени, пыталась посвятить главнокомандующего во все детали. Наполеон, однако, был все еще слишком влюблен в свою жену, чтобы поддаваться слухам, и быстро справился с ситуацией, отослав своего соперника в Париж. Бонапарты были крайне огорчены провалом своей первой попытки обезвредить Креолку, но они не теряли надежды. Ипполит Шарль был той картой, которую можно держать в рукаве, и мы еще услышим о нем в ближайшем будущем.

Когда двух девушек отдали замуж, Жозеф устремился к обещанной карьере, Луи продвигался в армии, Люсьен был более или менее прощен, а двое младших детей находились в хороших школах. Наполеон теперь обратился к делу заключения мира с Австрией и укрепления своих позиций в качестве первого военачальника в Республике, занятого переговорами. Монтебелло был третьей вехой на пути продвижения семьи Бонапарт к тронам. Ранее был Тулон, вендемьер и, наконец, Италия. Отныне больше не было ложных рассветов и никаких ожиданий в разрозненных маленьких группах, что что-то изменится к лучшему. Они добились успеха, и все, за исключением Летиции, считали будущее обеспеченным. От Жозефа в Париже до Жерома в школе Жюильи все с уверенностью смотрели вперед. У них был защитник и кормилец, намного превосходящий человека, который назойливо домогался помощи своим детям, ибо, хотя путешествия Карло Буонапарте иногда и приносили результаты, подобный путь второго его сына вел не к синекуре, а к пещере Аладдина. Человек, которому досталась отцовская мантия, будто раздвигал свою ответственность. В этом отношении, как и в других, он оказался уникальным членом семьи.

Прилив накатывался все сильнее, но все же еще не было того натиска, который разливался повсюду. И там, и здесь еще оставались скалистые острова сопротивления, разрозненные и не вполне признаваемые семьей, наслаждавшейся услугами своего лоцмана, но все же каждое препятствие могло разрушить судно, если пробираться к нему, не проявляя терпения.

Францию теперь контролировала группа из пяти директоров, состоявшая из одного оппортуниста, одного теоретика и трех ничтожеств. Никто из них не стал бы добровольно уступать власть молодому человеку двадцати семи лет. Существовали еще и прежние республиканцы, люди вроде Ожеро и Журдана, которые стали бы сопротивляться любой попытке установления диктатуры, и был еще Моро, чья слава как генерала была почти равной наполеоновской. Мелькали также и выдвиженцы, группировавшиеся вокруг Бернадотта, который женился на прежней возлюбленной Наполеона Дезире Клари и поощрялся ею к сопротивлению амбициям Наполеона. Ни одна из этих оппозиционных групп не склонялась к объединению усилий, но если бы это произошло, всякое могло бы случиться, и Бонапарты могли оказаться не у дел.

Наполеон вернулся домой из Италии 5 декабря 1797 года, и скромность его поведения при появлении на улицах столицы привела в замешательство его противников и вызвала уныние у наиболее нетерпеливых сторонников. Некоторые полагали, что ему следовало бы сразу же захватить контроль над ситуацией, используя свой триумф, и пробраться к власти при помощи голосования населения. Но безошибочный политический инстинкт побудил Наполеона к воздержанию. Он сознавал, что время еще не пришло и что успех такого переворота нельзя гарантировать. У него было глубокое недоверие к настроениям толпы, и он предпочитал прийти к власти конституционным путем. Наполеон был приветлив со всеми, и когда Директория предложила, чтобы он взял на себя командование армией на севере и подготовил вторжение в Англию, он отправился в Па-де-Кале, инспектировал там гавани и суда, тщательно взвешивая все шансы, и пришел к выводу, что такое намерение не имело перспективы, пока Британия господствовала на море. Вместо этого его мысли обратились к Египту, и члены Директории, стремившиеся избавиться от столь опасного человека, поощряли его к этой затее. К весне 1798 года планы военной кампании уже продвинулись далеко. Сорок тысяч человек собрались в Тулоне и близлежавших портах с целью перехитрить Нельсона, который контролировал Средиземное море, и высадиться в Египте, чтобы нарушить торговлю Англии с Востоком. Это был опрометчивый план, но он захватил и удерживал воображение Наполеона. Юношеская мечта стать вторым Александром никогда не покидала его.

До новой поездки на юг в лесу под Парижем был устроен пикник. Наполеон и его жена заехали в заведение мадам Кампань и забрали Каролину, Гортензию и миловидную родственницу Жозефины Эмили де Богарне, которая тоже была ученицей этой школы. Генерала в тот день сопровождал Лавалетт, один из энергичных молодых людей, которыми он начал себя окружать. Этот военный принялся ухаживать за Эмили, отнесшейся к нему с безразличием. Такой пикник как раз и был организован с целью познакомить этих двух молодых людей, и тот факт, что подобная цель была достигнута, имел большие последствия в будущем. Вскоре после своего возвращения из Италии Луи Бонапарт посетил заведение мадам Кампань, чтобы повидать Каролину, и там он влюбился в темноволосую стройную Эмили де Богарне, чьи аристократические родители не только разошлись, но и оформили развод, и чья мать вновь вышла замуж, выбрав себе цветного партнера. Услышав об увлечении Луи, преисполненный решимости не допустить, чтобы тот подражал безрассудному поведению Люсьена, Наполеон взял дело в свои руки. Он напрямую заявил своему адъютанту Лавалетту, чтобы тот безотлагательно женился и что его главнокомандующий обеспечит ему невесту. Лавалетт протестовал, утверждая, что у него нет на это денег и что он должен на две недели отправиться в Египет, где вполне может погибнуть во время военных действий. Наполеон согласился, что такая возможность вполне вероятна, но пояснил, что он сам предоставит необходимые деньги и что государство выплачивает пенсион вдовам солдат, убитых на поле боя. Он добавил, что Лавалетт вполне мог бы жениться в течение недели и что молодые должны зачать детей, «поскольку без них жизнь не имеет никакого смысла». К счастью для Лавалетта, выбранная для него невеста была привлекательной девушкой, и свадьба состоялась через семь дней. Спустя несколько лет взаимная привязанность этой пары превратилась в легенду, которая распространилась в Европе, после того как Эмили удалось устроить для своего мужа эффектный побег из тюрьмы в ночь накануне того дня, когда он должен был быть расстрелян за участие в «Ста днях».

Луи пришел в ярость, увидев, что избранная им девушка оказалась недоступной ему. Сомнительно, смог ли он когда-либо простить своему брату его непосредственный вклад в организацию этого бракосочетания. Гортензия Богарне, которой выпало несчастье выйти замуж за этого замкнутого, подавленного Бонапарта, заявляла, что Эмили отвечала взаимностью на любовь Луи, и если это правда, то такого рода случай до некоторой степени объясняет жалкий провал ее собственного брака, а также и дальнейшие взаимоотношения между братьями.

Жозефина сопровождала своего мужа вплоть до Тулона, чтобы посмотреть, как он скроется на парусах, а затем с облегчением вернулась в свой возлюбленный Париж и купила красивое поместье под Мальмезоном. Там она и осталась, чтобы иметь возможность наслаждаться своим любимым садоводством и с неистовой страстью отдаваться неотразимому Ипполиту Шарлю. Не прошло и нескольких недель, как весь Париж убедился в том, что он был ее любовником.

Жозеф, вернувшись из Рима, занялся укреплением своих позиций в политических кругах. Он и его простая, приятная жена Жюли купили великолепное поместье под Мортфонтеном и использовали свой дом как место для собраний бонапартистов. Иногда Жером отправлялся туда, чтобы прослушать умеренное поучение относительно своей расточительности и о том, что его отчаявшиеся наставники называли «взбалмошностью и необыкновенным пристрастием к показухе». Жером всегда был готов прослушать лекцию, если в конце ее он мог одолжить у своего воспитателя несколько тысяч франков и урегулировать некоторые из наиболее неотложных долгов. Для такого рода маневров он расположился очень удачно. Если Жозеф и Жюли подводили его, он обращался к своей матери, а если Летиция не была расположена к щедрости, он всегда мог направиться к Люсьену или к одной из своих замужних сестер. В крайнем случае он мог выпросить заем у Жозефины. Что касается нуждавшихся друзей, то у Жерома не было особых любимчиков.

Для такого образа жизни, по его мнению, были все оправдания. Парень испытывал острое личное разочарование, так как надеялся, что брат зачислит его в армию Египта и предоставит возможность разделить славу завоевателя. Ему все еще было только четырнадцать лет, но многие из юношей его возраста зачислялись в качестве подносчиков пороха при военных моряках, сопровождавших экспедицию, и даже Эжен Богарне, образцовый ученик, покинул школу, чтобы служить сотрудником штаба. Наполеон, однако, ничего не хотел слышать о таком проекте. Жерому было сказано, чтобы он забыл о нем и занимался своим обучением. Он получил премию по географии, но этого было мало, чтобы как-то отличиться за два года учебы в лучшем колледже страны.

Люсьен же теперь внушительно продвигался вперед в качестве законодателя. Как единственный член семьи, способный произносить яркие и убедительные речи, он мог заручиться поддержкой профессиональных политиков. В Совете пятисот его репутация возрастала с каждым годом, и когда восемнадцать месяцев спустя его брат вернулся из Египта, Люсьен уже стал министром внутренних дел. Вскоре семья была ему почти столь же обязана, как и его старшему брату.

Луи сопровождал Наполеона в его экспедиции, но через шесть месяцев был отправлен домой как инвалид. Говорили, что в то время он подхватил сифилис. И его не было среди других итальянских ветеранов, когда французская армия, пересекавшая пустыню, была задержана под стенами Аккры и снова вернулась назад, чтобы сбросить турок в море под Абукиром. Пессимизм Луи уже стал всем очевиден. Он больше никогда не смог приобрести силу и жизнерадостность других Бонапартов, и вне зависимости от того, страдал он или нет от венерического заболевания, суровые испытания итальянской кампании оставили на нем свои отметины.

Элиза находила своего мужа Фелиса чрезвычайно скучным, и ее разочарование проявлялось в склонности к сплетням: иногда о любовных приключениях ее сестры Полины, но гораздо чаще относительно скандального поведения Жозефины в Мальмезоне. Имея репутацию женщины интеллектуальной, с превосходным литературным и артистическим вкусом, она не обладала достаточным темпераментом, чтобы наслаждаться славной судьбой Бонапарта. Когда она не интриговала против своей ненавистной невестки, она председательствовала в салонах писателей и художников. Жозефа она рассматривала как временного главу семейства, хорошо информированного о том, что происходило в Мальмезоне, но хотя неприязнь между Бонапартами и Жозефиной обсуждалась в каждой гостиной Парижа, между ними пока не было открытого разрыва, а всего лишь война инсинуаций. К примеру, Элиза разглагольствовала по поводу неспособности Жозефины произвести на свет наследника. «Это, возможно, вина Наполеона», — жаловалась Жозефина, на что Элиза отвечала: «Ах, сестра, я знаю, что у тебя двое детей, но, в конце концов, ты тогда была молода!»

Скандал в Мальмезоне вскоре достиг таких размеров, что Жозефа убедили сообщить соответствующие факты Наполеону. Его письмо пересекло жестокую блокаду англичан, и генерал Жюно донес новости до своего шефа. Бурьен, главный секретарь Наполеона, оставил трогательное описание того, как главнокомандующий воспринял этот удар. Он видел, что Наполеон взволнованно ходил то сюда, то туда со своим другом Жюно, и так описывал эту сцену: «Было что-то конвульсивное в его движениях и дикое в его взглядах, несколько раз он ударял себя по голове и говорил мне: „Если ты предан мне, то должен был рассказать все то, что я только что услышал от Жюно! Это подлинный друг… Жозефина!.. А я в шести тысячах лье от нее… и предать меня таким образом! Будь они прокляты! Я уничтожу эту свору ничтожных мальчишек и хлыщей! А что касается развода с ней, то да, нужен гласный, публичный развод!“» Все выглядело так, будто письмо Жозефа принесет желаемый результат.

Но не одна лишь неверность беспокоила Бонапартов, ибо только строгая Летиция рассматривала брачные узы как взаимообязывающие. Больше всего их тревожила ужасная расточительность Жозефины, и каждый день Элиза возвращалась домой, возмущаясь рассказами о безудержных закупках и кутежах Креолки. Они решили, что развод должен последовать за возвращением Наполеона.

Так они занимались наблюдениями и разговорами в ожидании возвращения своего героя в Париж. В отличие от директоров и Жозефины они были уверены, что он должен вернуться, так как на нем лежала огромная ответственность. В глубине души Жозефина придерживалась противоположного взгляда. Она уважала мужа, но испытывала к нему весьма малую привязанность. И она видела слишком много обреченных на смерть во времена Террора, чтобы разделять заботы Летиции в отношении опасностей, подстерегавших Наполеона. Однажды вечером ранней осенью 1799 года, когда Жозефина обедала с Гойе, одним из директоров, прибыл курьер с сообщением о том, что Наполеон высадился близ Фрежюса во Франции после того, как по всему пути от Александрии его преследовали ядра английских крейсеров. Она была шокирована и обескуражена, но сразу поняла, что ей следовало делать. Вызвав экипаж и всадников сопровождения, она поспешила на юг, намереваясь добраться до него еще до того, как его разум окажется отравлен злобствованиями семьи.

Это было разумное решение, но ей не повезло, так как она выбрала более восточную дорогу и пропустила его продвижение на север. Взбешенная, она повернула назад, но было уже слишком поздно. По прибытии в Париж она обнаружила свои упакованные и увязанные сундуки в приемной на улице Шантерен. Семья успела сказать свое слово, и Наполеон был преисполнен решимости развестись с ней.

Жозефине приходилось переживать и более тяжелый кризис в Кармелитской тюрьме, до того как термидор освободил тех, кто ожидал гильотины. Многие часы простояла она перед запертой внутренней дверью дома, умоляя открыть ее, а потом упрашивая Гортензию и Эжена заступиться за нее. Наконец дверь растворилась, и Наполеон обнял ее, причем по его лицу катились слезы. Семья проиграла крупнейшее сражение, но войне предстояло длиться еще по крайней мере лет десять.

Между тем перемирие было необходимо. Каждый член клана Бонапартов — Богарне вместе со всеми друзьями и зависимыми от них людьми, поддержкой которых они могли заручиться, были необходимы для решения более неотложной задачи — превращения Наполеона во властелина Франции, который бы заменил якобинцев, неороялистов, эгалитаристов, конституционалистов и все другие партии, которые терзали Францию в последнем десятилетии. Такая попытка могла бы иметь успех до того, как Наполеон уехал в Египет, но теперь, когда итальянская политика оказалась несостоятельной и страна вопила о необходимости сильного правительства, решающий шаг к тому, чтобы поставить себя во главе событий, почти с полной определенностью должен был закончиться удачей при условии, что он был бы тщательно отрепетирован. В течение нескольких часов после своего возвращения Наполеон зондировал директоров, и, обнаружив, что все они не были склонны откликнуться на его предложение уйти в отставку, он решился на государственный переворот.

В мире измен, где трескучие политические фразы заменяли быстрые решения на поле боя, Наполеон не был уверен в себе и отчаянно нуждался в опытных политиках, которые могли бы давать ему советы и направлять его усилия. К счастью, они оказались у него под рукой, и дом на улице Шантерен стал местом встреч половины политических оппортунистов Парижа. Правильный выбор времени и, по крайней мере, кажущаяся легальность были важнейшими условиями, и бонапартисты с помощью Жозефины приступили к работе с каждым, кто представлялся полезным в политическом плане.

В среде заговорщиков выделялся Жозеф, теперь уже опытный в таких делах и считавшийся членами всех партий настойчивым, надежным, человеком дела, и Люсьен, чьи способности в политической области не подвергались сомнению, но чья репутация была не совсем прочной и надежной. За недели, прошедшие между возвращением Наполеона в Париж и государственным переворотом, известным как брюмер из-за его места в календаре республиканцев, Наполеон полагался на этих двоих больше, чем когда-либо еще в своей жизни. Жозеф и его жена Жюли были особенно полезны на ранних стадиях заговора, так как они привлекали на свою сторону не принявших на себя никаких обязательств политиков и солдат, в то время как сестра Жюли, Дезире, только что вышла замуж за загадочного Бернадотта, возможного соперника Наполеона. Люсьен продолжал трудиться в Совете пятисот и преуспел в вербовке около шестидесяти депутатов, на которых можно было рассчитывать в поддержке заговора. Жозефина с успехом использовала свои чары в убеждении троих из пяти директоров и похожего на Макиавелли Талейрана. Аббат Сьейес, теоретик Директории, уже склонялся в пользу захвата власти Наполеоном, другой директор, Роже Дюко, был также покорен этой идеей. Баррас, в то время наиболее могущественный человек во Франции, уже удалился в свое загородное поместье, чтобы наслаждаться судьбой, которая выпала ему, так что оставались лишь двое, Гойе и Мулен, оба исключительно честные люди, которых невозможно было подкупить и которые предпочли бы не иметь никакого отношения к дворцовому перевороту. Наполеон чувствовал, что мог быть уверен в большинстве военных, хотя трое из прежних республиканцев, Ожеро, Журдан и Лефевр, в последний момент вызвали у него некоторую тревогу. Муж Полины, Леклерк, был уже своим человеком, и никто, казалось бы, не говорил мужу Элизы Баччиоки, будто происходит что-то необычное. Бернадотт оставался непредсказуемым вопреки сильному давлению со стороны Жозефины и своего свояка Жозефа. Можно было также полагаться на Луи, профессионального солдата, а двое младших детей все еще оставались в школе и ничему не мешали.

18 ноября, через тридцать четыре дня после возвращения Наполеона в Париж, заговорщики приступили к действиям. Совет старейшин и Совет пятисот прервали заседания и переместились во дворец Сен-Клу, мотивируя свои действия опасностью захвата власти якобинцами. Офицеры Бонапарта заняли позиции в стратегических точках города, и вначале казалось, что переворот может произойти почти без лишних усилий. Затем начались трудности, и вину за плохо продуманные стадии заговора можно возложить только на центральную фигуру, которая была совершенно неподготовлена к такого рода ситуациям. Когда Наполеон обратился к Совету старейшин, предостерегая от несуществовавшего заговора, его речь носила столь банальный характер, что друзья вытащили его из зала. Растревоженные и неуверенные законодатели спорили, колебались и затягивали обсуждение. Отставка некоторых из директоров ничего не прояснила в отношении того, что происходило в Оранжерее внизу, где Люсьен пытался выиграть время, разглагольствуя перед коллегами в своем лучшем республиканском стиле. Начинало казаться, что тщательно продуманный заговор заглохнет под взрывом иронического смеха.

В Совете старейшин это уже почти началось. Наполеон произносил громкие слова о Божестве битв и Богине судьбы, пока Бурьен не прошептал ему: «Остановитесь-ка, генерал, вы не знаете, что говорите!» Но в Оранжерее, где Люсьен вел битву за свою жизнь, не было смеха. Вместо этого раздавались отдельные выкрики «вне закона» со стороны возмущенных депутатов, и протесты умножились, когда появился Наполеон, так что вскоре ни он, ни Люсьен не могли заставить себя слушать. Депутаты перебивали друг друга и шумели вокруг запинавшегося победителя Италии, выкрикивали требования о его выдворении и выталкивали его. Наполеон вырвался вперед с криком, что его пытаются убить. Люсьен взобрался на трибуну и в качестве президента (он был удостоен этой должности лишь за месяц до того в честь возвращения своего брата) начал звонить в колокольчик, требуя внимания. Крайне возбужденные и самоуверенные из-за видимости победы, его оппоненты не давали ему говорить, и Люсьен сделал лишь то, что ему оставалось: он сорвал с себя знаки различия и поспешил убраться из палаты.

За пределами палаты, во дворе, уже казалось, будто все проиграно, и это могло бы произойти, если бы нервы Люсьена не оказались крепче, чем у его брата. Увидев сомкнутые ряды охранников Совета, он вскочил на лошадь и обратился с речью к солдатам. Его воображение набирало силу, и бесстрастные гренадеры начали волноваться под потоком его слов. «Говорю вам, что там, внутри, большинство депутатов терроризировано горсткой вооруженных якобинцев! — кричал он. — Эти негодяи находятся на содержании англичан! Они осмелились поставить вне закона вашего генерала… По существу, они пытались убить его. Взгляните на его раны! Используйте свои штыки, чтобы оградить его от их кинжалов… Не признавайте депутатами никого, кроме тех, кто со мной в глубине ваших рядов!»

Наполеон, все еще бледный и пошатывающийся после произошедшего в Оранжерее, прислушивался к воззваниям своего брата. «Раны», на которые ссылался Люсьен, представляли собой несколько царапин, которые Наполеон в возбуждении нанес себе сам, но теперь он присоединился к брату, начав со слов: «Следуйте за мной… Я Божество битв!..» На что затаивший дыхание Люсьен прошептал: «Ради Бога, попридержи свой язык!» Однако, когда братья снова пошли к палате, ободренные солдаты двинулись за ними. За пять минут все было кончено, депутаты выскакивали из окон и скрывались в сгущавшейся темноте, а Люсьен метался вокруг, в попытке удержать тех, в ком он нуждался, чтобы ратифицировать назначение Наполеона в качестве директора. Он собрал около пятидесяти из них, и даже при таком меньшинстве демократическому сознанию нации пришлось бы удовлетвориться. На следующий день Сьейес, Дюко и Наполеон образовали триумвират. Через несколько недель двое из них, Сьейес и Дюко, отошли от дел, и их заменили двое других непримечательных людей, а Наполеон принял на себя роль первого консула. Он добился триумфа. Но заслуга эта, по существу, принадлежала Люсьену.

С ноября 1799-го до февраля 1800 года Наполеон жил в Люксембургском дворце, в котором так долго заседала Директория. Ранней весной нового года он переехал в Тюильри, где, как заметил один наблюдатель, «мы были не совсем двором, но уже и не лагерем». При этом втором решающем шаге по захвату самодержавной власти отношение Наполеона к семье претерпело трудноуловимые изменения. Отбросив все претензии на роль брата, озабоченного лишь помощью семье и продвижением карьеры ее членов, он превратился в арбитра их частной жизни. Этот период между брюмером и обретением им императорского титула получил известность как консульство, и именно тогда он взял на себя не только контроль над Францией, заботу о государстве, но и полную власть над четверыми своими братьями и тремя сестрами. Начиная с этого времени никому из них не позволялось принимать важные личные решения без его одобрения. Каждый реагировал на такое диктаторство в соответствии со своим темпераментом, но в основном, хотя им часто не нравилось такое вмешательство, они принимали его руководство. Только Люсьен находил подобные узы невыносимыми, но даже он на время подчинился им. Общая покорность брату могла быть вполне понятной, поскольку вознаграждения за послушание были значительны, а цена за неповиновение — большей, чем кто-либо из них готов был в то время платить.

Первым событием в семье, ознаменовавшим новый период, была свадьба Каролины, теперь уже приближавшейся к своему восемнадцатому дню рождения. Она была в восторге от того, что получила разрешение покинуть ненавистное училище для девиц и выйти замуж за Иоахима Мюрата, когда-то молодого гасконского конюха, а теперь прославленного генерала и близкого друга Наполеона. Каролина встретила красивого, статного кавалерийского офицера в Риме, и оба они с самого начала привязались друг к другу. Но к тому времени Наполеон уже принял решение, что несвязанным браком членам семьи Бонапарт вменялось в обязанность укреплять его положение, и, когда он вернулся из Египта осенью 1799 года, начались разговоры, что Каролине предназначено выйти замуж за генерала Моро, победителя под Гогенлинденом и наиболее опасного соперника Наполеона в армии. Как и Мармон до него, Моро отказался, и это решение изменило его жизнь. Позднее, вовлеченный в тайный сговор роялистов, он был выслан из страны, а через несколько лет после этого, находясь на службе у врагов Франции, убит под Дрезденом. Приблизительно в это же время велись разговоры о выходе замуж дочери Жозефины Гортензии за генерала Дюрока, другого известного бонапартиста, но генерал Дюрок также отказался. По странному совпадению он погиб в той же кампании, но ядро, убившее добродушного оберцеремониймейстера дворца, было выпущено из вражеской пушки.

Итак, Каролина вышла замуж за сына содержателя гостиницы и всем говорила, что она без ума от любви к своему элегантному мужу. За время существования империи Мюрат завоевал блестящую репутацию как командир ударных эскадронов на поле боя, и в этом качестве он никем не был превзойден. Наряду с такой репутацией возникла, однако, и другая — человека с сердцем льва и политическими суждениями овцы. Его жене, умной, безжалостной и всегда совершенно беспринципной, предстояло пожинать плоды этого противоречия.

Мюрат никому не был обязан своим положением, кроме себя самого. Лишенному образования и какого-либо покровительства, ему предназначена была церковная служба, но еще мальчишкой он убежал из дома и вступил в революционную армию гусаром. В самом начале карьеры Мюрат привлекал к себе внимание шутовским поведением, яркими одеждами и исключительной храбростью. Он был хорошего телосложения, прекрасным наездником, хвастуном, франтоватым шутником… и вне поля боя полным глупцом, но ни один из его врагов, которые у него возникали на протяжении всей карьеры и как солдата, и как короля, никогда не обвинял его в нерешительности и неспособности рискнуть жизнью, встав во главе своих людей во время боевых действий. Когда бы ни звучал сигнал к атаке, Мюрат устремлялся в нее (заменив свою саблю на золотой жезл) и часто вступал в бой без головного убора с развевающимися по ветру черными кудрями, а его импозантная форма и экстравагантные жесты превращали его в полулегенду и в полушутку среди ветеранов Великой армии. Во время их бракосочетания Каролина обожала его, но довольно скоро она смогла взвесить все его способности. При некотором рассудочном прощупывании и ворчании, которое он только мог выдержать, она решила, что их шансы на возможность превзойти остальных членов семьи вполне хороши. Ведь Наполеон был известен своей благосклонностью к старым друзьям, а когда он стоял, нуждаясь в пушках, в ночь, предшествовавшую знаменитой «струе картечи», именно Мюрат нашел их. С тех самых пор он постоянно был под рукой у Наполеона, никогда не сомневавшегося в его способности руководить большими массами кавалерии. И когда Франция снова оказалась в состоянии войны и первый консул пересек Альпы, чтобы одержать трудную победу под Маренго, его новый зять скакал вместе с ним и завоевывал новые лавры. Каролина с одобрением замечала, что на смотрах и приемах, которые вновь входили в моду, ее муж представлял собой весьма впечатляющую фигуру. В своей пышной форме он привлекал к себе большее внимание, чем скромные военные вроде молодого мужа Полины Леклерка, и намного большее, чем глупый Баччиоки Элизы. Каролина приняла решение, что при распределении новых наград она замолвит словечко за Иоахима и, возможно, таким образом одержит победу над Полиной, которая считалась любимицей Наполеона. Менее чем через год Каролина приобрела изначальное преимущество над всеми членами семьи, родив первого внука Буонапарте Ахилла Шарля Луи Мюрата. Жена Жозефа Жюли со временем одарила своего мужа двумя дочерьми, но первая из них появилась на свет позднее Ахилла, хотя и в том же году. Элиза и Полина в то время не имели детей (Полина вопреки двум бракам так и умерла бездетной), а у Люсьена было две дочери, но ни одного сына от его первой жены Кристины Бойер. С рождением Ахилла и при отсутствии у Наполеона прямого наследника Каролине представлялось, что ее перспективы на получение преимуществ над сестрами и братьями были обеспечены. Но ее надежды чуть не были перечеркнуты незадолго до того, как ребенок родился. В канун Рождества, направляясь к Опера, чтобы прослушать исполнение «Создания» Гайдна, Каролина оказалась в карете, которая проезжала мимо безобидно выглядевшей двуколки, привязанной к какой-то ограде. И когда консульская процессия поравнялась с ней, раздался оглушительный взрыв. Прохожие, сопровождавшие процессию всадники, а также стекла, камни и балки были разбросаны вдоль и поперек района, и когда улеглась пыль, вся округа отеля Лонгевилля превратилась в руины, мертвые и раненые усыпали улицу. Лошадь и двуколка, где укрывалось дьявольское устройство, помещенное туда для уничтожения первого консула, исчезли. «Полагаю, что эти негодяи пытались взорвать меня» — так комментировал это событие Наполеон, когда прибыл в театр и принимал приветствия аудитории. Но Каролина, находившаяся на поздней стадии беременности, оказалась перед угрозой утраты ребенка. Ей повезло, и Ахилл, вполне здоровый мальчик, появился на свет как раз в то время, когда по всему Парижу происходили сотни арестов. Малыш стал источником чрезвычайного удовлетворения для своей матери в предстоящие годы. Но когда все надежды на появление ребенка у Жозефины исчезли, он оказался причиной новых трений между Каролиной и робкой Гортензией, которая когда-то пыталась оказать ей услугу, помогая получить премии в школе.

Элизе и Люсьену снова пришлось поволноваться. Как и во всех крупных семействах, у Бонапартов существовали свои союзы братьев и сестер, и недоброжелательная Элиза всегда принимала сторону бурного и непредсказуемого Люсьена. В период консульства именно эти двое, так же как и Жером, вызывали тревогу у Наполеона, вовлекая его в семейные скандалы. Скандалы внутри семьи были чем-то таким, чего он опасался больше, чем союзов королей или открытой оппозиции своей политике. Он с легкостью относился к возникновению враждебных коалиций и политических оппонентов, но был исключительно раним, когда критиковали его семью. Сознание, что его братья и сестры подвергаются публичному обсуждению, неизменно приводило его в ярость. Элиза и Люсьен утвердились в семье как лидеры драматических, литературных и артистических кружков Парижа, и по большей части их деятельность была достаточно безобидной, хотя они склонялись к тому, чтобы поощрять своих друзей рассматривать первого консула как филистера. Наполеон какое-то время переносил это спокойно, но его возмущение обрушилось на них, когда он узнал о любительском театральном представлении, в котором брат и сестра появлялись на сцене в ярко-красных, облегающих, прозрачных панталонах. «Я не потерплю такое непристойное поведение! — кричал он. — Когда сам появляюсь в одежде в попытке снова поднять мораль людей и уважение между ними, мои брат и сестра предстают перед публикой почти голыми!» Его вспышка была оправданной. В то время как он работал по пятнадцать часов в сутки, приводя в систему разные законы, сознание, что умалявшие его заслуги люди насмехаются над широкой задницей Элизы, выступающей в любительских пантомимах, должно было вызывать у него понятное раздражение. Его упрекам, однако, не суждено было достигнуть цели. Вскоре его брат и сестра настолько втянулись в дальнейшее фиглярство, что даже поговаривали, будто они намеренно дурачатся, чтобы оплевать человека, которому были столь обязаны с того самого дня, когда впервые прибыли во Францию.

Другое и гораздо более серьезное основание для трений между братьями возникло, когда Наполеон решил продать Соединенным Штатам французскую территорию Луизианы. Люсьен в качестве министра внутренних дел был лично вовлечен в переговоры об эксплуатации этой территории. Сообщение о грядущей ее продаже привело его в ярость, но не по патриотическим мотивам, а потому, что Люсьен сам обогащался в этой области за счет распродаж монопольных прав. Он заручился поддержкой своего брата Жозефа, и они поспешили в Тюильри, где бросили вызов первому консулу, в то время как тот принимал ванну.

Последовавшая за этим сцена была смехотворна. Жозеф и Люсьен заявили, что палаты не одобрят продажу, в то время как Наполеон утверждал, что он пойдет на это вне зависимости от того, одобрят палаты продажу или нет. Жозеф, очнувшийся от обычной летаргии, кричал, что, если Наполеон совершит такое неконституционное действие, он сам встанет во главе оппозиции и сокрушит своего брата вне зависимости от их взаимоотношений. Такое отношение к нему со стороны Жозефа повергло Наполеона в бешенство. Выпрыгнув из ванны, он прокричал, что братья были дерзки и он велит арестовать их. Облитые водой из ванны, братья отступили, и новая сцена произошла в тот же день в библиотеке, когда Жозеф и Люсьен возобновили свои протесты, а Наполеон, опять вышедший из себя, бросил на пол ценную табакерку и раздавил ее. Эта была пустая вспышка со стороны всех троих. Луизиана была продана за двадцать миллионов долларов, и Франция лишилась своей опоры в Новом Свете.

Возбуждение Жозефа вскоре поостыло, но с Люсьеном этого не произошло, и он продолжал находиться в оппозиции к политике своего брата. Вскоре после ссоры в ванной стало известно, что он внес свой вклад в памфлет в пользу восстановления по конституции наследственной монархии по английскому образцу. Никто не может быть уверен в том, пришел ли уже тогда Наполеон к решению о выдвижении самого себя в качестве императора французов или готов был удовлетвориться ролью создателя королей. Но каковы бы ни были его тайные планы во время первых лет консульства, он не потерпел бы подсказок со стороны салонных политиканов, которые окружали Элизу и Люсьена. Новая вспышка ярости закончилась тем, что Люсьен лишился своего поста министра и был направлен в Мадрид в качестве посланника при дворе.

Если Наполеон думал, что положит конец интригам своих братьев, то он ошибался. Там, в Испании, молодой человек составил себе состояние, и поэтому Наполеон вынужден был искать какой-то другой путь для залатывания дыр их быстро ухудшавшихся взаимоотношений. Его подтолкнула к этому смерть жены Люсьена Кристины, и, узнав о случившемся, Наполеон сразу же решил, что брату следовало бы снова жениться, но на этот раз выбрав королевскую наследницу, овдовевшую королеву-мать Этрурии.

Кристина Бонапарт, урожденная Бойер, очаровательная невеста, за которой Люсьен ухаживал во времена своего пребывания в Миди в качестве хранителя склада, уплатила высокую цену за то, что сдалась молодому человеку, взбудоражившему всю деревню своими пылкими речами в последние дни революции. В течение длительного времени ее знаменитый деверь отказывался видеть Кристину, и только постепенно Летиции и Жозефу удалось убедить Наполеона воспринять ее как невестку. С того времени Кристина была захвачена потоком событий, которые выходили за пределы ее ограниченного понимания, но она продолжала почитать Люсьена и родила ему двух дочерей. Ее третья беременность, прерванная на третьем месяце, подорвала ее здоровье, и она утратила вкус к жизни. Друзья, навещавшие Кристину незадолго до смерти, находили ее лежащей у открытого окна на простой военной койке. Она говорила, что не смогла бы дышать в большой постели, предоставленной ей мужем, и что жесткая койка напоминала ей о ее маленькой спальне в деревне Сен-Максимин. Это был ее способ поведать им, что она чувствовала себя глубоко несчастной в окружении роскоши и великолепия, и через день или около того она умерла. Люсьен вскоре утешился, взяв себе в любовницы другую красивую женщину, на этот раз покинутую жену одного из парижских банкиров по имени Жуберфон. Мадам Жуберфон оказалась женщиной сладострастной, и в 1802 году он женился на ней путем тайной гражданской церемонии. Этот шаг не был преждевременным. Мадам родила ребенка на следующий день после бракосочетания, но каким-то образом Наполеона держали в неведении об этом факте, и он объявил, что Люсьену предстоит получить назначение послом в Этрурию, где женитьба на королеве-матери станет подходящим для него выходом. Когда же, в конце концов, Люсьен был вынужден поведать брату правду, гнев первого консула был ужасен. Его первым побуждением было послать за нотариусом, который регистрировал брак, но этот чиновник, очевидно, проявил себя человеком исключительной невозмутимости. На обвинение Наполеона в незаконности брака нотариус отвечал, что он был вполне легальным, поскольку жениху уже свыше двадцати одного года и он не обязан получать чье-либо разрешение на свадьбу. Высказав это, нотариус взял свою шляпу и ушел, став, вероятно, единственным человеком, которого Наполеону не удалось запугать. Затем первый консул обратился к Люсьену и стал насмехаться над ним из-за женитьбы на вдове. Но Люсьен бросил ему в ответ весьма характерную колкость: «Ты также женился на вдове, но моя еще не стара и не пахнет дурно!» Неизвестно, что ответил Наполеон на такое оскорбление, но вероятно, это углубило его ожесточение против столь надменного человека.

Вопреки просьбам Жозефа и матери Наполеон настаивал на своем решении выслать брата и поступил именно таким образом. Люсьен вышел в отставку и выехал в папское государство. К досаде Наполеона, Летиция вздумала во что бы то ни стало поехать с ним, предпочитая сменить парижские тревоги на страну, где никто не заметит ее неспособности справиться с французским языком и не станет делать ей замечания на сей счет.

В разгар этой борьбы с Люсьеном, но еще до того, как она достигла своего апогея, у Наполеона произошли неприятности с его любимицей, беспорядочной Полиной.

В декабре 1802 года, когда он уже свыше двух лет властвовал во Франции, Наполеон, нарушив принципы революции, направил большую армию и флот к острову Санто-Доминго, где недавно восстало черное население и теперь провозглашало свободу и равенство под руководством Туссена Л’Увертюра, одного из наиболее одаренных негров своего времени с задатками государственного деятеля. Командующим этой экспедицией был назначен Виктор Эммануэль Леклерк, муж Полины, и этот генерал получил инструкцию восстановить на острове рабство на том основании, что негры будто бы были более счастливы в полной зависимости от хозяев. Наполеон, который придерживался строгих правил в отношении ответственности жен, настаивал, чтобы Полина сопровождала Леклерка и оставалась с ним на протяжении всей этой трудной кампании в почти непереносимом климате. Полина пришла в ужас. Между потоками слез она восклицала, что с ее фигурой будет покончено, что Антильские острова не подходят для модных женщин и что она ссылается жестоким братом, чтобы жить среди змей и дикарей. Слезы ее ничего не дали, и Наполеон остался непреклонным. Место жены, говорил он, быть рядом с мужем, и даже нежелание Леклерка отягощать себя такой дополнительной ответственностью не убедило его отменить свой приказ.

Лоретта Пермон (впоследствии прославившаяся как мадам Жюно) навестила Полину во время разыгравшегося кризиса и тактично предположила, что вкус Полины к экзотическим одеждам сможет ей пригодиться в Санто-Доминго. При этом Полина сразу успокоилась и прекратила жаловаться на дикарей и змей. Ссылка на «змей» подала Лоретте другую убедительную идею, и она заметила, что в Вест-Индии нет змей, но что Полина наверняка произведет сенсацию в столице, когда будет носить креольский тюрбан и длинную полосу муслина. Уразумев, что ей не осталось другой альтернативы, Полина утерла слезы и начала упаковываться. Размеры багажа, который она послала в Брест, вызвали замешательство у главнокомандующего флагманского судна. Еще до Рождества они отправились в плавание, а в конце января началась отвратительная кампания кровопролитий и ужасов, которая помогла Наполеону утратить прекрасный шанс ослабить доминирование Англии на морях с помощью поощрения революций на каждом населенном рабами острове Вест-Индии.

Туссен Л’Увертюр сражался отчаянно, но наиболее страшным, смертельным для европейцев врагом оказался климат. Вскоре за дело взялась и желтая лихорадка, наполнив госпитали больными и умирающими. Жертвой ее стал и сам Леклерк, и Полина была уже вдовой, когда последние остатки французской армии сдались британскому флоту и были переправлены домой. С главным врагом Наполеона был тогда подписан недолговечный мир.

Полина Леклерк была не такая женщина, чтобы тратить свою молодость на оплакивание мужа, погибшего от желтой лихорадки.

Когда она достигла Франции, волосы ее были коротко острижены и она была одета в черную одежду, но через несколько дней Полина уже присматривала себе нового мужа. Еще и год не истек, как она нашла себе такового, намного лучшую партию, чем несчастный Леклерк, особенно потому, что он не только был князем древнего рода, но также и весьма богатым человеком. Камилл Боргезе мог выполнять любые ее прихоти, и мадам Жюно в своем дневнике так рассказывает о посещении Полины вскоре после ее возвращения с Санто-Доминго: «Она ангельски выглядела во вдовьем трауре». Но несмотря на временное уединение, которое обычай налагал на нее, Полина заявила Лоретте: «Если мой брат вознамерится запереть меня, я положу конец своему существованию». По ходу дела вызывает интерес тенденция всех Бонапартов угрожать самоубийством, когда бы они ни погружались в уныние. Полина, Люсьен и все остальные были склонны к угрозам подобного рода, и еще неизвестно, не использовал ли их сам Наполеон. Уединение Полины было, однако, весьма недолгим, и вскоре она попыталась превзойти в своих одеяниях жену первого консула, бывшую в то время признанной заправилой среди парижских модниц. Во время визита к Жозефине она особенно преуспела в этом, появившись в Сен-Клу в платье из зеленого бархата, на котором, как пишет мадам Жюно, «были выставлены все бриллианты дома Боргезе!». В том конкретном случае вкус Полины был отдан в жертву показухе. Ее голова, шея, уши и руки были перегружены бриллиантами, и она вся была покрыта ослепительной массой драгоценных камней. В восторге от своего триумфа Полина упивалась тем впечатлением, которое производила, и после того как она торжественно прошла через комнату подобно моделям на выставке мод, она уселась близ одного из своих друзей, кивнула следовавшим за ней льстецам и воскликнула: «Лоретта, моя маленькая Лоретта, только взгляни на них! Они готовы лопнуть от зависти, но все же я княгиня, и настоящая княгиня!»

Они бранились всю свою жизнь и плели интриги с того самого времени, как Наполеон наделил их властью, но стоило только кому-либо из членов клана подвергнуться опасности, как их ряды смыкались и возникало семейное единство. Но одному событию, возникавшему над горизонтом, предстояло все это изменить, нарушить их чувство единения и так ударить по семейной верности, что это принесло мало чести каждому из них и вызвало горькие упреки со стороны человека, который обеспечил их судьбы. И вот он в отчаянии вынужден был провозгласить: «Должен ли я тогда изолироваться от всех остальных? Должен ли я полагаться лишь на самого себя?»

В то раннее лето 1804 года Наполеон предпринял шаг, мечты о котором вынашивал несколько лет. Он провозгласил себя императором французского народа. Немедленно был изобретен титул для Летиции — «мадам матушка», и каждый из братьев, за исключением Люсьена, стал «императорским высочеством». Революция закончилась, отныне каждый человек во Франции должен был обращаться к Наполеону «сир». И только забытый всеми Люсьен, сосланный в Рим, остался в стороне.

Как страна, которая около пятнадцати лет выкрикивала республиканские лозунги, Франция приспособилась к имперскому правлению со скоростью, которая изумила ее соседей. Братское приветствие «гражданин» больше нельзя было услышать на парижских бульварах, и риторический жаргон того вида, что использовал Люсьен в Сен-Максимине, стал не только немодным, но и архаичным. Четырнадцать знаменитых солдат Республики были произведены в маршалы империи, и ни один из них не отказался от этой чести. Сто тридцать мужчин, которые голосовали за расправу над своим королем, поспешили занять должности под руководством авантюриста, который получил бесплатное образование при Бурбонах. Стали практиковаться реверансы и изучались книги по этикету, поскольку вся социальная структура была перевернута вверх ногами, но инициатор всех этих перемен оставался циничным. «Маршалы, имеющие собственные высокие титулы, — говорил он Родереру, — едва ли посмеют смеяться надо мной!»

Жозеф стал главным выборщиком безоговорочно, а Луи таким же образом занял посты коннетабля и начальника императорской (ранее консульской) гвардии. Люсьену, который все еще отказывался покинуть свою жену и вернуться домой, не досталось ничего. Вопреки уговорам, угрозам и подачкам Люсьен предпочел оставаться вне семейного круга.

Мужу Каролины Мюрату, уже ставшему маршалом, был присвоен титул высшего адмирала Франции. Он никогда не служил во флоте, но с учетом того факта, что незадолго до этого французские гусары захватили голландский флот, проскакав по льду в Лекселе, такой титул был не столь уж необычен, как это могло показаться. Каролина и Мюрат высоко котировались в те дни. Им принадлежал золотой обеденный сервиз, куда более изысканный, чем что-либо использовавшееся в Тюильри, но два новых титула, полученные мужем, мало что дали для того, чтобы заглушить разочарование Каролины, когда она узнала, что ее братьям предстояло именоваться императорскими высочествами, в то время как ей и Элизе пришлось довольствоваться скромными «мадам Мюрат» и «мадам Баччиоки». В порыве гнева по поводу этого явного упущения она налетела на Наполеона и выразила ему свое негодование. Он выслушал ее молча, но не стал давать ей никакого титула. «Можно вообразить, что я лишаю их наследства короля, нашего отца», — заметил он, когда она удалилась. Элиза, не столь уж глубоко увлеченная изучением музыки, драмы и поэзии, не могла не считаться с почестями и приняла сторону Каролины, напомнив Наполеону, что Полина уже стала княгиней. Полина, теперь проживавшая в Риме и время от времени ссорившаяся со своим мужем Боргезе и его аристократической семьей, была не столько озабочена титулами, сколько своим продолжительным отсутствием в Париже. Наполеону за некоторое время до этого говорили о ее тоске по дому, и он написал ей жесткое письмо, направив его вместе с другим письмом дядюшке Фешу, который теперь был архиепископом Лиона и кардиналом. Феш, как следует напомнить, также страдал в прошлом тоской по дому. Но теперь он утешал Полину и поддерживал совет своего племянника, что ей следует перенимать римские привычки. Поскольку ее вдовство пришло к концу, Полина вела себя наподобие римской матроны, наслаждаясь ежедневными ваннами из молока и вовлекаясь в любовные приключения с придворными. Но, несмотря на все это, она тосковала по парижским сплетням, парижским лавкам и французским любовникам.

Наполеон был теперь особенно деятельным, и жалобы членов семьи, которые в дополнение к секретным докладам об их сложных домашних спорах вызывали немалое раздражение у человека, занятого подготовкой вторжения в Англию и установлением новой социальной структуры. Время от времени он отвлекался от работы, чтобы заняться их переубеждением, но если и это не помогало, он выходил из себя. Так случилось, когда он узнал, что Жозеф поучал свою дочь продолжать обращаться к своему дяде как к «консулу». «Не воображает ли он, что был возведен в ранг имперского принца для того, чтобы водить компанию с моими врагами и прогуливаться по улицам в круглой шляпе и коричневом сюртуке?» — бушевал он, но не предпринимал никаких шагов против своего старшего брата, поскольку для семьи было более чем достаточно иметь одного мятежника. Вместо этого ему пришла в голову идея получше: восстановить юношеский интерес Жозефа к военной жизни, поощрив его к тому, чтобы стать солдатом подобно Луи. И так Жозеф, уже получавший два миллиона франков в год как имперский принц, был добавлен к списочному составу Великой армии в качестве полковника. Но придирки продолжались. Поддержанный Элизой и Каролиной, Жозеф осуждал предварительные договоренности Наполеона в отношении своего преемника и требовал обещания, что его брат не станет короновать Жозефину на предстоящей церемонии в соборе Парижской Богоматери. Признание Жозефины в качестве императрицы, говорил Жозеф, будет означать, что дети Луи и Гортензии получат преимущество над всеми другими внуками Бонапартов. Наполеон был возмущен такой наглостью и горько жаловался на неблагодарность семьи своим придворным, которым оставалось лишь выслушивать его. При этом он отмечал различие в отношениях к нему между членами его собственной семьи и его пасынком и падчерицей. Эжен и Гортензия, утверждал он, были настолько преданы своему отчиму, что не обращали внимания на его связи с женщинами, имевшие место от случая к случаю, и убеждали мать, что ее муж был все еще сравнительно молодым мужчиной и что подобные эпизоды ничего не означали. Продолжая ворчать, он отмечал, что братья и сестры раздражали его постоянными ссылками на возможность его смерти, и добавлял, что если он не обретет счастья в своей домашней жизни, то превратится в весьма жалкого человека!

В это время разрыв между семьями Бонапарт и Богарне становился все шире, но при этом братья и сестры, по всей видимости, теряли почву под ногами, так как их продолжавшиеся подкалывания побуждали Наполеона защищать женщину, чье поведение после его возвращения из Египта было безупречным и которая теперь, как казалось, ценила его подлинное величие. «Она хорошая жена для меня! — заявлял он. — И она будет коронована, даже если это будет мне стоить две тысячи человек!»

И он сдержал свое обещание, но прежде, чем коронация состоялась, в семье возникли новые раздоры, и на этот раз они проистекали из источника, который сильно тревожил императора и императрицу. Брак между Луи и Гортензией явно терпел неудачу.

Вот с такими словами Наполеон обратился к своим непобедимым легионам после Аустерлица, победы, которая повергла Европу к его ногам. Это было любопытное обещание со стороны человека, который так много сделал, чтобы создать себе преемника в своей семье и насильно разлучил младшего брата с дочерью демократической Америки. Но осень 1805 года была опьяняющим сезоном и вызывала опьяняющие прокламации. При пришпоривании такого рода Великая армия уклонилась от внезапного нападения на английские берега, повернувшись спиной к Ла-Маншу, и устремилась на юго-восток Европы, чтобы накатиться на австрийскую армию при Ульме и смять русско-австрийскую коалицию в Богемии. И это было всего лишь началом. Через восемнадцать месяцев пруссаки потерпели поражение под Йеной и Ауерштадтом и их армия, гордость Фридриха Великого, сдалась Наполеону. Последовала задержка под Эйлау, но в июне 1807 года была оккупирована Варшава и царские армии наголову разгромлены во Фридланде. В Тильзите на предварительно пришвартованном плоту император Франции и император всея Руси обсуждали, как лучше скроить карту и разделить континент. Друзья, союзники и родственники этого поразительного человека потирали руки в ожидании наград, особенно это относилось к родственникам.

Четыре кампании заняли около двадцати одного месяца, и представлялось вероятным, что на ближайшее окружение императора посыплются герцогства, княжества, награды и богатства. В условиях, когда Жером был поставлен на колени, только Люсьен не мог воспользоваться этими победами. Битва под Аустерлицем произошла точно через год после коронации Наполеона в соборе Парижской Богоматери, а через два года после этой победы Жозеф, Луи и Жером стали королями, а Элиза и Каролина — великими герцогинями. Полина была княгиней с 1803 года. Еще через год семья Бонапарт могла похвастаться четырьмя коронованными персонами, так как Мюрат, развеселый гусар Каролины, тоже стал королем. Неудивительно, что мадам матушка заметила: «Все это очень хорошо, пока будет продолжаться».

Жозеф оказался первым, кто получил выгоду от триумфа французов. В критический момент кампании королева Неаполя, выделявшаяся особой ненавистью к Бонапарту, открыла свои порты для британских судов и русских войск. Она жестоко поплатилась за это вероломство. Через день после битвы маршал Массена, бывший юнга, контрабандист и торговец фруктами, был отправлен в Неаполь, чтобы династия Бурбонов прекратила там свое существование. 30 марта 1806 года Жозеф и Жюли были провозглашены королем и королевой Обеих Сицилий.

Полк Жозефа принимал участие в великой битве и подвергся жестокому избиению в ходе закрепления позиций в сражении, но утрата его орлов мало чем омрачила для Наполеона величие того дня, и он был расположен к щедрости. Жозеф, который когда-то отказался от суверенного правления в Ломбардии, теперь отбросил последние республиканские принципы и въехал в Италию с сознанием, что получил по заслугам. Всегда благодушный, готовый принять все, что попадется, Жозеф тосковал по спокойной жизни, и Неаполь, где Бурбоны не были популярны, обещал ему предоставить ее. Но все же он покинул Париж не без некоторых сожалений. В основном его вкусы были характерны для провинциала, и он наслаждался прогулками по своему поместью и встречами с многочисленными друзьями. Когда Жозеф впервые услышал о планах своего брата касательно его самого, он с сожалением воскликнул: «Мне было бы лучше стать королем Мортфонтена». Эти слова оказались пророческими, поскольку со спокойными днями у Жозефа было покончено. Прошло более десяти лет, прежде чем ему удалось вернуться к полуодиночеству, которое он предпочитал.

Жозеф сохранил все свои французские звания, включая титул великого избирателя, и теперь выполнял роль зависимого от Франции союзника. Вскоре обнаружилось, насколько зависим он оказался, так как по прибытии его в Неаполь Наполеон начал бомбардировать Жозефа инструкциями и советами. Ему пришлось ежегодно выплачивать миллион франков французскому казначейству, и его предложение создать местный Почетный легион и назвать его орденом Святого Януариуса не было одобрено, как «слишком церковное и слишком напоминающее о свергнутых Бурбонах». «Одно лишь название, — писал Наполеон, — вызывает улыбку. Мы должны найти что-то такое, что внушает уважение и желание к подражанию». Десять дней спустя он писал Жозефу по другому вопросу: «Не позволяй никому быть единственным командиром твоей гвардии. Ничто не бывает более опасным. Я говорил тебе раньше, и говорю снова, что ты слишком доверяешь своим неаполитанцам». И он продолжал письмо, предостерегая нового короля пользоваться услугами каких-либо поваров, кроме французских, и предлагал хитрое устройство, чтобы предотвратить появление ночью в королевской комнате не уполномоченных на это лиц. Много раз на протяжении тех первых недель пребывания Жозефа и его жены в качестве короля и королевы Неаполя они, должно быть, тосковали по мирной жизни в Мортфонтене, где могли не задаваться вопросом, ради кого были восстановлены смертельные отравы Боргезе.

Как только Элиза и Каролина узнали о повышении Жозефа, они начали стонать от ревности, но на этот раз их требования были учтены. Элизе было предоставлено княжество Лукка и Пьомбино в Италии, а муж Каролины Мюрат получил титул великого герцога Берга и Клевеса. Позднее княжество Гуасталла в Италии было передано Полине, и еще до истечения года Луи стал королем Голландии. В том же году Эжен, сын Жозефины, военный, женился на Августе, дочери короля Баварии. Он уже был вице-королем, управляя от имени своего отчима Северной Италией. Куда бы ни бросить взгляд, везде правили Бонапарты или Богарне, и двое из них уже носили короны.

Оргия перераспределения почестей продолжалась и в 1807 году. Не менее двадцати наследственных герцогств перешли во владение либо маршалов, либо высших сановников французского двора, и как только Жером вторично и на сей раз благополучно женился на германской принцессе, для него было создано новое королевство из территорий Гессена, Ганновера, Брауншвейга и Пруссии. Новое государство стало известно как Вестфалия. Оно вполне могло бы быть названо «Страной чудес». Все эти перемены произошли в течение двух лет, но между внезапным уходом армии вторжения с берегов Ла-Манша и второй женитьбой младшего брата семьи многое случилось с отдельными членами клана. Ничто из произошедшего не было героическим, а многое просто скандальным.

Каролина, как жена человека, который сыграл полезную роль в успешных кампаниях 1805–1807 годов, была первой в очереди за наградами, поскольку Мюрат обрел больше славы, чем любой из новых маршалов. Именно он руководил яростным преследованием пруссаков после Йены, и он первым въехал в Варшаву, где мечтал обрести корону реорганизованной Польши. При Эйлау он спас армию, прорвавшись через снега во главе девяноста эскадронов кавалерии, и тем самым сменил поражение на патовую ситуацию. Его тесные взаимоотношения с императором, наряду с тщеславным, шутовским поведением и вкусом к торжественной форме, сделали Мюрата предметом насмешек и презрения в глазах ожесточившихся бойцов вроде Ланна и Ожеро. После Эйлау последний назвал его «танцующей собачкой в платье для пантомимы», спровоцировав яростную ссору в присутствии Наполеона, но любовь Мюрата к показухе и личная храбрость внушали к нему любовь младших чинов. Каролина приходила в восторг от его успехов, но это не помешало ей во время его отсутствия доставить себе удовольствие волнующей любовной связью с генералом Жюно. Тот был одним из ближайших сподвижников Наполеона и губернатором Парижа. Почти каждую ночь его карету можно было увидеть близ дома Каролины. Она часто принимала его одного, и их можно было лицезреть вдвоем при каждом общественном собрании, причем Каролина вела себя застенчиво, а Жюно походил на сошедшего с ума школьника. В Италии Жюно просил руки Полины, но теперь он был более чем утешен чарами ее младшей сестры. Его жена, в прошлом Лоретта Пермон, рыдала и страстно желала возвращения императора до того, как скандал привел бы к дуэли между Мюратом и Жюно. Оба они обладали горячим темпераментом, и Лоретта достаточно хорошо знала Каролину, чтобы понимать, что зрелище двух высокопоставленных офицеров, сражающихся за нее, не вызовет у этой женщины никаких тревог. К счастью для всех участвовавших в скандальной истории лиц, вопрос был вскоре разрешен Наполеоном, который, несмотря на свою длительную отлучку из Парижа, был хорошо осведомлен об этом деле. Его первым действием по возвращении в Париж стал вызов Жюно с двухчасовым наставлением ему, категорически запрещавшим дуэль. Затем он как-то сумел убедить Мюрата, что случившееся было не более чем флиртом. Каролина не принимала никакого участия в этих разговорах и на радостях по поводу превращения в великую герцогиню позабыла Жюно.

Жером не сыграл никакой роли в территориальных триумфах Великой армии, но он успел набрать немного славы на море. После своего отказа от Елизаветы Патерсон он отправился в плавание, командуя пятью кораблями, и в то же лето утешился тем, что взял себе в любовницы итальянскую красотку по имени Бланка Каррега. Он становился более опытным в светских делах и снабдил даму своего сердца необходимым мужем. Когда Жером стал королем и смог расточать милости, он наградил их обоих за доброту, которую они проявляли к нему во время трудного периода.

В августе 1805 года он был уже в Алжире и требовал от бея освобождения всех французских и итальянских рабов, которых тот удерживал в качестве пленников. В течение многих веков корсары, базировавшиеся на берберских берегах, досаждали средиземноморской торговле, но соперничество между великими державами поощряло процветание пиратства, и в каждом поселении в Алжире и Тунисе имелись сотни христианских рабов. Некоторые из них были искусными мастерами, и с ними сравнительно хорошо обращались, но большинство влачило жалкое существование у своих исламских господ. За непослушание их унижали пытками и пороли, а если они пытались бежать и были захвачены снова, их обычно подвешивали к стенам с помощью железных крюков, известных как «скорпионы». Жером предоставил бею сорок восемь часов для выполнения своих требований, и в назначенное время все 232 раба взошли на его корабли, после чего он с триумфом прибыл в Геную для торжественной встречи. За этим последовала благодарственная служба в кафедральном соборе, потом освобожденные пленники были приглашены на банкет на борту корабля, и день этот закончился балом в честь Жерома. Наполеон пришел в восторг от такого проворного исполнения долга, и Жером получил приглашение в Париж, чтобы принять поздравления своего брата. Прибыл он туда незамедлительно и продолжал заимствовать средства у торговцев, проматывая кредиты со скоростью, которая могла бы изумить даже Жозефину. Но, несмотря на это, он получил дальнейшее повышение и командование «Ветераном», одним из кораблей эскадры, направляемой к мысу Доброй Надежды, для того чтобы тревожить судоходство англичан.

Инструкции Наполеона Вильомцу, командиру этой группы перехвата, были сходны с указаниями, переданными адмиралам на флагманский корабль, куда направлялся Жером в качестве гардемарина. «Ведите себя с ним с жесткостью руководителя, преисполненного сознанием долга в сочетании с соображениями, относящимися к лицу, удостоенному ранга, который волей монарха еще не был возложен на него», — говорилось в депеше. «Никаких особых почестей не следовало воздавать ему, поскольку никто, — писал Наполеон, — их не удостоился!» Вильомц читал эти инструкции прикусив язык.

Еще до того, как Жером мог покинуть Париж, ему предстояло урегулировать свои долги, и, поскольку Наполеон отсутствовал в столице, он вынужден был обратиться к Жозефу за средствами для такого урегулирования. Жозеф неохотно одолжил ему еще 80 000 франков и написал Наполеону с просьбой возместить их. Ответ был краток: «Если Жером не может жить на свое жалованье, пусть будет заключен за долги в тюрьму». Доброжелательный Жозеф так и не получил обратно своих денег, и в отличие от миллиона франков, который ему каждый год приходилось высылать из Неаполя, эти деньги исходили из его собственного кармана.

Освободившись от задолженности, Жером поспешил в Брест, где сразу же был произведен в помощники командира эскадры. Когда он узнал, что местом ее назначения будет мыс Доброй Надежды, то всячески пытался избавиться от такого поручения, но хитрое замечание командира, что несколько месяцев трудной службы окупят себя хорошими дивидендами в будущем, удержало его от этого шага.

Эскадра была повернута от мыса, так как английские силы преобладали в этом районе, и вместо этого поплыла в Бразилию, а потом в Вест-Индию. Там корабль Жерома оказался отрезанным от других, и, заглянув в предписания, он обнаружил, что встреча была намечена на Ньюфаундлендской отмели. Он не стал выполнять эту инструкцию и, снова повернув к югу, наткнулся на группу английских торговых судов, перевозивших лес в сопровождении всего лишь одного фрегата. Жером захватил и сжег эти суда (одиннадцать, по его сообщениям, и девять, по данным британского флота), но теперь уже оказался вблизи Азорских островов и недалеко от дома. С обычным пренебрежением к приказам он решил, что неразумно далее искать свою эскадру, и направился в Брест.

Но Жерому не удалось добраться до Франции без другого драматического приключения. По пути в гавань ему пришлось бы пройти сквозь строй четырех британских судов из линии, блокировавшей французский берег. Вначале он склонялся к тому, чтобы с боем проложить себе путь к Лорьяну. Но по счастливой случайности узнал от местного моряка, служившего на борту «Ветерана», что между рифами существует скрытый проход в гавань. Он передал руль местному моряку, и «Ветеран», промелькнув между скалами, попал под защиту орудий французского форта. «Еще один пример удачи Бонапартов», — жаловался британский капитан, сообщая в Лондон об этом инциденте.

И снова Жером был принят в Париже как герой. И хотя морской министр критиковал его за то, что он покинул свою эскадру, Наполеон принял сторону Жерома, наградив его орденом Почетного легиона и повысив в звании до контр-адмирала. Жером был, вероятно, единственным моряком в военно-морской истории, который получил такой ранг до своего двадцать второго дня рождения.

Но затем Наполеон изменил свои планы относительно ближайшего будущего Жерома. Пришло время, подумал он, дополнить репутацию младшего брата службой в качестве генерала. Именно это он и имел в виду, прихватив его с собой в прусскую кампанию осенью 1806 года и поручив впоследствии командовать смешанными силами баварцев и вюртембергцев. Жером проявил себя в море как импульсивный и ненадежный командир, приводивший в отчаяние своих адмиралов, которые ожидали от него подчинения дисциплине. Но он обладал немалой личной храбростью, и известие, что его оставляют позади охранять тылы армии, не привлекало его. Жером пытался убедить Наполеона изменить свое решение, но брат его не был расположен предоставлять ему передовые позиции до тех пор, пока тот не проявит своих способностей на поле боя. Но так уж получилось, что оказалась масса дел в Силезии, и в течение нескольких последующих недель контр-адмирал, превращенный в генерала, был занят расчисткой очагов прусского сопротивления, обойденных Великой армией. Удача не сопутствовала ему, и он завоевал не много славы, но это произошло только вследствие его собственных ошибок. Он всегда находился не в том месте и не в то время, и его отношения с командирами-ветеранами, обличенными ответственностью наблюдать за ним, становились все хуже и хуже по мере развития кампании. Одним из таких старых служак оказался пресловутый Вандамм, известный своей репутацией чванливого и безжалостного профессионала, и Жерому, который все еще бомбардировал брата просьбами об откомандировании его ближе к центру операций, пришлось вступить в конфликт со своим коллегой. К несчастью для начинающего генерала, Наполеон уступил его просьбам как раз в то время, когда Жером занимался осадой Глогау. Ему поручалось передать командование Вандамму и двинуться против города Калиша. Жером подчинился, а два дня спустя Вандамм взял штурмом Глогау. Услышав эту новость, Жером завопил от ярости и разочарования, но на этот раз его брат двинулся против русских, и Жером опять написал ему письмо с просьбой прикомандировать его к Великой армии, предоставив еще один шанс завоевать себе военную репутацию. Наполеон и на этот раз уступил ему, и Жером поспешил присоединиться к брату в Варшаве, оставив своего соперника Вандамма осуществлять осаду Бреслау. К этому времени контр-адмирал уже познал хитросплетения военной профессии и в послании к Вандамму запретил тому вступать в Бреслау, если город капитулирует. Вандамм был поражен приказом такого рода. Ему никогда не улыбалось взаимодействие с Жеромом, и партнеры уже ссорились в отношении поведения их частей на оккупированной территории. Баварцы и вюртембергцы были дикой, недисциплинированной массой, и Вандамм, будучи одним из жестоких военных, служивших в Великой армии, смотрел сквозь пальцы на их эксцессы. Этот человек похвалялся, что не боится ни Бога, ни дьявола. Он стал известен в истории не столько тем, что был способным военным, сколько своим замечанием, которое он сделал однажды царю Александру. Попав в плен во время кампании в Саксонии, когда империя уже приближалась к развалу, Вандамм был обвинен в бесчинствах, учиненных его частями в некоторых германских городах. В ответ на эти обвинения он напомнил царю о той роли, которую сыграл этот самодержец в убийстве собственного отца, царя Павла I.

Получив письмо Жерома относительно сдачи Бреслау, Вандамм не стал входить в город, когда его гарнизон запросил условия капитуляции. Но его, должно быть, позабавило, что Жером, спешивший из Польши, прибыл слишком поздно и мог лишь наблюдать за тем, как потерпевший поражение гарнизон выходил из города и складывал свое оружие. К этому времени Вандамм уже достаточно присмотрелся к Жерому, и рядовые солдаты засмеялись над его остротой, когда Жером показался в окопах под Нейсом именно в тот самый момент, как какой-то выстрел забросал штабных офицеров землей. «Эти дьявольские пули, — заметил Вандамм с озлоблением, — не имеют никакого уважения к посторонним!»

Приняв капитуляцию Бреслау, Жером приступил к выполнению другой задачи — надзору за организацией складов и снабжения Великой армии в Польше, и хотя, казалось бы, из него мог получиться хороший квартирмейстер, его жажда боевой славы оставалась неудовлетворенной. Вскоре он запутался в кампании иного рода, и Наполеон (который никогда не пропускал слухов о скандалах, в коих были замешаны его родственники) писал, сетуя на неумеренную галантность Жерома в отношении фрейлин гарнизонного города. Его информация была точна. Жером оказался вовлечен в страстную аферу с оперной певицей, и как и в случае с итальянкой Бланкой Каррега, ему предстояло ввести новую пассию в свой колоссальный гарем, когда спустя год он стал королем Вестфалии. Письмо Наполеона сопровождалось постскриптумом с напоминанием брату, что тому вскоре предстоит жениться на принцессе, а посему следует вести себя как подобает будущему новобрачному. Жером принял намек и атаковал прусские силы, пытавшиеся освободить захваченный город, но опять он сделал это слишком поздно. На этот раз кавалерист Лефебр-Деснуетт нанес поражение противнику за несколько часов до прибытия Жерома на фронт.

Любопытный ассортимент наследственных правителей способствовал, помимо воли, созданию нового королевства Жерома. Пруссия, Брауншвейг и Ганновер — все они уступили ему свои территории, так же поступил и принц Оранский, который пожертвовал аббатство Керней. В дополнение к этому Наполеон присвоил всю территорию герцога Брауншвейг-Вольфенбюттеля (который был убит под Йеной), а затем включил туда разрозненные клочки земель, такие, как прусское феодальное поместье Штольберг и гессе-кассельское поместье Ритбург. Вестфалия на деле напоминала сборную солянку из собственности других людей, и ее население в два миллиона, состоявшее частично из католиков, а частично из протестантов, корчилось под гнетом чрезмерных налогов и жестокой системы призыва на военную службу. Проблемы управления таким королевством, однако, не пугали Жерома, который был в восторге от того, что носил корону. Он присоединился к своему торжествующему брату в Дрездене, и в июле 1807 года оба они вернулись в Париж, где 22 августа Жером снова стал новобрачным.

Новая невеста Жерома Софи Доротея Фредерика Екатерина была дочерью Фридриха Вюртембергского и старше его на год и восемь месяцев. Во всех отношениях она представляла собой контраст с весьма одухотворенной девушкой, на которой Жером женился за четыре года до этого. Патерсоны были богаты, а Екатерина, хотя и древнего рода, была так бедна, что краснела от стыда, когда вынуждена была стоять около таких роскошно одетых женщин, как Жозефина и Каролина Мюрат. Она провела свое детство в России и переехала на Запад после того, как между ее отцом и матерью произошел разрыв. Мать ее Августа умерла при родах в возрасте двадцати четырех лет, и ходили слухи, что либо ее муж, либо российская императрица несли ответственность за то пренебрежение, которое привело к ранней гибели Августы. Так это было или нет, остается фактом, что гроб с ее телом не был захоронен в течение двадцати восьми лет и находился в Полангене, близ Риги. Он был предан земле лишь тогда, когда ее сын услышал об этом во время посещения России через год после битвы при Ватерлоо. Отец Екатерины, герцог, был человеком необузданного нрава и отталкивающей репутации, но при этом выглядел довольно забавно, поскольку размер его талии был огромен, и остряки говорили, что он занимал самую большую в мире кровать. Екатерина вела скромную жизнь в Германии и радовалась перспективе выхода замуж за Бонапарта. Это чувство с ее стороны пережило многие годы замужней жизни, так что их брак, можно сказать, оказался самым удачным в семье Бонапарт. Новый тесть Жерома, хотя и недавно продвинутый силой французского оружия до ранга короля, был снобом, и сомнительно, знал ли он, что человек благородного вида, маршал Бессьер, который был прислан, чтобы проводить эту пару в Париж, когда-то зарабатывал на жизнь парикмахером. Из-под пера мадам Жюно мы получаем некоторые сведения о том, как выглядела невеста по прибытии в августе в Париж. «Не вполне привлекательно», — заявляет эта дама и продолжает описание Екатерины как «высокой женщины, чья фигура могла бы быть более впечатляющей, если бы шея не была коротка!». Екатерину, понятно, нельзя было сравнивать с восхитительной Елизаветой Патерсон, но Жером научился идти на компромиссы. И, упоминая о его готовности жениться вновь в соответствии с пожеланиями брата, мадам Жюно добавляет: «Он хотел вкусить сладости власти подобно остальным членам его семьи и отказывался от своих слов еще до того, как прокричит петух!»

По случаю свадьбы в Париже собрался клан Бонапартов, Полина и ее муж, Каролина в новой роли герцогини и даже мадам матушка, которая избрала жизнь рядом с сосланным Люсьеном. Екатерина произвела отличное впечатление на свою свекровь, и они оставались в добрых отношениях на протяжении всей жизни. После свадьбы Жером набрал себе двор из числа закадычных друзей, и, учитывая приближение осени, королевская пара направилась в свое новое королевство. Но до того, как они смогли выехать, предстояло еще урегулировать неизбежный финансовый кризис. Куда бы ни направлялся Жером, он везде брал большие кредиты, которые привязывали его к району, где он становился должником. Но на этот раз Наполеон пришел к нему на помощь. Убежденный, что Жерому следует начать новую жизнь платежеспособным, он уполномочил правительство выплатить его долги, достигавшие трех миллионов франков, из государственного амортизационного фонда и в дополнение к этому предпринял необычный шаг, разрешив брату заранее получить свое жалованье в качестве имперского принца.

В первый и единственный раз в жизни Жером покинул Париж свободным от долгов.

В начале декабря новобрачные пересекли границу своего нового королевства и проехали под триумфальными арками и флагами среди толп преисполненных энтузиазма сбитых с толку граждан. Если бы только эти вестфальцы знали, что им уготовано на ближайшее будущее, их восторги были бы более сдержанными, но можно отнестись с симпатией к их энтузиазму. В течение многих лет их пригибали к земле налогами и все возраставшим призывом по декрету о воинской обязанности, и прибытие брата великого Наполеона с его германской новобрачной должно было представляться им как обещание более счастливой эры. У них не было опыта существования под управлением короля, которого заботили только красивые вещи.

Люсьен, упрямый и безжалостный, продолжал оставаться в ссылке, но Наполеон сделал еще одну попытку примирения с ним. Жозеф провел встречу с Люсьеном в Модене в марте 1807 года и подготовил почву для новых подходов Наполеона, но когда братья повстречались в декабре того же года, разрыв между ними не был преодолен. Элиза написала Люсьену письмо, убеждая его проявлять к Наполеону «неограниченное почтение», но это мало повлияло на гордый характер ее брата. Он был единственным человеком в Европе (кроме упоминавшихся маршалов Ланна и Ожеро), который осмеливался относиться к творцу целой эпохи как к равному или даже менее чем равному. Через несколько минут они опять ссорились. Проявляя чудеса выдержки, Наполеон поднял цену. Если Люсьен отречется от своей жены, он сможет выбирать между королевством Португалия и новым королевством, образованным из Италии, между рукой королевы Этрурии (которая все еще ожидала жениха) и герцогством для мадам Люсьен, с которой ее муж мог бы продолжать жить при условии, что он будет рассматривать ее как свою любовницу и не станет появляться с ней на публике. Люсьен с презрением отнесся к этим условиям. Он не откажется от женщины, которую любит и уважает, и не лишит детей их матери. А прежде всего, он не стал бы подражать Жозефу, Луи и Жерому, отводя для себя «роль префекта», и танцевать под дудку человека, который при республиканцах занимал пост генерала артиллерии! Наполеон был разъярен, но еще больше изумлен. На протяжении всей своей жизни он был готов пожертвовать личными интересами ради соображений политики, и тот факт, что его наиболее талантливый брат может предпочесть домашнее счастье неограниченной власти, искренне огорчил его. Он указал, сколь много облагораживание Люсьена может значить для семьи, но все, чего он смог добиться от этого упрямого человека, свелось к неохотному обещанию послать свою дочь Шарлотту в Париж, чтобы она там готовилась к выходу замуж за принца Астурии, наследника испанского трона Бурбонов. В письме Жерому, признавая провал своей попытки вернуть Люсьена в отчий дом, Наполеон отмечал: «Я сделал все, что было в моих силах, чтобы убедить его использовать свои таланты ради меня и своей страны… его дочь должна выехать безотлагательно, и он должен прислать мне заявление, полностью отдающее ее в мое распоряжение… мои предназначения должны быть выполнены».

Они не были выполнены, и во всяком случае, не с помощью дочери Люсьена от умершей Кристины, так как Шарлотта, достигшая к тому времени тринадцати лет, унаследовала от отца вкус к иронии, и ее раннее развитие способствовало расширению пропасти между братьями. Наполеон уже принял решение расширить свои владения на Испанию и свергнуть Годоя, красавца охранника, который, будучи любовником уродливой королевы, фактически стал правителем Испании. Цель его заключалась в том, чтобы выдать дочь Люсьена замуж за соперника Годоя, норовистого, но популярного принца Астурии, и такой план, вероятно, мог бы иметь успех, если бы этому не помешала сама Шарлотта.

Девочку привезли в Париж, и она жила там со своей бабушкой, но Шарлотта была исключительно наблюдательным ребенком и записывала все, что видела или слышала о своих властвующих родственниках. Содержание ее писем к отцу не было тайной для Наполеона, и однажды, оправляясь от шока, вызванного чтением ее описаний домашней жизни, он с удовольствием прочитал их вслух всем собравшимся Бонапартам. Жаль, что письма Шарлотты, по всей видимости, не сохранились, но известно, что они привели к возвращению ее отцу с крайней поспешностью. Никто не получил большего удовлетворения от такого поворота событий, чем Люсьен, который проехал двадцать лье, чтобы встретить дочь, восклицая: «Ребенок мой, я совершил большую ошибку! Но ты возвращена мне, и беда отступила». Это был самый гуманный эпизод в истории Бонапарта.

Поздней осенью 1808 года трон Испании был захвачен с помощью хитроумного трюка или серии трюков, завершившихся блефом, почти беспрецедентным в истории силовой политики в Европе.

Отношения с Испанией со времени захвата власти Наполеоном в 1799 году постепенно становились все более сложными. В последующие восемь лет она была невольной союзницей Франции в нескончаемой войне с Англией. Почти все ее суда и по меньшей мере тысяча испанских моряков были потеряны при Трафальгаре, и она вносила, или должна была вносить, три с половиной миллиона фунтов стерлингов ежегодно для оплаты войны против Португалии, последнего побережья Европы, оставшегося открытым для английской торговли.

Внутреннее состояние Испании делало, однако, любой союз с Францией тяжелым бременем для нее, и по мере того как шли годы и сменялись правительства, финансы страны приходили во все больший беспорядок. Поэтому небольшой запас терпения Наполеона истощился, и он принялся за разрешение задачи по превращению еще одного государства в своего сателлита. На сей раз он проделал это с цинизмом, который изумил его врагов и приверженцев.

В 1808 году Испания номинально управлялась мягким, беспомощным Карлом IV и его нелепой женой, Марией Луизой, чья уродливость наряду с уникальной чувственной ухмылкой была запечатлена Гойей. Их предполагаемый наследник Фердинанд, принц Астурии, был молодым человеком с плохой репутацией. В то время он боролся с реальным правителем страны, тщеславным и тупым бывшим охранником, который получил доступ в коридоры власти через кровать королевы и был известен в качестве «князя мира». Его настоящее имя было Мануэль Годой. Являясь признанным любовником отталкивающей Марии Луизы, он тем не менее чувствовал себя спокойно в отношении привязанности и доверия ее мужа.

Вражда между Фердинандом, его родителями и Годоем, тлевшая длительное время, пока что выливалась в кампании клеветы и взаимного поношения. Ходили слухи, что король не решался есть ничего из того, что проходило через руки сторонников его сына на королевской кухне. Но в этой борьбе не было никаких вспышек насилия вплоть до того момента, когда французские колонны стали продвигаться к Мадриду. Пока что между странами не существовало никакого состояния войны, но неторопливый подход армии Мюрата, осуществлявшего, как предполагалось, дружественный визит в Испанию на своем пути в Португалию, довел нервы мадридской толпы до точки кипения. И когда Фердинанд был взят под стражу якобы за попытку отравить своих мать и отца, столица взорвалась и жаждавшие крови толпы двинулись ко дворцу «князя мира». При одной мысли, что теперь в Испании может случиться то, что не так давно произошло в Париже, перепуганные король и королева объявили о своем намерении покинуть страну и переехать в ее заморские колониальные владения. Но еще до того как было принято какое-либо окончательное решение, толпа освободила Фердинанда и отправилась на поиски Годоя, обещая повесить его на ближайшем дереве.

Любовник королевы нашел себе убежище на чердаке, где он закатался в какой-то ковер и лежал, спрятавшись там, в течение тридцати шести часов, в то время как сторонники Фердинанда, так и не обнаружив Годоя, растаскивали его собственность. Наконец, выгнанный из своего укрытия голодом и жаждой, Годой был схвачен и жестоко избит на своем пути в столицу. Жизнь его была спасена прибытием авангарда Мюрата и решением короля об отречении от престола в пользу своего сына. Мюрат имел строгие инструкции предотвратить пролитие королевской крови и убедил соперничающие группировки изложить свои притязания перед всемогущим и вроде бы беспристрастным императором Франции. Фердинанд оказался первым из согласившихся быть одураченным этим приемом, и он поспешил к Наполеону в Байонну, городок вблизи франко-испанской границы. Между тем французские солдаты препроводили Годоя к границе, и там к нему присоединилась разгневанная королевская чета, также стремившаяся изложить свое дело. Наполеон пил вино и обедал со всеми ними, а затем произнес свое соломоново решение. Он не мог, дескать, признать отречение, выбитое у Карла угрозами и насилием, но ему очевидно, что король, при поддержке Годоя или без нее, не в состоянии навести порядок в стране и вести войну с Англией с той решимостью, которая для этого требовалась. Поэтому интересы всех, включая и неуправляемый испанский народ, заключались в том, чтобы королевская власть перешла к человеку, пользующемуся доверием и поддержкой Франции. И кто мог бы более подходить для этого, чем Жозеф, его собственный дорогой брат, который навел порядок в Неаполе после Бурбонов? Карл и его королева, предпочитавшие такое решение возможности увидеть на троне своего порочного сына, не выдвигали никаких возражений, когда им было гарантировано щедрое ежегодное жалованье и дом во Франции, а нервы Годоя были настолько измотаны его недавним «приключением», что он также счел за благо удалиться на покой. Фердинанд, однако, учинил яростную сцену, заявив, что гордость никогда не позволит ему согласиться с таким презренным компромиссом. Наполеон не замедлил предложить альтернативу. Если он предпочитает, то может быть расстрелян, чтобы войти в испанскую историю как человек, который пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы не быть облаченным в корону, украденную у его отца. Бурное настроение Фердинанда немедленно остыло, и он был отправлен в Валенсию в почти примиренном состоянии. Он даже предположил, что Наполеон мог бы вернуться к своему первоначальному плану — женить его на одной из своих племянниц. И вот испанская проблема была разрешена за несколько дней. Так, по крайней мере, полагал Наполеон, когда он послал курьера к Жозефу, повелевая ему назначить Совет регентства, передать командование войсками маршалу Журдану и присоединиться к нему в Байонне, где с неизбежностью должны были произойти важные события.

Жозеф знал о том, что затевается. В предыдущем году он имел длительный разговор с Наполеоном об испанских делах и был также осведомлен, что за два месяца до байоннской авантюры его брат предлагал испанский трон Луи. Перспектива правления Испанией последовательно представала перед тремя членами семьи Бонапарта, поскольку этот вопрос был на имперской повестке дня еще во время неудавшегося разговора с Люсьеном в 1807 году. Люсьен отказался платить такую цену за возвращение в семейный круг, а Луи уже более чем достаточно сделал для марионеточного суверенитета в Голландии, но Жозеф был более гибким, чем кто-либо из них. Доказав свой успех в Неаполе, он приобрел уверенность в себе, а также заслужил похвалу Наполеона.

Не так уж давно Жозеф прогуливался по улицам Парижа «в коричневом сюртуке и круглой шляпе», с ностальгией разглагольствуя о Республике, единой и неделимой, но за последующие два года он смягчился, и перспектива замены трона небольшого государства на королевство более крупное, чем Франция, вводила его в искушение. У него довольно удачно шли дела с беспечными неаполитанцами, и он был уверен, что также хорошо сможет освоиться в Испании. Для его брата католическая вера была всего лишь инструментом, но Жозефу религия представлялась более серьезным делом. Он не был фанатиком, но тешил себя мыслью, что больше симпатизировал фанатизму, чем многие французы, которые были свидетелями упразднения религии во Франции. Его дружелюбие и широкие познания в дипломатии могли способствовать тому, чтобы убедить испанцев, что они будут куда более счастливы под управлением благожелательного иностранца, нежели под управлением молодого негодяя вроде Фердинанда или рогоносца Карла, почти столь же слабоумного, как незаконнорожденный выдвиженец Годой. И вероятно, он был прав в своих предположениях. Имелось лишь одно обстоятельство, которое Жозеф, раскрывая полученную в Неаполе депешу, не принял во внимание. И его нельзя винить за такой недосмотр. Кое-кто с неограниченным опытом в политике пришел к той же недооценке, полагая, что война против Испании (если бы испанцы были настолько глупы, чтобы обидеться на такую подмену) была бы еще одной войной против недееспособного архаичного правительства. Приняв такую оценку как аксиому, Наполеон, вероятно, совершил величайшую одностороннюю ошибку в своей карьере, так как не смог учесть разнообразные факторы, по которым Испания отличалась от мест проведения предыдущих кампаний в Италии, Германии, Польше и Египте. Начать с того, что сама местность создавала невообразимые трудности для передвижения войск и снаряжения, так как в стране не нашлось бы и двух хороших, покрытых щебенкой, дорог. Но отсутствие дорог не было единственным препятствием для завоевания Испании. Еще менее подходящими для этого были сами люди, погрязшие в жестокостях, вековой нужде и фанатизме и объединенные свирепой ненавистью к еретикам, особенно к тем, которые заточили в тюрьму его святейшество Папу и лишь недавно открыли свои церкви. На протяжении многих столетий Испания управлялась отвратительно, и постороннему наблюдателю представлялось, что уже ничего не осталось от храбрости и предприимчивости, которые сделали испанцев властелинами половины мира. Французам пришлось быстро обнаружить, что национальная гордость пылала в сердце каждого испанца и что священнослужителям не составило бы труда превратить тлеющие угли в жаркое пламя, которое обожгло бы каждого француза, решившегося ступить на полуостров. Им пришлось также познать, что испанский фанатизм, подогретый войной против мавров, которые столетиями оккупировали Испанию, привел к становлению испанского характера, способного превратить полуумирающих крестьян и ремесленников в самую безжалостную и мобильную партизанскую армию, с которой французам, при всем их богатом военном опыте, никогда не приходилось сражаться. Фердинанд мог быть предполагаемым отцеубийцей, Карл — почти слабоумным, Годой — незаконнорожденным авантюристом, но, по крайней мере, все эти трое были испанцами и хорошими католиками, в то время как французы были чужеземцами и атеистами и как таковые не заслуживали никакой пощады ни в этой, ни в последующей жизни.

Сообщения о произошедшем в Байонне незамедлительно достигли Мадрида, где Мюрат со своим блестящим штабом вызывал большую суматоху среди населения, которое пребывало в восторге от подобных показов на публике и не имело причин с подозрением рассматривать этих колоритных визитеров. Новости, распространявшиеся в городской толпе приезжавшими с северо-востока, были подобны факелу, поднесенному к пороховому складу. Не дожидаясь оглашения имперского бюллетеня с представлением их нового повелителя, короля Жозефа, город взорвался, и свирепость, проявленная толпой, послужила для французов первым уроком той войны, которую они теперь развязали. Французские солдаты, прогуливавшиеся по улицам, были окружены, избиты камнями, исколоты ножами, растерзаны на куски, и через несколько часов Мюрат уже имел дело с полномасштабной революцией. Яростный гнев по поводу происходившего ни в коей мере не ограничивался столицей. Вскоре уже половина населения страны взялась за оружие, так как революция, подобно горящей траве, распространялась от одной провинции к другой. Уже через неделю Астурия, Наварра, Старая Кастилия, Галиция, Валенсия, Мурсия и Арагон были охвачены пламенем. Французские офицеры, совершавшие объезды своих постов, находили поставленных там солдат удушенными и заколотыми, курьеры, подвергавшиеся нападениям из засад, бывали распятыми или сваренными в нефти, изолированные подразделения расстреливались снайперами из мушкетонов, заряженных иглами и металлическим ломом. К удивлению вторженцев, даже смехотворная испанская хунта объявила тотальную войну победителям под Маренго, Аустерлицем, Йеной и Фридландом.

Мюрат быстро и эффективно расправился с революцией в Мадриде. За двенадцать часов он очистил улицы, расстрелял главарей и занял все стратегические точки города. Затем, рассматривая себя в качестве следующего короля Испании, он действовал с большой осторожностью и, вопреки тяжелым приступам колик, вызванных выпивкой слишком больших доз испанского вина, держал город в жестоких тисках, ожидая подхода подкреплений. Когда же депеши достигли столицы, он был расстроен не столько слухами о формировании испанской армии, сколько тем, что ему все же не придется стать королем Испании и что Жозеф уже находится на пути к югу. Мюрату, чуть не потерявшему рассудок от разочарования, было предложено сделать выбор из утешительных наград. Он мог принять вакантный трон Жозефа в Неаполе либо завоевать себе королевство в Португалии и стать королем Северной Лузитании. Мюрат не замедлил принять решение. Британские экспедиционные силы уже высадились в Португалии, и потерпевший поражение генерал Жюно, бывший любовник жены Мюрата, по условиям перемирия был переправлен обратно во Францию на британском транспорте. Мюрат выбрал Неаполь и благополучно выехал с полуострова, тогда как большинству его сподвижников-маршалов предстояло растерять свои блестящие репутации на полях сражений необъявленной войны, которая продолжалась шесть лет.

Об отречении Жозефа от трона в Неаполе объявили в середине июля, и 31-го числа того же месяца неаполитанцам было заявлено, что их новым королем станет сын гасконского содержателя гостиницы, а также маршал Франции, зять Наполеона, великий герцог Берга и Клевеса, главный адмирал. Каролина была в восторге. Более года ей приходилось стоять за кулисами политики и отдавать предпочтение своей простоватой невестке Жюли, дочери мыловара, которая была королевой, в то время как сама Каролина оставалась великой герцогиней. Даже Жером, малыш семьи, уже несколько месяцев носил корону, а Полина, которая была слишком ленива для организации бала, стала княгиней еще в 1803 году. Каролина твердо решила, что она покажет себя такой королевой, которую неаполитанцы никогда не забудут, и королевская чета ушла с головой в работу по превращению своего двора в самый яркий камень в императорской диадеме. При этом они сделали его слабейшим звеном в той цепи, которую Наполеон растянул вокруг Европы, но тогда это было невозможно предвидеть.

Для Жозефа, человека наблюдательного, не потребовалось много времени, чтобы оценить степень своей общественной поддержки в Испании, и его уроки начались с первоначального путешествия в столицу. Когда Наполеон информировал его, что собирается сменить Бурбонов в Мадриде, он представил Жозефа группе прирученных испанских грандов, которые были покорены еще до появления императорского плана, но во время продвижения нового короля через Северо-западную Испанию даже для слуг и барабанщиков стало очевидным существо испанской поговорки того времени: «Жозеф мог бы положить испанскую корону себе в карман, но ему никогда не удастся преуспеть в том, чтобы надеть ее себе на голову». Жозеф тогда прямо писал своему брату: «Никто не говорил вашему величеству реальную правду… Остается фактом, что ни один испанец не находится на моей стороне. У меня здесь нет ни одного поддерживающего меня человека, за исключением тех, кто сопровождает меня». Это подтвердилось в тот момент, когда новый король въехал в свою столицу. Подобно средневековому владыке, он великодушно разбрасывал деньги в безмолвные толпы, но они оставались лежать там, где упали. Он образовал свой двор, но с настроением человека, вступающего во владение домом, возведенным на огнедышащем вулкане, и через несколько дней вулкан пришел в действие. Начали поступать новости о народных восстаниях по всей стране. И они не были сокрушены с такой же легкостью, с какой Мюрат разогнал мадридские толпы. Генерал Дюпон, окруженный близ Байлена с восемнадцатью тысячами человек, малодушно сдался плохо подготовленной армии кастонцев. Французская армия при жизни целого поколения не переживала такой катастрофы, и приливная волна самоуверенности прокатилась через полуостров и через Пиренеи в плененную Европу. Маршал Бессьер, бывший парикмахер, нанес поражение испанским армиям на поле боя, но из-за малодушия Дюпона вынужден был отступить, а у Жозефа не было никакого желания оставаться в своей новой столице без военной поддержки. Не будучи никогда военным и уже начиная сомневаться в мудрости смены Неаполя на Мадрид, новый король сбежал в Виторию. Его новый двор увязался за ним. Правление продолжалось всего лишь десять дней.

Если бы даже Наполеон и разделял дурные предчувствия своего брата в отношении испанской авантюры, для него было уже слишком поздно убираться оттуда. Вся Европа с интересом наблюдала за событиями на полуострове, и Наполеон понимал, что нужно немедленно что-то сделать, чтобы поднять веру в непобедимость Франции. Собрав ветеранов из Парижа и Германии наряду с такими легендарными бойцами, как Массена, Сульт, Ней, Ланн, Ожеро, Мортье и Лефевр, он поспешно послал Великую армию через границы и сам направился в Бургос, который был захвачен и разграблен с такой быстротой, которая вызвала у Жозефа новые сомнения в отношении будущего. К тому времени, когда разгромленные испанские новобранцы были рассеяны, началась ужасная осада Сарагоссы, и теперь Жозеф совершенно уверился, что его братья Люсьен и Луи были правы, отказавшись от испанской короны. Он не только приходил в отчаяние от жизни среди множества фанатичных врагов, но начинал сомневаться в доброй воле своего брата, так как Наполеон уже поговаривал об аннексии Францией северо-западных провинций Испании, и Жозеф мог видеть, как его королевство начало рассыпаться еще до того, как он успел распаковаться. Люсьен, описывавший этот момент в последующие годы, отмечал, что Жозеф был настолько обижен угрозой Наполеона расчленить Испанию, что даже прибег к колдовству и пробил портрет своего брата пистолетными выстрелами в упор. Это читается как один из риторических выпадов Люсьена, из-за которых он имел большие неприятности в бытность молодым республиканцем на юге страны, но остается фактом, что Жозеф последовательно выступал на стороне национальных прав Испании и принялся за работу вместе со своей добропорядочной женой Жюли, пытаясь завоевать доверие новых подданных всеми средствами, имевшимися в его распоряжении. Куда бы он ни поехал, он поддерживал Церковь, выступая как преданный католик, но его добрые намерения были подорваны действиями Наполеона, закрывшего две трети монастырей в Испании, а затем и запретившего инквизицию. Присутствие Наполеона в Мадриде в то время было крайне стеснительным для Жозефа, поскольку именно Наполеон, а не король, был автором всех декретов и прокламаций, а некоторые из последних звучали весьма знакомо. «Испанцы, — объявлял он населению, которое в большинстве своем было безграмотно, — ваши судьбы в ваших руках! Пусть ваш король удостоверится в вашей любви и доверии, и вы станете более могущественными и счастливыми, чем когда-либо! Я разорвал путы, которые связывали народ, я дал вам вместо абсолютной умеренную и конституционную монархию. От вас зависит, станет ли эта конституция законом.

Но если все мои усилия окажутся бесполезными и вы не откликнетесь на мое доверие, мне останется лишь обращаться с вами как с населением завоеванных провинций и найти моему брату другой трон. И тогда я помещу корону Испании на свою собственную голову и буду знать, как заставить нечестивцев задрожать!»

Но дрожали не только нечестивцы. Французские ветераны, разнеженные приятным размещением в Италии и Южной Германии, уже учились ненавидеть землю недоступных гор, бесплодных равнин, грязных, кишащих клопами деревень и кровожадных туземцев, которые не упускали случая перерезать французу горло или ударом ноги сбросить солдата со скалы. Французам, возможно, приходилось бороться с варварскими дикарями в джунглях, но даже египетские ветераны не могли припомнить опыт, подобный здешнему. Риском для жизни мог обернуться отход на пятнадцать шагов от передового поста или выпитый стакан вина, поднесенный кем-либо еще помимо французского буфетчика. Количество раненых нарастало, а потери в рядах армии были огромными. В Сарагоссе гражданский гарнизон делал зарубки на своих пулях, чтобы добиться нанесения вызывающих агонию ран, и взрывал целые кварталы своего города, чтобы не уступить ни пяди его территории. Жозеф мог посещать бои быков, покровительствовать Церкви, проводить впечатляющие королевские церемонии только там, где французы имели возможность охранять его, но его добрая воля растрачивалась понапрасну на людей, чья ненависть к оккупантам была занесена в катехизис, по которому священники обучали их детей. Еще в самом начале борьбы Наполеон писал своему брату из Бордо: «Позаботься, чтобы не нарушать дух армии, отказывая в разрешении мстить испанцам. Невозможно пока проявлять снисхождение к бандитам, которые убивают моих раненых и совершают надругательства над ними». А позднее, после сдачи Сарагоссы, он добавлял: «Я читал статью в „Мадридской газете“ о захвате города. Автор восхваляет его защитников… несомненно, чтобы придать мужество защитникам Валенсии и Севильи! Вот уж своеобразная политика! Держу пари, что нет ни одного француза, который бы крайне не презирал защитников Сарагоссы. Люди, которые позволяют себе такие высказывания, еще более опасны, чем сами повстанцы!»

Но вскоре Наполеон был вынужден рассматривать Испанию как интермедию и предоставить Жозефу делать все, что тот мог в постоянно ухудшавшейся ситуации. Ободренная примером Испании, Австрия приступила к еще одной попытке сбросить свои кандалы. И после того как Наполеону удалось отогнать дерзкого сэра Джона Мура с полдороги к берегу Северной Испании, он передал преследование Сульту и поспешил через всю Европу к Дунаю с самой большой частью Великой армии. Ему больше не пришлось вернуться на полуостров, хотя война тянулась еще шесть лет. Жозеф продолжал там править, но только в пределах досягаемости барабанов французской кавалерии.

Было бы просто по изучению записей первых месяцев правления Жозефа в качестве короля всех испанцев признать его неумелым, бездеятельным глупцом с хорошими намерениями, но это было бы несправедливо. В последующие несколько лет — вплоть до того момента, когда он должен был по доброй воле покинуть Испанию, — Жозеф проделал определенный путь к оправданию себя как человека и как возможного правителя. И если бы его задача не была столь безнадежной с самого начала и до конца, его правление могло бы оказаться важной вехой в продвижении Испании к терпимости и просвещению. Но случилось так, что он потерпел поражение, и это произошло не столько из-за его собственных ошибок, сколько из-за взаимодействия ряда факторов, которые включали неудачу, жадность и эгоизм со стороны его советников, постоянные вмешательства Парижа и, наконец, фанатизм большинства его подданных.

Он вновь водворился в Мадриде в январе 1809 году и провел большую часть этого года и несколько месяцев следующего в попытках умиротворить страну. Когда же его миротворческая политика провалилась, он, как это обычно бывает, всячески старался убедить своих подданных, что его намерения были присущи впередсмотрящему администратору, а не узурпирующему власть тирану, как это им представлялось.

Вначале военное положение улучшалось, хотя оно еще оставляло желать много лучшего. Различные маршалы, каждый из которых осуществлял полунезависимое командование, осели во многих частях страны и получили инструкции следовать политике, определяемой центральным правительством, но солдаты фортуны, вроде Сульта, Виктора и Ожеро, поднявшиеся до высшего командования из рядовых, не были склонны приносить в жертву свои амбиции и личное обогащение ради национальной политики, и их жадность и неспособность к сотрудничеству внесли значительный вклад в длинный ряд французских катастроф на полуострове. Номинально Жозеф все еще осуществлял верховную власть, но в стране, подобной Испании, где французские контингенты были разделены большими расстояниями, труднопроходимой территорией и стаями партизанских бойцов, взаимодействие было бы затруднено даже в том случае, если бы маршалы пытались осуществлять его по своей доброй воле. Но доброй воли и не было, всего лишь повседневные проявления алчности, ревности и эгоизма, а в результате, как этого и можно было ожидать, возник хаос.

Дела не пошли лучше при активизации британских и португальских войск под искусным, но слишком уж осторожным командованием Веллингтона. Само присутствие этой небольшой, но хорошо оснащенной армии было источником бесконечного подстрекательства для испанцев. Терпя все новые и новые поражения в открытом поле, национальные силы могли восстанавливаться, набирать рекрутов, перегруппировываться и снова наносить удары по изолированным французским корпусам. Если бы военный гений, подобный Наполеону, объединил командование и поставил бы на колени ссорившихся между собой маршалов, то, вне сомнений, Веллингтон был бы сброшен в море. Но Наполеона занимали другие дела, к тому же он периодически уединялся со своей новой австрийской женой в Париже, и, когда Массена, самый крупный стратег среди маршалов, получил достаточное количество солдат и высшее командование на поле боя, было уже слишком поздно. Британцы хорошо обустроились, а испанцы познали ошибочность проведения крупных сражений против хорошо дисциплинированных войск. Иногда сам Жозеф вступал в бой, и под Талаверой вместе с маршалами Журданом и Виктором он нанес большие потери британцам, однако не разбив их до конца. Кадис так никогда и не был захвачен, а в кампаниях Веллингтона по отражению ударов французов его противники обычно не могли противостоять разрушительной мощи британских залпов, и все заканчивалось взаимным отводом сил.

«…Не думаю, что какой-либо мужчина был когда-нибудь более несчастен со своими родственниками, чем я!»

Летиция, стоическая корсиканская мать Наполеона, которая рассматривала всю его авантюру как временную и сберегала деньги на случай неизбежного провала. Она пережила большинство своих детей, но никогда не хотела бы вернуться во Францию, если только приглашение не было бы распространено на всю семью

Жозеф, Наполеон и Луи в бытность молодыми людьми

Люсьен, единственный член семьи, над которым никогда не доминировал Наполеон. Он жил несколько лет в Англии в качестве провинциального джентльмена, но воссоединился со своим братом после Ватерлоо

Жозеф, старший брат Наполеона, который не желал ничего другого, как жить в загородном поместье, но чья жизнь в качестве короля превратилась в полную катастрофу. После Ватерлоо он счастливо жил в Америке

Жюли Клари, дочь мыловара, чье приданое после свадьбы с Жозефом спасло Бонапартов от бедности. Она была преданной и верной женой своего мужа во всех его злоключениях

Элиза, старшая сестра Наполеона, занятая своим любимым делом — покровительством артистам и писателям. Наполеон обычно имел под рукой шпиона, чтобы узнавать сплетни, касающиеся его личности

Элиза, любившая представлять себя в классической позе

Гортензия (падчерица Наполеона) с сыновьями. Ее брак с Луи был, возможно, самым несчастным из всех браков в семье Бонапартов

Луи, король Голландии, который, будучи еще мальчиком, разделял с лейтенантом Бонапартом барачное жилье и вырос в мрачного, неподатливого мужчину, находившегося в размолвке с каждым

Маршал Мюрат, вероятно, самый знаменитый руководитель кавалерии всех времен, лев на поле боя и орудие своей жены-интриганки во всех других сферах

Каролина, самая большая предательница в клане, со своей дочерью в бытность королевой Неаполя. Мать не простила ей измену семейным интересам

Одно из самых внушительных событий в империи в период расцвета: женитьба Жерома на прекрасной Екатерине Вюртембергской, которая никогда не переставала любить своего мужа. Сестры Наполеона, представленные на ступенях трона, в то время готовили заговор по свержению Жозефины. Вскоре после женитьбы Жером стал властителем Вестфалии

Знаменитая статуя Полины работы Канова. На вопрос, не доставляло ли ей неудобств позирование полуобнаженной, она, как сообщалось, ответила: «О нет, ведь в комнате горел огонь»

Князь Камилл Боргезе, богатый второй муж Полины. Он был самым знаменитым шутником империи

Генерал Леклерк, первый муж Полины, который умер от желтой лихорадки во время кампании на Санто-Доминго

Жером, самый молодой член семьи, в дни своего впечатляющего банкротства как короля Вестфалии. Он всегда был одет лучше других членов семьи Бонапартов, но редко платил портному

Неугомонный распутник Жером в конце жизни, последний выживший из клана Бонапартов

Современный взгляд на Бонапартов, с точки зрения их противников: «Игра четырех углов или пяти братьев»

В сфере гражданского управления Жозеф пользовался большим успехом, и в некоторых районах его принимали с безмолвными приветствиями. Он ставил всех в известность, что конфликтует с англичанами и португальцами, а не со своими подданными, и давал обязательство убрать из Испании каждого француза, как только вражеские силы будут изгнаны. После этого, говорил Жозеф, он предложит себя в качестве претендента на испанский трон, но останется в стране только в том случае, если за него проголосует большинство испанцев. Все это было бесполезно. Наполеон, пытавшийся управлять военными действиями из Парижа, оставался вне соприкосновения с постоянно изменявшейся ситуацией и не имел представления о подлинных настроениях испанцев. Когда же он разделил страну на шесть районов и позволил маршалам осуществлять независимое управление на контролируемых ими территориях, он тем самым нанес смертельный удар по попыткам своего брата примирить страну. Жозеф пошел настолько далеко, что летом 1811 года совершил путешествие в Париж и подобно тому, как это до него делал Луи, защищал интересы своих несчастных подданных. Он произвел некоторое впечатление на императора и вернулся, получив обещание укрепить центральную власть. Но децентрализация военного управления продолжалась, так как этому не было реальной альтернативы. Сульт лелеял мечту, что станет королем Северной Лузитании, Виктор пытался обрести военную славу, преступно жертвуя людьми, Ожеро и Массена собирали награбленное, а менее эгоистичные маршалы вроде Бессьера и Сюше управляли в своих собственных провинциях, но отказывались серьезно воспринимать Жозефа. На протяжении двух лет люди и снаряжение вливались в Испанию и тут же поглощались в горах и на равнинах широко разделенными между собой сферами администрации. Партизаны бесчинствовали в каждом районе, убивая и пытая всадников с депешами и отставших солдат. Веллингтон построил себе неприступную крепость вокруг Лиссабона, и его войска, снабжавшиеся с моря, начали жиреть, в то время как окружавшие их французы умирали от голода. И все же Жозеф пытался сочетать умеренную политику с потоком противоречивых приказов, приходивших к нему из Парижа в письмах, которые диктовались по прочтении английских газет, главного источника информации Наполеона о военной ситуации на полуострове.

Ранней осенью 1810 года Массена отбросил Веллингтона через горы на его укрепленную позицию при Торрес-Ведрас, но не смог вытеснить его оттуда, и после неудачной зимы на передовых позициях, где французские часовые обменивались шутками, газетами и сувенирами с британскими часовыми, французы отошли в Испанию. Массена был с позором отозван, и все дела пришлось начинать сначала.

Встревоженный, преданный и напуганный, когда-то преисполненный надежд король Жозеф продолжал борьбу, задаваясь вопросом, как могла бы она закончиться. Он то умолял своего брата передать ему верховную власть, то упрашивал своих подчиненных осуществлять более тесное взаимодействие. Никто не уделял ему большого внимания, а его жена Жюли занималась благотворительностью. Тысячи молодых французов и тысячи испанцев умирали за безнадежное дело, а за Пиренеями враги Франции с удовольствием наблюдали за этой борьбой, полагая, что корсиканский людоед до смерти истечет кровью через рану в своей пятке.

Далеко на севере, в тысяче миль от ворот Кадиса, которые никогда не раскрылись для короля Жозефа, другой теневой король тонул в растревоженных водах. Король Голландии Луи отказался покинуть своих голландских подданных в 1807 году, предпочитая остаться там и бороться против человека, который объявил, что Голландия никогда не восстанет из руин. Этого так и не произошло с ней при Луи, несмотря на борьбу упрямого молодого человека, нацеленную на то, чтобы сохранить самого себя и свою страну в независимости от ее соседа.

У Луи было много трудностей, но главная из них состояла в постоянном давлении из Парижа по выполнению берлинских декретов и по предотвращению торговли с Англией. Такой запрет означал экономический развал для голландцев. И все же для того, чтобы сохранить платежеспособность страны, Луи никогда не прекращал борьбу за уступки для своих граждан. Его упорство и его неспособность понять значение своих призывов для имперской политики в целом приводили в неистовство его брата, и переписка между ними становилась все более саркастической. Выведенный из себя Наполеон даже стал угрожать послать в эту страну войска и аннексировать ее. Луи отвечал на это с мужеством и стойкостью, которые вызывают восхищение. В декабре 1809 года он был вызван в Париж для объяснения своего поведения, и последовавший за этим разговор вылился в одну из самых бурных сцен в истории семьи. Наполеон, который похвалялся, что никогда не позволяет своей ярости подыматься выше своего подбородка, набросился на брата подобно обманутой торговке рыбой, обвиняя его в нарушении договоров, роспуске военно-морских контингентов, дезорганизации армии и во флирте с главным противником — Англией. Он приказал Луи подписать договор о согласии захватить и продать все американские суда в голландских портах (Америка ответила на берлинские декреты закрытием своих портов для французских судов) с поручением для него содержать флот из четырнадцати судов и семи фрегатов наряду с постоянной армией из 25 000 человек. Подумав, он также приказал своему брату подавить голландское дворянство. Ценой неповиновения этим вредоносным приказам была бы аннексия Голландии и ее присоединение к Франции.

Луи подписал договор, но он должен был сознавать, что согласие было невозможно и что в конечном счете его королевство будет поглощено, что бы он ни делал. Он пошел по единственному пути, который оставался для него открыт. 1 июля, через несколько месяцев после своего возвращения в Амстердам, он отрекся от трона в пользу своего старшего сына Шарля Наполеона Луи.

Наполеон пришел в неописуемую ярость, заявив, что его выставили полным дураком в канцеляриях Европы. Но он уже принял решение, что делать с Голландией, и не собирался допускать, чтобы его политика была изменена с помощью донкихотского жеста его брата. За шесть месяцев до этого он написал Луи письмо, намечая во всех деталях, что он ожидал от него как от короля Голландии, и проблески мании величия явно сквозили в словах и фразах его отповеди. «На что же могут жаловаться голландцы? — вопрошал он. — Разве они не были завоеваны нашим оружием? Не задолжали ли они за свою независимость рыцарскому поведению моего народа? Не должны ли они благословлять щедрость Франции, которая неизменно открывала свои каналы и таможни для их торговли? Ваше величество ошиблись в существе моего характера, основываясь на ложном представлении о моей доброте и моих чувствах к вам».

Каковы бы ни были ложные представления Луи о чувствах к нему его брата, они давно рассеялись, и по получении этого письма Луи отмежевался от политики Наполеона. Его отречение от трона сразу же было признано недействительным, и через восемь дней объединение Голландии с Францией стало фактом. Но даже до того, как отчаянный шаг Луи был предан огласке, Наполеон решил полностью порвать с ним. В мае, как раз за месяц до отречения, он писал: «Я устал от протестов и красивых фраз, пришло тебе время прямо сказать, хочешь ли ты стать проклятием для Голландии и допустить, чтобы твои глупости разрушили страну. Я больше не буду содержать посла в Голландии… Не пиши мне больше своих красивых фраз. Больше ты мне ничего другого не предлагал за три года; и каждый момент доказывает, насколько они фальшивы». Это письмо сопровождалось коротким постскриптумом: «Я больше никогда не буду писать тебе, пока живу».

Имело ли силу отречение Луи или нет, остается фактом, что он повернулся спиной к тронам, дворам и силовой политике, уехав в Дрезден, а затем в Теплице в Богемии и, наконец, в Грац в Штирии. «Он покинул свое королевство, — отмечает один наблюдатель, — подобно человеку, бегущему из тюрьмы». С этого времени он стал подражать стилю графа Сен-Льё, получая, насколько мог, удовлетворение от чтения литературы. Путешествовал он без жены, так как Гортензия отказалась от длительной борьбы за сохранение своего брака и уже не играла никакой роли в окончательном разрыве между братьями. У нее было достаточно собственных неприятностей. За шесть месяцев до отречения ее мужа поворот судьбы, которого так долго боялись и она и Жозефина, наконец настиг их: император отказался от своей жены и взял себе другую. В девять часов 15 декабря 1809 года Жозефина стояла в императорском салоне со своим сыном Эженом и дочерью Гортензией и слушала, как главный канцлер объявлял об аннулировании брака, который на протяжении четырнадцати лет противостоял атакам семьи Бонапарта. Сбившись в одну группу, это слушали и те, кто предпринимал все усилия, чтобы отделить Наполеона от женщины, которую он уважал больше всех других, к кому он когда-либо выражал свою любовь. При этом присутствовало три короля — Луи, Жером и Мюрат, а также их жены — Гортензия, Екатерина и Каролина. Из покорных братьев отсутствовал лишь Жозеф, и, когда собравшиеся Бонапарты прослушали объявленное, им могло бы прийти в голову, что победа над этой верной и достойной женщиной мало что значит, так как, устранившись в пользу девятнадцатилетней девицы, она обрела симпатии каждого подданного империи за пределами их семейного круга.

Немногие видели Наполеона столь растроганным или слышали, чтобы он выражал такие сердечные чувства, как это случилось в тот момент. Он говорил о Жозефине как о своей «самой дорогой жене, своей возлюбленной жене, своем подлинном и лучшем друге и об украшении своей жизни», и на этот раз он действительно вкладывал подлинное содержание в каждое произнесенное им слово, так что для всех было ясно, что одна только политика побудила его осуществлять столь ужасное намерение. «Знает Бог, как много стоило мне это решение», — сказал он, заявляя, что единственной причиной развода была необходимость иметь законнорожденного наследника. И добавил: «Будучи далек от любой причины жаловаться на свою жену, я могу лишь восхвалять ее любовь и нежность и проявлять восхищение, которое я чувствую к ней за принесенную ею жертву от своего имени и от имени Франции».

Когда он кончил говорить, Жозефина попыталась зачитать заранее приготовленную речь, но ее подвел голос, и зачитать вслух ее заявление было поручено другому лицу. Гортензия, как и можно было ожидать, громко всхлипывала, и даже Бонапарты испытывали благоговение от торжественности происходившего. Среди молчаливых зрителей была Летиция, чья преданность семье побуждала ее поддерживать своих детей в длительной борьбе против Жозефины. Но в ее сердце не было никакой злобы по отношению к женщине, которая разделяла продвижение ее сына к наивысшей власти в мире. Презрение матери к тщеславию своих детей возрастало с течением лет, и ее симпатии теперь обратились к женщине, которая смогла так много пережить, сохраняя достоинство. Свое достоинство Жозефина, несомненно, проявляла и в этом случае, и позднее. В тот самый вечер она в последний раз спустилась по главной лестнице Тюильри и, миновав ряды плакавших придворных, села в карету, которая проехала по Парижу при сильном дожде. Некоторые из наблюдавших за ее отъездом говорили, что Париж плакал по ней.

Она сохранила титулы и доход в 3 миллиона франков в год, так же как и прекрасный замок в Мальмезоне и другой в Наварре. Кроме нескольких непримиримых, она не оставила за собой никаких врагов. И когда около четырех лет спустя империя рухнула, а уланы и казаки въехали в Париж, именно в дом Жозефины приезжали императоры и короли, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Можно сказать, что, хотя семья и победила в продолжительной дуэли, почести достались побежденной.

Полина снова оказалась в центре внимания, на этот раз как законодательница парижских мод. Эта роль перешла к ней после развода Жозефины и отъезда Каролины в Неаполь.

Замужество Полины и преуспевающего шутника Камилла Боргезе не было явной удачей, и через некоторое время муж и жена расстались, хотя по настоянию Наполеона дружеские отношения были сохранены. Между ними бывали ссоры, даже много ссор, но они не были такими жестокими, как между Луи и Гортензией, поскольку ни Полина, ни ее муж не допускали, чтобы эмоциональная сторона жизни портила ее вкус. Они жили день ото дня, праздная, поверхностная, беспомощная пара, во многих отношениях похожие друг на друга. Их занимали одни удовольствия, и оба они фактически были необразованными людьми. Отец Камилла, отвечая однажды на упрек, высказанный ему по этому поводу, беззаботно ответил: «Камилл будет всегда достаточно знать, чтобы быть подданным Папы!» И Полина постоянно занималась своей фигурой и выбором одежд, не уделяя никакого внимания ответственной задаче управления княжеством. Возможно, именно поэтому Наполеон столь возмутительно ее избаловал. Она была просто великолепным оформлением для его двора и предъявляла к нему немного требований. Часто она увязала в долгах, но он обычно приходил к ней на помощь, проявляя в этом случае большую терпимость, чем в отношении Луи или Жерома. Полине теперь было двадцать девять лет, и она повсеместно считалась самой красивой женщиной империи. Ее вкусы в одежде и украшениях были причудливыми, но щедрость и хороший характер завоевали ей больше подлинных друзей, чем их было у ее братьев и сестер. Она могла бесстыдно использовать свое положение любимицы семьи, но Наполеон не был столь же терпим в отношении ее мужа. Это было доказано примером со знаменитой коллекцией произведений искусства семьи Боргезе, одной из наиболее ценных в Европе.

Куда бы ни направлялись французские войска в годы между первыми триумфами революции и крахом империи весной 1814 года, они облагали захваченные страны значительной данью в деньгах и произведениях искусства. Северная Италия лишилась картин Леонардо да Винчи, Корреджо и Рафаэля еще в 1796 году, но семья Боргезе ухитрилась сохранить свое личное собрание, и Наполеону было трудно найти предлог, чтобы ограбить человека, который участвовал в командовании его армией под Аустерлицем и в польской кампании. В конце концов он нашел такой подход, спросив Камилла о денежной стоимости выставленных у него картин. Камилл, почувствовав недоброе, ответил, что у него не было намерения продавать картины, но его зять прореагировал на это замечанием, что он, мол, спрашивал «не для того, чтобы купить картины, а просто хотел знать, чего они стоят». Князь Боргезе тогда признался, что ему предлагали за коллекцию 18 миллионов франков, и он мог бы продать ее англичанам за миллион фунтов стерлингов. Наполеон тотчас согласился уплатить такую сумму. Прием, использованный в этой примечательной сделке, был типичен для коммерческих методов Наполеона. Продавцу было выдано шесть миллионов из правительственной наличности и передано владение Люседио в Пьемонте (которое только что было вырвано у его собственника силой оружия) вместо других 6 миллионов. Еще 1 миллион был погашен скупщиком в счет завершения строительства резиденции Камилла в Париже, а разница между названной стоимостью и закупочной ценой была удержана Наполеоном, «чтобы быть выложенной в какой-нибудь будущий период с выгодой для князя». Не осталось записей того, что подумал князь Боргезе об этом примечательном счетоводстве, но, должно быть, он протестовал, так как впоследствии Полина смогла заполучить дополнительные деньги от имперского казначейства, для того чтобы подправить баланс сделки.

Еще с 1806 года Полина наслаждалась доходами с герцогства Гуасталла, а в 1809 году Наполеон, рассматривая их как недостаточные для удовлетворения фантастической расточительности Полины, повысил ее доходы, добавив к этому княжеству другие отрезанные территории. В результате Полина стала пользоваться ежегодным доходом в 80 тысяч франков, превышавшим доходы ее мужа, который был одним из богатейших людей Европы. Оставив Камилла с его собственными средствами (он был к тому же сделан генерал-губернатором Пьемонта, Генуи и Пальмы), Полина делила свое время между Тюильри и ее величественным замком под Неулли. Она никогда не принимала активного участия в интригах против Жозефины и поэтому не получила особого удовлетворения от ее развода. Теперь она выступала как защитница Креолки и стала известна своей оппозицией к браку Наполеона с Марией Луизой. Поэтому именно Каролина, а не Полина, была избрана женихом для сопровождения его невесты из Вены в Париж весной 1810 года.

Как только с бракоразводным делом было покончено, Наполеон стал более веселым и занялся подготовкой нового союза с искренностью, которая приближалась к смехотворной. Он вел себя фактически как истосковавшийся по любви молодой человек. Бедность его невесты (ее личные ювелирные изделия на время выхода замуж состояли из нескольких серег, небольшого количества мелких жемчужин и кораллового ожерелья) не причиняла ему беспокойства, так как у него были ключи к каждой сокровищнице Европы. Его вдохновлял ее древний род, род аристократов, который вел свое начало от XII века и связывал ее семью с семьями каждого королевского дома в Европе.

Образование Марии Луизы и ее готовность к супружеству были такими, каких и можно было ожидать от семьи, где в течение столетий протоколу отдавалось предпочтение над здравомыслием. Она никогда не оставалась наедине с другим мужчиной, кроме ее отца, и все ссылки на различия между полами вырезались ножницами из ее книг. У Марии Луизы никогда не было какого-нибудь любимого животного мужского рода, и на протяжении всей ее жизни ей внушали, что человек, за которого она выходила замуж, является личным перевоплощением дьявола. Когда ее отец сообщил, что ей придется выйти замуж за людоеда, который за последние пять лет дважды изгонял ее семью из Вены, Мария Луиза пришла в ужас, но ее послушание отцу было инстинктивным, и она решила, что не стоит волноваться. Несомненно, она была поражена длинной цепью фургонов, которые прибыли в Вену с приданым Арабских ночей. Оно включало среди многих других исключительно ценных подношений две дюжины превосходных тонких сорочек, двадцать четыре дюжины носовых платков, двадцать четыре покрывала для кроватей, тридцать шесть юбок, восемьдесят девять шапочек и шаль, оцененную в 3 тысячи франков. Там были и платья по цене 6 тысяч франков за штуку, расшитые тапочки, пряжки, пояса и разного рода женские украшения вместе со сказочным количеством драгоценных камней, только один из которых оценивался в 84 тысячи франков, ожерелье и два брелока, стоившие еще полтора миллиона.

Пока Габсбурги изумлялись этому богатству, будущий новобрачный проявлял нетерпение, которое заставляло его друзей краснеть за него. Он пытался научиться танцевать, пригласив Гортензию в качестве своей учительницы, и ухватился за мысль о перестановках и переделках во всех дворцах и апартаментах, где предстояло поселиться его невесте. Жена Жерома Екатерина Вестфальская писала своему отцу: «Никто никогда не видел его в подобном состоянии», — и добавляла, что его ужимки становились предметом сомнительных шуток по всей империи и за ее пределами. Каролина была послана для встречи невесты под Браунау, а Мюрат оставался в Париже, и, когда нетерпение его шурина дошло до того, что он не смог дожидаться официальной встречи в Компьене, король Неаполя сопровождал жениха в его стремительной скачке к Соиссонсу с целью перехватить кавалькаду невесты в дороге.

Погода была отвратительной, но как Наполеону, так и Мюрату приходилось скакать и в худшую. Ошибочно принимаемые за младших офицеров, они неслись галопом вплоть до Курцеллеса, где, укрывшись под церковным портиком, насквозь промокшие, увидели, что свита въезжает в деревню. Наполеон был тотчас узнан главным конюхом. Соскочив с лошади, он распахнул дверцу кареты, а там внутри с таким видом, будто ей предстояло быть изнасилованной разбойниками с большой дороги, сидела встревоженная Мария Луиза с Каролиной в качестве сопровождающей. Каролина, хорошо знавшая непредсказуемость поступков своего брата, смогла скрыть изумление и представила невесту, после чего Наполеон запечатлел поцелуй на ее щеке, выбрался из кареты, и кавалькада возобновила свое путешествие к Компьеню.

В тот самый вечер, когда все они уселись обедать, Наполеон спросил кардинала Феша, состоит ли уже он сам и австрийская принцесса в легальном браке. Получив ответ, что согласно гражданскому праву они уже были мужем и женой, Наполеон, не теряя больше времени, пожелал удивленной компании доброй ночи и отнес невесту в комнаты, где они оставались всю ночь. «Друг мой, — сказал он своему камердинеру утром, — женись на немке. Они — лучшие из всех женщин, сладкие, нежные, свежие и невинные как розы!»

Четыре королевы и две принцессы шли в стройной процессии позади Марии Луизы при религиозной церемонии, которая происходила в часовне Лувра несколько дней спустя. Это было самое впечатляющее зрелище, которое видел Париж со дня коронации в соборе Парижской Богоматери более чем за четыре года до этого. С того времени почти вся Европа перешла под контроль кадета-артиллериста, который использовал королей и королев как импульсивный игрок в шахматы. За исключением Люсьена, все еще находившегося в немилости, и Жозефа, поглощенного хитрым делом переноса короны из кармана к бровям, присутствовали все члены семьи, и простому наблюдателю, стоявшему в стороне в момент движения свадебной процессии к алтарю, могло бы показаться, что династия, которую это бракосочетание должно было увековечить, будет столь же тверда, как скала Гибралтара. Циники, такие как Талейран и Фуше, и пессимисты, вроде мадам матушки, еще могли бы поставить под вопрос ее постоянство, но подобные сомнения не приходили в головы сотен присутствовавших сановников империи, ибо все они получили свое высокопоставленное положение благодаря клинку жениха. Ведь здесь, как казалось, раскинулась империя, образованная и поддерживаемая личными достижениями, ничем не обязанная прошлому и целиком сосредоточенная на ближайшем будущем. Но все же именно это непосредственное будущее тревожило некоторых торжественно одетых чиновников, поджидавших невесту.

Каролине Неаполитанской не пришлось нести шлейф, но ей было поручено поднести к алтарю зажженную свечку, и она, должно быть, пребывала в восторге от присутствия на церемонии, которая отражала гарантию победы над Жозефиной. Но за то время, что она сопровождала невесту через границу, у нее была возможность подумать, и размышления эти не утешали Каролину. Здесь стояла девятнадцатилетняя девушка, заменившая сорокашестилетнюю женщину, потенциальная мать законного наследника. И если такому ребенку будет суждено появиться на свет, и если, избави Бог, он окажется здоровым, то навсегда захлопнется дверь для продвижения маленького Ахилла Мюрата.

Для королевы Гортензии происходившее было еще менее привлекательным. Мать ее только что вынудили отойти в сторону, чтобы расчистить путь для женщины, чей шлейф она теперь несла, а в Голландии трон Луи сотрясался. В довершение ко всему Гортензия только что получила сообщение, что ее любовник Флаот серьезно болен. И когда она, следуя за новой императрицей, шествовала к алтарю, ей, должно быть, казалось, что неприятности никогда не кончатся.

Жюли, королева Испании, была в несколько более счастливом расположении духа, так как наконец-то она на время вернулась во Францию и могла есть пищу, не опасаясь, что та содержит мышьяк, любимую приправу ее новых подданных в Испании. И все же Жюли была верной и преданной женой, и ее очень огорчала мысль о том, что жизнь Жозефа в данный момент находится в опасности.

Екатерина Вестфальская, жена Жерома, также несла шлейф невесты, и ее тревоги были другого рода. Двух лет супружеской жизни с Жеромом, управления марионеточным королевством, стонущим под гнетом долгов и призывов на военную службу, было достаточно, чтобы омрачить сознание любого человека, но Екатерина жила под дополнительным бременем, она была без ума от любви к никчемному мужчине, за которого вышла замуж.

Элиза Тосканская, четвертая из поддерживавших шлейф, негодовала по поводу своего вынужденного присутствия, находя унизительным нести шлейф девчонки, которая была глупа подобно большинству наследных принцесс. Элиза слышала разговоры о том, что невеста гордилась своей способностью покачивать серьгами в ушах, а она и ее сестра Полина многое бы дали, чтобы спрятать их в коробку. Принцесса Боргезе, которой никогда не нравился выбор брата, даже не пыталась скрыть свое презрение к этой девчонке, и вскоре ей предстояло быть изгнанной за неспособность проявлять должное уважение к императрице.

Так они размышляли, медленно шествуя за девицей, заменившей Жозефину, и их сожаления, конечно, разделялись некоторыми из боевых маршалов, которые надели свои лучшие формы, чтобы присутствовать на бракосочетании. Жозефина пользовалась большой популярностью в армии, и, когда все пошло наперекосяк, люди, которые свергли с полдюжины династий за последние пятнадцать лет, начинали ворчать: «У нас никогда не было удачи с тех пор, как мы потеряли старую госпожу!»

Среди официальных свидетелей религиозной церемонии был Эжен Богарне. Жозефина упрашивала его не допускать, чтобы ее развод помешал его блестящей и незапятнанной карьере. Он также женился на принцессе и проявлял большие способности в качестве вице-короля Италии. Эжен остро ощущал унижение своей матери, но, будучи куда более разумным, чем все Бонапарты, вместе взятые, он следовал ее совету, и ни тогда, ни в последующие годы его преданность Наполеону не подвергалась сомнениям. Но должно быть, он ощущал некоторое негодование, когда видел, как его отчим надевал кольцо на облаченный в перчатку палец Марии Луизы. Возможно, что ему припоминался при этом случай, когда он в качестве адъютанта генерала Бонапарта служил сопровождающим при повозке, в которой по улицам Каира разъезжала любовница Наполеона мадам Фуре.

Когда церемония закончилась, гостям было предоставлено мало свободного времени для сплетен, так как свадебное выражение лица императора внезапно омрачилось, и придворные увидели по его нахмуренным бровям, что кто-то или что-то испортило ему день. Они в тревоге наблюдали за ним и вздохнули с облегчением, когда шторм обрушился на итальянских кардиналов, вызванных в Париж на свадьбу. Их было вызвано двадцать семь человек, но отозвались лишь четырнадцать, и Наполеон потребовал узнать, что случилось с остальными тринадцатью, известными с тех пор как «черные кардиналы». Ему сообщили, что их отсутствие объясняется недовольством Папы по поводу недавнего развода и его дезавуированием Ватиканом. И когда этот акт ханжеского неповиновения был разъяснен Наполеону, у него вскипела бешеная ярость. С большим трудом удалось его уговорить не бросать всех отсутствовавших в тюрьму, а ведь он даже вел речь о возможности их расстрела. Но когда гнев императора подутих, он довольствовался тем, что лишил оказавших ему пассивное сопротивление священнослужителей их почетных должностей и доходов, запретив им доступ в Париж и повелев им под страхом сурового наказания никогда не носить в будущем кардинальские одеяния.

С каждым годом разрыв Наполеона с Церковью становился все шире. К концу 1808 года он послал войска в Рим в надежде запугать его святейшество и принудить его к более тесному союзу между Церковью и государством. Но Пия VII было нелегко устрашить даже тогда, когда папское государство было аннексировано и присоединено к королевству Италии. В 1809 году Папа оказался государственным узником в Савоне. Враги Франции представлялись шокированными, но, по существу, многие из них были довольны таким оборотом событий. Одно дело было противостоять человеку, который восстановил устоявшуюся во Франции религию, человеку, который командовал самой мобильной и хорошо обученной армией всех времен, и другое — выступать в оппозиции, когда главный противник прежнего порядка мог быть назван «Антихристом», и отклики такого рода пропаганды вскоре почувствовал король Жозеф, барахтавшийся в католической Испании.

Возобновившаяся ссора с Папой имела серьезные последствия и в другом плане. Со времени окончательного разрыва Наполеона с Люсьеном семейный повстанец спокойно жил в Риме как частное лицо, по крайней мере пользуясь покровительством святого отца и проводя время в занятиях литературой и искусством. После ареста Папы и вторжения наполеоновских войск в святой город положение Люсьена стало невыносимым. Для французов не осталось секретом, что Люсьен, преисполненный благодарности Пию VII за предоставленный ему приют, уплатил свои долги, поощряя сопротивление Папы требованиям Наполеона. Когда его святейшество силой был препровожден во Францию, могло бы произойти кровопролитие, если бы не быстрота этого похищения, осуществленного генералом Радетом, французским губернатором города. В условиях, когда его патрон оказался под замком в Савоне, Люсьен счел за лучшее перебраться в Тукулум, где он заинтересовался археологией. Генерал Миоллис, который заменил Радета в качестве коменданта, не был столь тактичен, как его предшественник, и держал Люсьена под таким пристальным наблюдением, что повстанец задумал выехать вместе с семьей за пределы досягаемости своего брата. Такого места не оказалось в континентальной Европе, поэтому Люсьен решил эмигрировать в Америку и обратился в местную полицию за необходимыми паспортами. К немалому своему удивлению, он получил их, и после обращения к Мюрату, королю Неаполя, Люсьену был разрешен переезд на американском корабле, который должен был выйти из порта Чивитавеккья.

Казалось бы, все старались содействовать добровольной ссылке Люсьена, но сам он, задетый общим стремлением увидеть его отъезд, уже не спешил уезжать и начал упаковывать свой необъятный багаж весьма неторопливо. Еще с той поры, когда ему удалось совершить несколько прибыльных сделок при переговорах в Париже, и затем, уже будучи дипломатом и миротворцем в Испании, Люсьен копил деньги и ценные вещи. Полина и Жером знали, как тратить деньги, а Люсьен постигал, как делать их, и был теперь очень богатым человеком не только по своему состоянию, но и по своему положению. День за днем он упаковывал картины великих мастеров, золото и серебряные блюда, разного рода домашнюю утварь и большую коллекцию этрусских археологических находок. Все это было перевезено на погрузочные набережные Чивитавеккьи. А когда стало очевидно, что зафрахтованный корабль не сможет взять такой груз, Люсьен сделал другой выбор и послал оставшиеся предметы в Рим, где они были помещены у Торлогны, главного банкира города. Среди вещей, которые он взял на борт, был большой портрет Папы Пия VII. «Для меня он был гостеприимным другом, — говорил Люсьен каждому, — и я не должен забывать его». Представлялось вероятным, что так оно и будет, ибо в его кармане лежало письмо, написанное Пием, рекомендовавшее Люсьена каждому, кто мог бы способствовать счастью его семьи за границей. Это было ценное свидетельство, но в данном случае оказалось, что оно не имело никакого значения для изгнанников.

Американский корабль поднял якорь 10 августа 1810 года, но дела у Люсьена редко проходили гладко. Еще не исчез из виду берег, как началась сильная болтанка, и капитан решил укрыться в порту Каглиари на Сардинии. К несчастью для эмигрантов, Сардиния в то время находилась под контролем британского флота, и, когда сеньор Хилл, британский посланник, узнал, кто его невольные гости, он проинструктировал сардинских чиновников передать «месье Бонапарту», что отныне Люсьен будет рассматриваться как пленник его британского величества, короля Георга. То же самое относилось к каждому члену его семьи и к команде судна, несмотря на то что большую ее часть составляли американские матросы.

Дело осложнялось тем, что жена Люсьена была больна, но, учитывая отношение местных властей, она не решалась говорить об этом на берегу. После четырнадцати горестных дней Люсьен попросил капитана продолжить путь, надеясь, что англичане не станут досаждать нейтральному судну. Он ошибался. Два британских фрегата, увидев, что янки готовятся к отплытию, выскользнули накануне вечером из гавани, и один из них под командованием капитана Барри, приблизившись поутру, сделал предупредительный выстрел. Это действие так рассердило американского капитана, что он приготовился сопротивляться, заявив, что застрелит из пистолета первого же англичанина, который ступит на борт его судна. Люсьен сказал ему, что сопротивление бесполезно и что торговый корабль с пассажирами на борту не смог бы уйти от двух вооруженных фрегатов. Когда капитан Барри поднялся на борт из своей шлюпки, он потребовал, чтобы американское судно направилось с пассажирами на Мальту в сопровождении эскорта военных кораблей. Он ликовал, получив столь ценную добычу, тем не менее показал себя обходительным захватчиком.

Люсьен, вспоминая свою длительную историю неповиновения брату, был уверен, что на Мальте все решится удовлетворительно и что ему и его семье будет разрешено продолжить путешествие. Он недооценивал свое значение как заложника и переоценивал благородство англичан. Генерал Оке, британский губернатор Мальты, оказался сторонником строгой дисциплины, превосходившим в этом отношении даже надсмотрщика Наполеона на острове Святой Елены, угрюмого сэра Хадсона Лоу. Вне себя от радости, что ему удалось заполучить члена семьи Бонапарта, он вопреки своему обычному дружелюбию настоял на том, чтобы Люсьен был подвергнут карантину. Мадам Бонапарт и ее детям не было разрешено подыскивать себе жилье более комфортабельное, чем лазарет. Когда карантин закончился, Люсьен был переведен в форт Рикказоли, средневековое строение, где отсутствовала какая-либо мебель, и он вынужден был доставать стулья и постельное белье за свой собственный счет. Дружественно настроенные морские офицеры проявляли к нему симпатию, и возможно, по их настоянию он был позднее переведен в более комфортабельный замок Сен-Антонио, бывшую резиденцию великого магистра рыцарей Мальты во времена расцвета этого ордена. Там он проводил время за рассказами своим детям о продолжительной борьбе этих рыцарей против турок, а когда дети были уже в постели, он находил удовлетворение в поэзии и стал писать эпическую поэму о Карле Великом.

Только к концу декабря из Лондона поступила инструкция препроводить Люсьена и его семью в Англию. Напрасно он упрашивал, чтобы ему разрешили уехать одному, оставив жену и детей на Мальте, пока не представится шанс ходатайствовать по его делу перед принцем-регентом. Тогда, как это бывает и теперь, чиновники уперлись в букву закона, и Люсьен с женой, детьми и прислугой были посажены на борт фрегата для переезда в Англию в середине зимы и в самую худшую погоду. Капитан Уоррен, еще один английский упрямец, был предупрежден о необходимости совершить широкий обход французских берегов, и нос корабля был направлен прямо в штормы Атлантики, что продлевало двухнедельное плавание еще на месяц. Наконец после исключительно тяжелых шести недель пребывания в море беженцы достигли Плимута, но даже там капитан Уоррен отказался бросить якорь и подверг риску корабль и всех на его борту, пересекая ночью приливную волну.

На следующее утро пленники сошли на берег и были приняты мистером Маккензи, который сказал, что «уполномочен предоставить им убежище». Такое сообщение должно было послужить облегчением для мадам Бонапарт и ее детей, но Люсьен, который годами отказывался подчиниться «господину Европы», не принял этого предложения без критики. Поблагодарив государственного вестника за его «радушные заверения», он весьма четко изложил свою позицию. «Я был превращен в заключенного нелегально, и я протестую против всего того, что пришлось пережить мне самому и моей семье с тех пор, как мы покинули порт Каглиари! Я требую, чтобы мне было разрешено продолжить мою поездку, и, кроме того, я отказываюсь от всех предложений вашего правительства, так как я ничего не могу принять от страны, которая является противником моей, а также и от правительства, которое ведет войну против моего брата!» Это был примечательный ультиматум от человека, который с 1804 года отказывался от подношений, похвал и лести, того, чье имя бросало вызов Британской империи, но, по существу, правда была на стороне Люсьена. Его жена, семья и избранные друзья всегда могли в какой-то мере направлять его, но ни Великая армия, ни непобедимый британский флот не могли сдвинуть его ни на дюйм ни на земле, ни на воде.

Люсьену не пришлось продолжить свое путешествие в Америку, и сам он, и его семья оставались в Англии, пока не рухнула империя. В последующие четыре года Люсьен был столь же отдален от власти своего брата, как если бы он обустроился в Китае.

Вскоре после того как Люсьен оказался за пределами досягаемости своего всемогущего брата, Элиза и любимица семьи Полина навлекли на себя неудовольствие короля королей. Проступок Элизы был банальным, а обида на Полину привела к устранению ее из той сферы деятельности, где она приносила некоторую пользу своему брату, — из парижских салонов.

Весной 1809 года до Наполеона дошли слухи, что Элиза, единственный член семьи, в чьей осмотрительности он мог быть вполне уверен, открывает во Флоренции салон азартных игр. Пристрастия Наполеона не распространялись на азартные игры. Когда он вел какую-нибудь игру, он неизменно плутовал и, получая удовольствие от победы над своими противниками, возвращал выигранное с одной из своих грустных улыбок. Элизе он писал: «Сестра моя, позаботься, чтобы никто не открывал салона азартных игр во Флоренции. Я не разрешаю их в Турине или где-нибудь еще в империи. Они подают плохой пример и нарушают семейную жизнь. Единственным местом, где я их терплю, является Париж, отчасти потому, что в таком огромном городе было бы невозможно пресекать их деятельность, а отчасти потому, что они используются полицией. Но мое намерение состоит в том, чтобы они не существовали ни в какой другой части империи». Больше ничего не было слышно о попытках Элизы предвосхитить Монте-Карло.

Что же касается Полины, то она попала в немилость после недостойного инцидента при представлении Марии Луизы в Брюсселе. Со времени удаления Жозефины и получения разрешения Наполеона покинуть Италию и остаться в Париже Полина жила в свое удовольствие, но женитьба ее брата на простоватой девице девятнадцати лет в течение одной ночи изменила всю атмосферу императорского двора. Он потерял свой обычный привкус веселья и экстравагантности, и Наполеон, всегда склонный подавать примеры того или иного рода, стал выступать в незавидной роли самоиспеченного буржуа, женатого на соответствующей женщине и заинтересованного лишь в увеличении семьи.

Полина ненавидела австрийку и при представлении ее в Брюсселе дошла до того, что сделала за спиной императрицы мальчишеский жест, но ей должно было быть известно, что ее брат имел глаза и на затылке. Придворные, видевшие этот жест, захихикали. Наполеон, который также увидел его, вызвал Полину, отчитал ее за отсутствие хороших манер и немедленно выдворил со двора.

Полина упаковала сотню бальных платьев и возвратилась в Рим, где убедила своего полуотстраненного мужа передать ей один из прекрасных дворцов в качестве места для светских развлечений. Там она и отдыхала на протяжении остававшихся для империи лет и по своему обыкновению наслаждалась собой. У нее всегда было столько денег, сколько нужно, дюжины почитателей мужского рода и множество различных неприятных обязанностей, подобных возложенным на ее брата Жозефа в Испании или охотно исполняемым Каролиной в Неаполе. Она позировала портретистам, меняла свои одежды по нескольку раз в день, купалась ежедневно в молоке и время от времени избирала себе любовника, а то и сразу двух.

К началу нового 1811 года создание огромной, расползающейся пирамиды было завершено. 20 марта того же года к ней был добавлен последний штрих. Около восьми часов утра после трех дней ужасных переживаний принцесса, которая могла покачивать серьгами в своих ушах, родила здорового ребенка мужского пола. Наконец-то Наполеон Бонапарт, вот уже одиннадцать лет обладающий высшей властью и пятнадцать лет являющийся наиболее известным человеком в мире, получил законного наследника. Преемственность теперь была обеспечена, династия образована. Отныне семья была не более чем роскошь, но все же братья и сестры, их браки, их потомство, их сумасбродство, ссоры и непрерывные интриги продолжали изводить человека, который никогда не мог избавиться от ответственности, принятой им на себя после смерти Карло Буонапарте более двадцати лет назад.

Когда двадцать второй пушечный выстрел поведал парижанам, что пол имперского наследника мужской, Наполеон достиг вершины власти. Никогда раньше не завоевывалось столь много территорий и не приобреталось такого влияния в короткие сроки, и немногие могли бы поверить, что все это ускользнет из рук знаменитого человека за тридцать семь месяцев.

Если не считать войну в Испании, во всей огромной империи царил мир. Французские войска стояли на берегах Балтики и на Средиземном море. Большинство наследственных домов в Европе признавало Наполеона как властелина, а некоторые из них были в долгу перед его щедростью, давшей им возможность продолжать свое существование. Политическая карта Европы кроилась и перекраивалась, для того чтобы с помощью крови и бракосочетаний обеспечить его родственников королевствами, герцогствами и феодальными поместьями. Не оставались обделенными и наиболее отличившиеся из его товарищей по оружию. Его сестры и их мужья правили Центральной и Южной Италией. Северная Италия контролировалась сыном его бывшей жены. Голландия, Бельгия и Люксембург были поглощены Францией. Большая часть Испанского полуострова оккупирована французскими легионами. Центральная Европа управлялась группой тихих ничтожеств, включавшей младшего брата императора. Маршалы с золотыми галунами, сыновья юристов, конских барышников, брадобреев и простые солдаты стояли там, чтобы убедиться, что марионетки останутся марионетками. Российский царь, единственный среди всех соперников Наполеона, кто обладал силой, чтобы бросить вызов его всемогуществу, был его другом и почитателем. Любому простительно было предположить, что наследники Карло Буонапарте, которому когда-то удалось получить бесплатные места в образовательных заведениях Бурбонов, столь же уверены в возможности наследственной передачи власти, как Романовы в Петербурге и Ганноверианцы в Виндзоре. Маленький отпрыск рода человеческого, за рождением которого в Тюильри наблюдало свыше сотни вельмож, это обеспечил, по крайней мере все так полагали.

В свете того, что произошло в западном мире после 1945 года и продолжительной «холодной войны» между двумя блоками с обеих сторон «железного занавеса», интересно бросить взгляд в прошлое, через более чем сто с половиной лет, на взаимоотношения России с остальной Европой и посмотреть, что пришлось говорить Наполеону по поводу кампании, которая предшествовала его падению.

«Та война, — сказал он, и на этот раз он говорил с полной откровенностью, — должна была быть самой популярной в нынешние времена. Это была война здравого смысла и подлинных интересов, война ради безопасности и передышки для всех. Она была миротворческой и предохранительной, действительно европейской и Континентальной. Ее успех мог бы установить баланс сил и создать новые комбинации, с помощью которых за опасностями нынешнего времени последовало бы спокойствие будущего. В этом случае, по моему мнению, для амбиций не было места. Подняв Польшу, которая была краеугольным камнем всей арки, я позволил бы королю Пруссии и эрцгерцогу Австрии или кому-нибудь еще занять трон. У меня не было желания заполучить что-то новое, и я оставлял бы себе всего лишь славу хороших свершений и благословение потомства». В окружении Наполеона имелись люди, составлявшие большинство, которые были более заинтересованы в семейной жизни, чем в хорошем мнении потомства. Боевые маршалы подустали. Они находились на войне уже довольно долго, со времени своей молодости, и в отличие от Жерома им не нужно было добиваться военной репутации. На военном совете в присутствии Мюрата, начальника штаба Бертье и генерала Раппа незадолго до того, как началась кампания, Наполеон заметил нежелание этих людей рисковать в новой авантюре всем, что они завоевали. И он заявил: «Я ясно вижу, что у вас нет склонности к этой войне. Король Неаполя с неохотой покинул свой прекрасный климат, Бертье не желает ничего большего, чем охотиться в своем поместье в Гросбуа, а Рапп преисполнен желания поселиться в своем доме в Париже». Из этих троих больше всех высказывался Рапп. Он бодро отметил, что Наполеон говорил правду.

Мюрат с неохотой воспринял свой вызов. Он наслаждался жизнью в Неаполе, и ему не хотелось оставлять дома Каролину и возлагать на нее ответственность за управление королевством. Перспективы обретения новой славы в удобных для кавалерии местностях между Варшавой и Москвой были ободряющими, но Мюрату теперь уже было свыше сорока лет, и он пресытился военной службой. Из родственников Наполеона лишь Мюрат и Жером сопровождали те полмиллиона людей, которые вечером 22 июня 1812 года вступили в Россию. Мюрат, командовавший двенадцатым корпусом, возглавлял наступление. Его надменная, выразительная фигура в торжественной форме, золотой скипетр, которым он размахивал, производили большое впечатление на казаков, и Мюрат превратился среди них в легендарную личность еще до того, как длинные колонны продвинулись вплоть до Смоленска. Даву с восьмым корпусом Жерома на своем правом крыле командовал первым корпусом, а среди других ветеранов были Ней, Макдональд и Виктор, все неудачники из Испании, галантный Ожеро, которому предстояло получить еще несколько ран, чтобы завершить свой финальный счет из тридцати четырех ранений в войнах империи, и такие опытные бойцы из гвардии, как Лефевр, Мортье и Бессьер. Это были наиболее впечатляющие боевые порядки из тех, которые видела Европа с тех пор, как в античные времена по Греции прошлись персы.

Вначале дела шли довольно хорошо, хотя вскоре стало недоставать кормов и погибли тысячи лошадей, поглощавших незрелую рожь. Великой армии удалось расчленить защитников России, и генерал Багратион, отступавший на восток, оказался в большой опасности быть окруженным и разгромленным в клещах между Даву и Жеромом, преследовавшими его с севера и юга. Так и могло бы случиться, если бы Жером не занимался кутежами, потеряв почти неделю под Гродно и дав русским время, для того чтобы выскользнуть из клещей. Наполеон, узнав, почему противник смог улизнуть, разгневался на своего брата, но, как оказалось, не просто просчет привел к катастрофе короля Вестфалии, так стремившегося к славе. Когда он решил привести свои части в движение (а, как представляется, были и некоторые оправдания для проволочки, вызванной изнеможденным состоянием его людей), он обратился как равный к раздражительному Даву, предлагая некоторое взаимодействие между их корпусами. В ответ Даву заявил, что он мог бы отдать любые необходимые приказы и что Жерому следовало бы рассматривать себя как подчиненного ему командующего. Трудно теперь выяснить, направлял ли Наполеон конфиденциальные инструкции на этот счет. Возможно, он так и сделал, припоминая слабую исполнительность Жерома как военного в Саксонии за шесть лет до этого или его безответственную карьеру как моряка. Во всяком случае, Жером затаил обиду и, что еще хуже, высказал свое недовольство в письме, послав его императору, после чего уехал в Варшаву ждать высочайшего решения. Этот чудовищный жест походил на отказ от командования перед лицом противника, и все раздражение, которое испытывал Наполеон в отношении своего брата, показалось мелочью в сравнении с яростью, вызванной таким нелепым поведением. Он произнес громкую клятву никогда больше не поручать своему жалкому брату командование любого рода, и Даву, мрачно улыбаясь, продолжал наступать, чтобы встретиться с Мюратом, который истощал свою кавалерию и изводил пехоту в погоне за отступавшими русскими, будто проводил парад мирного времени.

Жером, теперь уже официально отстраненный от командования, вернулся в Кассель. Если бы он мог предвидеть это, то, возможно, решился бы сразу покинуть кампанию, которая не принесла заслуг никому, кроме Нея, руководившего осколками арьергарда. Шел июль, когда Жером лишился командования, а через пять месяцев только небольшая часть Великой армии смогла вернуться на поля Центральной Европы. Все остальные, более чем 400 тысяч человек, были мертвы или оказались захваченными в плен.

Прошел двадцать один год с того времени, как Парижу в последний раз угрожало вторжение. В те дни Дантона и сентябрьской бойни почти каждый крепкий мужчина во Франции устремлялся в ополчение и маршировал на северо-восток, неся с собой оружие, выкованное в импровизированных кузницах, возникших прямо на улицах. Какой-нибудь оратор из толпы, подражавший живой республиканской риторике, мог за десять минут собрать вокруг себя целую компанию наблюдателей. Люди проходили в гражданской одежде, распевая «Марсельезу», и армии королей были в полном смятении отброшены за границы. И так могло бы произойти снова, если бы те самые волонтеры были живы, чтобы встретить вторжение 1814 года. Прибавка к их возрасту двадцати лет не составила бы большой разницы для рядовых бойцов при руководстве человека, который выиграл пятьдесят сражений, и ни одна нация в любой период своей истории не располагала более одаренными кадрами высших офицеров. Но в том-то и заключалась беда. Почти каждый выживший из республиканской армии был уже полковником, генералом или маршалом, а подавляющее большинство людей, с которыми они маршировали в прошлые времена, было мертво. Их тела покоились в столь широко разбросанных местах, как Севилья, Москва, Гамбург, и меньших городках вдоль реки Нил. Выжившие, подобно Нею, Удино, Мортье и Мармону, все еще были способны вдохновлять рядовых солдат на подвиги мужества и чудеса импровизаций, но даже в рядах высших офицеров были серьезные пробелы, так как Ланн, Дюрок, Бессьер и Понятовский были мертвы. Бернадотт присоединился к союзникам, Мюрат стал предателем, а под Лионом в резервной армии мастер дуэлей и танцев Ожеро задерживал приказы выступать с потоком извинений. Группа, окружавшая самого Наполеона, продолжала бороться, отчаянно и преданно, но не питая иллюзий в отношении неизбежного исхода, так как мужчины, которых они теперь вели за собой, были мальчишками, пребывавшими еще в колыбелях, когда Наполеон устремился в Милан в 1796 году и одержал победу менее чем за сорок дней. Наполеон мог писать колебавшемуся Ожеро: «Я уничтожил 80 000 солдат противника с батальонами новобранцев, которые не имели патронташей, носили деревянные башмаки, и их форма была в лохмотьях… Если ты все еще являешься Ожеро Кастильонским, то можешь сохранить командование, но если на тебя тяжким бременем давят твои шестьдесят лет, откажись от него…» Но Ожеро смог прореагировать на это с не нуждавшейся в ответе логикой: «А где же теперь мужчины Кастильоне?» Занавес давно уже опустился, и, если бы кто-либо, помимо Наполеона, играл бы руководящую роль, пьеса давно бы уже закончилась и каждый пошел бы домой спать.

В конечном итоге Наполеон вынужден был верить Жозефу, так как, кроме тех, кто нужен был ему на поле боя, не имелось никого с соизмеримым положением, кому бы он мог доверять. Жозеф, как генерал-лейтенант Франции и губернатор Парижа, теперь оказался перед ситуацией более отчаянной, чем любая из тех, которые выпадали на его долю в Испании. Там ставки были относительно небольшими, но здесь они касались каждого титула, каждой почести, каждого су и каждого предмета обстановки, на которые могла бы претендовать семья, — короче говоря, самой империи или того, что от нее осталось.

Но даже теперь в столь крайнем положении Жозеф продолжал получать от своего брата письма с советами, как это было в Неаполе и Мадриде. Должно быть, Жозефу мерещилось, что его брат пребывает в каком-то гипнотическом трансе, ибо тональность его писем напоминала настроение человека, находящегося на пороге грандиозных триумфов, и он с удовольствием описывал сломленное, истощенное состояние своих противников. И более того, он требовал, чтобы Жозеф передавал подобные фантазии в форме официально инспирированных слухов. «Передавай, что противник находится в затруднительном положении и запрашивает перемирия, — приказывал он, — и растолкуй, что это абсурдно, так как при подобном обороте дел я лишился бы отвоеванных преимуществ». Жозеф, у которого было даже меньше, чем у маршалов, иллюзий по поводу безнадежности ситуации, ничего не печатал и ничего не говорил относительно последних писем своего брата. Он просто сидел, уставившись в них, как банкрот на пачку неоплаченных векселей. Затем к нему поступило последнее письмо брата, в котором тот, сравнивая свою собственную уверенность с уверенностью людей из своего окружения, добавлял в качестве приписки: «Сегодня я господин в такой же степени, что и при Аустерлице! Не позволяй никому в Париже преувеличивать достоинства Национальной гвардии!» Никто этого и не делал. Парижане, которые уже готовили белые кокарды для прихода Бурбонов, молились за то, чтобы ничего не вышло из похвальбы Жозефа по организации обороны города, так как в противном случае русские могли бы обойтись с Парижем подобно тому, как восемнадцать месяцев назад французы обошлись с Москвой.

Но им не следовало бы тревожиться. Жозеф никогда не был претендентом на военную славу, и, приказав Жюли бежать на запад, забрав с собой детей, он вскоре последовал за ней, направившись в Рамбуйе, а затем в Шартр. Приблизительно через день у него возникли слабые угрызения совести из-за своего отъезда, и он сделал вялую попытку воссоединиться с императором в Фонтенбло, но дорога между братьями теперь была забита вражескими колоннами, которые 1 августа вступили в Париж, и Жозеф изменил свое намерение, удалившись с императрицей в Блуа на Луаре.

Маршалы приняли решение перестать притворяться, будто поток может быть перехвачен и повернут вспять. После короткого совещания делегация, состоявшая из прежних республиканцев Лефевра и Нея, вошла к Наполеону и начальнику штаба Бертье и заявила, что император должен принять те условия, которые сможет, и что разрушительной войне должен быть положен конец. Когда Наполеон ответил, что сам возьмет на себя командование войсками, Ней грубо заявил ему, что солдаты будут подчиняться своим руководителям, а Бертье, который в течение восемнадцати лет работал рядом с Наполеоном, не обмолвился при этом разговоре ни словом. Наполеону пришлось воспринять неизбежное, и двое из маршалов были посланы в Париж объявить, что он готов отречься от престола в пользу своего сына. Но для такого решения уже было слишком поздно. Мармон, старейший друг Наполеона, уже проводил свои части через линии союзников в Версаль, и всем было ясно, что даже рядовые солдаты Великой армии были готовы обменять Наполеона на мир.

Сообщения о сдаче Парижа и о предательстве Мармона подтолкнули императора к подписанию почти безоговорочного отречения от власти. В ту самую ночь он проглотил яд, но лишь вызвал у себя рвоту. Это не была серьезная попытка совершить самоубийство. Он отказался от трона и воспринял поражение потому, что у него не было альтернативы, но в глубине своего сердца он все еще верил, что какой-нибудь сверхъестественный поворот судьбы вскоре снова превратит его в повелителя Европы. Зачем же еще нужно было ему сопровождать свой акт отречения от престола условием, что каждый из его братьев и сестер должен получать ежегодную пенсию, эквивалентную 20 тысячам фунтов стерлингов?

В Блуа все были в смятении. Ничего, кроме слухов, туда не поступало, и Жозеф, к которому теперь присоединился и Жером, предпринял сознательную попытку взять письмо с последними инструкциями из Фонтенбло и убедить императрицу и ее ребенка бежать к югу по Луаре. Она отклонила эту идею, предпочитая устремиться под покровительство своего отца, так что все они выехали в Орлеан, где и были встречены представителями провинциальных властей с достоверными сведениями об отречении. Посыльный интересовался не столько семьей Наполеона, сколько судьбой наличности и бриллиантов, которые бежавший двор сохранял при себе. Они сдали все вместе со знаменитым Регентским бриллиантом и маленьким королем Рима, и им больше ничего не оставалось делать, так как поступили сообщения, что Наполеон направляется в ссылку и что Франц, император Австрии, собирается взять свою дочь и ее трехлетнего сына под свою защиту. Итак, мрачные прогнозы мадам матушки наконец сбылись, и империя, титулы, троны и богатства исчезли подобно орудийному дыму.

Император, освободившись от своей охраны, 20 апреля направился в крохотное королевство на острове Эльба. К этому времени семья рассыпалась, бывшие короли или принцессы удалились в места, которые сулили им максимальную безопасность и комфорт, и, хотя они более двадцати лет зависели от щедрости своего брата и были обязаны ему всем, что имели, каждый из них втайне решил извлечь максимум возможного из ситуации.

Оглядываясь на падение французского правительства в 1814 году, трудно не сравнить его с тем, что случилось при почти подобных обстоятельствах в 1870-м и 1940 году. Самодержцы Европы вступили в Париж в 1814 году как победители страны, которая доминировала над ними со времен французских триумфов 1793-го и 1794 года. В последующие два десятилетия возвышения Наполеона народы Испании, Голландии, Италии и Германии стали объектом безжалостных поборов французских сборщиков налогов, опиравшихся на штыки армии. А Россия, хотя и не бывшая под оккупацией, ужасно пострадала от вторжения на ее территорию и разрушения Москвы. Принимая все это во внимание, не стоило бы удивляться, если бы вступившая во Францию коалиция была преисполнена решимости заставить ее дорого заплатить за целое поколение угнетенных и обратить против семьи Бонапарта ту мстительность, которую проявил Бисмарк в 1871 году, когда он похвалялся, что не оставит французам ничего, кроме глаз для пролития слез. Ничего подобного не произошло. К самому Наполеону относились с уважением, а его братья и сестры ни в коей мере не были наказаны за участие в двадцатилетних кутежах за счет Европы. Все, что требовалось от них, это оставаться во Франции и воздерживаться от вмешательства в политическую жизнь.

Подобная снисходительность не проявлялась некоторыми из прежних подданных императора, и события, связанные с его переездом в свое островное королевство, являются наглядным уроком непостоянства народной любви. В рядах армии все еще были люди, готовые умереть за него, но гражданские лица, особенно на юге, придерживались иных взглядов. В некоторых случаях во время переезда Наполеона его чуть не линчевали родители и жены, которые потеряли своих сыновей, мужей, отцов и братьев, и, если бы не бдительность сопровождавших его русских, британских и австрийских офицеров, он вряд ли бы достиг Средиземноморья живым. В одном из городков Наполеон увидел свое изображение повешенным, а в другом, переодевшись в австрийского офицера, он обсуждал возможность своего убийства с девицей, служившей в придорожной гостинице.

Никто никогда не ставил под сомнение мужество Наполеона Бонапарта на поле боя, но на протяжении всей своей жизни он испытывал ужас перед толпой. И когда после нескольких бессонных ночей в дороге 26 апреля Наполеон прибыл в окрестности Ниццы, это был глубоко потрясенный человек. Там его уже ожидала одна из сестер, для того чтобы приветить и успокоить. Полина провела зиму у побережья, где она арендовала небольшой загородный дом с минимумом прислуги. Новости о том, как встречали Наполеона в пути, опережали его, и недоброжелательность населения нарастала. С балкона Полины можно было наблюдать, как люди обсуждали перспективы бурной встречи тирана. Когда он прибыл и Полина выбежала навстречу, чтобы приветствовать бледного тучного человека, выходившего из кареты, она вдруг отпрянула в изумлении, разглядев австрийскую форму, которую он носил на последнем отрезке пути. На какое-то время корсиканская гордость, характерная для всех Бонапартов, помешала ей броситься к нему на шею, и она резко сказала: «Надень французскую форму, прежде чем я тебя поцелую!» Он сразу же понял ее колебания и пошел переодеться, вновь появившись в форме Старой гвардии. Она заключила его в объятия, и этот знак привязанности, которая всегда существовала между ними, доставил ему больше удовольствия и уверенности в себе, чем любые другие личные встречи за несколько предыдущих недель. Он оставался у нее полтора дня, а в компании Полины никто не мог пребывать долго в подавленном настроении: к нему даже возвратилась некоторая беспечность, и он прохаживался среди дворовых, вызывая тревогу за его безопасность у офицеров-союзников. У них не было причин опасаться террористического акта. Канонир, который приводил в трепет бесчисленных дипломатов, утратил свои характерные черты, и вскоре люди перестали его бояться. Затем, отдохнувший и посвежевший, с высоко поднятой головой, Наполеон погрузился на судно, направлявшееся к Эльбе, оставив Францию на расстоянии менее чем однодневной поездки от того места, где он высадился в лохмотьях и обратился к государству с просьбой о выплате субсидии беженцам.

21 июня, через три дня после битвы, в Париж вернулся трясущийся, истощенный, в полуистерическом состоянии человек без армии и, если не считать нескольких перепачканных офицеров и немногих престарелых генералов, даже без охраны. Он уже поговаривал об отречении, и это происходило в третий раз на протяжении пятнадцати месяцев. На утро после катастрофы Наполеон писал Жозефу из Филипвилля со свойственным ему налетом фантазии: «Не все еще потеряно… Когда я соберу свои силы, у меня будет 250 000 человек, я использую ломовых лошадей для переброски орудий… завербую 100 000 человек с помощью воинской повинности и вооружу их мушкетами, отобранными у роялистов». Но вот теперь у него наступила реакция, и он видел будущее таким, каким оно было, омраченным распадом и поражением. В тот момент ему не нужен был совет, как лучше встретить новое вторжение, он мечтал о ванне, причем о горячей ванне, которая так часто восстанавливала его силы в прошлом. Наполеон направился в дом Каленкура, человека, который был его компаньоном при фантастическом санном броске через Европу в 1812 году, и, пока он купался, Каленкур собрал имперский совет, чтобы обсудить, что следовало бы и можно было бы сделать.

Жозеф и Люсьен прибыли незамедлительно, первый безоговорочно преданный, а второй в состоянии подавленного волнения, которое напоминало окружавшим Люсьена, сумевшего в 1799 году прорвать напряжение брюмера. Жозеф говорил очень мало, но Люсьен горячо разубеждал своего брата в целесообразности отречения, советуя ему распустить обе палаты и назначить себя верховным диктатором с прямым доступом к нации. Было довольно странно, что Люсьен, твердолобый республиканец, мог давать такой совет, но еще более странным выглядело то, что Карно, бывший заговорщик против Робеспьера, мог поддерживать это предложение. Наполеон выслушивал все это, отклонив предложение лично появиться перед палатой депутатов и почти склоняясь к идее покончить со всем этим путем отречения в пользу своего четырехлетнего сына, пленника Вены. Палаты, говорили ему, были в состоянии хаоса, причем депутаты останавливали каждого беженца с Ватерлоо, пытаясь понять размеры катастрофы. Некоторые говорили, что уже все потеряно и никаких французских войск не оставалось между Парижем и англо-прусской армией. Другие доказывали, что маршал Груши все еще командует шестьюдесятью тысячами солдат и что Сульт и Жером с каждым часом собирают их во все большем количестве. Но какова бы ни была правда в отношении военной ситуации, в палате депутатов определились четыре четкие направления размежевания мнений. Часть депутатов выступала за торг с союзниками на основе отречения Наполеона в пользу короля Рима, поскольку это-де, по крайней мере, удержит Бурбонов за пределами Франции. Другие высказывались в пользу Орлеанской ветви королевского дома, тогда как третья группировка присоединялась к Люсьену и поддерживала идею круговой обороны Парижа. Была и четвертая группировка, состоявшая из людей, которые помогали осуществить революцию, когда Наполеон был еще лейтенантом артиллерии, и она советовала установить федеральную республику. Люсьен был послан туда, чтобы попытаться как-то ослабить волнение, и вскоре оказалось, что за годы отхода от политической жизни его искусство риторики не пострадало. План, или подобие плана, который возник из обсуждений имперских советников, сводился к тому, чтобы передать окончательное решение на усмотрение Комитета десяти депутатов, пять из которых должны были быть выбраны в каждой палате. Но когда депутат Лакост стал открыто нападать на Наполеона, настаивая на его немедленном удалении из страны, Люсьен прекратил жонглировать предложениями и поправками и бросился на защиту своего брата. В ответ на обвинение в том, что Франция теперь находится в распоряжении союзников, он закричал: «Что? Будем ли мы и дальше проявлять слабость, полагаясь на слова наших противников? Когда победа в первый раз была ненадежной, не клялись ли они в присутствии Бога и человека, что будут уважать нашу независимость и наши законы? Давайте же не попадаться во второй раз в ловушку из-за наших надежд и нашей доверчивости. Цель их при попытке разделить нацию и императора заключается в подрыве нашего общества, с тем чтобы покорить нас и с большей легкостью втянуть Францию в деградацию и рабство, от которых нас избавило его возвращение!» Это были веские слова, и в 1799 году они могли бы сделать погоду. Но теперь, однако, от ораторства Люсьена требовалось нечто большее, чтобы убедить депутатов, что имя «Наполеон» не обязательно означает новый призыв на военную службу, новые захватнические войны, новые требования крови и поборы с нации. Слишком много молодых людей промаршировало, чтобы умереть в чужих землях, и многие из слушавших страстную речь Люсьена могли вспомнить, как коронованные особы Европы ссорились между собой, вместо того чтобы образовать союз против общего врага, генерала Бонапарта. Один такой человек, знаменитый Лафайет, который много лет назад боролся на стороне американских колонистов, напомнил своим коллегам о чрезмерных жертвах, которые понесла Франция ради удовлетворения амбиций человека, ожидавшего исхода этого обсуждения. «Вы обвиняете нас в невыполнении нашего долга перед Наполеоном, — спокойно говорил он. — А не забыли ли вы, что мы для него сделали? Не забыли ли вы, что мы следовали за ним по пескам Африки и по пустыням России, в то время как кости наших сыновей и братьев повсеместно подтверждают нашу верность?»

При этих словах все депутаты вскочили на ноги, и в возникшем вновь шуме никому не предоставлялась возможность склонить ассамблею в ту или другую сторону. Предложение утвердить Комитет десяти прошло, но вскоре стало очевидно, что большинство в палате потребует смещения Наполеона, если он не отречется от власти добровольно. Решимость Наполеона остаться у власти и нанести поражение союзникам была поколеблена, а когда палата сделала перерыв на час, чтобы дать ему время на размышление, Люсьен, будто внезапно поняв, что правит мертвой лошадью, признал, что дальнейшее сопротивление всеобщему возмущению бесполезно. Поддержанный Жозефом, он посоветовал принять отречение, и Наполеон, чьи нервы были уже на пределе, дал свое согласие. «Напишите этим господам, чтобы они успокоились, — заявил он. — Скоро они будут удовлетворены».

Итак, Люсьен начал писать. За годы, которые истекли с тех пор, как он отправился в ссылку в Рим, вместо того чтобы пожертвовать своей женой ради амбиций Наполеона, он приобрел большой опыт в литературном самовыражении. Теперь без какой-либо помощи или совета со стороны он сочинил акт об отречении, названный «Декларацией к французскому народу», и ни один документ, составленный под столь тяжелым эмоциональным стрессом, не мог быть более ясным и выразительным. Он был краток, но содержал все то, что нужно было упомянуть. Король Рима назначался преемником Наполеона, и предполагалось, что во время его несовершеннолетия будет править Совет регентства. Заканчивался документ призывом ко всем работать ради безопасности и сохранения независимости Франции. Наполеон внимательно прочитал его и подписал безо всяких замечаний. Шел 22-й день июня. Прошло всего четыре дня с того времени, как под Ватерлоо началась канонада.

Но в итоге формальное самоотречение не было воспринято всерьез. Депутаты продолжали бесноваться, и никто не знал, что случится, когда Веллингтон и Блюхер появятся у ворот Парижа. Лишь некоторые решительные люди проявляли твердость профессиональных игроков, и одним из них был Фуше. Когда-то глава полиции Наполеона и бывший террорист Фуше уже давно забросил террористические убеждения и теперь был верным сторонником брата того человека, которого помог послать на гильотину. Обладая большим опытом искусства выживания, он видел, что ничто не может быть урегулировано, пока Наполеон остается в Париже. Его поддержал Талейран, еще один человек, обладавший искусством оставаться на плаву, когда другие тонули. Обменявшись мнениями, Фуше и Талейран убедили семью Бонапарта уехать в Мальмезон.

Наполеон не выдвигал никаких возражений. Он предложил свои услуги по командованию вооруженными силами временному правительству (пообещав уйти в отставку, как только они принесут победу), но когда его предложение было отвергнуто, он и несколько его приближенных уехали туда, где Жозефина принимала победителей 1814 года. Неотложная проблема сводилась к тому, куда же следует теперь отправляться императору. Блюхер клялся убить его, и даже наиболее смелые оптимисты из его окружения понимали, что король Рима никогда не будет править как Наполеон II. Но все же сохранились свидетельства преданности и неэгоистичности среди беженцев, которые собрались вокруг него в Мальмезоне. Были там Жозеф и Люсьен, а также мадам матушка и Гортензия, которая предложила зашить в свой пояс бриллиантовое ожерелье, и любовник Гортензии, теперь уже генерал де Флаот. Планы выдвигались, рассматривались и отвергались. Мистер Уиллинг, один из тех любопытных американцев, которые шныряли по сцене каждой европейской трагедии, предложил Наполеону паспорт камергера и специально построил большую бочку, где тот мог бы прятаться, пока американский корабль не пройдет опасную зону, но он не мог ничего предложить для близких Наполеона, и на этом основании его идея была отклонена. Она была бы отвергнута в любом случае. Трудно было ожидать от человека, которому льстили короли и императоры, что он облачится в костюм камергера и спрячется в бочке, наполовину заполненной водой. Карл II весело осуществил такую шутку после Ворчестера, но Карл обладал большим чувством юмора.

Когда союзники уже стояли у ворот Парижа, не было смысла обсуждать различные возможности на могиле Жозефины в Мальмезоне. В замок уже прибывали депутаты с инструкцией держать Наполеона под неусыпным наблюдением, а Гортензия, на которую можно было положиться в деле исправления любой драматической ситуации, восклицала: «Боже мой! Неужели Наполеону предстоит стать пленником в Мальмезоне!» 29 июня, через четыре дня после прибытия императора в Мальмезон, он снова устремился в дорогу, на этот раз в Рошфор через Туре, Лимож, Коньяк и Сент. Путешествие это было небезопасным, хотя повторений буйства толпы, подобных тем, что он наблюдал во время поездки на юг в предыдущем году, не возникало, и провинциалы с уважением относились к нему. Люсьен не сопровождал его, так как он и мадам матушка решили возвратиться в Рим. До того как Наполеон сел в карету, которой предстояло везти его в последний раз через Францию, мать и сын с достоинством распрощались друг с другом. Они больше никогда не встречались, и в Сенте, у конца пути, Наполеон сказал «прощай» последнему члену своей семьи, Жозефу, который следовал за ним и был арестован и затем отпущен по дороге.

Если Ватерлоо было звездным часом Жерома, то это был час Жозефа. Старший Бонапарт уже начал разделять сомнения мадам матушки в отношении будущего и предпринимал собственные усилия для отъезда в Америку. Теперь же, когда Наполеон мучился сомнениями, что делать дальше и куда ему ехать, Жозеф выступил с предложением, которое показывает его, несмотря на его многие вопиющие провалы, как человека с характером. Указывая на сходство многих внешних черт между ним и Наполеоном, он предложил поменяться местами с братом: чтобы Наполеон взошел на американский бриг, зарезервированный для Жозефа, а сам он, переодетый в одежды сбежавшего императора, попытался бы пробиться через британскую блокаду в Атлантике. Наполеон был растроган, но он категорически отказался от этого предложения, и Жозеф уехал от него, но не в порт погрузки, а для того, чтобы оставаться поблизости, ожидая определенных новостей о судьбе своего брата. Только тогда, когда ему сказали, что Наполеон сдался капитану Мейтлэнду с корабля «Бельрофон», он покинул Бордо и взошел на борт своего брига, чтобы плыть в Чарлстон в Южной Каролине. Он пересек Атлантику в одиночестве. Никто никогда не смог убедить Жюли отправиться в подобное путешествие и присоединиться к своему мужу в изгнании.