© Веркин Э. Н., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

— Мой дед вырезал «Калевалу» на рисовом зерне, — похвастался Хазин.

Второй роман так и не взлетел.

Когда восемь попыток первой главы были убраны в правый нижний угол рабочего стола в многозначительном сантиметре от корзины, я понял, что это от настоящего. Настоящее время до́лжно смотрелось в «Пчелином хлебе» — особенно в экспозиции и в финале, оно изящно подламывало четвертую стену, сообщало тексту обязательную русскую глубину и напряженную европейскую округлость, шептало на ухо читателю, свойски подмигивало критику, рисовало между строками пространство и воздух, легкость; с зомби такие штуки не прокатывали.

Зомби категорически не желали действовать в настоящем, предпочитали прошедшее, иногда вынужденно смиряясь с будущим. Софья Романовна Спасская, ее бестолковая дочь Нюта, незадачливый, но уютный Нютин жених Савва с наивной признательностью впитывают ладонями тепло нагретых древним солнцем римских улиц, рассуждают об урожае девяносто шестого, ощущают на языке терпкие иглы бароло и одновременно упоительное сиротство в душе, они покорны умелой руке композитора; зомби же благодарны гораздо менее. Собственно, зомби вообще исключительно неблагодарны.

Чагинск, двенадцать тысяч жителей.

— Мой дед вырезал «Калевалу» на рисовом зерне, — повторил Хазин.

Пожалуй, врет, подумал я. Непременно врет. Рисовое зерно слишком мало, а «Калевала» все же объемная. На желуде, вероятно, можно.

— Почему именно «Калевалу»? — спросил я.

— Я же финн, — ответил Хазин.

У Чагинска нет даты основания. Краеведы, ссылаясь на раскопки стоянки «Ингирь-2», однозначно сходятся на уверенном домонголе, хотя в письменных источниках о поселении никакого упоминания найти не удалось, в годы же подъема Княжьего Погоста и Галича Мерьского удел сей был дик, безначален и пуст.

На картах Шуберта отмечено урочище Чаги, это первая половина девятнадцатого века. Тогда здесь располагались пост лесничего, будка смотрителя переправы, ямы дегтеваров и углежогов.

— Он начал работать на просяном зерне, но в процессе ослеп, — сказал Хазин. — Поэтому на рисовом. Оно хранится в музее Сольвычегодска, там отличный зал миниатюристики.

Врет, окончательно убедился я. Хазин неплохо врет, однако в музее Сольвычегодска нет отдела миниатюристики, я знаю.

На атласе Ильина обозначено уже село Чагино, а в записках путешественника Ухтомского, датируемых царствованием Александра Третьего, упоминаются церковь в этом селе, водонапорная башня при вокзале, грузовой двор и концессионная лесопилка.

В тысяча девятьсот восемнадцатом, когда Ярославль, Рыбинск и некоторые ходы Северных железных дорог оказались в очаге антибольшевистского мятежа, в Чагинске формировалась рота революционных путейцев и заседал Исполнительный комитет, в честь него впоследствии назвали новый постоянный мост через Ингирь, а в честь командира революционных железнодорожников Павла Любимова — улицу.

— Жарко, — заметил я.

В годы войны в Чагинске работал крупный оборонный завод и размещался лагерь военнопленных.

Хазин проверил пальцами подмышки, под правую сунул половинку газеты, прижал.

— Юморист Сергей Остапенко во время гастролей в Ростове поссорился с организаторами и в знак протеста справил большую нужду в раковину гостиницы, — прочитал Хазин из второй половины газеты.

— Неплохо, — согласился я.

Статус города присвоен в тысяча девятьсот пятьдесят третьем в связи с увеличением населения и в ознаменование военных заслуг.

— В Саранске местные сатанисты собирались инфильтроваться в областное Управление внутренних дел, — сообщил Хазин.

— Зачем? — не понял я.

— Не написано… Лично я склоняюсь…

Хазин задумался, достал из-под мышки газету, брезгливо скомкал, чуть подергивая носом.

— Думаю, это идиотократия. Я, кстати, знал одну сатанистку.

В семьдесят шестом Чагинск стал третьим по численности городом области.

Хватило страницы блокнота: на первое время информации достаточно, даже больше, чем требуется, я подчеркнул революционных путейцев и мост им. РИКа, обвел змейкой сторожку дегтеваров.

— В сущности, все идиоты, — сказал Хазин, отбросив газету на обочину. — Это факт, с которым не поспоришь, иначе нельзя. Тут действительно была избушка углежогов?

— Дегтеваров, — поправил я. — Или дегтярей. Углежоги южнее, здесь дегтяри, здесь береза. Деготь делают из березы. Ты вообще знаешь, что такое деготь, Хазин?

— Деготь помогает… — Хазин понюхал пальцы. — Вроде бы от наружных болезней… А чага от внутренних… Тебе не кажется, что у дотторе Крыкофф кожные болезни? Он чешется все время, оглядывается, отряхивается как…

Хазин сбился, я не удержался и, секунду подумав, добавил:

— Как енот. Енот из контактного зоопарка имени Карла Линнея.

Хазин принял подачу:

— Утконос из бесконтактного зоопарка имени Карла Густава Юнга.

В принципе, неплохо, но не стоит усугублять, жарко, не надо форсировать, лучше попридержать, и добавил:

— Шелудивых в Валгаллу не имут.

— Да, Крыкову помог бы деготь, — не услышал Хазин.

Он открыл кофр, задумчиво разглядывал и перебирал тяжелые объективы.

— Но местные дегтевары уже давно не те. — Хазин примерил на байонет широкий угол. — Я обошел центральные магазины — и нигде нет ни дегтя, ни вазелина, ни туфель с квадратными каблуками. Ты уверен?

— Да, думаю, здесь все-таки был центр дегтеварения, — сказал я. — Чагинский деготь славился в России и за ее пределами. Его экспортировали во Францию, сорок тысяч ведер ежегодно. Он получил вторую золотую медаль на Парижской выставке в номинации «Лучший креозот, олифа и деготь»…

— Погоди, запишу, — перебил Хазин, старомодно подышал на карандаш. — Лучший деготь в центральных губерниях производился именно в Чагинске… Ручку надо купить…

— Кто, кстати, изобрел деготь?

— В каком смысле? — теперь Хазин перебирал светофильтры.

Смотрел через них на меня: синий, желтый, антиблик.

— Ну кто конкретно принес его людям? — уточнил Хазин. — Прометей — огонь, Фарадей — электричество, а Бенардос — электросварку, братья Люмьер — кинематограф, а деготь? Кто придумал деготь?

С Бенардосом в прошлом году было легче, богатой судьбы человек.

Хазин сложил губы хоботком — чтобы получился сухой выдох, — сдул с холодного синего фильтра пылинку.

— Думаю, у дегтя безымянный изобретатель, — сказал он. — Джон До. Кузьма Кузьбожев. Безымянный изобретатель, но… Чагинский деготь отличался повышенными эксплуатационными качествами. А?

— Возможно, — согласился я.

— Несомненно… Слушай, а возможно, чтобы деготь изобрел наш Чичагин?

— Вряд ли, — сказал я. — Он все-таки адмирал. Ученый, культуртрегер, а деготь — это народная сила… Хотя…

Ломоносов умел и в рифму, и в закон Ломоносова — Лавуазье.

— Он мог его популяризировать, — сказал я. — Он же адмирал был. Наверняка этим дегтем пропитывались борта фрегатов, одержавших ту самую победу над шведами… или лучше над турками?

— …Адмирал Чичагин — владыка дегтя… — записал в блокнот Хазин.

— Вычеркни, — посоветовал я. — Повелитель дегтя — это смешно, Хазин.

— Какая разница? Эти книги все равно никто не читает. Главное, чтоб под обложкой была фотография Механошина. А адмирал Чичагин, деготь, ерши… Всем на это плевать.

Хазин прав, плевать. И добровольно никто не читает. Дарят библиотекам и почетным гостям вместе с магнитиком, ежедневником и кружкой. А почетные гости забывают в автобусах, в аэропортах и на вокзалах. Такова незавидная участь локфика.

— Витя, в прошлый раз ты написал, что основателем Княж-Погоста был внебрачный сын Андрея Боголюбского, — сказал Хазин. — Никто и не заметил.

— Ну, теоретически…

Я попытался вспомнить историю, но вспомнил только то, что у Андрея Боголюбского имелись проблемы с позвоночником, что он отличался неукротимостью в мечевом бою, что, судя по его архитектурам, тяготел к прекрасному. Росту же был ниже среднего.

— Все-таки лишнего лучше не городить, — заметил я. — Здесь не тот случай.

Незавидная, но великая участь.

Хазин отмахнулся.

— Случай всегда тот, — сказал он. — Всегда. Вить, чего ты дергаешься-то? Материал кое-какой есть, городок вроде симпатичный — считай, полдела сделано.

Полдела да. Текст, правда, не идет, но это в локфике случается.

— Или это… — Хазин ухмыльнулся. — Старые раны болять? Дым отечества?

— Не болять, — ответил я. — И не дым. Поехали лучше.

Хазин повесил камеру на бок, завел двигатель, «шестерка», скрипя, двинулась по Типографской.

— Надо работать по обычной схеме, — рассуждал Хазин. — От славного прошлого к славному будущему. От дегтя к предприятию «Музлесдревк», от старой водокачки к новой водокачке. И не забываем ершей!

Хазин указал на плакат с гербом, украшающий стену типографии. Ерш на плакате выглядел весьма себе рококо. А Хазин пребывал в хорошем настроении.

— Мне кажется, что роль ерша у нас недооценена, — рассуждал он. — Собственно, вспоминается «Сказ о Ерше Ершовиче», ну и еще что-то там… А зря. С ершом можно в принципе работать. Хотя наш народ, конечно, больше любит мышь.

— Наш народ любит мышь? — удивился я.

— В широком смысле да. — Хазин притормозил, сделал несколько снимков холодным фильтром: гостиница, сбербанк, «Хозтовары», «Парикмахерская». — В том же противостоянии мыши и кота народ отождествляет себя, безусловно, с мышью. Мышь — это маленький человек, Акакий Акакиевич. Кот же — стихия насилия, власть, империум, погром. И народ едет в тот же Мышкин и с вызовом покупает красную глиняную свистульку, потому что народ — стихийный бунтовщик. Читай Пушкина, там про заячий тулуп и мосье Швабрина.

Уолт Дисней, подумал я. Швабрин, кажется, сволочь, после обеда Хазин, случается, утомителен.

— Тогда покровитель Мышкина — Уолт Дисней? — спросил я.

Хазин задумался, проверил вспышку, двинулся дальше.

— Надо, кстати, подкинуть им идею, — рассуждал Хазин, руля. — Пусть мышкинская мэрия бьет челом в «Маус Хаус», как там… «не растекаясь мысью по древу, вычерпнет Дон своими шеломами…».

Я с сомнением хмыкнул.

— Только не говори, что по древу можно растекаться мыслью, — сказал Хазин.

— Но и мышью тоже растекаться нельзя, — возразил я.

— Мысью как раз можно. Знаешь, есть такие лесные древесные мыши, мелкие, но чрезвычайно шустрые, меня такая в детстве укусила… Мысь, короче. Слушай, я понял! В русской культуре нет сказок про мышей!

— И что?

Заныли зубы и голова. Хазин не унимался.

— И вот почему. Мышь — безусловный носитель протестантской парадигмы, — вывел Хазин. — Несколько отстраненный элемент, чуждый. Мышь крадется вдоль стен и крадет зерно, мышь распространяет инфекции, мышь грызет проводку бомбардировщика «Максим Горький», мышь — безусловное зло. Но нам почему-то многие годы внедряли ее позитивный образ…

— Хазин, — попросил я. — Ты противоречишь сам себе.

Нет, он не унимался:

— Ерш напротив — явный государственник, он выступает прямо и гордо, с открытым забралом! Я думаю, нам надо это подчеркнуть!

— Не надо, Хазин, — попросил я. — Не надо.

— Почему?!

— Ты же не знаешь, кто на самом деле книгу заказывал, да? А может, ее протестанты заказывали?

— Это Механошин-то протестант?! Ты его рожу видел?

Хазин наблюдателен.

— Механошин, может, и не протестант. Но вряд ли книгу заказывал именно он.

— Думаешь, Светлов? — тут же зацепился Хазин.

Я промолчал. Теоретически мог и Светлов.

— Ладно, — согласился Хазин. — Но я бы на твоем месте об этом подумал…

— А как быть с чагой? — спросил я.

— Чага — второй камень, на котором зиждется здание чагинской истории. Здешняя чага — самая лучшая. Чага от чего, кстати?

— От всего, — сказал я.

— Я так и знал.

Хазин попилил ногтем зуб и добавил:

— Тут у них День города скоро.

— И что?

— Может, я свалю, а? Домой смотаюсь на денек. Сам знаешь, я эти карнавалы не очень…

— Надо будет поснимать, — возразил я. — Для книги может пригодиться.

— Поснимай сам, Вить, это не сложно, знай дави на кнопку!

— Не, я один отдуваться не собираюсь.

Хазин принял к обочине и затормозил, скептически сфотографировал нарисованную женщину в окне «Парикмахерской».

— Твой дед вырезал «Калевалу» на рисовом зерне, а ты соскочить хочешь?

— Буквально на три дня! Витя! Устал, честно! Носимся как бобики же…

Я с Хазиным был отчасти согласен, проект разворачивался сумбурно и бестолково, но с Крыковым всегда так. Много пафоса, беготни, нелепых скачек и диких идей, но результат, как правило, вполне.

— Мне несколько непонятно, куда качать? Куда мессир Крыков ведет нашу плоскодонку?

— Хазин, не мельтеши, — посоветовал я. — Собирай материал. За тобой фото, за мной текст, все просто.

Мы сидели в машине на углу Типографской и Любимова под шелудивой акацией, в пестрой тени, в масляном запахе желтых цветов. В восемь лет я нарвал таких кружку с горкой и съел, зачем — не вспомнил, кажется, на спор с Федькой, потом меня тошнило рыжим.

Типографская зарастала, сирень разошлась вдоль заборов, подъела тропки и подбиралась к асфальту, хлопала проезжающие машины кистями, но не пахла — год акации. Мне нравилось это место. Раньше здесь стоял ларек, в нем принимали стеклотару и продавали лимонад, сейчас пустырь. То есть плешак, засыпанный кочегарным шлаком. Удобно сидеть и смотреть: по Центральной едут в мэрию, по Любимова за РИКовский мост.

— Думаю, надо качать от обороны, — предложил я. — Наш сабж — один из символов обороны страны, а здесь, в Чагинске, работал снарядный завод. Здесь реально ковалось оружие победы. Без сомнения, это неслучайно. Можно сказать…

Я потер виски: с ходу не придумывалось, чертов Хазин инфицировал голову «Калевалой» на рисовом зерне, я пытался отогнать этот образ и мысль: на каком именно — длиннозерном или кубанском?

— Можно… Здесь, кстати, до сих пор военные склады расположены, там, на другой стороне.

— База?

— Да какая база, старье всякое догнивает. Если…

— А если им новый герб предложить?! — вдохновился вдруг Хазин. — Вот так, примерно…

Хазин быстренько набросал в блокноте макет.

Озорная рыбка, похожая на ерша. Над рыбкой выпуклый холм и город на нем. Над холмом боевая перчатка.

— Как?

— Надо еще поработать, — посоветовал я. — С одной стороны перчатка словно пытается сграбастать город, а с другой — будто показывает зрителю дулю.

— С перчатками вообще сложно, — заметил Хазин.

— Работать надо. И почему именно рыба в центре? Где чага, где шестеренка?

— Чагинск — столица русского ерша, — сказал Хазин. — Так говорил… Аксаков?

— Сабанеев, скорее. «Столица ерша», кстати, двусмысленно. А нам надо, чтобы без возможных толкований. И зачем нам ерш, мы ведь договорились — столица чаги. Это исторически верно.

— И про ерша верно, — возразил Хазин. — Здесь водились самые крупные и жирные ерши.

— Но город-то Чагинск?!

— Что-то я запутался, — поморщился Хазин. — Предлагаю на сегодня закругляться.

— Согласен. Надо зайти… Бросить взгляд. Не побоюсь этого слова, простереть.

Я, в принципе, был весьма не против простереть — на утренней летучке Крыков сдержал слово и выплатил аванс.

Мы поехали в десятый, остаток дня сильно сократился.

Через четыре часа я сидел в номере безымянной гостиницы на втором этаже и швырялся в окно закисшей черешней, целясь в машину Крыкова. Хазин пытался делать вид, что работает — фотографирует сумерки над Ингирем, мультяшные силуэты железнодорожных кранов над грузовым двором, редких прохожих и собак. Крыков на крыльце первого этажа бренчал на гитаре и рассказывал барышням анекдоты. Я старался не думать.

Когда черешня кончилась, я вернулся в номер и попробовал спать. Я почти справился, но за полшага до рэм-фазы дернул ногой, уперся лбом в стену номера, зашпатлеванную рыхлой известкой, чихнул, втянул пыльный воздух и дальше чихал долго, растирая нос и глаза; остановился, задержав дыхание. Начал отсчет. На семидесятом в дверь начали стучать, я открыл. Явился сам Крыков.

— Не плачь, малыш, грозы не будет, — сказал он.

Крыков вошел в номер, уселся на пустую койку.

— Получается дерьмо, тебе не кажется? — спросил Крыков.

Я уклончиво не ответил.

Крыкова сегодня не полюбили смешливые барышни, и он пребывал в некоторой тоске, жаловался на местную дичь и на урода, закидавшего его машину тухлым компотом, и на то, что жадность, безусловно, порок; если бы не жадность, он сейчас отдыхал бы себе в Тунисе, а не блуждал в этих пустынях как пес и лошара, а тут, между прочим, странная атмосфера, на первом этаже магазин «Мотоблок и дрель», косметический салон, зубной кабинет «Пульпитто» и похоронный центр «Николай», у Крыкова скверные предчувствия.

— Да нет, не чувствую, — возразил я.

— Нашим проектом заинтересовались, — сказал Крыков, скрипя пружинами.

— В области?

Крыков помотал головой.

— Это плохо, — он закурил. — Я не люблю так работать, не люблю… Возможно, подготовку стоит форсировать.

— А кто именно заинтересовался? — осторожно спросил я.

— Вы были в музее? — не ответил Крыков.

— Нет пока. Полагаю, не стоит форсировать…

— Завтра посетите, — перебил Крыков. — Там много интересного… Форсировать… может, и форсировать. Да, праздник — это главное, но и книга нужна… Ах, Витя, в местной администрации одни неразбавленные идиоты…

Крыков жаловался полчаса, выпил всю воду из графина, надымил и удалился, напомнив, что завтра совещание у мэра и мы должны предъявить хоть какой-то результат.

Из-за Крыкова и известки я не смог успокоиться, пришлось запустить ноутбук и править первую главу «Чагинск в VIII–X вв.», стоянка «Ингирь-2», шнуровая керамика, твердый домонгол; смотреть клипы, ожидая, пока не закиснут глаза. Это помогло, около двенадцати удалось уснуть.

Проснулся я поздно и в неожиданно хорошем настроении, что мне понравилось не очень, в сумерках известка и Крыков, а утро вдруг вечера мудренее и в холодильнике бутылка минералки.

Я открыл минералку. Хорошее настроение с утра — дурной знак. Настроение, утро и солнце, желание поработать — определенно стоило быть осторожным, основательно призадуматься. Опыт утверждал, что просыпаться стоит с отвращением, заканчивать день безнадегой, а жизнь от утра до обеда совершать кое-как. Особенно работать. Спустя рукава, из-под палки, в лес не убежит, дураков любит, я давно заметил — если работа начинала приносить хоть некоторое, пусть самое небольшое удовольствие, она тут же заканчивалась. Так что к хорошему настроению я отнесся без энтузиазма.

Ситуацию несколько скрашивал хозяин магазина «Мотоблок и дрель», с утра у него были покупатели и на первое и на второе, и он демонстрировал достоинства своих приборов во дворе. Мотоблок стрекотал, дрель визжала, я чистил зубы. За две недели, что мы прожили в гостинице, ни утра без дрели, бензопилы, мотоблока и триммера не обходилось. Дела в магазине явно шли хорошо, народ запасался инструментом, я сам стал раздумывать, не купить ли какой-нибудь инструмент или прибор? Мне нравились сварочные аппараты, они походили на декорации фантастических фильмов из детства; кроме того, сварочный аппарат мог пригодиться в хозяйстве.

Я закончил туалет, налил воду в литровую банку, запустил в нее кипятильник и стал стучать о край стола слежавшимся кофейным брикетом. Заметил записку под дверью.

Хазин сообщал, что он проснулся рано и отправился в библиотеку, и там будет ждать, надо же и поработать немного. С последним я согласился, поработать пора; я размягчил кофе, набрал полгорсти, засыпал в банку.

Сам кофе дрянной, а вода, напротив, хорошая: бурда на выходе получалась не безнадежной, по утрам мне с обреченностью казалось, что я начал к ней привыкать.

Я дождался, пока кофе заварится, добавил сухих сливок, размешал.

— Работа и труд рядом идут, — сказал я. — Труд кормит, лень портит.

Я устроился на подоконнике, стал пить кофе, перехватывая горячую банку то левой, то правой.

Улица Центральная. Через дорогу сутулый дядька прилаживал к стене Дома быта новую вывеску — «Чагинск-Ренессанс».

«Чагинск-Ренессанс» принимает от населения клюкву, грибы сушеные и свежие, живицу сосновую, волосы, ногти майора, кожу майора, уши пробойные, печень маркшейдера, сейчас проедет синий «Иж-4», за рулем мужик в шлеме мехвода и толстая баба с корзиной в люльке, раз, два, три…

Проехал серый «Иж-3» без бабы.

Я с сожалением отметил, что стал неплохо разбираться в маленьких городках, в клубах, Домах быта, повадках жителей, в архитектуре общественных мест.

— Утром труд — в обед унштрут, — сказал я, вышел из номера, спустился на первый этаж.

В холле гостиницы пахло бензином из магазина инструментов и мокрыми волосами из парикмахерской; парикмахерша Алена предлагала мойку головы за пять рублей, маникюр за двадцать, модельную стрижку за пятьдесят — я третье утро подумывал сделать стрижку за пятьдесят. И сварочный аппарат непременно. Алена ничего так. В будке администрации никого.

На крыльце гостиницы курил хозяин «Мотоблока и дрели», на перилах лежала аккуратная компактная бензопила, лезвие было перепачкано зеленью.

Мотоблоков, подумал я. Я встречал Батарейкина, Отверткина, Велосипедова, почему бы не быть фамилии Мотоблоков?

— Ну что, когда объект сдадите? — спросил Мотоблоков.

— В пятом году планируем, — ответил я. — Триффида разделал?

Я указал на лезвие пилы.

— Да так, слегонца… Слушай, а правда, что самолетный завод будет?

Я потрогал зеленую кашу на пиле.

— Да, — сказал я. — Самолетный. Развиваем малую авиацию.

— «Кукурузники», что ли? — усмехнулся Мотоблоков.

— «Сессна», — поправил я. — По лицензии будем строить.

— Да кому они нужны-то?

Триффид пах укропом.

— На экспорт, — ответил я. — В Америке каждый пятидесятый водитель имеет авиационные права. Это перспективно, за этим будущее.

Я спустился по ступеням и направился в сторону библиотеки.

— Я тоже в Москве работал, — посочувствовал вслед Мотоблоков.

Сварочный аппарат — неплохая идея, но в жизни есть место и болторезу.

Библиотека от гостиницы в двух кварталах, я успел допить кофе, взболтать гущу, заглянуть на дно и убедиться, что будущее по-прежнему туманно. Успел встретить пожарного, записать в блокнот идею и вырвать листок, встретить еще одного пожарного, успел подумать про отпуск; под окнами библиотеки желтела хазинская «шестерка».

Я вошел в библиотеку. Здесь было по-летнему пусто и, как в садике, пахло манной кашей.

— Здравствуйте!

Никто не ответил, я поднялся на второй этаж и толкнул дверь с табличкой «Справочная литература».

Хазин нервно раскачивался на железном стуле, читал. На соседнем стуле лежала «История Северной Руси», пожелтевшая, я помнил, третий курс, пересдача. Сел в кресло у подоконника и стал читать брошюру про местные целебные ресурсы: эндемичные травы, реликтовую кембрийскую грязь и минеральную воду — в шестидесятые здесь собирались возрождать бальнеологический курорт.

Иногда Хазин отрывался от своей брошюры и смотрел в окно, щурился, нельзя было понять, думает он или делает вид. Я прочитал про голубые глины и сказал:

— Крыков вчера скользил.

— Крыков и мне не нравится, — ответил Хазин. — Он явный стукач и сука.

— Да… А кто не стукач?

Хазин промолчал.

— В библиотеке, кажется, никого нет, — заметил я.

Хазин сорвался:

— В некоторых библиотеках посетителей много, в других их нет вовсе. В некоторых библиотеках есть отдел «Справочной литературы», в других он совмещен с отделом прессы. В одних имеется «Библиотечка агронома», в других она отсутствует. Бывает, библиотеки выкрашены в зеленый цвет, бывает, обшиты сайдингом. Отдельными библиотеками заведуют грузные тетки, другими целеустремленные девушки. Бывает, библиотеки расположены в клубах, бывает, в пятиэтажках…

Склонность Хазина к логорее есть крайне полезное качество в создании локфиков про славное прошлое и кипучее настоящее малых городов Нечерноземья. Если со мной приключался жесткий райтер-блок, я спускал с поводка Хазина, и тот на шоколаде и энергетиках легко вытягивал две-три главы. Впрочем, случалось, что Хазин болтал интересно: как каждый хороший фотограф, Хазин умел замечать. Например, он сразу сказал, что железный стул аптечного происхождения — инвентарный номер и загадочный штамп ГЗО, и если принюхаться к спинке, слышен спирт и аспирин, а кресло, видимо, почтовое.

— …Есть библиотеки, которые посещал Гайдар, но больше тех, где он не бывал ни разу. Есть библиотеки с печным отоплением, есть с кочегарками во дворе. Библиотеки с большим подвалом и библиотеки с винтовыми лестницами. Случается, что в них сохранились фонотеки, старые пластинки, кассеты и даже бобины…

Но сегодня хазинский треп раздражал, я старался не думать о библиотеках, у меня «Калевала» еще не вытряслась.

— …И во всех библиотеках есть некая общая составляющая, нечто архетипическое, восходящее, пожалуй, к Античности, возможно, к позднему Средневековью…

Не думать не получалось — на втором этаже городской библиотеки Чагинска было слишком много библиотеки: стеллажи с пожелтевшими словарями и кособокими энциклопедиями, журналы «Наука и жизнь», сваленные вдоль стен и проросшие плесенью весенней капели, столы, отполированные локтями читателей, запах прелой бумаги… я прежде не предполагал, что бумага имеет столько оттенков. Наверное, старые библиотекари легко отличают по запаху Достоевского от Марка Твена, «Технику молодежи» от «Здоровья», «Труд» от «Сельской жизни».

— Эй!

Я очнулся, посмотрел на Хазина.

— Меня, если честно, настораживает участившаяся повторяемость, — сказал Хазин. — Это не есть хорошо.

Два пожарных.

— Пожалуй…

— Все дело в том, что с утра я думал о клещах и библиотеках. Знаешь, я проснулся в своем номере, и вдруг такое солнце…

Хазин замолчал и вернулся к брошюре.

— Вопли местных краеведов нередко забавны, — сказал он через минуту. — Вопли-с, вопли-с, та-та-та, жизни нету ни черта…

Снова захотелось кофе. В библиотеке имелся кофейный набор, однако кофе здесь был растворимый, цвета торфа, один раз я рискнул.

— Жизни нет, — повторил Хазин. — И денег нет. Как думаешь, станцию «Мир» действительно затопили?

— Искал бы по делу, — посоветовал я. — Краеведение на третьей полке.

— При чем здесь краеведение? Я же говорю — вопли-с. Исключительно местные кудеяры, Витя. Мы же оба отлично понимаем, что…

Хазин замолчал, начал прислушиваться.

Печатная машинка.

Я представил почему-то Скотта Фицджеральда. Одинокого, позабытого, больного. Сочиняющего в Пасадене книгу про историю Пасадены.

Хазин вздохнул, стал похлопывать брошюрой по колену.

— Когда я учился по глупости в «кульке», у нас этнографию преподавал профессор Пименов, мерзкий такой вурдалачек. Так вот, он рассказывал…

Хазин опять замолчал и прислушался.

— Этнография — продажная девка империализма, — сказал я на всякий случай.

— Подержи-ка, — Хазин сунул мне брошюру. — Я сейчас…

Хазин несколько секунд страстно пинал батарею.

Пишущая машинка стихла.

— Это Глашка стучит, — Хазин удовлетворенно кивнул. — Сочиняет роман. Я ей сказал, что современной прозе нужна молодая кровь.

Повторение.

Возможно, Хазин прав.

Из брошюры выпал трогательный кленовый лист, я не удержался и поднял его с пола. Гербарий.

— Так вот, профессор Пименов рассказывал иную историю, несколько отличную от нашей. — Хазин отобрал брошюру, свернул в подзорную трубу и посмотрел в окно. — Как-то раз адмирал Чичагин, значит, шагал по улице…

Хазин навел на меня трубу.

— Это в Гатчине было… или… в Ораниенбауме…

Он дотянулся до энциклопедии, до буквы «И», снял том и определился, что Изборск.

— Так вот, — продолжил Хазин. — Шагал он по улице Изборска, а навстречу ему некий бык. Крупный такой бычара, пегой масти, раз — и встал поперек дороги. Тогда адмирал схватил быка за… За повсеместную нашесть, одним словом. И…

Хазин с выразительным чавканьем сжал кулак.

— И вырвал с корнем.

— Бродячий сюжет, — заметил я. — Про тавромахию слышал? Там тоже с быками баловались. Кто рог вырвет, кто… струю. Такое бывывало.

— Опять все украдено до нас? — покривился Хазин.

— Еще древними греками.

— Жаль.

Хазин не удержался, бросил брошюру, поднял камеру, сделал несколько снимков из окна. Автомобильный мост, «Культтовары», велосипедист.

— Клещи наступают, — сказал Хазин. — Ареал распространения неуклонно сдвигается к западу. Выхода нет.

Первое после знакомства время я сильно подозревал понты — камера у Хазина была наглядно недешевая: тяжелая зеркалка, круглый горб пентапризмы, дополнительный блок питания, толстый объектив с красным ободком, бленда; все уважали сначала камеру и только после замечали за ней самого Хазина. Камера стрекотала с пулеметной скоростью, и окружающие немедленно смотрели на нее, ну и на Хазина немного. Пользовался аппаратом Хазин слишком часто, фиксировал улицы, пейзажи, лица и некоторые непонятные для посторонних предметы, пространства и сцены: ржавую монетницу, выгоревший на солнце дорожный знак, свадьбу жуков-пожарников, улицу, вывески, стенд «ГИБДД предупреждает», «Мотоблок и дрель». Каждую вторую паузу в жизни Хазин заполнял фотодеятельностью. В книги эти фотографии не попадали, но Хазин твердо намеревался составить из них летопись собственной жизни.

— Нужна зима, — сказал Хазин. — Три зимы хорошего мороза — и клещи вымерзнут от голода в своих берлогах.

Он забросил брошюру на стеллаж и достал следующую из толстой стопки под подоконником.

— «Миф и народная культура Северо-Запада: опыты анализа», — прочитал Хазин. — Опыты, то, что надо… Да брось ты эту энциклопедию, ничего там нет, кури лучше подшивки, там смешнее.

Я отложил энциклопедию и взял подшивки. «Чагинский вестник» с девяноста пятого, «Советский путь» с пятьдесят девятого, до этого «Сталинский сплав» с тридцать четвертого, до этого газеты в Чагинске не издавались.

До тридцать четвертого был железнодорожный разъезд, станция, водокачка и грузовой двор с пакгаузом, производство льна, лесоматериалов, дегтя, смолы. Поселок, около трех тысяч человек. В тридцать четвертом поставили военные склады и снарядный завод, открыли газету, рынок, клуб и кинотеатр, завели механические мастерские. Под железнодорожным мостом поймали трехпудового сома, в клубе основали народную самодеятельность. Которая, если верить районке, впоследствии неоднократно побеждала на областных смотрах.

— Почему, кстати, «сплав»? Литейное производство? Шкворень-муфта-колосник…

Хазин сбился, вспоминая литейный ассортимент. Я предполагал, что Хазин скажет «заслонка», но Хазин не признавал банальностей.

— Цапфы, — сказал Хазин.

— Возможно, — согласился я. — Но тут не было литейки, здесь была сплавная. Организовал некий…

Я дотянулся до стеллажа, снял книжечку «История земли Галичской», страница семнадцать.

— Некий Стефенс, — закончил я. — Шведский бизнесмен, в девятьсот третьем году завел здесь пилораму с паровой машиной, поставлял тес и брус…

— Сто лет прошло, а брус и ныне там.

— В Чагинске сходятся три реки, а вокруг сосновые леса, с точки зрения логистики даже сто лет назад здесь было легко устроить… хаб.

— Шкворень и хаб, — сказал Хазин. — Я в школе учился с мальчиком, он панк-группу сколотил, по поминкам бомбили. Так ее и назвал: «Шкворень и Хаб». Или «Хаббл»… Не помню…

— Пусть с ним, ты по теме что нашел?

— Немного. Вот, посмотри.

Хазин протянул книгу:

— Там закладка.

Закладка из стержня шариковой ручки, на странице очеркнут абзац. Я прочитал.

Засечная черта. После первого удара тридцать седьмого года некоторая часть отряда… разошлась по рекам бассейна Унжи, грабя городки и поселения и проясняя путь на север, в новгородские земли. Когда волна схлынула, уцелевшее местное население во главе с Галичским князем решило сделать будущие набеги затруднительными.

— …В дремучих мерьских лесах между высокими каменистыми гривами и полноводными озерами протянулась засечная черта. Мастера-засечники создавали надежный заслон продвижению орды, и это приблизило окончательное падение ига и позволило сохранить русскую государственность. Примерно так.

Хазин закончил читать. На первом этаже снова защелкала пишущая машинка.

— Ну? — спросил Хазин. — Засечная черта, мастера-засечники, державное единение народа с исполнительной властью?

— Пожалуй, — согласился я. — Засечники — это хорошо… Ах ты!

Хазин подскочил со стула — из-за косяка двери на уровне человеческого роста выставилась широкая и желтоглазая кошачья морда. Хазин быстро схватил камеру и сфотографировал. Потом сказал:

— Аглая, не прячься, я тебя вижу.

Возникла мрачная девочка Аглая с котом на плече. Машинка на первом этаже щелкала.

— А я думал, что ты роман сочиняешь, — сказал Хазин. — А ты, мейн-кун, оказывается, рыщешь.

— Вас бабушка зовет, вам там звонят, — ответила Аглая.

Хазин достал телефон, я полез за своим.

— Вам на зеленый звонят, — презрительно хикнула Аглая. — Внизу, идите.

Я бухнул энциклопедию на подоконник и пошагал за Аглаей.

Кот лежал у Аглаи на плече и смотрел на меня тоже с презрением, я показал ему язык.

— Аглая, когда к вам в город мобильную связь проведут? — спросил я.

— Никогда, — ответила Аглая.

Глаза у Аглаи красные — читает много, в левом глазу сосуды полопались и слились в яркое красное пятно.

— Почему же не проведут?

— Батюшка не велит, грешно это.

Аглая поставила кота на перила и быстро сбежала по ступеням.

Я вниз лестницу не любил, она была необычайно крута, а ступеньки узки, так что вверх еще кое-как, а вниз приходилось идти, держась за перила. Но теперь на перилах стоял кот, так что мне пришлось опираться на стену, кот сопровождал. Интересно, как в засечные времена обходились с котами?

Кабинет заведующей располагался от лестницы направо, кот замешкался на перилах, а я нет: быстро шагнул к двери, толкнул плечом.

Аглая уже сидела на коробках с надписью «В отдел комплектации» и изучала свежий музыкальный журнал, я посмотрел на нее выразительно и указал пальцем на дверь, Аглая косо ухмыльнулась и осталась на коробках.

Ладно.

Я взял зеленую телефонную трубку, она была сальной, пахла дымом, и на другом конце оказался, разумеется, Крыков.

— Это ты, Витенька? — догадался он.

Я сосчитал до пяти. Еще неделю назад обходился счетом до трех, но Крыков прогрессировал. Мерзкая привычка — угадывать собеседника скорее, чем он произнесет первое слово.

— Как дела? — поинтересовался Крыков. — Хазин там? Отлично. Работаете?

Карл Густав Юнг. Проходил на счастье мимо.

— Работаем, — сказал я.

Крыков хихикнул.

— Значит, так, к двенадцати подъезжайте к мэрии.

— Вроде бы мы собирались в музей…

— К мэрии! — оборвал Крыков. — Быть обязательно! Надо… уточнить детали. Короче, не опаздывайте, Механошин не в духе.

Крыков отключился. Я положил трубку на аппарат.

Дверь отворилась, в щель протиснулся кот, быстро пробежал через кабинет, запрыгнул в кресло. Аглая принялась чесать кота за ушами и теребить мохнатую шею, приговаривая:

— У, какую холку наел, бестолочь. Папка из тебя валенок-то понаделает, будет в чем пролетариям зимой пройтиться…

Я собирался выйти, но остановился на «пролетариях» и «пройтиться». Впрочем, Аглая была безжалостна.

— Суффикс «еньк» в обращении свидетельствует о крайне низком социальном статусе своего носителя, — сказала Аглая, я оценил, но оставлять удар без ответа не собирался.

— Аглая, а ты тоже всю жизнь будешь работать в библиотеке? — сочувственно спросил я.

— Да не, буду дерьмовые книги сочинять.

— Понимаешь ли, Аглая, литература — это серьезное занятие, требует большого самоотречения. Прежде всего надо избавиться от глистов.

И вышел.

Хазин уже спустился со второго этажа и беседовал в коридоре с заведующей библиотекой. Нина Сергеевна внимательно слушала и опасливо косилась на камеру на груди Хазина.

Хазин не стеснялся.

— Понимаете, скоро год как миллениум на дворе, но мы катастрофически отстаем. Я был в Мюнхене, в Баварской государственной библиотеке, там все устроено не так. Там библиотека не книжный склад, а место встречи, городское пространство общения и содружества, клуб, если хотите! Там книги не выдают, а берут с полок, там можно съесть пирожное, выпить кофе…

— Да, — согласилась Нина Сергеевна. — И нас через два года обещали подключить… но пока еще не подключили. Но два компьютера есть, принтер и ксерокс, вы можете пользоваться в любое время. Здравствуйте, Виктор!

— Здравствуйте.

Из кабинета заведующей показалась Аглая с новенькой книгой и направилась потихонечку в сторону читального зала. Мне подумалось, что книга похожа на кота, такая же толстая и с вредным характером.

— Глаша, ты бы погуляла лучше, — сказала Нина Сергеевна. — У тебя и так глаза все полопались, операцию делать придется…

Аглая замерла, съежилась, точно в спину ей угодил дротик, затем медленно отправилась по коридору дальше, держа книгу перед собой.

— Никого не слушает, — покачала головой Нина Сергеевна. — Ни меня, ни мать, ни отца. Читает как ненормальная…

— У самого четверо, — посочувствовал Хазин. — Что за поколение, оторви да брось, акселераты…

Нина Сергеевна поглядела на Хазина с оторопью.

— Крыков звонил, — сказал я. — В двенадцать совещание.

Хазин кивнул, забрал объектив крышкой и направился к выходу. Хазину тридцать; кажется, он жил с мамой в пятиэтажке, в наличии детей я сильно сомневался, жены не было точно.

— Нам пора, — объяснил я. — Важное совещание в мэрии.

— Понимаю. Вполне понимаю. У нас ведь тут суматоха, готовимся к Дню города. Летом по отпускам все, а праздник скоро…

— Праздник — это хорошо.

Я пожал заведующей руку и поспешил за Хазиным, но Нина Сергеевна успела поймать меня за локоть.

— Виктор, минуту не уделите? — попросила Нина Сергеевна.

— Попробую…

— Я слышала, что вы интересовались жильем? — негромко спросила она.

Я жильем не интересовался, но возражать не стал.

— Недвижимость, безусловно, подорожает, — утвердительно сказала Нина Сергеевна. — Она уже сейчас дорожает.

— Везде дорожает, — согласился я. — Экономический подъем.

— Да-да, конечно, подъем… Я слышала, на предприятии будет работать больше тысячи человек?

Я многозначительно промолчал.

— А поселок для рабочих, он… за РИКовским будет?

— Планируется два поселка, — сказал я. — Один для рабочих, другой для руководящего состава.

— Да? А если предположить…

— Извините, нам еще в керосинку сегодня, — перебил я.

Нина Сергеевна растерялась, а я вырвался.

Хазин успел забраться в машину и гонял тюнер, ловил скрипы и шорохи, короткие волны до Чагинска не долетали.

— Засечная черта — это хорошая идея, — сказал я.

И сел рядом с Хазиным.

— Надо, пожалуй, начинать по-нормальному работать, — продолжил я. — Время идет, мы стоим.

— Спорный вопрос и методологическое заблуждение. Человечество упорно воспринимает время дискретно, однако это ошибка. Время никуда не идет, его вообще нет…

— Вот об этом расскажешь мэру, — перебил я.

Хазин не стал спорить, повернул зажигание, сразу воткнул заднюю, передача недовключилась, но Хазину было плевать, он с визгом выставился поперек улицы, затормозил и стал нащупывать первую. С первой, как и с задней, у Хазина всегда проблемы. Это от того, что пальцы Хазина привыкли к кнопкам на камере, мелкая моторика одержала сокрушительную победу над крупной.

В салоне запахло паленым сцеплением, Хазин дергал ручку и в итоге попал на третью, после чего решил не мучиться и тронулся с нее. Чтобы меньше воняло, Хазин потер елочку.

Чагинск тянулся вдоль железной дороги с обеих сторон: с северной поднимаясь на холм и спускаясь к Ингирю, с южной упираясь в болота между Нельшей и Номжей.

Мэрия располагалась в конце Любимова, недалеко от библиотеки, но Хазин не любил ездить по прямой. Он сворачивал на первом перекрестке, по четным направо, по нечетным налево, и мы начинали пробираться к мэрии, складывая из городских кварталов замысловатый тетрис, каждый раз желательно новый. Хазин объяснял эту геометрию желанием увидеть город в максимальном объеме, мне было все равно, я и так знал эти улицы. Они мало поменялись за десять лет, деревья подросли, на некоторых домах появились тарелки, другие дома опустели. Опустевшие вызывали в Хазине интерес, он притормаживал и фотографировал. Холостые в «шестерке» заметно плавали, поэтому ногу с педали Хазин не снимал, фотографировал и добавлял газу, отчего мне казалось, что между камерой и двигателем есть связь: обороты вверх — длинный фокус, обороты вниз — короткий.

— Опоздаем, — сказал я. — Двадцать минут осталось.

Хазин не ответил, наличники на углу дома Рабочей и Сиреневой, видимо, стоили длинного. «Шестерка» заглохла.

— Однажды я был в библиотеке, в которой располагался штаб Колчака, — сообщил Хазин.

— И что?

— Колчак коллекционировал наличники. Когда он стоял в Омске, то велел со всех окрестных сел свезти резные наличники…

Завелись, поехали дальше. Хазин рулил и болтал про Колчака, который коллекционировал еще прялки, и колесики от керосиновых ламп, и челноки от ножных машинок «Зингер». Я не слушал, смотрел по сторонам.

Все же Чагинск изменился. Вывесками, я не мог отделаться от привычки цеплять и оценивать вывески. Пятый магазин был теперь «Криолитом», Восьмой — «Лидией», Железнодорожный стал «Эдельвейсом», в старом общежитии профтехучилища обосновалась «Экстра», в гараже пожарной части осваивался «Мотоблок и дрель 2», в бывшем обувном играла «Мормышка».

— …хобби у него такое было — немного прясть. Это после Самарканда…

Зарослями. Акация, сирень, вишня и терн, ирга и черемуха разрослись и смяли улицы и тропки, тянувшиеся вдоль заборов, и кое-где завалили сами заборы; центральные улицы еще сопротивлялись флоре, окраинные и поперечные сдали и стали похожи на зеленые туннели и тупики.

— Так вот, там кабинет директора абсолютно не изменился со времен Колчака, а на косяке сохранился отпечаток его ладони — властитель Омский вляпался в свежую краску…

Пылью. Ее стало больше, и значительно. Раньше она держалась в нижней части города, вдоль железной дороги и старых карьеров, сейчас поднялась заметно выше, до Школьной, а по утрам протягивалась поперек Советской. За время, проведенное в Чагинске, «шестерка» нахлебалась пыли, которая теперь скрипела под резиновыми ковриками и хрустела под стеклами. Хазин, чей дед выцарапал «Калевалу» на рисовом зерне, утверждал, что это от эрозии. Вода и ветер постепенно вымывают почву из-под холма, перемалывают песок, и пыль захватывает мир.

— Приехали, — сообщил Хазин. — Витя, очнись, мы дома! Приучаемся к горшку.

Мэрия находилась в процессе активной реконструкции. Правая часть здания белела свежей штукатуркой, вокруг левой рабочие ставили леса, вдоль улицы пирамидой лежали толстые черные трубы. Мордой к трубам машины. Хазин припарковался с краю, не удержался и сфотографировал мэрию сквозь трубу. Я отметил, что сделал он это в четвертый раз за неделю.

— Кто-то новенький, — Хазин указал на веселенький синий пикап. — Номера Мособласти, столичный хмырь пожаловал, будет жизни учить, такие всегда учат…

Хазин сфотографировал машину.

— …Крыков юлит… — нервничал Хазин. — Слепому ясно, что делать надо, а он марш физкультурников затевает…

— Крыков отдельно, мы отдельно. Крыков окучивает тутошних команчей, мы за мелкий прайс пишем книгу с картинками. Мы субподрядчики, с нас спроси седьмой.

— Да я…

— Все в порядке, Хазин, не дергайся. Держись справа.

Мы направились к мэрии, я вступил в здание первым.

В вестибюле было прохладно от гладкого мраморного пола, в открытые окна задувало с реки, под потолком горел свет, хрустальные люстры, хотя света и так хватало. В дальнем углу ржавел громоздкий льнопрядильный станок, возле стены с фотографиями лучших людей района дожидался Крыков, ходил вдоль, под мышкой красная папка. Увидев меня и Хазина, Крыков сделал брезгливое лицо.

— Привет, Крыков! — громко сказал Хазин.

Крыков вздохнул и подошел к нам.

— Привет, — сказал Крыков. — Ну и как оно?

— Работаем, — ответил я.

— Молодцы, — зевнул Крыков. — Я тоже немного работаю, но… Дремучее местечко, дремучее…

— Крыков, ты нам на редкость тухлую халтуру подсунул, — сказал Хазин. — Тут не о чем писать.

— Писать всегда не о чем, но вы же пишете, — огрызнулся Крыков. — Найдите, что до вас писали…

— Про Чагинск мало писали, — перебил Хазин.

— Будешь первым, — ухмыльнулся Крыков. — Тебя повесят на Доску почета!

Крыков указал на фотопортреты достойных. Хазин вздохнул.

— А сам как? — спросил я. — Сдвинулся? Что двигаешь? Деготь? Лен? Праздник выдры в Выдропужске?

— Да так, помаленьку. Говорю же, места непуганые. Да и местные… эти обыватели любят кислый хлеб, ну вот как Хазин примерно…

Крыков разговаривал в мою сторону, глядел же через окно на автостоянку.

— Шарахаются от всего, как дикие, — рассказывал Крыков. — Как в семьдесят восьмом прибили, так реально держится, прыжок на месте — провокация. Я им предлагал железный сценарий — пригласить музыкантов и устроить пивной фестиваль по типу Октоберфеста. Чичагин-фест! Рейв, пиво, шашлыки! В здании брошенного льнозавода его провести — так начальница культурного отдела бруствером встала!

— Чичагин-фест — фигня, — возразил Хазин. — Вот Чехов-фест нормально…

— Газик, ты молчи, а? — рассердился Крыков. — Не тебе меня учить…

— Хазин прав, — перебил я. — Ты мимо немного работаешь, «Чичагин-фест» — это название для областного масштаба, а не для районного. Придумай попроще.

— Да что тут придумаешь…

— «День Чаги», — предложил я.

— «День Чаги», — скептически усмехнулся Крыков. — Витенька, ты лучше книгу свою говняй, ладно? Это у тебя хорошо получается. И кстати, нам пора, Механошин уже икру два раза мечет.

Крыков сморщился, словно собираясь плюнуть, но передумал, направился к лестнице на второй этаж.

— Урод. И точно стукач, у него на роже написано, — сказал Хазин и двинулся за Крыковым.

И я.

Кабинет мэра Механошина увяз в ремонте: здесь пахло известкой и краской, дорогая офисная мебель пряталась под мутной пленкой, прижатой к полу кирпичами, роль мебели выполняли разночинные столы и стулья, явно принесенные из ближайшей школы и соседней поликлиники. Сам мэр Александр Федорович Механошин стоял в углу и через дырку в пленке заводил напольные часы.

Кроме мэра в кабинете присутствовал человек в заметно дорогом сером костюме, человек сидел на школьном стуле и с удовольствием ел лапшу из пластикового стаканчика. Я его, разумеется, узнал. Светлов Алексей Степанович. Прибыл оценить масштабы.

Крыков покашлял, мэр обернулся. Часы неожиданно стали бить, мэр неловко отскочил в сторону, опрокинул стул. Светлов улыбнулся. Мэр завороженно смотрел на стул, часы били, Крыков нервничал сильнее, хрустел пальцами. А мы стояли.

После двенадцатого удара Механошин очнулся, к лицу его вернулось частично осмысленное выражение, и он увидел нас.

— Проходите, проходите! — указал рукой мэр. — Садитесь, времени мало, мне еще в Коммунар сегодня, устраивайтесь…

Я, Хазин и Крыков устроились: Крыков за медицинской конторкой, я и Хазин за школьным столом, напротив меня на столе было написано «ЖАБА БЫЧЬЯ», а над надписью пририсована корона. Светлов облизывал пластиковую вилку. Часы громко и неравномерно, будто прихрамывая, тикали.

— Должен вас, товарищи, обрадовать, — объявил мэр, прохаживаясь по кабинету. — Сегодня утром временно исполняющий губернатора сообщил мне, что нашу инициативу поддержат не только на областном, но и, вполне возможно, на федеральном уровне. Не будем забегать вперед, но…

Механошин остановился у окна.

— Возможно, будет серьезно поставлен вопрос о включении территории в туристический кластер. Это меня сильно радует. Очень сильно…

Я вдруг заметил, что мэр смотрит не в окно, а в стену.

— Развитие внутреннего туризма — один из наших приоритетов, — заявил вдруг Крыков.

Давно не люблю Крыкова. Мы с ним лет пять знакомы, поэтому не люблю. ООО «Агентство коммуникативных систем». Фабрика эфемерной жизни, консалт-услуги, организация общественных мероприятий, конференций, семинаров, продвижение, директ, копирайт. И Крыков там шарфюрер и основатель. Два раза кидал меня на деньги, потом я познакомился с Хазиным, у него дядя в прокуратуре, деньги отбили. Крыков, как всякий честный утырок, не злопамятен и иногда подкидывает ненужные самому халтуры — статью, рекламу, книгу написать, ну как в этот раз.

— Развитие туризма — наша задача, — согласился Механошин. — И мы над этим работаем. А с праздником у нас проблемы, так я понимаю?

Мэр обратился к Крыкову.

— Рабочие моменты, — уточнил Крыков. — Никаких проблем, все идет по плану. Памятник адмиралу Чичагину почти готов, сценарий праздника разрабатывается. Спортсмены тренируются, хор пенсионеров расширил репертуар, выступление пожарных…

Я заметил, как ехидно ухмыльнулся Хазин.

— Кроме того, мы планируем шествие по Центральной, — сказал Крыков. — Что-то вроде карнавала. Думаем пригласить артистов федерального уровня, думаем устроить фейерверк, луна-парк привезем…

Механошин быстро поглядел на Светлова.

— Да-да, — печально перебил Механошин. — Шествие, пожарные, пенсионеры, луна-парк, народные коллективы… все как обычно. А нужно, чтобы наш праздник отличался от обычного Дня города. Чем он будет отличаться?

Светлов вздохнул.

— Я как раз…

Механошин остановил Крыкова нервным жестом.

— Я же говорю — возможно, нам одобрят рекреационный кластер, — повторил мэр. — А чем мы будем привлекать в этот кластер туристов? Фейерверком? Пенсионерами? Кого фейерверком сейчас удивишь? В Макарьеве знаете какой фейерверк?!

Механошин попытался открыть окно, но у него не получилось.

— Адмирал — это хорошо, — сказал он. — Он герой, заслуженный человек, историческая фигура… Но надо признаться, мало кто про него знает. На адмирала турист не пойдет, на фейерверки не пойдет…

Я две недели потратил на жизнь и историческую деятельность Чичагина, и мне стало немного обидно за флотоводца, хотя с Механошиным я был согласен, адмиралом народ не заманить.

— Чем мы будем привлекать туристов? — спросил мэр.

— Я предлагал Чичагин-фест, вы же сами затряслись! — возразил Крыков. — А получилось бы неплохо, между прочим. У нас есть самобытные коллективы — «Дилижанс», например, отличное кантри…

— Какое еще кантри? — нахмурился Механошин. — Кого сейчас удивишь кантри?!

— Тогда удивим ершом, — ответил Крыков.

Неожиданно.

Мэр протер платком лоб. Крыков, однако, мастер.

— Ершом? — переспросил Механошин.

— Ершом и чагой, — уточнил Крыков. — Это будет не просто День города, но и кулинарный фестиваль!

Хазин хихикнул.

— Проведем все комплексно, — рассказывал Крыков. — День рождения Чичагина и открытие памятника, уха в пяти чанах и День города в одном флаконе. Любителям истории — Чичагин, любителям кулинарии — тройная уха и конкурс на самую большую чагу.

Крыков бросил быстрый взгляд на незнакомца. Светлов внимательно изучал накрученную на вилку лапшу.

— Ершом… — мэр попробовал выжать платок. — Не знаю…

— Ерш, чага, шестеренка. Дегустация ухи, конкурс чаги, состязание на метание шестеренок. Триединство экономики, техники и культуры — все как на гербе города…

Могу поспорить, это все Крыков выдумал только что.

— Сама схема давно отработана. Малые города привлекают туристов оригинальной историей и специалитетами. В Суздале проводится день огурца и медовухи, в Лухе — день лука, в Астрахани — день арбуза и осетра, в Покрове — день пряника…

— В Мышкине — день мыши, — вставил Хазин.

Мэр поперхнулся.

— Они ее не едят, — исправился Хазин. — Просто… почитают. Кстати…

— Вот именно, — подхватил инициативу Крыков. — И в Мышкин едут тысячи туристов! Если умело поставить дело, поедут они и в Чагинск! У меня несколько предложений, вот, например…

Крыков раскрыл папку. В папке, насколько я помнил, Крыков обычно ничего не держал, предпочитая врать из головы.

— Лотерея! — провозгласил Крыков. — Лотерея — это проверенная классика городских праздников. Если назначить достойный приз, то соберется полобласти!

Крыков выскочил из-за конторки, встал возле стены:

— Фестиваль настоек из чаги! Соревнования юных рыболовов «Золотой ерш». Состязания по армрестлингу «Ершовые рукавицы». Веселая спартакиада — перетягивание каната через реку. Конкурс частушек…

Светлов рассмеялся, едва не подавившись лапшой, а Механошин отчего-то необычайно густо покраснел.

— Ну да, — Крыков сделал вид, что смутился. — Конкурс частушек «Ерш твою медь»!

Хазин подобострастно хихикнул. От него не ожидал, обычно Хазин начальство редко лобзает.

— И обязательно пивной марафон! Я узнавал на одном пивзаводе, — продолжил Крыков. — Они могут выпустить ограниченную серию… назвать, разумеется, «Чагинский ерш».

— И «Адмирал Чичагин», — добавил я. — Светлое «Ерш», темное «Адмирал», крепкое «Ерш и Адмирал».

— Отличная идея! — обрадовался Крыков. — В Бугульме есть водка «Аксаков»! Люксовая! Слушайте, а если… Сделать водку «Чичагин»?

— Почему бы и нет? — спросил Хазин. — Водка «Ноздрев» вполне себе ничего…

— При чем здесь Ноздрев?

Захотелось пить. Маразм, концентрируясь в замкнутом пространстве, вытягивает из воздуха влагу. Становится душно, одежда искрит, люди начинают вонять и нервничать. Но воды в кабинете Механошина не было.

— У нас ликеро-водочный закрыт, — пожаловался Механошин. — Не получится…

— Можно в Галиче заказать, — не сдавался Крыков. — У меня там связи, я их краны двигал…

Я осторожно посмотрел на Светлова. Он продолжал вытягивать из стаканчика лапшу, отличный безразмерный стаканчик.

— Разумеется, надо заказать сувенирку, — продолжал Крыков. — Значки, магнитики, ручки, ежедневники…

— Хорошо, — остановил его Механошин. — Это все хорошо, это правильно… Я сегодня встречусь с заведующей отделом культуры, она вам поможет… И… думаю, можно приступать.

Крыков захлопнул блокнот.

Неплохо, подумал я. Крыков молодец, умеет подхватить, за это его и ценят.

— Да, приступать, — повторил Механошин.

— Это нереально, — капризно сказал Крыков.

Мы с Хазиным переглянулись. Разумеется, нереально. Месяца два работы. А День города…

— Что? — спросил Механошин.

— До Дня города чуть больше двух недель, — сказал Крыков. — Мы физически не успеем. И бюджет…

Мэр Александр Федорович Механошин печально сел на мешок со шпатлевкой.

— Я давно предупреждал — надо определяться раньше, — сказал Крыков. — Хороший День города полгода готовят.

Механошин больной коровой смотрел на Светлова.

Прекрасный финт, безотказный. Две недели ничего не делать, а потом пред очами большого начальства свалить все на недовинченных местных. Браво, Крыков.

Механошин пересел за рабочий стол и стал проверять телефоны. Мэр слушал каждую трубку, нажимал на рычажки, снова слушал. Светлов вертел в длинных пальцах стакан и явно наслаждался происходящим.

— Мы готовы пожертвовать… — вдруг пробормотал Механошин. — Мы многим готовы пожертвовать…

Светлов рассмеялся окончательно.

Он смеялся, а мы на него смотрели. Мэр — со страхом бледнел и ломал в кармане пиджака сигареты. Крыков — с восторженной жадностью, как человек опытный. Хазин с удивлением. Впрочем, Хазин мог прикидываться, это же Хазин. А я не знаю, с интересом, пожалуй.

Светлов поставил стаканчик на стол Механошина и сказал:

— А мне нравится.

Мэр достал из кармана смятую сигаретную пачку.

— Мне нравится этот план, — повторил Светлов. — Думаю, получится весело.

— Алексей Степанович, — обратился Механошин к Светлову. — Алексей Степанович, я не сомневаюсь, что будет весело… Но… «Ерш твою медь»? Мы не успеем…

Алексей Степанович поднялся с места, достал из кармана пиджака свернутую бумагу, встряхнул ее, расправил. Плакат.

На плакате изображался пергаментный лист на фоне остроконечных сосновых верхушек. На свитке золотом был выведен пузатый самодовольный ерш, над ним располагался логотип «Чагинский ЦБК».

— Отлично сделано! — тут же объявил Крыков.

— Думаю, что нет, — мягко не согласился Алексей Степанович. — Но это концепт… Хотя… Возможно, Станислав, разработку логотипа стоило поручить вам…

Крыков многозначительно промолчал.

— Думаю, такой праздник — то, что надо, — сказал Алексей Степанович. — Особенно в День города. Нашим людям не хватает праздников, наша задача — это исправить. И бизнес готов поддержать начинания. Думаю, вместе у нас получится.

Алексей Степанович передал плакат Механошину.

— Давайте сделаем так, — Светлов почесал лоб. — Давайте через пару-тройку дней проведем что-то вроде игровой репетиции.

— Я это и предлагал! — взял себя в руки Механошин. — Репетицию!

— Я договорился с врио губернатора, думаю, он сможет к нам на денек вырваться.

Механошин перетек в бледный.

— Вы покажете, что подготовили, а мы вместе подумаем — и на День города реализуем все еще лучше! Я, например, люблю кантри. И уху.

Светлов улыбнулся.

— Отличная идея! — поддакнул Крыков. — У меня есть несколько интересных идей, их можно обкатать…

Механошин каменел.

В дверь постучали, и в кабинет заглянула секретарша:

— Александр Федорович, там эти приехали…

— Потом! — ответил мэр.

— Они ругаются!

— Потом! — рявкнул Механошин.

Секретарша исчезла.

— Александр Федорович, если вам нужно… — Светлов кивнул на дверь. — Мы вас дождемся.

Механошин с отчаянием посмотрел почему-то на меня.

— Не спешим, — подтвердил я.

Механошин вручил плакат Крыкову и выбежал из кабинета. Крыков расправил свиток, изучая ерша. Хазин сидел, не зная, что делать. Да и я не знал. Мы должны были обсуждать нашу книгу, но, похоже, всем было не до нее.

— Сочувствую бедному Механошину, — сказал Алексей Степанович. — Трудное у него будет лето…

— У всех трудное, — сказал Крыков.

— Вы полагаете? — прищурился Алексей Степанович.

Крыков поправился:

— Нет, конечно, работы много…

— Обязательно приму участие в перетягивании каната через реку, — пообещал Алексей Степанович. — Это наверняка очень весело…

— И всегда кто-то тонет, — брякнул Хазин.

Алексей Степанович опять рассмеялся, он явно находился в прекрасном настроении, глютамат натрия порой творит чудеса.

— Я думаю, что у Чагинска большое будущее, — сказал Алексей Степанович. — Слушайте, Виктор, а это не вы написали «Пчелиный хлеб»?

Я поперхнулся: нет, здесь надо обязательно поставить кулер, в горле сохнет.

— Хорошая вещь. Легкая.

Я, если честно, не ожидал. Нет, раньше я мечтал встретить в автобусе девушку с моей книгой, хотел, чтобы меня узнали в аптеке, видел такое в кино — писатель-неудачник бухает в пельменной, а неудачница-пельменщица ему говорит: «Ваша книга произвела на меня моральное впечатление на втором курсе», — и вот любовь и новая надежда. Или. Фантаст третьей руки работает журналистом в журнале Winill и берет интервью у крупнейшего в России собирателя кассетных дек. Коллекционер, видный региональный чиновник, узнает в интервьюере писателя, и они весь вечер обсуждают блеск и нищету современной прозы. Я слегка испугался, что сейчас и Алексей Степанович не избежит, но он оказался умнее.

— Часы, — сказал Алексей Степанович. — Часы стоят…

Часы действительно остановились — я вдруг понял, что кабинет был заполнен их хромоногим тиканьем, а теперь тихо.

Алексей Степанович приблизился к часам, прислушался, словно пытаясь почувствовать, что у них там внутри.

— С часами надо уметь…

Он крепко постучал по корпусу, внутри часов звякнули пружины, но часы не ожили.

— Посмотрим-посмотрим… — сказал Алексей Степанович. — Ну-ка…

Светлов сдернул пленку, приблизился вплотную к часам и неожиданно обнял их посередине корпуса, как костоправы обнимают людей с защемлением позвоночника. Хазин украдкой выставил из кофра фотоаппарат, я погрозил кулаком.

Часы были выше человеческого роста, черного дуба и наверняка тяжелые, но Алексей Степанович, несмотря на стройность, вполне оторвал их от пола.

В кабинет ворвался испуганный и запыхавшийся Механошин, застыл. Алексей Степанович сжал часы сильнее. Затрещало дерево, загудела медь внутри, запело хрустальное стекло на циферблате. Но шестеренки не сдвинулись. Алексей Степанович несколько секунд продержал часы, затем опустил их на пол.

— Не получилось, — сказал он. — Немецкие?

— Немецкие, — услужливо подтвердил Крыков.

— Немецкие, — сказал Механошин. — Жарко, вот они и… не идут… Что-то зацепляется…

— Поправим. Все обязательно поправим. Знаете, я могу прислать мастера…

— Мы сами, — отказался Механошин. — У нас есть свой мастер, я ему… вызову…

— Ну, как знаете… Кстати, — Алексей Степанович обнял мэра за плечо. — Мы тут подумали…

Хазин боролся с желанием достать фотоаппарат. А я вдруг подумал, что сейчас Светлов поднимет вот так же Механошина, потрясет до хруста, пока тот не затикает.

— Мы с ребятами посовещались и решили, что надо увековечить память адмирала Чичагина.

— Так памятник вроде… — растерялся Механошин. — Хотим поставить… в смете…

— Памятник — это само собой. Но представьте, как будет хорошо, если к памятнику адмиралу Чичагину будет вести улица адмирала Чичагина? По-моему, здорово!

— Но там улица Любимова, — негромко возразил Механошин.

— Кто такой Любимов? — строго поинтересовался Алексей Степанович.

— Адмирал Чичагин — сподвижник Екатерины Великой и основатель русской оптики, — сказал я.

— Не помню… Думаю… Думаю, возможно…

— Ну, узнайте пока. А мне пора. Дела, дела. До встреч!

Светлов подошел к Крыкову и пожал ему руку. Затем пожал руки Хазину и мне, ладонь у Алексея Степановича оказалась ребристой и холодной. Механошину он руку не пожал, щелкнул часы в лоб, выскочил за дверь.

Механошин снова уселся на мешок. Дышал тяжело.

— Отличная идея, — сказал Крыков. — Улица Чичагина к памятнику Чичагину! Александр Федорович? Как считаете?

— Да, это…

Механошин покосился на часы, затем достал из кармана пузырек с таблетками и закинул в рот два шарика.

— У моей бабушки были точно такие же, — Крыков указал на часы. — Трофейные. Дедушка их из Германии вывез… Там внутри есть что-то вроде турбийона…

Крыков неубедительно изобразил руками турбийон, Хазин успел сфотографировать.

— Вот и хорошо, — сказал Механошин. — Мы все обговорили, давайте готовиться… Если действительно приедет исполняющий… Репетиционный… День города…

Механошин массировал виски.

— А книга? — спросил я. — Мы же собирались обсудить материал, посоветоваться…

— Я сделал двести снимков, — Хазин потряс фотоаппаратом. — Надо отобрать подходящие…

Механошин уставился на нас, автоматически вытряхнул на ладонь еще два шарика, проглотил.

— Да, книга… — сказал он. — Книга нам чрезвычайно важна, чрезвычайно… Мы намереваемся вводить региональный компонент, книга должна стать фактически учебником. Важно отразить роль личности в истории города…

Я это уже слышал. Две недели назад, в этом же кабинете. Механошин рассказывал про корни, деготь, соль и роль, Хазин записывал в блокнот, то есть вид делал, что записывает, а я слушал. Хотя смысла особого в этом не было, техзадания всегда одинаковые. Во всех без исключения районных городках есть хреновая дырчатая керамика, найденная на карьере кирпичного завода, есть коклюшный промысел, продукты которого поставлялись в Париж, есть охотник Яков Парначев, в девятьсот пятом собиравшийся застрелить из своей берданки бестолкового Николашку. И адмирал Чичагин. А вообще писать книги про региональную историю и ее замечательных людей легко и выгодно. Особенно с Хазиным. Когда работает Хазин, половина листов отводится под фото.

— Надеюсь, что с книгой все будет в порядке, — закончил Механошин. — Ее-то хоть успеют напечатать?

— К началу учебного года сделаем двести экземпляров, — тут же ответил Крыков. — Для подарков и презентаций. Все идет по плану, Александр Федорович…

Механошин кивнул.

В дверь опять заглянула секретарша:

— Александр Федорович! Они там опять… Говорят, что сейчас уедут…

Механошин дослушивать не стал, выбежал из кабинета. Мы остались втроем.

— Где тут телефон можно найти? — тут же спросил Крыков.

Я указал на аппараты на столе. Крыков выразительно постучал себя кулаком по лбу: у Крыкова толстый кожистый лоб, у Крыкова неприятно круглая и ровная голова на вялых плечах и малом теле, мне Крыков всегда напоминает фигурку из пластикового конструктора.

— В гостинице же есть телефон, — напомнил Хазин.

Крыков постучал по лбу пальцем.

— Тогда на почту, — ответил Хазин. — Там автоматы, я домой, кстати, звонил…

Крыков быстро вышел из кабинета.

Остались двое.

— Может, пора и нам? — спросил Хазин. — Все разбегаются как лоси, а между прочим, скоро обед.

— Обед — это святое, — сказал я. — «Чага»?

— Столовая доручастка, — возразил Хазин.

Столовая доручастка уступает «Чаге» в пиве, но превосходит в кулинарии и видах — веранда столовой выходит на городской холм, излучину Ингиря и РИКовский мост. В «Чагу» же лучше с утра.

— Согласен.

Перед тем как выйти из кабинета, Хазин сфотографировал часы.

На улице стало еще жарче, над черными трубами кипели полупрозрачные призраки, в сложенных горкой чугунных скамейках из парка спала кошка, машины на стоянке мэрии блестели горячей жестью, и я затосковал по столовой доручастка. Возьму котлету с макаронами, капустный салат, полстакана сметаны, возьмем пива, по две бутылки, из холодильника…

— Смотри-ка… — Хазин указал фотоаппаратом.

Крыков стоял перед своей машиной, открыл дверцу, но не садился, застыл, почесывая пальцем подбородок, размышляя. Потом закрыл дверцу и направился к нам.

— До почты не подкинете? — попросил Крыков.

Хазин согласился. Почта не по пути в столовую, но все равно. Хазин расталкивал «шестерку», Крыков рассуждал об автоматических коробках передач. Хазин утверждал, что это для баб и безруких, оба лениво спорили, апеллируя в основном к «Формуле-1». Когда машина завелась и мы поехали, Крыков стал врать про работу. Я смотрел в окно.

Крыков, несмотря на профессию, плохо врет, неубедительно. Он врет про то, что слишком хорошо знает, а врать надо про неизвестное. Например, легко и весело врать про Китай. Имена короче, история длиннее. И в ней, если копнуть глубже, найдется и бродяга Юн Чжи, сын обезьяны, ставший императором, выпивший кровь своего отца и построивший свой Запретный Город за двести лет до Запретного Города. И красавица Цинь Линь, мастерица игры на цитре, непревзойденная в стрельбе из лука, неукротимая в любви, украденная северным варваром и родившая ему богатыря Ядгарлыка. И чиновик Ши, разумеется, Ван, мудрый, как змей, подлый, как росомаха, и учитель Хун, причастный к таинствам философ, видевший вперед и отметившийся в скрижалях.

Удобно врать про Китай, никто ведь не проверит. Да и как проверить? Те, кто думает, что знает, лишь повторяют более раннее вранье, предел достоверности — память очевидцев, но они упорны в своих заблуждениях. И спят они в своих теремах, заводи тихи и пустынны, и расходятся тропки, и на последнего всегда нападает медведь, Крыков врал про то, что взял заказ на логотип электрозавода, а заказчики — профаны, и он преспокойно поручил дизайн своему сыну-пятикласснику, и ничего, прокатило — не вздрогнуло…

— Почта же!

Хазин остановился напротив почты, Крыков выскочил и быстро взбежал по ступеням.

— Стучать торопится, — заметил Хазин. — Трепло…

— Он и из номера стучать может, — возразил я.

— Не догоняешь, — хмыкнул Хазин. — По одному телефону в разные места стучать нельзя, это каждому стукачу известно.

— А может, он не стукач?

Хазин хмыкнул и сфотографировал почту.

Почта в Чагинске двухэтажная, типового проекта: слева от входа почтамт, справа переговорный пункт. Внутри обглоданные пластиковые столы, снаружи желтая краска, на крыше облезлая спутниковая антенна. Напротив синяя железная остановка, квадратная: она ничуть не изменилась, пожалуй, сиренью заросла гуще. Бабушка любила сирень. Она росла под окнами, и когда я приезжал в конце мая, сирень, совсем как в книгах, настойчиво лезла в окна. И ландыши бабушка любила, собирала букеты с горьким запахом, но на ночь в комнате их никогда не оставляла, потому что, если оставить, можно не проснуться; ландыши зацветали всегда вместе с черемухой.

Хазин сфотографировал квадратную остановку.

— Здесь мне зуб выбили, — сказал я. — Году в девяностом.

— За что?

— Да ни за что. Подошел мужик, спросил, не нужен ли мне «чезет», а я и ответить не успел — он мне по зубам хлысть…

— А ты?

— Я не успел… То есть он сразу же запрыгнул в грузовик и укатил. А я потом зуб искал… он до сих пор тут валяется…

Хазин сфотографировал остановку еще раз.

— Хочу сделать подборку, — пояснил он. — «Остановки минувшей империи», примерно так…

Из здания почты вышла рыжая собака с провисшей спиной, вытолкнула носом дверь, спустилась по лестнице и побрела в кусты. Я думал о зубе — что мой зуб до сих пор лежит где-то здесь, врос в землю, а возможно, его давно съели муравьи.

— Мир изменяется, остановки мельчают, — сказал Хазин. — А вот в Краснодарском крае настоящий заповедник, там их из бетона ваяли, монументально работали… Но лет через тридцать не останется ничего. Надо успеть.

Из здания почты вышла еще одна рыжая собака, похожая на первую. Хазин потер глаз.

— Там прохладно, — объяснил я. — Собаки сидят на почте в жаркие дни.

Хазин сфотографировал вторую собаку.

— Собаки сидят на почте в жаркие дни… — задумчиво повторил Хазин. — Красиво. Мне решительно нравятся такие вещи: собаки на почте, бак с кружкой на вокзале, медведица Маша…

Медведица Маша в Ярославле — жрет морковь и восхищает иностранных туристов.

— Знаешь, чем маленький город отличается от среднего? — спросил я.

— Бабами, — уверенно ответил Хазин. — В маленьких городках бабы… приветливее. У меня есть по этому поводу соображения, сейчас расскажу…

Хазин болтал, а я смотрел на почту. У бабушки не было телефона, и, чтобы позвонить родителям, мы ходили сюда. Сидели в твердых и гладких пластмассовых креслах, читали надписи, вырезанные на деревянной ширме, и ждали вызова. Мне нравилось на переговорном пункте, в нем пахло электричеством, а на перегородке были написаны родные города тех, кто отсюда звонил, я особенно запомнил Елабугу.

— …Провинциалки полагают, что в крупных городах женщины гораздо раскрепощеннее. И чтобы самим быть похожими на городских, они стараются перещеголять их в распущенности. В этом своя прелесть, когда ты приезжаешь…

И Джезказган.

…Когда приезжаешь в маленький городок, правильно выбирать теток лет сорока…

Хазин замолчал, то ли вспоминая, то ли фантазируя.

— Маленький город от большого отличает «Мотоблок и дрель», — сказал я. — Вывески. Это как ярлычки на одежде — или стирать, или полоскать. Провинция традиционно бежит вавилонов, пока здесь возможен исключительно «Мотоблок и дрель». Но уже в Костроме, или, допустим, в Нижнем, или в том же Саратове мы встретим вполне себе…

— «Струмент», — закончил Хазин.

— Да, «Струмент» неплохо. Но не для центра, в центре это будет «Ворлдбилдсервис» или «Хард Эквайпмент»… «Хэквайпмент».

— Я помню «Хэквайпмент», там еще такой ушлепанный работает… Что-то барабанщика нашего долго нет… Он что, из… этих?

Хазин лизнул воздух.

— В смысле?

— Ну, эти придурки, которые отовсюду открытки отправляют.

— Вряд ли. Сходи, посмотри.

— Не, я это… собак не очень… Сходи сам.

— Зачем?

— Жрать охота, — честно признался Хазин. — Он тут час проторчит, а я страдай. Там обед закроется.

Я пошел — я люблю почты, плюс столовая доручастка ждет нас, а если зависнем, нагрянут голодные дорожники и не достанется нам ни зраз, ни пельменей.

— Купи ручку, — попросил вдогонку Хазин.

Внутри почты действительно было прохладно и пахло горячим сургучом, шпагатом, бумагой. В переговорном пункте, как обычно, сумерки, мутные лучи и кресла те же самые, цвета старого топленого молока, шесть штук вдоль стены; работает круглосуточно. И три кабинки «межгород». Крыков сидел в кресле, тыкал стилом в наладонник, качал ногой.

В почтовом отделении пусто, из-под железного стола торчали собачьи лапы, больше никого. Надо купить ручку. Я шагнул к окошку № 2.

Я заметил за стеклом соломенную лошадь и расписного глиняного ерша. Я попытался шагнуть назад, но было поздно — девушка за барьером подняла голову.

За две недели я пересекся только с Федькой, то есть теперь с Федором, хотели посидеть, но не посидели. Теперь Кристина.

Она всегда что-то делала. Соломенных коней, бумажных лебедей, кукол из лоскутов, звенящие мешочки счастья, странные раскрашенные камни.

— Привет, — сказала Кристина.

— Привет, — сказал я.

Я не знал, что дальше. О чем говорить. Поэтому и не хотел встречаться.

— Что здесь делаешь?

— По работе, — ответил я.

— Комбинат строите?

— Что-то вроде.

Кристина улыбнулась. Какое-то время она в рыжий красилась, сейчас как есть. Блондинка. Чагинск — столица чаги и льна.

— А в доме вашем никто не живет, — сказала она.

— Я знаю.

Ничего. Нет, действительно ничего не почувствовал. Я пытался почувствовать, но нет. Странно, всего тринадцать лет прошло.

— Федька говорил, что ты приехал.

— Да, мы встречались. Вот уж не ожидал: Федька — и в милиции…

Кристина улыбнулась.

— Ему, кажется, нравится, — сказал я. — Он похудел…

— И хочет на юридический поступать. — Кристина взяла соломенную лошадку. — Правильно…

— А ты сама как?

— Нормально. Вот на почте работаю. Костя в пятый класс пошел. Все хорошо…

Кристина замолчала, разглядывая лошадку.

— Ты все мастеришь, — сказал я.

Кристина поставила лошадку, достала вместо нее вязаную пчелу, протянула в окошко.

— Мне?

Кристина кивнула.

— Спасибо.

Я взял пчелу и спрятал в карман.

— Вить, ты что застрял? — спросил Хазин прямо над ухом.

Я едва не подскочил, Хазин тут же оттеснил меня от окошка и уставился на Кристину.

— Здравствуйте, — сказала она. — Вам чего?

— Здравствуйте!

Хазин тут же сфотографировал Кристину.

— Девушка, во-первых, продайте мне ручку, во-вторых, немедленно выходите за меня замуж.

— Вам какую ручку? Есть за два рубля, есть за четыре…

Хазин сфотографировал Кристину еще раз и сказал, что ручку ему надо самую дорогую, вон ту, за четырнадцать, с кнопкой, а насчет замужа это абсолютно серьезно.

Я вернулся в машину. И Кристина похудела. Стала красивее определенно. Не хотел встречаться, не о чем говорить. С Федькой-то не о чем было, пять минут обсуждали, как лучше проехать на Галич, все.

На крыльце показался Хазин с упаковкой ручек. За ним выглянула собака, равнодушно гавкнула, Хазин плюнул ей на голову, собака скрылась.

— Я передумал, — сказал Хазин, усевшись за руль.

— Что?

— Пересмотрел свои взгляды на город Чагинск.

Так всегда случается.

— Я думал, что Чагинск — очередная жопа в череде жоп, однако это не так. Здесь небезнадежно. Весьма небезнадежно. Адмирал Чичагин знал толк…

Показался Крыков.

Он сбежал по ступеням и с довольным видом направился к нам.

— Куратор выписал премию, — отметил Хазин.

— За что?

— Значит, аванс.

Из кустов на Крыкова гавкнула рыжая собака.

— Телефонистки — редкие сучки, — сообщил Крыков, устроившись на заднем сиденье. — У них автоматы жрут жетоны, связь дрянная, а они лыбятся и лыбятся… Поехали!

— Мы обедать, — напомнил Хазин.

— И я с вами.

Хазин не стал возражать, завел двигатель, и мы поехали в столовую доручастка. Крыков молчал. Хазину молчать трудно, особенно за рулем, поэтому он рассказывал об одной подруге, вроде приличной девушке тридцати лет от роду, которая жила-жила, а потом вдруг бац — и съела своего домашнего кролика. А еще у него была одна знакомая, у нее жила морская свинка, однажды морская свинка заболела…

На улице Центральной Крыков не выдержал:

— Ладно, ладно… Но не делайте вид, что вы его не узнали? Алексея Степановича?

Мы промолчали.

— Это же Светлов! — сказал Крыков. — Вы понимаете?! Алексей Степанович Светлов, основатель и генеральный директор группы компаний НЭКСТРАН! Первая полусотня!

В столовой доручастка вполне себе вкусные пельмени, надо торопиться.

Дурная мысль сочинить честный роман про зомби посетила меня после успеха «Хлеба», осенью, на ярмарке в Белграде.

Белградские арены тогда были забиты народом, автобусы подвозили молодняк из окрестностей и даже, судя по бейджам, из Баната и Бачки, которые я вдруг вспомнил из истории южных и западных славян. Приезжали школами и деревнями, ходили туда-сюда и кругами, некоторые таскали сумки с книгами.

Я сидел в кресле и смотрел на толпу. Народ стремился мимо, ничуть не интересуясь моей книгой, равно как и прочей продукцией «Зоила»: интеллектуальными путеводителями, обстоятельными кулинарными справочниками, контринтеллигентской философией и трудами антрополога Трубинера. Я не обижался — сразу за стендом «Зоила» шумела, гудела дудками и приплясывала «Бчелица», за ней обширно торговали мангой, фантастикой, конспирологией и снова фантастикой — там полыхали бластерные разряды, рокотали думстары, а принцессы Фомальгаута поправляли миниатюрные адамантиевые лифчики. На обложке моей книги умирала, свернувшись пружинкой, жужелица. Чего уж тут.

Напротив стенда «Зоила» располагалась небольшая экспозиция сербского издательства, специализирующегося, насколько я понял, на мистике, хорроре и трэше. В уголке за покрытым клетчатой клеенкой столом сидел автор в кожаной шляпе. По правую руку стопка книг, по левую бутылка сливовицы и стопка. За спиной приклеенное к заднику стенда дерево, подозрительно похожее на настоящее, вокруг ростовые фигуры вампиров. К автору иногда подходили читатели, и он подписывал им книги. Если читатель интересовался еще чем-то, автор выдвигал из-под стола дополнительный стул, приглашал присесть. Затем наливал себе из бутылки рюмку, выпивал, прислушиваясь и поправляя шляпу, минуту размышлял и после этого с абсолютно серьезным видом отвечал на вопрос.

Писатель ужасов, большой и счастливый человек.

В конце первого дежурства на стенде ко мне подошел старый серб, подарил книжку самодельных стихов, долго ругал НАТО и пидоров, я постеснялся подарить ему свою книгу и подарил «Кухню, которую мы потеряли». А сам почувствовал, что завидую писателю напротив. Что хочу вот так — сидеть на стуле в кожаной шляпе, объяснять симпатичной поклоннице, что есть некрореализм, чувствовать покой, определенность и удовольствие от жизни и, если хочется, пропускать по стопочке грушевой, а вечером выходить на террасу с видом на Саву, к ноутбуку, табаку, вурдалакам… счастливый человек. Подумав так, я поглядел на свою книгу с жужелицей на обложке и почувствовал себя мудаком.

Следующее время я потратил на роман про зомби, который не взлетел. Абсолютно. Два года и полтора миллиона знаков сложились в унылое ничто, когда я понял это…

Сильные чувства.

Через три дня я пришел в себя и дал слово поутру устроиться в гипермаркет электроники. Я был тверд в убеждениях и намеревался найти утешение в карьере менеджера отдела миксеров и кофемашин, но вечером позвонил Крыков. Городу Сосновке требовалась книга «Сосновка: вчера, сегодня, завтра».

На крыльце гостиницы скучал Хазин.

— Моя прабабушка подавилась десертной ложкой, — сообщил он. — Я тебе рассказывал.

Прабабушка Хазина, в принципе, некрупная женщина мещанского сословия подавилась насмерть десертной ложкой. Прабабушка отличалась необычайной брезгливостью, не употребляла молочных продуктов и всюду ходила с ложкой, убранной в плетеный чехольчик. Ложку эту прабабушка без присмотра не оставляла, поскольку однажды в детстве увидела, как повариха на кухне в процессе приготовления щей облизала все ложки, до которых смогла дотянуться. В первый понедельник марта тысяча девятьсот двадцать шестого года прадед Хазина вернулся домой с работы и обнаружил жену с ложкой во рту, причем ложка была засунута в глотку ручкой. Их потомок вырезал «Калевалу» на рисовом зерне.

— Доброе утро, — сказал я.

— Смотри, решительно прелесть! — Хазин протянул камеру. — Дьявол утащил в море двух молоденьких монахинь!

Я взял аппарат. На мониторе обнаружилась галерея надгробий, изготовленных в технике лазерной резьбы по камню. В качестве моделей для гравюр использовались мультперсонажи, с траурных каменных плит с печальной укоризной глядели Страшила, Буратино и Пятачок.

— Неплохо, — согласился я.

— Неплохо?! Отлично! Здесь немного отличного, но это отлично! А еще «Чага». Ну и эта, вчерашняя. Ну, помнишь, на почте, рукодельница которая? Слушай, а ты с этой Кристиной ведь знаком вроде был?

— Тринадцать лет назад, — сказал я. — Мы тогда рядом жили, через улицу. Она в волейбол играла. Или в баскетбол…

— Люблю волейболисток, — сообщил Хазин. — Суровые девки с крепкими лодыжками… Слушай, Вить, а ты сам-то как? Не думаешь? Типа, вскипели старые чувства, былое вернулось и мы не смогли устоять перед внезапным счастьем?

Хазин многозначительно пощелкал камерой. Я промолчал.

— Если ты сам не хочешь, я могу озаботиться. А что? Мы в этих чагах, похоже, надолго застряли, так что имею вполне себе право. Надо скрасить затхлый провинциальный хтонизм чем-то светлым… Почтовая фея, королева сургуча и шпагата… Смотри еще!

Хазин пролистал странички на мониторе камеры и продемонстрировал пьяного Крыкова, лежащего на полу в коридоре гостиницы.

— Даже у самого бессовестного стукача болит совесть, — прокомментировал Хазин. — Это вчера.

Над Крыковым с укоризненным видом склонялась коридорная Маргарита Николаевна.

— Неплохо, — согласился я.

— Ладно, хватит культуры с утра, — сказал Хазин. — Пора работать. Мы куда? В библиотеку, в архив, в музей?

— В музей для начала. Надо поговорить с директором, там материалы…

На крыльцо вышел хмурый мужик с коробкой.

— Он купил мотодрель. — Хазин тут же сфотографировал мужика. — Он счастлив. Он — соль земли чагинской.

Хазин сказал слишком громко, мужик обернулся.

— Почем брал? — спросил Хазин. — Бабе своей хочу такой подарить…

Мужик пошагал быстрее.

— Был я в этом музее, — сказал Хазин. — Еще в первый день, случайно заехал. Там сейчас выставка-продажа чудо-техники.

— Чудо-техника…

— Ну да, все эти штуки. Кремлевская таблетка, индикатор… какой-то… болюсы. Циркониевый браслет, купил, кстати.

Хазин продемонстрировал браслет.

— От всего, — сообщил Хазин. — Знаешь, старухи глотки друг другу в клочья рвут…

— Ладно, поехали.

Мы спустились с крыльца, забрались в машину, я вытянул ноги. Надо купить сандалии.

— Думаю, многие его видели, — задумчиво сказал я. — То есть после…

— Чичагина? — догадался Хазин.

— Да, конечно. Думаю, возле реки. Перед праздниками. И в пост.

— И перед ударом молнии! — с воодушевлением сказал Хазин.

Он повернулся ко мне, нажал животом на руль. «Шестерка» всхлипнула. Хазин достал блокнот.

— Он как бы упреждал людей, что скоро ударит молния, — записывал Хазин. — И предостерегал о пожарах и прочих стихийных бедствиях. И если намечался мор, то он тоже… мимо не стоял.

— Его вообще неоднократно наблюдали, — согласился я. — Перед серьезными событиями он являлся и как бы говорил, что надо… надо держаться вместе.

— Был символом сплочения, — записал в блокнот Хазин. — Символом единения и противостояния. Думаю, это должно отражаться в…

Я прикинул, в каких источниках могло быть отражено явление адмирала Чичагина простым людям города.

— Вряд ли в газетах про это печатали, — сказал Хазин. — Несколько не та тема.

— Это было в народной молве, — предположил я. — Передавалось от отца к сыну, от матери к дочери…

— Точно! Народная молва — это правильно, адмирал был очень близок к народу. Едем в музей?

— Да, само собой, — подтвердил я.

— Но сначала по «Ярославскому», — потребовал Хазин. — Я чувствую, что должен слегка взбодриться, ты меня, Витенька, извини, но я не могу все это воспринимать…

TCHUGA располагался через два квартала от гостиницы в тупике возле железной дороги, в приземистом здании бывшей багажной конторы, я хорошо помнил это место. Летом я всегда отдыхал здесь у бабушки, и после третьего класса родители должны были прислать мне на лето велосипед, каждый день я ходил к багажному отделению и проверял. Целый месяц ходил, пока не прислали «Салют». Оранжевого цвета. Помню.

Новые владельцы помещения не стали озадачиваться дизайном, подкрасили ворота и поменяли замок, и рядом с вывеской «Багажное отделение участка Чагинск — Игша Сев. ж. д.» повесили вывеску «Пивбар TCHUGA».

— Само по себе место так себе, — рассуждал Хазин, руля в коротеньких переулках вокруг грузового двора. — Подвальным индастриалом сейчас никого не удивишь, да и шашлыки у них так себе, кофе со вкусом сажи, а вот пиво…

Каждый раз, когда мы приезжали в «Чагу», Хазин рассуждал про пиво, шашлыки, пироги с картошкой и дрянную яичницу с пережаренным луком. Я с ним не спорил: с едой в кафе случались накладки, с пивом же никогда.

— …Я специально узнавал, — рассказывал Хазин. — Таких кег больше никуда не возят, сюда и в Кологрив. Это еще старые советские бомбы, их реально запаивали оловом, представляешь? Весь секрет в том, что Люся забирает их на обратном пути, пока пиво едет в Кологрив по этим колдобинам, происходит вторичная ферментация…

Хазин вырулил на Железнодорожную. Асфальта здесь не лежало, дома были выцветшего желтого цвета, и перед каждым в виде сарая размещался синий вагон узкоколейки.

— …Неуловимый кабан на улицах Уфы наводит страх на жителей города.

— Что? — не понял я.

Тут пожарный пруд еще был, в нем водились мизинцы-караси и рос плюшевый рогоз.

— Крыков талоны на бензин обещал. Теперь, думаю, не увидим талоны.

— Талоны на бензин пожрали трубные яги. Или трупные.

— Приехали. Не больше двух кружек, Витя.

Перед кафе на складном стуле сидела хозяйка пивной Люся, ее сын дорисовывал на стене голову бородатого викинга.

— Люся! — обрадовался Хазин. — А мы с Витей как раз к тебе. Нам по баночке, пожалуйста.

— Или по две? — уточнила Люся. — И кофе?

— Разве можно с тобой бороться, Люся, — вздохнул Хазин.

Мы устроились у стены рядом с сохнущей мордой викинга, через минуту Люся принесла пиво в пол-литровых банках, оплетенных проволокой, кофе в граненых стаканах, бутерброд с сыром — всё поставила на ящиках, выполнявших роль столов.

— Люся, а что ты знаешь о Чичагине? — поинтересовался Хазин.

Я быстро выпил кофе и съел бутерброд. Пиво ждало на ящике, пиво должно подождать.

— Люся, что ты знаешь о Чичагине? — снова спросил Хазин.

— О ком?

— О Чичагине.

Люся оглянулась на изображение викинга.

— Люся, купи кружки, — посоветовал Хазин. — Пьем из банок, как прыщи.

Что ответила Люся, я не услышал, на станцию влетел углевоз. Некоторое время все вокруг дрожало, пиво в банках подпрыгивало и проливалось, Хазин не выдержал, схватил банку и выпил половину.

Люся смотрела на проходящий состав, я вдруг заметил, что она считает, загибая пальцы, опасается упустить важное. Тогда я тоже выпил пива и подумал, что Хазин заблуждается: хлебный вкус пиво приобретает не от того, что его возят по ухабам в Кологрив, а от утренних угольных составов, тяжелых полуденных нефтяников и сумеречных лесовозов с востока. Каждый из них взбивает пиво в оловянных кегах, и оно густеет, набирает сахара и крепости, а цвет из коричневого переходит в золотой. Я взболтал банку. Прозрачное и, да, золотое.

Люся загибала пальцы. Хазин вспомнил про фотоаппарат и снимал проносящийся поезд на длинной выдержке. Я пил.

Состав загулял на стрелках, стало громко, воздух раскачался, и мы оказались внутри горячего угольно-железного потока. Состав ускорился. Я оглох, зубы начинали пристукивать, и я ни о чем не думал, грохот и воздух выбили мысли, я люблю «Чагу» как раз из-за этого: сидишь, пьешь пиво и не думаешь.

Тепловоз прогудел, входя на мост, мимо нас пронеслись болтающиеся последние платформы, ветер стих, в воздухе несколько секунд висели вагоны-призраки, скоро растаяли и они.

— Железнодорожники в среднем живут на восемь лет дольше, — сказал Хазин.

Рельсы с зуболомным звуком изгибались еще некоторое время, на шпалах приплясывали окатыши. Сын Люси с корзинкой направился к стрелкам.

— От вибрации у них внутри все спайки рассасываются, и никаких бляшек в сосудах…

Люся принесла по второй банке, Люся будет жить вечно. Как неуловимый кабан из Уфы.

— И с собой, — попросил Хазин. — Как обычно, Люся.

Во всяком случае, очень долго. Мысли постепенно возвращались; чтобы они не торопились, я отпил еще. Невыносимо идти в музей трезвым.

— Зачем ему корзинка? — спросил Хазин.

Я не придумал ничего интересного.

— Вряд ли на шпалах растут грибы, — тупо заметил Хазин.

— Он любил жаренные в сметане грузди, — сказал я.

— Адмирал Чичагин? — Хазин приложился к банке.

— Да.

— Чичагины все ворье, — объявила Люся.

Она уселась в кресло и закурила.

— Это всем известно — ворье. Хоть сейчас и фамилия другая.

— Здесь живут Чичагины?! — поперхнулся Хазин.

— В Нельше, — ответила Люся. — Там.

Люся указала сигаретой в сторону железнодорожного моста.

— Возле реки, если направо идти. Дом с зеленой крышей.

Хазин принялся записывать в блокнот.

Это хорошо. Надо обязательно с ними поговорить, в книге будет красиво смотреться, какая разница, что ворье.

— Старик сидел два раза, да и молодые не лучше, все тащат. Сено, дрова, да им все равно что, хоть глину. В Фатьянове в прошлом году провода срезали — их рук дело. Уголовщина. Да и бабы паскудные… пододеяльник у меня в прачечной увели… Ладно…

Люся докурила, плюнула и вынесла нам трехлитровую банку в проволочной оплетке.

— Чтобы вернули. — Люся вручила посуду Хазину. — Уже три у меня зачитали.

— Это не мы, — заверил Хазин. — Это Крыков. Он стукач и алкоголик.

С путей вернулся сын Люси, набрал полкорзины угля, поезда трясет на стрелках.

— Я знаю о Чичагине, — сказал он. — Он капитаном был. А правда, что у нас собираются химзавод строить?

— Не, — помотал головой Хазин. — Какой еще химзавод…

Пиво, какое чудесное пиво.

— Атомную станцию, — сказал я. — Только это… Не особо свисти, ладно?

Сын Люси почесал нос.

— Атомную станцию, — подтвердил Хазин. — Имени… Районного Исполнительного Комитета.

— Свинцовые труселя надо шить, — перебила Люся. — А у меня трое мужиков в семье, ладно, старому ни к чему, а этим-то как? Где я столько свинца найду?

Гениальное пиво, немного выпил и не могу понять, шутит Люся или Люся всерьез.

— Из грузил можно, — посоветовал сын. — Если расплющить.

— В «Мотоблоке и дрели» уже продают, — успокоил Хазин. — Правда, пока два размера, но обещают расширять.

Рельсы звякнули, на шпалах опять начали подпрыгивать гальки, Люся сказала, что читинский, мы с Хазиным поспешили покинуть «Чагу». Второй грузовик в день расстроил бы окончательно мои мыслительные процессы, а сегодня вечером я намеревался начать работу над книгой, пора начинать.

Хазин затормозил в переулке, пристроился в тени черемухи, она не цвела, но запах горечи и холода сохранился.

— И зачем им прогнал про АЭС? — Хазин прижал банку с пивом к животу и теперь вовсю пытался стянуть с нее толстую капроновую крышку.

— А, само получилось…

— Теперь слухи пойдут, сам понимаешь, АЭС у нас не любят.

Хазин сломал о крышку ноготь, отгрыз, выплюнул в окно.

— Чичагин, — сказал я. — Всем известно, что он был… последовательным противником атомных станций.

— И сторонником целлюлозных комбинатов?

Хазин пустился во второй приступ на банку, в этот раз впился в крышку двумя руками.

— Не устану повторять — Чичагин всегда думал о простом народе, — сказал я. — И если вдруг какой хазарянин собирался ставить шинок, кружало или, допустим, АЭС, немедленно выражал решительный протест, в том числе и прямым действием…

Хазин сорвал крышку и жадно отпил из банки несколько глотков.

— В музей, однако? — спросил он.

— В музей.

Хазин вернул пиво под заднее сиденье. И поехали.

Хазин, похоже, разведал короткую дорогу, он не повернул к мосту, от переулка Глухого вырулил к переулку Горького, затем сквозь кусты сирени вниз, к старой водокачке. Тут Хазин не удержался, остановился и несколько раз сфотографировал заросший мхом цоколь из толстого серого камня, чугунный кран, кирпичную башню и число 1903 под крышей, выложенное черным чугуном. Отстрелявшись камерой, Хазин выскочил из машины, подбежал к водокачке, открыл кран. Хазин намочил голову, напился и долил воды в банку пива.

— Чтоб как в старые времена, — пояснил он. — По-настоящему, пиво-воды…

— Поедем, Хазин, время, — напомнил я. — Полдня прошло.

— Полдня прошло, а роги не растутся!

После водокачки Хазин вступил в отличное настроение, пока мы добирались до старого переезда, он рассказывал, что ему не нравится в Чагинске.

— …Если кроме того что булки руками в магазинах подают, а девки нормальные давно поделены, то вот еще что. Тут постмиллениум в полный рост. Понимаешь, одни местные думали, что всему свирепый пушок, и уже делили участки на кладбище, другие надеялись, что все наладится и Москва — Улан-Батор наконец здесь остановится, но тысячелетие кончилось, планета провернулась, и ничего не произошло. Старый мир не спотыкнулся, а новый не начался. Они оказались словно в вакууме! И как результат — у всех аборигенов махровая фрустрация! Вон, посмотри!

Хазин указал на крепкую старуху, на плечах перетаскивающую велосипед через железнодорожные пути.

— Это, кажется, Снаткина, — сказал я.

— Так это же все объясняет!

Хазин притормозил, высунулся в окно.

— Женщина, вы знакомы с адмиралом Чичагиным? — спросил Хазин.

Старуха не ответила, стремясь через линию, шагала, держа велосипед как коромысло.

Снаткина. Я вспомнил. Мы с бабушкой сидели на веранде, мыли ноги в тазу нагретой за день водой, бабушка смеялась, пилила напильником съеденные кислотой ногти и уверяла, что до «двухсотых» не доживет никак. И когда я однажды спросил почему, бабушка ответила, что нет ничего там, за «двухсотыми», для нее, потому что там будет другой народ, а старому на этом месте никак не разжиться.

Но Снаткина была жива. И все так же с велосипедом.

После пива Хазин был настроен философически.

— В постмиллениуме жить неуютно, — разглагольствовал он. — По пятницам дуют колючие ветры и лестницы круты для велосипедистов! Бабушка, вам помочь?!

Снаткина не услышала, шагала, тяжело разгребая воздух велосипедом.

— Мне кажется, здесь для Чичагина есть перспективы. А ты эту тетку знаешь, что ли?

— Да, это знакомая… моей бабушки. Какая-то дальняя-предальняя родственница. Она… из хора ветеранов…

— Имени Чичагина! — тут же перебил Хазин и расхохотался.

Возможно, все же не следовало с утра встречаться с пивом, подумал я. Хазин явно поплыл, стоит его из-за руля…

Мне за руль не хотелось.

Хазин выехал на старый переезд, остановился. Здесь не осталось ни шлагбаумов, ни фонарей, промасленная гравийная насыпь и выкрошенные бетонные плиты между рельсами.

— В восемьдесят седьмом через переезд везли одного дизелиста, — сказал я. — Он поссорился с женой, а она его топором в башку. Ничего так, доставать не стали, примотали бинтом. А на этом переезде тряхануло, у него топор из головы вывалился, мужик и помер от кровопотери.

Хазин оглянулся на переезд, усмехнулся:

— Это не Люся по случаю была? Мужебойца?

— Не, не Люся. Это Снаткина. Тетка с велосипедом.

— Эта тетка зарубила мужа?! — поразился Хазин.

— Говорили, что да. Он ее щукой избил, а она его топором уговорила. Кстати, музей на Советской, мы неправильно едем.

Хазин потрогал голову:

— Да, точно… Кстати, Чагинск мне нравится все больше. Тут есть где развернуться, не то что в области. Он ее щукой, она его топором, и над всем целлюлозно-бумажная АЭС имени адмирала Чичагина. А?

— Пожалуй…

Снаткина любила похороны. Бабушка говорила, что Снаткина на всех поминках первый гость, и не поесть, а посмотреть больше. Наверняка и у бабушки Снаткина была.

Хазин развернулся на переезде и направился в сторону Советской.

— Надо Механошину подкинуть идею, — веселился Хазин. — Чичагин как отец-основатель! Как держатель ключа! Пусть Механошин привлечет общественные силы, добровольцев, молодежь, организует патруль… нет, лучше дружину! Пенсионеры Чагинска ждут, когда их переведут через железную дорогу в новое время! Приехали…

Хазин резко затормозил возле двухэтажного особняка, сложенного из ровной красивой лиственницы. Рядом с домом имелись три колодца разных конструкций, включая журавельный, из кустов выглядывал резной сортир, а за разноцветной клумбой возвышались могучие качели, срубленные явно без единого гвоздя, скрепленные дубовыми шипами; веревка же была сплетена из натуральной пеньки. Вполне может быть, что именно на таких качался Чичагин в детстве, подумал я и не удержался.

Пиво было отличным.

— Ты тоже об этом подумал? — спросил Хазин.

Как тут удержаться.

— Мне в первой половине дня думать вредно. Я думаю исключительно ближе к вечеру, тогда инсулин в крови концентрируется и мысли легки.

— Завидую. В нашей профессии сложно не думать, я постоянно думаю. Я думаю…

Хазин набрал в горсти волосы, подергал, массируя скальп и закатывая глаза.

— Одна моя подружка… ты ее не знаешь. Так вот, она училась на психфаке, а сейчас она, типа, рэйки, расстановщица…

Хазин дергал за волосы.

— И общается с богами? — уточнил я.

— Примерно… Так вот, есть такой прием для отстранения… Помнишь «Мецената Нечерноземья»? После того раза у меня нервы несколько расстроились…

У него несколько расстроились нервы… Я вздохнул, потрогал шрам на подбородке. У меня после этого здоровье расстроилось, счастье, что временно.

— Помню этих джентльменов… — Хазин натягивал волосы. — Забавные… Хотели джаз за три копейки…

Хазин сфотографировал журавель.

Шрам был гладкий и выпуклый, от привычки поглаживать его я с трудом избавился лишь полгода назад.

— Так вот, эта расстановщица… — Хазин тянул себя за волосы вверх. — Огонь была расстановщица…

Я несколько насторожился: поминать расстановщиц перед важной встречей плохая примета, особенно поблизости от краеведческого музея, эффект может быть сокрушительным…

— Я серьезно говорю, насморк влет излечивала. Ментальным усилием… Через астрал… надо лишь научиться выстраивать мост…

Мысленный мост. Мост есть всегда, возможность есть всегда, переходить торопиться не стоит. Мост имени… Мост имени… я попытался вспомнить, как называлась книга, но вспомнил только, что все главные герои провалились в пропасть в первой же главе.

— Надо представить, что ты на одном берегу, а все остальные на другом, — бубнил Хазин. — И эти остальные машут руками, кричат, подпрыгивают, но до тебя долетают бессмысленные обрывки и мельтешение. А по-хорошему видны лишь крупные объекты: элеватор, карьерные самосвалы, ну или там… любимая водокачка…

Хазин выдохнул, опустил волосы и теперь смотрел на блестящие от жира ладони. Потрогал себя за нос.

— Мне кажется, это фигня, — сказал я. — Есть же перетягивание каната.

— Насморк прошел, — возразил Хазин.

Я выбрался из машины. Я знал, что лучше остаться в ней, но выбора нет.

— А вот мне кажется, мы постепенно проникаемся, — сказал Хазин вдогонку. — Свет Чичагина, хочешь не хочешь, но слегка озаряет наш путь. Надо быть осторожным…

Чертовски верно, надо быть осторожным.

— А ты давно… сюда не заглядывал?

— Лет пятнадцать, — ответил я.

— Ну, возможно, ты удивишься…

Я поднялся на крыльцо, толкнул дверь музея. Меня нельзя удивить краеведческим музеем.

Здесь пахло, как всегда, чугуном, сухим льном и чем-то посторонне сладким. Болюсами, подумал я. Тинктурой. Или кремлевской таблеткой, вполне возможно, так она и пахнет.

Музей начинался с выставки-продажи «Здоровец», и на ней, как и докладывал Хазин, вовсю повышали иммунитет, подвижность суставов, общую локомоцию и частную перистальтику, повышали как приборно, так и медикаментозно, консультант немедленно предложил мне ирригатор, а Хазину целебный жир.

— «Жир семейства псовых…» — озадаченно прочитал Хазин с бутылочки. — «Состав: жир песца, жир лисы…»

— Очень помогает, — заверил консультант.

Но жир Хазин не приобрел, впрочем, как и я ирригатор.

Выставка была изобильна, особенно отдел чаги и дегтя, сам же музей несколько подвинулся дальше. Сразу за гардеробом и «Здоровцом» стоял верстовой столб. Елизаветинский тракт, тысяча восемьсот неизвестный год, судя по информационной табличке — последний сохранившийся столб в области.

Хазин сделал несколько снимков.

— Его, кстати, мы притащили, — похвастался я. — Гуляли с Федькой. И с Кристиной… Ходили за брусникой и нашли столб.

— И зачем вы его из леса перли?

Я пожал плечами:

— Не помню… Зачем-то… Похож на лесовика.

Так тогда сказала Кристина. Он действительно напоминал лесовика: заросший лишаями, почерневший, торчал из земли как большой гриб, а под ногой наросли опята. Федька тогда заорал, что сшибет эту рухлядь с одного удара, подпрыгнул и влупил лесовику пяткой в лоб.

Столб не сломался, но вывернулся из земли и упал; я думал, что из столба просыплется трухлявая ржавчина с муравьиными яйцами вперемешку, но столб оказался чистым. Он лишь потемнел, проморился в чайный цвет, но ни плесени, ни крылатых муравьев.

А Кристина тогда врезала Федьке по шее и сказала, что он придурок. Федька заржал и объявил, что под столбами всегда прячется клад, бухнулся на землю и стал копаться в яме. А Кристина достала платок, приложила к дереву и плотно провела ладонью, на платке осталось лицо. Что-то похожее. Нос, глаза. Федька ржал еще громче и орал, что это ее жених, жених, жених. Кристина попыталась поднять столб, и я стал ей помогать. Потом мы катили и волокли его до города почти десять километров, до самого вечера.

— Воспоминания чрезвычайно утомительны, — сказал Хазин. — Прими жир песца.

— Кристина сказала, что это для альпийской горки, — вспомнил я. — Они строили горку возле кинотеатра, ей чего-то заплатить вроде собирались. Ну, мы его и волокли весь день. А потом его увидел смотритель музея…

— Бородулин, — сказал Хазин. — Директор Бородулин.

— Возможно, Бородулин.

— Не возможно, а так и есть. Вон торопится.

Я оглянулся. К ним действительно спешил Бородулин, невысокий мужчина в глаженых брюках и белой рубашке. Возможно, это был тот самый Бородулин, я его тогда плохо запомнил, а может, и новый.

— Я вас ждал, из мэрии звонили, — приветливо сказал Бородулин и протянул ладонь. — Добрый день. Пройдемте в кабинет?

Я пожал руку Бородулина и сказал:

— Давайте лучше в зале. Душновато сегодня, мы с утра в кабинетах…

— Тогда пожалуйста, — Бородулин кивнул. — Пройдемте. У нас здесь как раз отличная экспозиция светцов и подков, определенно лучшая на Северо-Западе. И выставка про Чагинск, она там, за забором…

Я хотел отказаться, светцы и подковы меня не занимали, а забор настораживал, но Хазин успел сказать:

— Непременно!

— Это здесь! — показал Бородулин.

При организации экспозиции руководство музея действительно проявило творческий подход и учло современные мотивы: подковы были приколочены к кривому забору, протянувшемуся от стены до стены, а светцы вбиты в старинный телеграфный столб. Для прохода в другую часть музея в заборе имелась убогая калитка.

— Это сами ребята придумали, — прокомментировал Бородулин.

Хазин восхитился, а я отметил, что утыканный светцами столб напоминает железную елку — если упадет, проткнет и задавит. Из-за забора робко выглянула пожилая женщина, то ли смотрительница, то ли заблудилась с выставки-продажи «Здоровец». Я вдруг представил — столб подкосился, упал на забор, а забор, в свою очередь, придавил тетеньку. И никакой калган тут не поможет, сфотографировать — и получится чудесный постер к фестивалю монгольской панк-музыки. Невыносимо захотелось приобрести ирригатор.

— Что-то в этом есть, — сказал Хазин. — Культура…

Мы приблизились к столбу и осмотрели. Я не очень разбирался в светцах, собственно, я раньше не знал, что они бывают. И зачем бывают. И впечатления светцы особого не произвели — черные кованые штыри. Имелась парочка более художественных образцов, загогулистых, все.

— Мы думаем вставить в светцы лучины и зажечь их! — сообщил Бородулин. — Есть идея проведения фестиваля самобытной культуры…

— Это грандиозно, — сказал Хазин и сфотографировал Бородулина на фоне столба и забора. — Лучины, подковы, определенно украсят Чичагин-фест.

— Чичагин-фест? — наивно спросил директор. — Фестиваль Чичагина?

Я двинулся вдоль забора, осматривал подковы, никогда не думал, что они настолько разнообразные.

— Разумеется. — Хазин сфотографировал забор без Бородулина. — Крыков работает в этом направлении. Приедут фанаты, реконструкторы, любители истории, родственники опять же…

Я потрогал шипастую подкову.

— Родственники? — растерялся директор.

— Конечно, — Хазин положил руку Бородулину на плечо. — Родственники. Мы, собирая материал для книги, провели некоторое расследование и нашли, по крайней мере, трех прямых потомков…

— Трех потомков…

Заканчивалась экспозиция на заборе выдающимся экспонатом — огромной подковой, по размерам в три раза превосходящей остальные, больше напоминавшей небольшой хомут. Эта подкова не висела на стене, а стояла, прислоненная к табуретке. Рядом стоял медведь. Чучело, разумеется.

— Ну, как сказать… — Я, как учили в спортзале, заранее напряг поясницу и приподнял подкову. — Предположительных потомков, пока еще до конца не ясно… Килограммов пять, не меньше…

— Предполагается, что это… — улыбнулся Бородулин. — Либо купеческая шутка, либо своеобразная рекламная продукция. Найдена недалеко от Макарьевской ярмарки. Мы думаем, что с помощью…

— То есть она в единичном экземпляре? — спросил Хазин.

— Другой такой подковы не нашли, — подтвердил смотритель.

Хазин переглянулся с медведем.

— Возможно, это сувенир, — сказал Бородулин. — Всем известно, что подковы приносят счастье. Чем больше подкова, тем больше счастье…

Хазин сел на ближайший сундук, быстро сменил объектив, прицепил вспышку и начал фотографировать подкову.

— Чичагин любил лошадей, — сказал я.

Почему бы и нет?

— Большегрузов, — уточнил Хазин. — Другие его не выдерживали — Чичагин с самого детства отличался богатырскими размерами и ездил исключительно на… Этаких дестриэ. Это подкова с лошади Чичагина.

— Он таких на спор мог две дюжины подряд сломать, — сказал я.

— Он взваливал на плечи четырех крупных крепостных и переносил через реку, — добавил Хазин. — А на Масленицу один выходил против целой ватаги.

— Местные называли его Чича-Молоток, — добавил я.

— Чича-Молоток? — Бородулин поглядел на нас с окончательным испугом.

— Или Чича-Лом, — сказал Хазин.

Бородулин растерянно посмотрел на подкову. Хазин сфотографировал ее еще раз, сделал несколько записей в блокнот.

— Но ведь достоверных сведений не сохранилось… — сказал Бородулин.

Бородулин отчего-то указал пальцем на чучельного медведя в углу.

— Временно исполняющий обязанности губернатора заинтересован в развитии туристического кластера, — сказал я. — Чрезвычайно заинтересован.

Бородулин, видимо, загрустил.

— Я же вам в первую встречу говорил, — напомнил Хазин серьезным голосом. — Нам нужен материал для книги. История города и Чичагин в этой истории, Чичагин как моральный образец, Чичагин — беззаветный патриот, Чичагин в сердце каждого чагинца, где-то так…

Директор Бородулин нервно огляделся. Но от подков и светцов поддержки не поступило, медведь и тот промолчал.

Раньше медведя в музее не стояло, хотя чучело выглядело заслуженно, медведь напомнил старого вислоплечего боксера; медведь сутулился и потерянно смотрел на свои когти.

Бородулин спрятал руки в карманы. И тут же вытащил.

— Адмирал Антиох Чичагин никогда не жил в Чагинске, — выдохнул Бородулин. — Их вотчина была южнее, в Заингире.

Бородулин указал пальцем. Сука Крыков. Надо было и мне приложиться к банке.

— Он мог неоднократно приезжать сюда за провиантом, — возразил Хазин.

— По большому счету у нас про него мало кто знает, их дом был в Заингире… — Бородулин словно от холода потер руки. — А сам адмирал… он половину жизни провел в Италии…

Это действительно он, вспомнил я. Это он отобрал у нас столб. Тогда он был увереннее, отбирая у детей столб.

— У вас отличная коллекция светцов и подков, — сказал я. — Я напишу про нее в «Вопросы истории». Но мы все-таки по другому делу, не так ли?

— Да, я в курсе. Я расскажу вам про город…

Бородулин указал на калитку в заборе.

За забором располагалась выставка «Чагинск в XI–XX веках: история развития», на изнанке забора висели стенды с фотографиями, вдоль стен сундуки, на стенах половики.

— Тут тоже медведь, — сказал Хазин, пройдя в калитку.

Я обернулся. Действительно, в углу за старинным медицинским шкафом стояло еще одно чучело сутулого медведя с покорными лапами.

— Это Сарычев подарил, — объяснил показавшийся из калитки Бородулин. — Известный охотник и таксидермист. Он пожертвовал нам большую часть своей коллекции, к сожалению, у нас были проблемы… с мышами…

Пива мне. Я не хотел ехать в Чагинск. Опасался, что так все и случится. Проблемы с муравьями, проблемы с мышами, Сарычев-таксидермист, светец и стрекоза, Чичагин как символ беззаветности, тысячелетняя история, рыба, скот… не хотел никого видеть.

— Чичагин, похоже… — Хазин покосился на чучело. — Любил…

— Чего любил? — насторожился Бородулин.

— С медведями позабавиться, — объяснил Хазин. — С рогатиной то есть.

Изобразил, как с рогатиной, сфотографировал медведя. Бородулин не стал спорить.

— Нет, — возразил я. — С рогатиной позже ходили, когда народец стал пожижее. А в конце восемнадцатого ходили с особым устройством. Брали дубовый куб, набивали в него трехдюймовых гвоздей и проваривали в смоле. Шли в лес и, завидев медведя, кидали ему в лапы. И пока медведь мял эту кубышку, ему вспарывали серпом брюхо. В народе это приспособление называлось…

— Рожон!

Возможно, Хазина пора уводить.

А Бородулин, как мне показалось, слегка подпрыгнул. А так ему и надо.

— При чем здесь рожон? — робко спросил он.

— Именно он, — подтвердил я. — Да, впоследствии так стали называть перекладину на рогатине, но изначально… это был предмет, который совали медведю в рожу, — рожон.

— Наш губернатор тоже так любит, — брякнул Хазин. — То есть временный исполняющий. В прошлую зиму двух рожном поднял!

Хазин сочувственно подмигнул медведю.

— Давайте я лучше расскажу вам про наш город, — взял себя в руки Бородулин. — Вкратце, основные вехи, так сказать. Историки сходятся, что город назвали в честь изобилия чаги в окрестных березовых лесах…

Однажды мы отправились на подрывное поле. Я, Кристина, Федька. За порохом и осколками. Федька нашел половину снаряда. Мы хотели его в музей сдать, но не дотащили, так и бросили где-то по пути. Бросили…

А потом еще раз туда ходили, искали жемчужниц, за подрывным полем текла Сендега, самое начало Сендеги из трех ключей, и еще не речка, а ручей — перепрыгнуть можно. Мы с Федькой полезли в воду ловить ракушки, а Кристина собирала землянику по лесной опушке. Вода оказалась ледяной, но Федька уверял, что спичечный коробок жемчужниц можно сдать в приемку и заплатят вполне себе неплохо, а жемчужниц здесь полным-полно. Я Федьке не особо верил, но ракушек оказалось действительно много — довольно быстро набрали ведро. Мы изрядно замерзли, но из воды вылезли, когда перестали чувствовать пальцы на ногах. Федька достал охотничьи спички и быстро развел костер, мы грели пятки и вскрывали ракушки.

— …Галич Мерьский к тому времени был в составе Московского княжества, — Бородулин ткнул пальцем в карту. — Фактически это была вотчина Дмитрия Донского…

Жемчужина нашлась только одна, и попалась она Федьке. Не очень ровная, похожая на блестящий комочек рисовой каши. Я тогда испугался, что он подарит ее Кристине, но жадный Федька убрал жемчужину в коробочку из-под крючков. Кристина усмехнулась в сторону и поставила на огонь котелок с земляникой и листьями черной смородины. А Федька сказал, что хочет жрать, насадил жемчужниц на прутик и стал жарить. Получилась дрянь. А чай хороший…

— …В тысяча восемьсот девяносто четвертом году в месте слияния с Нельшой была открыта мануфактура Энгера Мак Кара, занимавшаяся производством керосиновых ламп. Интересный факт — несколько лет назад нам написали русские туристы, путешествующие по Южной Америке. В перуанском городе Арекипа в одном из монастырей они нашли лампу, произведенную в чагинской мануфактуре Мак Кара…

— Не спи!

Хазин ткнул меня в бок.

— …В тысяча девятьсот сорок втором году в Чагинске работало несколько предприятий. «Музлесдревк» выпускал ложа для автоматов «ППШ» и винтовок «СВТ», льнозавод обрабатывал американский хлопок для производства пороха, завод, расположенный в военной части, перезаряжал снаряды, смолокурка поставляла широкий ассортимент для авиационной промышленности, на башне бывшей лечебницы…

Бородулин сопровождал рассказ лазерной указкой, прицел бегал по фотографиям, я не успевал следить, Бородулин рассказывал слишком быстро, а Хазин в руках держал острогу, видимо, часть экспозиции.

— …Работники всех предприятий отказались от недельной заработной платы, и на эти средства был построен танк «Т-34». Он принял участие в Сталинградской битве.

Бородулин навел указку в центр стенда «Чагинск в Великой Отечественной». Я вгляделся. На фотографии был «Т-34», веселый экипаж сидел на броне, а на самой башне крупными белыми буквами было написано «ПЕРЕСВЕТ».

— Танк назвали в честь героя Куликовской битвы Александра Пересвета, — сообщил Бородулин.

— Он разве местный? — спросил Хазин.

— Не-ет… — растерянно сказал Бородулин. — То есть…

— То есть Пересвет мог бывать в Чагинске? — спросил я вкрадчиво.

— Нет! — взвизгнул Бородулин. — Тогда еще никакого Чагинска не было!

— Почему тогда танк так назвали?

Бородулин застыл, затем начал быстро рассказывать:

— Я пытался проследить происхождение, кое-что удалось. Дело в том, что в нашем городе проживало несколько ветеранов Русско-японской войны, в частности матросы, оборонявшие Порт-Артур. Вероятно, некоторые из них служили на «Ретвизане» и на «Пересвете»…

Бородулин указал на соседний стенд: «Чагинск в начале XX века». Большую часть стенда занимали снимки бородатых мужиков на фоне снопов и молотилок, достроенная до половины водокачка, огромный штабель бревен, снова бородатые мужики, но на этот раз с огромным осетром в руках.

Пиво. Осетр копченый, золотой и прозрачный, пирог с вязигой, вязига — это мозг осетра. Вот откуда острога.

В нижнем правом углу стенда действительно имелись снимки разрушенного Порт-Артура и броненосцев «Ретвизан» и «Пересвет».

— …И «Пересвет», и «Ретвизан» были затоплены, потом их подняли японцы и они состояли во флоте императора… Матросы же вернулись в Россию через Китай, это важное обстоятельство. Поясняю — в начале века на восток тянули вторую линию железной дороги, в Чагинске как раз располагались бараки китайских рабочих — строителей.

Бородулин перевел внимание на другую фотографию. На ней изображались китайцы, стоящие возле шпалопропиточной цистерны и тоже держащие в руках большую рыбу, но, как заметил я, сома. Копченый плес сома хорош, особенно с пивом.

— Матросы работали переводчиками. После того как участок Буй-Свеча был завершен, китайцы перебрались на восток, матросы же остались в Чагинске…

— Понятно, понятно, — остановил директора Хазин. — Город имеет давние морские традиции, так я понял?

— Да, — устало сказал Бородулин. — Да…

— История здесь в каждом камне, так? — сказал Хазин. — Пересвет, Чичагин… Кстати, а танка «ЧИЧАГИН» не было?

— Кажется, нет…

— Жаль, — вздохнул Хазин. — Танк «Адмирал Чичагин» нам бы весьма подошел. Может, торпедный катер? Хотя если смотреть на все шире… История — это не догма, верно?

— У нас здесь не Суздаль, какая у нас история… — заметил Бородулин. — Мы не упоминаемся даже в удельных летописях, хотя новый раскоп на Чагинской горке… мы планируем получить финансирование раскопок урочища «ИНГИРЬ-3»…

Мне не нравился Бородулин. Раньше в музее работал «КРЮК» — кружок юных краеведов, теперь здесь «Здоровец».

— Раскоп мы обязательно учтем, — сказал я. — Не сомневаюсь, там найдут много интересного. Но нам…

Хазин попробовал острогу ногтем.

— Но нам уже пора, — закончил он. — Вы, пожалуйста, систематизируйте информацию и предоставьте…

Хазин не успел договорить, Бородулин сунул руку в карман, достал синюю дискету, протянул мне.

— Тут все, — сказал он. — Цифры в основном. Знаете, я ведь сам когда-то… собирался…

Бородулин улыбнулся:

— Собирался написать про Чагинск небольшую работу… Но… Нет никаких возможностей… А из администрации предложили…

— Алексей Степанович непременно вам компенсирует, — пообещал я.

— Кто? — не понял Бородулин.

— Алексей Степанович, — весомо подтвердил Хазин. — Он ценит краеведческие инициативы.

Хазин похлопал Бородулина по плечу, задумался и произнес:

— Алексей Степанович серьезно настроен.

Хазин воткнул острогу в пень и вышел через калитку в заборе.

— Он умеет быть благодарным, — подтвердил я.

— Если хотите, можете поработать в архиве… — неуверенно предложил Бородулин. — Сейчас там, правда, света нет, но завтра починят…

— Обязательно поработаем. На днях зайдем — и поработаем.

И я вышел через калитку в заборе.

Хазин торговался с продавцом скипидарных растворов, пытаясь выяснить перспективы получения третьей банки бесплатно. Я не без труда вытащил его из музея, мы вернулись в машину; пиво почти не степлело, хорошее пиво всегда долго держит прохладу.

Кристина ходила в «КРЮК» два года. Однажды Кристина нашла на чердаке саперный тесак и принесла его Бородулину, и он поместил тесак на главную витрину. Кристина очень гордилась, и мы три раза ходили смотреть на тесак, а на следующее лето тесака в музее уже не выставлялось.

— Зачем мы тут были? — спросил Хазин, сделав хороший глоток.

— Надо начинать работать, — ответил я.

— Надо… Но это сложно… Это практически рожон…

— Воспринимайте историю объективно, как бы фантастически ни выглядели ее проявления, — сказал я. — Так учил Марк Блок.

Хазин вздохнул.

Я достал дискету, она воняла табаком. Я представил, как Бородулин сидел зимними вечерами за компьютером, пил чай и набивал главы «Лесхоз — флагман промышленного роста», «Грузовой двор: курс на длинносоставные поезда», «Колбасному цеху — быть!». Так ему и надо.

— Надо работать, — согласился Хазин. — У тебя есть что-нибудь?

У меня имелось три матричных текста, пожалуй, под Чагинск подходил номер третий.

— Всегда в тебе уверен, — Хазин обернулся, передал банку с пивом. — На подверстать фотки дня три понадобятся.

— Ага.

После первого глотка я опять подумал, что идея по утрам заезжать в «Чагу» — правильная.

— Думаю, пора говорить с Механошиным об авансе, — принялся рассуждать Хазин. — Тут явно вредные производственные условия, у меня аллергия на всякую шерсть… В том смысле, я не шерстяной… Слушай, они карьер точно под бумажный комбинат копают? А вдруг реально под АЭС?!

— Этот вопрос нельзя воспринимать…

В крышу машины ударили:

— Уезжай отсюда! Бабка тебе разве не говорила?

Крикнули над ухом.

Хазин подпрыгнул. Я вздрогнул и стукнул зубами о баночное горло. Не успел ответить, Снаткина уходила, велосипед катила, как обычно, под правым боком.

— Душевно обоссался, — сказал Хазин. — Это которая мужика своего зарубила?

— Да, — ответил я.

И сделал еще три больших глотка. Передал банку, Хазин тоже выпил.

— Она что, тебя знает?

— Вроде…

— Могучая бабка, посмотри, какая спина! Такая могла запросто…

Хазин сфотографировал спину Снаткиной. Я промолчал.

— Здесь как-то… так. — Хазин достал из кармана сушку, занюхал. — Эти штыри, исполинские подковы, медведи сушеные, мази скипидарные…

Хазин зажал банку с пивом коленями, достал сигареты, закурил.

— Странное… впечатление… Ты не чувствуешь?

— Возможно…

— Тебе не кажется, что… — Хазин поморщился. — Здесь некоторый перебор?

— Вопрос оптики. А в целом… стандартный вальс с осьминогами.

— Не, — помотал головой Хазин. — Тут не то… Я не понимаю пока, но тут что-то не то. Тут странно, тут осьминоги… другие.

Хазин выпустил дым в банку, прикрыл крышкой, взболтал, открыл, отхлебнул.

— Люблю с дымком…

Хазин взялся за вторую сигарету.

— Не усложняй, Хазин. Пусть что хотят, то и осьминожат, наше дело три свистка. Я пишу, ты снимаешь.

— Разумно…

Хазин отпил еще.

— Нам сегодня еще в клуб, — напомнил я.

— Да-да… — Хазин закрыл банку, убрал за кресло. — Я всегда любил много работать. Мне кажется, этот мудак Крыков что-то недоговаривает… Почему деньги идут через Механошина? Почему их так много? Почему…

— Поехали, Хазин!

Хазин запустил двигатель.

— Ты с завом созвонился?

— Там заведующая… — поправил Хазин. — Некая Зинаида Захаровна. Ты в этом клубе бывал раньше?

Хазин вырулил от музея.

— Ну как…

— Слушай, а может, не в клуб сначала, а пообедаем? — спросил Хазин. — При виде подковы у меня разыгрался аппетит… Чичагин бы одобрил…

— В клуб. Клуб, потом телевышка. Потом обед.

Хазин вздохнул:

— Зачем телевышка? Виктор, как может быть телевышка связана с адмиралом Чичагиным? Он что, покровитель телевышек?

Хазин утомительно думал вслух: про интернет, коего явный повсеместный недостаток, про некоего католического святого, вроде как признанного его покровителем, про то, что и адмирал Чичагин вполне достоин быть покровителем чего-либо. Например, сотовой связи.

— Допустим, Антиох Чичагин был… был проводником и пропагандистом… громоотводов. Он учил жителей пользоваться громоотводами и строил дощатые тротуары. Громоотводы похожи на вышки, а тротуары служат для связи… Послушай, а если подогнать мобильных операторов, а? Тут нет связи, а это…

Профдеформация. И у меня, и у Хазина. Любая, самая несложная работа разворачивается в голове десятком вариантов, порой это утомительно.

В самом-самом начале мы с Хазиным поднимали полудохлый санаторий с грязелечением и марциальными водами. Хазин предлагал двигать санаторий под слоганом «Из грязи в князи» и заготовил под эту пробу билборды — высокий мужчина в богатой боярской одежде и с бокалом коньяка стоит на берегу грязевой лужи и явно успокоен жизнью. Кроме того, Хазин распустил слух, что санаторий скоро купят турки и закроют его для местных, построив настоящий бальнеологический курорт. Эти шаги дали результат, посещаемость санатория повысилась на треть. Руководство было довольно результатами, но я не собирался останавливаться на достигнутом и заказал еще четыре билборда, расставил их вдоль федеральной трассы, за двадцать, десять, пять и за километр до отворота в сторону санатория.

На билбордах было написано честно, что представляет собой санаторий, и они простояли меньше недели, прежде чем их велели убрать. Однако в течение следующего месяца путевки в здравницу распродали на полгода вперед. Тогда мы немного заработали, я съездил в Турцию, Хазин купил «шестерку». А вернувшись из Турции, обнаружил, что грязевой санаторий действительно купили турки. После этого нас с Хазиным пригласили в команду депутата, баллотировавшегося в областную думу. Хорошее время. Я работал. Сочинял много и с удовольствием.

— …И тогда Чичагин достает трубку, набирает номер и командует: «Полный поворот кругом!» И бортовой залп!

Это Хазин изложил мне концепт рекламного ролика про Чичагина и сотовую связь.

— Неплохо, — согласился я.

— Предлагаю серию роликов «Герои и современность». Адмирал Чичагин использует мобильную связь в битве при Синопе, адмирал Чичагин спускает на воду атомный подводный крейсер «Звенигород», адмирал открывает первую термоядерную электростанцию… Надо, кстати, предложить Алексею Степановичу…

— Хазин, сиди пока, — посоветовал я. — Пусть Крыков работает, наше дело книга…

— Говорят, у него брат карлик, — перебил Хазин.

— И что?

— Это значит, что в его семье карликовость так или иначе присутствует в генах. И если он внешне не карлик…

Я невольно вспомнил Крыкова.

— Он ментальный карлик! — с отвращением произнес Хазин. — Нравственный карлик! Слушай, у него подозрительно маленькие ручонки…

— Давай прокатимся, Хазин, — предложил я.

— Зачем?

— Проветриться надо. Едем через Новый мост.

— Как скажешь… Это крюк.

Хазин свернул на Банную, мимо облупленной бани, не доезжая до РИКовского моста налево, на Набережную, мимо бывшего магазина льнозавода.

— Я шорты изо льна купил, думал, дышат, а в них ходить невозможно — задницу натирает вусмерть, — сказал Хазин.

Потом на бетонку и направо, к Новому мосту.

— У льняной промышленности нет будущего, факт, — заключил Хазин. — Разве что… нет, никакого.

— Ты заблуждаешься. Во-первых, масло. По питательным свойствам не уступает рыбьему жиру. Во-вторых, пакля. Для слесарных работ ничего лучше льна не придумано. А в-третьих, одежда для космонавтов. В космосе невесомость, трусы не натирают.

Остановились на Новом мосту. В Чагинске три речных моста, когда-то Ингирь был не в пример шире и полноводнее, в нем водились крепкие ерши с овальными лиловыми глазами, и сам Чагинск выглядел на карте островом.

Похожим на треуголку, вдруг подумал я.

— Чичагин носил треуголку, — сказал я.

Новый мост закончен в восемьдесят пятом году как важная часть магистрали Кострома — Галич — Шарья. В отличие от РИКовского моста, выдерживающего транспорт не тяжелее восьми тонн, Новый мост рассчитан на гораздо большие нагрузки. Это позволяет предположить, что Новый мост — важное звено в транспортной системе ракетных сил стратегического назначения. Вода здесь стального цвета. На РИКовском всегда синяя. А на висячем черная. Новый мост — самый высокий из трех, воздух над Ингирем постоянно в движении, сюда приезжают стучать голавлей и трезветь.

Отсюда прекрасно виден город. Федька рассказывал, что один пацан из военного городка прошел по перилам от левого берега к правому.

— Чичагин мог жонглировать тремя пудовыми ядрами, — сказал Хазин. — А мы опаздываем к Зинаиде Захаровне.

Верно, собирались работать. Глава «Культурный центр Чагинского района». Еще не отгремели молотки в паровозном депо, как были выделены средства на другой объект. Особенно много сделали на стройке железнодорожники комсомольской ячейки, которую возглавлял С. Т. Данилевский. И вот скоро сказка стала явью.

— Она заведующая клубом…

Мне не хотелось в клуб, но я понимал, что он неотвратим. Я посещал, по крайней мере, десяток клубов, два из них были построены железнодорожниками, в некоторых имелись спортзалы, в других работали кружки народного вокала, неотвратимы были все.

— У меня соседка тоже заведующая клубом. Женщина многих достоинств и большого мастерства…

Хазин повернул ключ зажигания.

— Любит поиграть…

«Шестерка» заводилась долго, и Хазин долго вспоминал свою соседку, ее невероятно сильную женскую конституцию, но при этом парадоксально высокий духовный уровень.

— …И вот все деньги, что копила, она потратила на синтезатор…

Кое-как поехали.

Соседка Хазина копила деньги на поездку в Египет, но купила на эти деньги синтезатор, чтобы преподавать на нем музыку; кроме того, всех своих кавалеров так или иначе привлекала к помощи делу дополнительного образования: кто-то циклевал паркет в спортзале, кто-то чинил телевизоры, Хазин делал фотоальбомы. Через километр нас догнал запах железа, леса и солярки, сзади принялись сигналить — к нам притерся нетерпеливый лесовоз. Мы ехали к Зинаиде Захаровне, и я пытался представить, на кого она похожа.

— В сущности, это все подлая инверсия Гоголя, — рассуждал Хазин. — Чичиков приезжает к Коробочке, а она давно в коробочках! Приезжает к Собакевичу, а там сплошной русский хорт. А Прокурора задавило чугунной скамейкой. И Ноздрев на клавикордах бацает и бацает, о Русь, взмахни крылами, ты-ры-ры-ры-ры-ры…

Я потерял нить его мыслей, представляя скорую Зинаиду Захаровну. Хазин тошнил, и лесовоз решился на обгон, гремел цепями и мстительно плюнул в окно выхлопным облаком сажи. Я успел задержать дыхание, а Хазин нет, захлебнулся, и от этого у него испортилось настроение, и до самого города Хазин кашлял.

Вернувшись в Чагинск, Хазин не стал привычно погружаться в переулки, а поехал по Вокзальной, через два квартала свернул на Дружбу — приехали.

Клуб.

— …И вот сказка стала былью, — сказал я. — Красивое каменное двухэтажное здание, оформленное московскими художниками. Просторный актовый зал, светлый вестибюль, спортивный зал, тридцать кружков и секций — прекрасное место для продвижения культурной работы…

Я вдруг вспомнил, что Пол Маккартни был женат на одноногой.

— Адмирал Чичагин всегда выступал за культуру, — согласился Хазин. — В Италии он приобрел несколько пейзажей Бернардо Белотто, но, к сожалению, след этих шедевров утерян.

— Открылось летнее кафе «Теремок», — добавил я. — Открылся клуб осознанной трезвости «Оптималь».

— Чичагин всегда выступал за осознанную трезвость.

Взбежали по широким ступеням, Хазин толкнул дверь клуба, и мы вошли в прохладный вестибюль. От оформления в пятьдесят шестом московскими художниками осталось не так уж много: на левой стене трудился мужик с рубчатым лицом, на правой стороне тревожно всматривалась в небо женщина-авиатор, напоминавшая рыбу-молот. Про то, что Чичагин предсказывал развитие авиации, Хазин промолчал — поперек широкого фойе лежал на боку фанерный мужик исполинских размеров.

— Интересно, — сказал Хазин.

Два мальчика под руководством сильно перепачканной краской тетки покрывали его коричневой грунтовкой.

— Думаю, все-таки Гулливер, — заметил я.

— Согласен, — сказал Хазин и сфотографировал.

Кабинет заведующей находился на втором этаже, рядом с помещением драмкружка. Лестница была заставлена бумажными цилиндрами и кубами поролона, в коридоре второго этажа пахло кислым клеем, вдоль стены стояли рассохшиеся деревянные куклы, заведующая клубом Зинаида Захаровна считала на калькуляторе в своем кабинете.

— Вы от Станислава? — улыбнулась Зинаида Захаровна.

Я представлял ее иначе.

— От Крыкова, — подтвердил я. — И от Александра Федоровича. Мы собираем материал об истории Чагинска и о его современности, в частности нас интересует ваш…

Дом творческих компетенций; как сейчас клуб называется, я забыл.

— КСЦ, — подсказала Зинаида Захаровна. — Культурно-спортивный центр «Дружба».

— Культура, просвещение, досуг. — Хазин снял заведующую. — Читатель хочет знать, как приумножилось достояние…

— Знаю-знаю! — Зинаида Захаровна бодро вскочила с места. — Пройдемте, там все готово!

Лет ей, пожалуй, сорок.

Зинаида Захаровна выскользнула из кабинета, мы пошагали за ней. Хазин щелкал за спиной фотоаппаратом.

Клуб — стандартная точка локфика. Клуб, лучшая школа, поликлиника, памятник энтузиастам тыла, локомотивное депо, комбикормовый комбинат.

— …Наш клуб является признанным культурным центром всего района. На нашей базе проводятся ежегодные смотры школьной самодеятельности, соревнования по боксу и самбо, ставятся спектакли, организуются дискотеки и танцевальные вечера…

Хазин снимал с локтя, Зинаида Захаровна рассказывала. Я отметил, что получалось у нее суховато: возможно, журфак, воодушевление отчетливо натужно. По-хорошему записать бы на диктофон, но особого резона нет, все равно трафарет готов.

— …Старейшему работнику скоро восемьдесят, а самому молодому шестнадцать…

Мы спустились на первый этаж, преодолели холодные коридоры и светлые рекреации КСЦ «Дружба» и оказались в небольшом симпатичном загончике, расписанном в морской тематике. Рыбы, осьминоги, затонувший корабль, веселая подводная лодка.

— Проходите! — Зинаида Захаровна гостеприимно толкнула субмарину в бок.

Открылся полукруглый ход, я вступил в темноту подводной лодки и остановился. Щелкнул выключатель.

Первые несколько секунд я даже не пытался понять.

Зинаида Захаровна стояла под шляпкой огромного мухомора.

В принципе, я привык, но здесь, похоже… Хазин прав, с перебором.

— Мы клеили его два месяца! — восторженно объявила Зинаида Захаровна. — Как вам?

— То, что мы искали! — Хазин сфотографировал заведующую под мухомором.

Перебор.

Зинаида Захаровна обняла мухомор.

— Знаете, лет десять назад мы начали собирать игрушки, которые мастерили дети в наших кружках. И сейчас у нас самая богатая коллекция в области!

Несомненно, самая. Помещение размером со школьный класс было плотно заполнено самодельными игрушками. Из дерева, из проволоки и пластмассы, из резиновых покрышек и пластиковых бутылок, Серый волк из старого велосипеда, сороконожка из теннисных мячей, в углу тускло и печально поблескивал Железный Дровосек в полный рост, составленный из ведер, цепей и молочного бидона. Мне тоже захотелось обнять гигантский мухомор, я в очередной раз склонялся к тому, что противостоять этому бессмысленно. На полу лежал длинный шланг.

— Каа? — спросил Хазин.

Немного жутковато. Народ склонен к конструированию игрушек, это всегда настораживает.

— Это наш Кузя! — Зинаида Захаровна с гордостью указала на шланг. — Знаете, это самый старый жилец нашего зала, можно сказать, долгожитель…

Я заметил, что Кузя не есть удав в полном понимании этого слова: кто-то приладил ему к брюху длинные красные плавники — стал драконом.

— Его делают из старых носков! — доверительным шепотом сообщила заведующая. — И каждый год его длина увеличивается на полтора метра!

Скорее вытянутый аксолотль.

— Это потрясающе, — сказал я.

— Все обожают с ним фотографироваться! — хлопнула в ладоши Зинаида Захаровна. — Потому что он приносит удачу!

Зинаида Захаровна схватила носочного удава, вручила Хазину голову и несколько раз обошла вокруг. Хазин тут же запутался в змее и стал похож на Лаокоона, и Зинаида Захаровна сфотографировала его на казенный фотоаппарат.

— Просто чудесно! — радовалась Зинаида Захаровна. — Отличные снимки!

— Мы обязательно поместим их в книгу, — пообещал я.

Хазин стал освобождаться от Кузи, но случилась странная штука — удав словно прилип к хазинской куртке, обвил ее вокруг и отпускать явно не собирался.

— Он у нас с секретом, — игриво объявила Зинаида Захаровна. — Не отпускает просто так, надо знать волшебное слово!

Хазин попытался отлепиться от удава с усилием, но в носочной твари, похоже, действительно имелся секрет — отлипая от Хазина в одном месте, он немедленно прилипал в другом.

Зинаида Захаровна наслаждалась. И я, в общем-то.

— Пусть пока товарищ подумает, а мы подойдем к главному. — Зинаида Захаровна взяла меня за руку. — К тому, что вы хотели увидеть!

Хазин бился в объятиях античности, а мы с заведующей переместились в противоположную сторону комнаты, где стояли елка и стог.

Впрочем, вблизи обнаружилось, что это не стог.

— Вот! — Зинаида Захаровна с гордостью указала на фигуру. — Это и есть наша гордость!

Со стороны Хазина послышался стон.

Честно говоря, я представлял Чичагина несколько иным. Более каноническим, что ли. А здешний был изготовлен из разных материалов; основной корпус, насколько я понял, из пня, добытого вместе с корнями. Центральную часть покрывала проволочная алюминиевая кольчуга, вместо рук суровые и корявые дубины, в могутных руках адмирал держал колесо от телеги, оно, видимо, символизировало штурвал, голова… Я не понял, из чего она построена, мне показалось, что каким-то хитрым образом сложена из старых книг.

— Это наши педагоги придумали, — улыбнулась Зинаида Захаровна. — Он как бы корнями в родной земле, в руках прави́ло, а книга — всему голова. Первое место на областном конкурсе получили!

Я подумал, что зря мы сегодня так — музей, потом клуб, реально перебор, на телевышку никаких сил не останется.

Хазин между тем проиграл сражение со змеем, окончательно в нем запутавшись, и покорно уселся на сундук.

— Мы к нему липучки пришиваем, — пояснила Зинаида Захаровна. — Вы пока посидите, отдохните, я вас потом отлеплю. А мы пока посмотрим на нашего героя!

Выпитое пиво едва не ударило в нос, я с трудом удержался, чтобы неприлично не икнуть на заведующую. Телевышку я не переживу.

— Я его почти узнал, — устало сказал Хазин.

— Да, это он, — подтвердила Зинаида Захаровна. — Это он, гордость нашей северной земли!

«Заслуженный работник культуры РФ» — я заметил значок на пиджаке заведующей.

— Я, честно говоря, представлял его несколько иным.

— Как же он может быть иным? — совершенно серьезно спросила Зинаида Захаровна.

Ну да. Я представил тот знаменитый бой, фрегат «Невыносимый» атакует турецкую эскадру, а на капитанском мостике стоит вросший в палубу деревянный адмирал.

— Наш богатырь. — Зинаида Захаровна с гордостью подержалась за правую руку скульптуры. — Наша опора!

Я представил это в книге. Глава 2 «Адмирал Чичагин vs Урфин Джюс». С разбегу о баттерфляй.

— Это чрезвычайно интересно, — сказал я. — А там что?

Я указал на листы, развешанные по стене.

— А это наш конкурс на лучший детский рисунок!

Хазин, поглощенный питоном, громко вздохнул.

— Не волнуйтесь, я сейчас! — Зинаида Захаровна принялась выручать его из носочного змея, а я посмотрел на стену.

Я такое и раньше замечал, особенно в первый день.

В первый день приезда в Чагинск со мной частенько происходили странные вещи. Я выходил из поезда, и на перроне мне на ногу наступал английский дог. Мужик, спящий на скамейке Вокзальной площади, просыпался и предлагал угнать грузовик, принадлежащий «Гортопу». Федька Сватов, с которым мы дружили пять лет каждое лето, не узнавал меня, встретив на улице. В хозяйственном магазине ко мне подходил незнакомый старик и дарил квадратный будильник «Севан». В продуктовый магазин залетал желтый попугай. Улицы в первый день казались чересчур прямыми и острыми, бабушка разговаривала смешными словами и не смотрела в глаза, вещи, оставленные мною в прошлом году, казались чужими, я чувствовал себя лишним и не мог понять, зачем я сюда приехал.

Через два-три дня ситуация менялась, Чагинск обретал черты, углы утрачивали резкость, дома оплывали, а Федька заезжал с утра на велосипеде и свистел под окном, вызывая гулять. Бабушка пекла пирожки через день, а «Севан» отказывался ходить, хотя я по всем правилам швырял его в подушку. Попугаи больше не безобразничали, но в грядках селилась мрачная жаба.

— Не дрягайте шеей! — хихикала Зинаида Захаровна. — Я сейчас отстегну… Нет, резать не будем, вы что?! У нас же День города скоро! А мы Кузю всегда на него берем! Нам со всего города носки приносят!

Как-то раз, во время зимних каникул, я подхватил свинку. Организм отреагировал, распухла шея и щеки, а в глазах поселились зигзаги, от которых я не мог свести зрение и видел маленьких снеговиков. Прозрачных серых снеговиков, напоминавших гантели, эти снеговики сидели на всех горизонтальных поверхностях и начинали покачиваться с тонким звоном, стоило хоть чуть пошевелить головой. Снеговики не были страшными, но количество их увеличивалось с каждым днем, кроме того, мне стало казаться, что я схожу с ума, я стал бояться просыпаться и засыпать. Потом доктор сказал, что это нормально — мозг реагирует на присутствие в организме вируса, я запомнил.

— «Дети рисуют Перу́»? — услышал я Хазина.

Хазин стоял рядом и разглядывал рисунки.

— «Дети рисуют Пе́ру», — поправила Зинаида Захаровна. — Я же говорю, на День города у нас традиционный конкурс детского рисунка и выставка поделок…

Я заметил, что освободиться от змея Хазину не удалось, и это явно доставляло дискомфорт — Хазин утратил подвижность и свободу в движениях, точно на плечах и вокруг туловища у него лежал настоящий удав, а не кишка из чулок, носков и свитерных рукавов.

— У вас куртка шерстяная, вот вы и завязли, — пояснила Зинаида Захаровна. — Я принесу пинцет, и мы вас выцарапаем, не переживайте!

— Кто такой Пера́? — осторожно спросил Хазин.

— Не Пера́, а Пе́ра, — опять поправила Зинаида Захаровна.

— Пера…

Хазин поглядел на меня. Я в общих чертах начал понимать, кто такой Пера — на рисунках изображался коренастый и приземистый мужчина в меховой шапке и жилетке, в руках оглобля, на поясе палица. Мужчина представал перед нами в различных обстоятельствах своей, по-видимому, интенсивной героической жизни. Вот он с помощью оглобли проучает многочисленных вогульских захватчиков, вот две седмицы держит на своих богатырских плечах колокольню в Перми Великой, вот с удовольствием поедает два чана пареного ягеля, вот ошкуривает поутру кровожадного и подлого Войпеля.

— Выразительно, — сказал я.

Почему мы не знаем про Перу? Почему Чичагин? Он ведь большую часть прожил в Италии…

Чичагина предложил Крыков.

— Вы же хотели посмотреть рисунки, так? — насторожилась Зинаида Захаровна. — Мы каждый год рисуем какого-нибудь местного героя, это развивает любовь к родному краю, развивает культуру… Станислав сказал, что вы должны посмотреть наш центр и ознакомиться с нашим конкурсом… я все правильно поняла?

Крыков, сука.

Войпель сильно напоминал Ктулху. Так ему и надо.

— Абсолютно, — ответил я. — Однако…

— Я думал, это будет Чичагин… — растерянно сказал Хазин. — Ну, то есть…

Хазин покачал головой.

— При чем здесь Чичагин? — удивилась в свою очередь Зинаида Захаровна. — Чичагин… это который адмирал?

— Адмирал. Понимаете…

Я доверительно взял Зинаиду Захаровну за локоть.

— Все очень правильно, — я указал на Перу. — Изучение истоков это, несомненно, большое благо. Но…

Я неосторожно повернулся к Пере спиной и почувствовал, что вот сейчас он укрепит меня дубиной в шею. Оглянулся. Пера оставался недвижим.

— Администрация планирует праздник, как вы знаете, — сообщил я конфиденциальным голосом. — День города. Но необычный. Дело в том, что в этом году двести шестьдесят лет со дня рождения Антиоха Чичагина. Великого гражданина и…

— Решено объединить, — перебил Хазин.

— В общем, верно, — подтвердил я. — И провести ряд мероприятий в ознаменование его памяти. Чагинские чтения на базе библиотеки, издание книги, Чичагинский фестиваль… опять же, памятник…

— Памятник? Но я думала… — Зинаида Захаровна обернулась на зал игрушек.

Я совершенно не доверял Пере.

— Вы, разумеется, знаете, что за РИКовским мостом стартовало строительство? — спросил я.

— Да, там вроде завод бумажный ставить собираются…

— Так вот, в руководстве проекта… — я сделал многозначительную паузу, — считают, что Чагинску нужно новое лицо. И это лицо…

Я покосился на кряжистого Перу.

— Это лицо не должно ассоциироваться с… явно языческими, дремучими образцами.

Зинаида Захаровна хотела возразить, но я быстро продолжил:

— Антиох же Чичагин напротив — символ духовности и просвещения. Именно его руководство компании НЭКСТРАН хотело бы видеть в качестве…

Я несколько сбился, Хазин пришел на выручку.

— Истока, — сказал он. — Именно истока.

— Понимаю…

— Судьба города неотделима от судьбы адмирала, — сказал я. — Об этом и будет наша книга. И с вашей стороны…

— Нам потребуется сотрудничество, — закончил Хазин. — Вы же должны знать, что адмирал — покровитель наук и искусств.

— Да, мы, конечно, про это знаем… — растерялась Зинаида Захаровна. — Мы все сделаем. Я давно собиралась объявить конкурс…

Теперь с мысли сбилась Зинаида Захаровна.

— «Рисуем адмирала Чичагина», — подсказал я.

— Да, отличное название! Знаете, у нас здесь работает летний лагерь…

Зинаида Захаровна улыбнулась.

— У нас лагерь до трех дня, — повторила она. — С десяти до двенадцати мы рисуем, потом обед, потом приставки. Кто не хочет рисовать, не получает приставку.

— А давайте поступим по-другому, — сказал я. — Администрация уделяет пристальное внимание этому празднику, поэтому наша задача привлечь к конкурсу максимальное количество участников. Пусть приставка будет призом победителю!

— Но…

Зинаида Захаровна оглянулась на Перу, как мне показалось, в поисках поддержки.

— Александр Федорович, думаю, одобрит, — заверил я. — Вчера на совещании он сказал, что праздник — это приоритетная задача мэрии. Именно с этого дня начнется…

Хлопнула дверь.

— Зинаида Захаровна! Вы моего не видели?

Я узнал голос и обернулся.

Кристина. Она заглянула в зал, увидела Хазина и хихикнула. Помахала рукой. Слишком часто встречаемся. И я ей помахал.

— Так он пообедал — и сдул сразу, — ответила Зинаида Захаровна. — Кристиночка, я же тебе говорила, он после обеда всегда убегает, я же не могу ему ошейник прицепить…

— Да, до свиданья!

Кристина исчезла.

— Хороший мальчишка… — Зинаида Захаровна покачала головой. — Идеи у него всякие… Кристина тоже интересная девочка была, творческая, стихи писала, мастерила…

Я нащупал в кармане вязаную пчелу.

— А вы не знаете, когда завод пускать собираются? — спросила заведующая. — А то у нас позакрывалось все, работы никакой…

Хазин чихнул: сложно стоять в чужих носках, не чихая.

— Да-да, сейчас! Сейчас мы вам поможем! — Зинаида Захаровна схватила Хазина и вытащила его из зала.

Я остался один. Кукол мало, подумал я. Обычно среди игрушек кукол больше половины, а тут нет, немного. Зато моделей много. И сценок из жизни — то мельник жучит налима, то грузовик ремонтируют, то макет мэрии. Модель водокачки, взрыв подводной лодки «U-721» после попадания торпеды.

Игрушки напоминали рисунки про Перу, руководитель художественной студии был явно склонен к творческому осмыслению действительности. Простые игрушки тоже имелись: детские инструменты, головоломки из гвоздей и гаек, многозначительные коряги; я увлекся рассматриванием, бродил по залу, обнаруживая все новые и новые вещи. Я впервые встречал в клубе такую насыщенную комнату, обычно в Домах культуры ограничивались унылой выставкой достижений, а здесь настоящий игрушечный мир, через который проходила игрушечная железная дорога, на шестисотом километре к рельсам был привязан пластиковый бедолага в широкополой синей шляпе. Я достал из кармана вязаную пчелу и посадил ее рядом. Чтобы не скучно было.

Пробыл в игрушечном зале минут двадцать, Зинаида Захаровна так и не появилась, и я вернулся в вестибюль.

Хазин сидел на железном стуле, рядом с ним стояли две смешливые работницы культуры и методично выбирали из Хазина носкового удава. Это продолжалось долго, Хазин терпел, думаю, он хотел завязать знакомство с той, что с прической. Я сидел на подоконнике, в спину поддувало.

В прошлом году Хазин заболел. Вернее, сломал ногу и не мог работать в поле, а заказ подкинули жирный. Я отправился на северо-запад и через два месяца закончил «Холмы. Город-труженик, город-воин». Но администрация неожиданно ударилась в отказ и платить за работу не собиралась. Заменить в тексте «Холмы» на «Чагинск» несложно, поменять имена, названия предприятий и даты тоже. Локфикшн — самый благодарный вид литературы, ее никто в здравом уме не читает, я мастер локфика, мастер для никого.

Сотрудницы КСЦ закончили высвобождать Хазина из удава и, хихикая, убежали, печальный Хазин приблизился к окну. Ему шло быть в удаве.

— Я буду называть ее Зизи, — сказал Хазин. — О, я буду называть ее Зизи…

Мне не хотелось называть ее Зизи. Хазин продолжал отряхиваться и никак не мог остановиться, точно удав оставил на нем невидимую и жгучую чешую.

— Признаться, это моя мечта, — Хазин мечтательно улыбнулся. — Стать заслуженным работником культуры в провинции, посещать клуб «Оптималь», печь картофельные очистки на противне, достойно встретить старость с удочкой на берегу, какая гнида этот Крыков…

Хазин вздохнул.

— Мне кажется, Крыков саботирует, — негромко сказал он.

— А смысл?

— Не знаю… Мне кажется, мы зря подписались…

— Не пыли, Хазин. Ничего необычного, работа как работа, сделали и уехали.

— Не знаю, не знаю… Я не особо люблю Крыкова… При чем здесь Пера?

— Пера — это да…

— Кто такой этот Пера?!

Я потрогал голову.

— Вероятно, он как-то связан с этой местностью. Как Чичагин.

— Это, наверное, хорошо, — сказал Хазин. — Это значит, что здесь богатырство в почете. Чичагин, кстати, был крепок на руку.

Верно. Когда однажды его корабль потерял якорь, адмирал прыгнул в море и на плечах вынес якорь на берег.

— Однажды Чичагин голыми руками задавил бешеного вепря, — сказал Хазин. — Спас от него крестьянских девушек. Думаю, это надо отразить в тексте.

— Непременно. И перед телевышкой надо пожрать.

Возможно, дело в раздражителе, думал я, пока мы ехали в сторону столовой доручастка. Слишком мощный вирус. Геодезисты, строители, археологи — за последний месяц население Чагинска увеличилось на триста с лишним человек. Город замер, притих, втянул голову в плечи и начал отвечать.

Носочным удавом.

Хазин с утра не завелся и ругался под окнами на дерьмовый ржавый здешний поганый паленый бензин, умудрившийся забить «шестерочный» карбюратор, и чем его теперь промывать, а затем продувать, а он люто ненавидит машинную возню, надо пожаловаться Механошину, работать невозможно…

На телевышку вчера нас не пустили. Хазин звонил с проходной Крыкову, пытался дозвониться и Механошину, ругался, что пропадает погода: если забраться сейчас на телевышку, то можно сделать отличные панорамы города для книги. Но ни Крыкова, ни Механошина найти не удалось. Хазин расстроился и предложил съездить в Заингирь, родовую вотчину Чичагиных, — по слухам, там сохранились фотогеничные руины. Я согласился, и мы с Хазиным выдвинулись в сторону Козьей Речки.

Мы с бабушкой часто ездили туда за грибами. За речкой росли боровые грузди — бахромистые, наглые, не жалкие тощие лопухи, что водятся в березняках, а настоящие боярские грузди, какие встречаются лишь в сумрачных старых ельниках. В шестидесятые в Заингирь вела узкоколейка, там варили стекло для противогазных линз и военных оптических систем, потом завод перенесли, рельсы сняли, и осталась насыпь со вросшими шпалами, двенадцать километров. Бабушка знала грибные места, мы угадали пласт и набрали два пестера, и тащить назад двенадцать километров сил не осталось, на полпути мы остановились и высыпали грибы на насыпи. Мы уходили, а я все оглядывался на грузди, это снится мне до сих пор. Насыпь и грузди на ней.

За прошедшее время насыпь рассосалась и превратилась в разъезженный проселок. «Шестерка» юлила, буксовала и шла с пробоями, Хазин матерился, что непременно застрянем, так что повернули обратно. Искали объезд, потом еще объезд, так и не нашли, вернулись к гостинице к вечеру. Хазин предлагал отдохнуть в «Чаге», но настроения не осталось, я лег спать в номере, а Хазин все-таки отправился, вернулся в полночь, стучал в дверь, утверждал, что археологи, работающие на карьере, обнаружили в раскопе череп коня. И уверял, что это, скорее всего, череп Чичагина, в том смысле, что его коня, а это говорит о многом. Я пообещал завтра непременно заглянуть к археологам, Хазин отстал. Я к археологам, кстати, давно собирался, археологическая глава в локфике весьма желательна.

С утра Хазин возился с карбюратором, продувал жиклеры и материл прокладку: автосервисов в Чагинске не было, и Хазину приходилось справляться самому. Я подумал, что пора, пожалуй, обзавестись независимым средством передвижения, спустился в «Мотоблок и дрель» с намерением купить велосипед. Я долго выбирал, но в результате так ничего и не купил; раньше у меня был «Салют», а велосипеды из ассортимента Мотоблокова не могли с ним конкурировать. Это меня расстроило, и я, прихватив камеру Хазина, отправился прогуляться к РИКовскому мосту.

За мостом город постепенно заканчивался, слева от дороги на Вожерово догнивал и зарастал подлеском льнозавод, дальше из зелени торчали крыши Пригородного, справа между проселком на Нельшу и вдоль берега Ингиря тянулись намытые земснарядом песчаные барханы.

Ингирь выворачивал из-за холма и тек к востоку, сужаясь под РИКовским мостом, разливаясь дальше плоским широким плесом. За плесом поперек русла старалась черпалка, гудела, выбирая со дна Ингиря песок и нагребая на берегу очередную дюну. Перед дюной берег раскапывали несколько экскаваторов, готовя котлован под фундамент будущего бумажного завода. Земснаряд напоминал каракатицу, экскаваторы — однолапых крабов-калек, работа, производимая всей техникой, выглядела нелепо: со стороны реки они насыпали гору, с другой рыли яму. На дальней опушке леса синела палатка археологов.

Земснаряд работал, похоже, с весны — вдоль берега через каждые двести метров белели песчаные холмы, я выбрал ближайший. Песок мелкий, белый и чистый, взбираться по нему оказалось тяжело, я то и дело съезжал, месил хрустящую зыбь, стараясь воткнуть ноги поглубже и понадежнее.

Я забрался на вершину, изрядно набрав в кеды песка и едва не подорвав ахилл на левой, сел на нагретый песок, огляделся. Достал из кофра камеру.

Тогда тут не было ни ямы, ни песчаной горы, луг от реки до леса, покос и стога, пыльная дорога. Я, Кристина и Федька оставили велосипеды и забрались на самый высокий стог. Кристина привязала к березовому хлысту мою старую футболку, и мы подняли над лугом «Веселый Роджер», хотя Федька предлагал обычный «Спартак».

Федька дразнился, говорил, что пираты — это детский сад, в пиратов одни придурки из батора играют, а баб пираты безжалостно топили в ближайшей проруби, потому что бабы зло и всегда мешают рыбалке. Вот мы Кристину взяли с собой, а зря, никакой рыбы не видать, рыба от баб как от электроудочки шарахается. Кристина ему посоветовала пасть засыпать насчет баб и электроудочек: было у отца три сына, двое нормальных, а третий футболист, да таких кривоногих и тупых и в футболисты-то не возьмут, в шпальщики-подпальщики разве. Федька на подпальщиках криво ухмыльнулся, достал зажигалку, отщелкнул крышку и чиркнул колесиком. Над латунным орлом возник огонек. Кристина принялась ругаться на Федьку громче, а я молчал. Я испугался. Мы сидели на тонне сена, дождей не было три недели, Кристина сказала, что Федька псих. Псих и настоящая сволочь.

Тогда Федька разжал пальцы. Тяжелая зажигалка скользнула в сено. Я замер. Хотелось немедленно спрыгнуть со стога и отбежать, но я не мог — Кристина осталась. Она ухватилась за хлыст с флагом и смотрела на Федьку, а он смотрел на нее.

Оба психи.

Я ждал огня. Пламени из-под ног, дыма — едва запахнет дымом, надо толкать Кристину и прыгать самому, а этот придурок пусть горит…

Но не было огня.

Федька захохотал. И продолжил обзываться, он всегда хорошо обзывался. Что-то про ссыкуна и дристуху, жених и невеста из сортирного теста, тогда я ударил Федьку.

В глаз.

А попал в лоб, кулак подвернулся, я зашипел от боли, Федька размахнулся для сдачи, потерял равновесие и съехал по стогу на землю.

Огня не было.

Федька ругался снизу, пытался до меня доплюнуть, но Кристина и я сами стали в него плевать, тогда Федька скрутил с наших велосипедов ниппеля и выкинул в стерню.

Мы остались на стогу, а Федька на велике покатил к реке. Кристина сказала, что у Федьки в семье все такие — психозоиды, его дядя в прошлом году со старой водокачки кинулся, а тетя в магазине кассиршу избила. Да мне и бабушка рассказывала, психи.

Федька доехал до реки, отвязал от рамы велосипеда спиннинг и спустился к воде. Я предложил Кристине слезать со стога и ехать дальше на омуты без Федьки, а флаг с собой взять и там повесить. Но Кристина объявила, что флаг спускать нельзя — теперь этот берег наш, и мы будем грабить всех, кто проплывет мимо. Я подумал, что она переигрывает — какой берег и кого грабить, но спорить не стал, подумаешь, старая футболка.

Мы все же съехали по сену на землю. Я достал из рюкзака запасные золотники, вкрутил в камеры и поработал насосом. Кристина искала в стогу зажигалку, приговаривая, что меньше чем за сотню она ее Федьке теперь не отдаст. Зажигалка не находилась, а Федька показался. Он тащил за собой по земле здоровенную толстую щуку и счастливо смеялся.

Я сфотографировал котлован и достал из кармана зажигалку. Ту самую, с хохлатым американским орлом.

В конце августа, в день отъезда из Чагинска, я приехал на берег. Часть стогов успели убрать, но наш стог еще стоял, с выгоревшим и изорвавшимся черным знаменем над, самый высокий. Пиратский берег. Я забрался в сено и два часа ковырялся в сухой траве. Мне понравилась эта дурацкая зажигалка, но найти ее не получилось.

Зажигалка действовала до сих пор, я чиркнул колесиком, добыл огонь, задул — курить бросил.

Река обмелела. Посредине плеса стоял мужик с удочкой, таскал ельцов, согнанных работой драги на отмель. Я дотянулся до сухой коряжинки, поджег. У сухих коряг всегда вкусный уютный дым, можно собирать коряги вдоль берега, упаковывать в джутовые мешки и продавать японцам. Чтобы в очагах их домов горели ароматные и экологически натуральные речные дрова. Как-то раз Федька украл из дома сосиски, и мы жарили их на таких, на редкость вкусно.

Не ожидал, что это будет Чагинск. Мне все равно, о каких местах писать, что Чагинск, что Пироговск, что Пучеж, пусть хоть Нерехта. Археологическая глава, глава об основателе, в годы опричнины, в годы Смуты, от развала и пепелищ к ликвидации неграмотности населения, от времени великого перелома к «кадры решают все», от…

Со стороны Нельши показался синий пикап, я навел на него камеру. Внедорожник катил широко, то и дело срываясь в юз, поднимая пыль; притормозил напротив котлована, затем съехал с дороги и направился в мою сторону.

Высокая проходимость. Пикап раскачивался и легко перепрыгивал ямы, так что я подумал, что машина явно тюнингованная, причем весьма и весьма серьезно, и по двигателю, и по ходовой, слегка позавидовал. Я не люблю машины и не люблю водить, но техническое совершенство восхищает всегда. Пикап был безусловно хорош, через минуту он остановился напротив моего холма.

Из машины вышел Алексей Степанович, бодрый, причесанный, в сером костюме, с галстуком, словно только что сбежавший с совещания в мэрии. И приветливо помахал рукой:

— Добрый день!

— Добрый.

Алексей Степанович попытался влезть на холм, но увяз в песке по колено, застрял и рассмеялся.

— Виктор, не пригласите? — попросил он.

— Да, конечно.

Я подал руку, Алексей Степанович ухватился и одним движением втянулся на вершину.

— Спасибо!

Он отряхнул колени от песка и протянул руку еще раз:

— Мы тогда толком не познакомились. Алексей Светлов.

— Виктор…

Ладонь у Светлова была большая, и пальцы длинные, пожатие умеренное. Я подумал, что такими руками здорово играть в баскебол, берешь мяч в горсть, кладешь в корзину. Демократические руки, отметил я, в них хорошо бы смотрелась кувалда или лом; вероятно, Светлов имел простонародное происхождение. Но сам непрост.

— Виктор, а фирма «СКС» ваша? — уточнил Светлов. — Помню тот проект в Ярославле, неплохо, кстати.

— Это в прошлом, — ответил я. — Теперь мы на вольных овсах…

— Что правильно, — заметил Светлов.

Он снял туфли и неожиданно зачерпнул ими песок. Стряхнул лишнее и несколько раз энергично согнул каждую, туфли издавали протестующий хруст.

— Недавно купил, — пояснил Светлов. — Не успел разносить.

— Разносить? — удивился я.

— Ну да. Не люблю разношенные покупать. После этих итальяшек, знаете ли, всегда душок остается, как ни проветривай…

Светлов еще несколько раз стиснул туфли и вовсе закопал их в песке.

— Старые методы — самые надежные, — сказал Светлов. — Вы знаете, что раньше туфли разнашивали семинаристы из бедных? Хорошие туфли требовалось носить неделю. Или их отдавали кузнецам. Подмастерья заполняли туфли прокаленным песком и тискали их руками…

Светлов снял и носки, зарыл пальцы ног в песок, с удовольствием зажмурился.

— На вершине холмов тишина и покой, и горят, и вертя́тся… — Светлов почесал лоб. — И горят, и вертя́тся… вроде как созвездия. А вы здесь что делаете, Виктор?

— Я к археологам хотел… и решил посмотреть, как тут все… сверху.

Алексей Степанович посмотрел из-под ладони в сторону археологической палатки.

— Я, кстати, тоже, — сказал он, пошевелив в песке пальцами. — За археологом нужен глаз, пасти их не перепасти… Песок отличный, мелкий, из такого пляжи отсыпать.

— Здесь раньше санаторий, кажется, был, — напомнил я.

— Да, знаю, то ли после войны, то ли до. Где-то там, — Светлов указал вверх по течению. — Кедровая роща, горячие источники… Да, все давно уже заглохло, но мы постепенно восстановим, нам понадобится санаторий… Вы, кажется, по санаториям специалист?

Я смутился.

— А мне понравилось, — успокоил Алексей Степанович. — Иногда парадоксальные решения срабатывают. Мне понравилось, как вы работаете. Хороший пиарщик отталкивается от архетипа, гениальный этот архетип подменяет. А иногда и создает, задним числом фактически. Поэтому у меня, кстати, к вам предложение…

— Какое? — насторожился я.

— Думаю, выгодное.

Светлов нагреб над ступнями пирамиды песка.

— Понимаете, Виктор, насколько я понял, на сегодняшний день здесь существует некоторое… общее недопонимание…

Светлов оглянулся на город. Со стороны молочного завода к мосту спускался велосипед с моторчиком, за ним на веревке тащилась старенькая «Кама». Великом с моторчиком управлял мальчишка, «Камой» рулила девчонка.

— Кстати, как у вас дела с адмиралом?

Земснаряд на реке загудел громче, рявкнула сирена, платформа развернулась и воткнулась в берег. Земснаряд принялся с азартом загребать в реку то, что добыл с утра.

— Не, какие натуральные идиоты! — рассмеялся Светлов.

Драга заглохла, завязнув в пласте прибрежной глины, теперь она напоминала не каракатицу, а скорее дохлого рака. Хазину бы понравилось. Я сфотографировал.

— Гремучая с Чичагиным идея. — Светлов выкопал туфли. — Я как услышал…

Светлов высыпал из туфель песок.

— Долго смеялся, — продолжил он. — Ну и плакал, разумеется… С другой стороны, как раз для вас работа. Провинция… Провинция абсурдна и дика везде, Виктор, вам ли этого не знать? Это не только у нас, это везде. Вспомните фильмы — Гигантский Пончик в Калифорнии, Самый Большой Бургер… не помню где, труселя Микки-Мауса… они опять в Калифорнии. А на Северо-Западе статуя Пола Баньяна, Годзилла… они почему-то любят Годзиллу… Зона Пятьдесят Один, там одной сувенирки на полтора миллиарда каждый год продают! «Ай эм вонт белив!» — капитализация этой фразы больше, чем всего Чагинска вместе с районом!

Застрявшая драга ожила, рыкала дизелем и гудела сиреной, пытаясь высвободиться из берега, получалось не очень.

— Думаю, с Годзиллой было бы легче, — заметил я. — Чичагин… Мало места для маневра.

Велосипедисты прокатили мимо, и я узнал Аглаю, библиотечную дочь и вредину. Дырчиком управлял незнакомый мальчишка с серьезным лицом.

— Я понимаю ваши сомнения, — сказал Светлов. — Чичагин, безусловно, герой, к тому же… достойный муж… Больше скажу, Чичагин для нас гораздо лучше Годзиллы. Годзилла, он же в сущности японский кадавр, смесь бульдога с Белоснежкой…

— Она, — поправил я.

— Что она?

— Годзилла — она. То есть самка фактически. Женская особь.

— Тем более! — хмыкнул Светлов. — Куда их Годзилле против нашего адмирала? К тому же…

Аглая и мопедист вовсю карабкались по песку на соседний песчаный холм, хотя он был и круче и выше. Светлов оглянулся.

— А их песок еще держит, — сказал он. — Недолгая привилегия детства. Впрочем, вернемся к нашим. Вы бывали… Ну… хотя бы в Дивеево?

— Нет…

— Съездите, это поучительно. Там вполне успешно этим промышляют — ковчежцы, медок, маслице, медь златогласная. Собственно, это в устойчивой традиции… Так что ваши, Виктор, рефлексии… я бы сказал, безадресны.

Алексей Степанович улыбнулся.

— Но… — я пожал плечами. — Собственно, это не моя…

Я хотел сказать, что это не я. Не я придумал Чичагина, Крыков. Мне бы лучше Гигантский Пончик, и вообще, при чем здесь рефлексии, я книгу пишу. Почему он это со мной обсуждает?

— Рассматривайте Чичагина сквозь широкоугольную оптику, — Светлов кивнул на камеру. — В сущности, он государственник, строитель империи. А империя — это перспективно всегда. Думаю, вскоре Чичагин и подобные ему займут свое место в парадигме новой праведности…

— Как вы сказали? — не расслышал я. — Новая праведность?

— А вы не читали?

Я отрицательно помотал головой.

— Ах да, интернета нет… Забавная статья была, автора я, кстати, так и не выяснил… Впрочем, можно не усложнять…

Светлов замолчал.

Аглая и мальчишка забрались на верхушку соседнего холма и принялись разводить костер из сушняка. Если подбросить в огонь ивняка, то получится отличный дымовой сигнал, вспомнил я. А еще из лопухов. Лучше всего покрышку. Как-то Федька спер у отца две лысые покрышки, мы откатили их на реку и сожгли на пляже.

Или кусок смолы в костер кинуть.

Или рубероид.

— Поверьте, Чичагин — вполне перспективный вариант, — сказал Алексей Степанович. — Вопрос усердия. В Астраханской области есть небольшой городок, почти поселок. Так вот, как-то раз в нем останавливался Чехов по пути в Таганрог. Одну ночь всего, комната в трактире на втором этаже. А потом, кажется, в письме к Григоровичу…

Я взглянул на Алексея Степановича с интересом.

— Так вот, Чехов написал, что в «этой грязной дыре меня до неприличия закусали клопы, клопы необычайной крупности, лютости и дерзости, решительно как те собаки на Пречистенке». Впрочем, не исключено, что он ехал из Таганрога… Так вот, сейчас в этой гостинице постояльцам в постель подкладывают клопов. Разумеется, не живых, металлических.

Оригинально. Клопы, похоже, кусали всех великих русских писателей. Равно как и все великие русские писали про клопов. По мере того как со страниц романов исчезали клопы, исчезала и литература.

— Считается, они приносят удачу, — сказал Светлов. — Жители того городка утверждают именно так…

Можно подумать. Клопы живут в среднем двенадцать месяцев, за годы, прошедшие с остановки Чехова, сменилось сто двадцать поколений кровососов. С квантовой точки зрения клопы, кусающие постояльцев гостиницы «Центральная», — это те же самые клопы, которые кусали Чехова сто с лишним лет назад. И с точки зрения биологии… Быть покусанными клопами, терзавшими Чехова, в гостинице, где они его нещадно грызли. К удаче.

— Они продают металлических клопов? — уточнил я.

— Железный клоп простолюдину, для гимназистки серебро, но благороднейшему сыну вонзают золото в ребро, — продекламировал Алексей Степанович.

И вручил мне серебряного, размером с горошину клопа искусной работы.

— Подарок вам как писателю.

— И что с ним делать? — Я подкинул клопа на ладони. — Я не вполне гимназистка.

Тяжелый, как шарик подшипника.

— Разумеется, подкладывать в кровать, — посоветовал Светлов. — Попробуйте, это познавательно, своеобразный сенсорный триггер. Любопытные сны.

Я убрал клопа в карман.

— Спасибо.

— Да… Я уверен, что у Чичагина есть перспективы. Главное, работать. Вы, Виктор, умеете работать.

— А вы умеете вдохновить людей, — сказал я.

— «Наша работа — делать людей счастливыми. НЭКСТРАН».

Алексей Степанович с удовольствием поднялся на ноги.

— Здесь приятная местность! — сказал он. — Чудесная… Похоже на Прибалтику.

— Да, нормально…

— Мне здесь очень нравится. — Алексей Степанович вытянул из-под песка ступни. — Знаете, Виктор, я, когда выбирал площадку, много посмотрел, по всему северо-востоку искали. А Чагинск сразу приглянулся. Мы летели с севера, двести километров — лес, тайга, глушь, а потом вдруг три реки звездой сходятся — и холм! Смотрите, еще одного подсек! Как славно! Это хариус?

Алексей Степанович указал на рыбака.

— Хариусов здесь нет давно. Ельцы. Плотва иногда, сорога по-местному.

— Ельцы и сорога… Я бывал в Ельце. Впрочем, хариусов мы вернем, как и другую рыбу.

Я не понял.

— Нам понадобится вода, — пояснил Светлов. — Вода и электричество. Я сейчас как раз осматривал старую ГЭС ниже по течению. Плотина неплохо сохранилась, так что ее несложно будет восстановить. Уровень воды поднимется, почистим русло, рыба снова заведется. Ельцы, хариус, стерлядь. Мне в музее сказали, что здесь раньше стерлядь водилась.

— Возле целлюлозного комбината стерлядь? — усмехнулся я.

— А вы знаете, где самая чистая вода в Рейне? — спросил Светлов. — Напротив концерна БАСФ. Современные технологии очищают как воду, используемую в производственных процессах, так и воду в окружающих водоемах. Это не так уж сложно, методы давно отработаны. Наши предприятия производят чистый воздух, чистую воду и лучшую в мире бумагу. Скоро здесь будут водиться хариусы.

— Вы, я вижу, любите рыбалку?

— Я? — словно заинтересовался Светлов. — Да, пожалуй. Мне нравится сама суть процесса. Есть суша, есть вода, но существа суши научились добывать существ воды. И редко когда наоборот. Ельцы вкусная рыба?

— Да, нормальная, — сказал я. — Лучше жарить в сметане, они суховаты. Или на гриле с маслом. Но лучше крупных брать.

— Обязательно попробую…

Алексей Степанович посмотрел из-под ладони в сторону реки.

— Как ваша книга? — спросил Светлов.

— Продвигается. Собственно, в таких книгах главное сбор материала. А материал хороший, все-таки Чичагин крупная фигура…

— Нет, я о настоящей, — перебил меня Светлов. — Вы пишете книгу?

Еще два раза. После провала романа про зомби я пробовал еще два раза, в первый заглох на шестидесятой, во второй на семнадцатой странице. Настроение было, и книгу брали… не сочинялась.

— Я работаю над этим, — ответил я. — Есть несколько идей…

— Не расскажете? — неожиданно попросил Светлов. — Нет, мне просто интересно. Я сам хотел когда-то стать писателем, но, к счастью, не получилось. С тех пор некоторым образом интересуюсь… люблю хорошие книги. И необычайно приятно бывает стоять у истоков…

Я несколько растерялся. Я, разумеется, не особо опасался, что Алексей Степанович Светлов украдет у меня идею, но все равно, книги не любят посторонних глаз…

— Смотрите!

Алексей Степанович хлопнул в ладоши и указал пальцем.

— Смотрите, что они там делают! Это у них парашют?!

Я обернулся. На соседнем бархане запускали монгольфьер. Во всяком случае, это весьма напоминало воздушный шар, склеенный из бумаги.

— Это скорее китайский фонарь, — сказал я. — Но обычно их запускают вечером, так эффектнее.

— Похоже, у них не очень клеится с аэронавтикой…

Послышался неприятный пиликающий звук. Я машинально пощупал карман, потом вспомнил, что тут не должно быть связи.

— Это «Алтай», — пояснил Светлов. — Покоя нет нигде… Впрочем, скоро сюда проведут нормальную связь, мир сжимается. Мне пора, Виктор. Вы будете завтра на репетиции?

— Непременно, — пообещал я.

— Увидимся!

Светлов снова пожал мне руку, выбил из туфель песок, сбежал с холма и забрался в пикап. Завел двигатель, слишком резко бросил сцепление, машина укопалась, выбросив в воздух из-под задних колес песчаные гейзеры. Корма внедорожника осела, Светлов высунулся в окно, оглянулся.

— Враскачку надо, — посоветовал я.

Но Светлов прибавил газу. Двигатель заревел, грунтозацепы пикапа легко прорыли песок, добрались до земли, внедорожник подпрыгнул, из кузова вылетел огнетушитель, но Светлов этого не заметил — машина уже неслась в сторону дороги.

Земснаряд загудел громче, вода под ним вскипела, и по течению потек мутный след. У рыбака резко обострился клев, он вытаскивал рыбку за рыбкой и складывал в сетку — издали казалось, что в ней блестят новенькие гривны.

На соседнем холме Аглая ругалась с приятелем — разжечь костер, похоже, у них не получалось. Аглая размахивала сухой палкой, приятель чесал голову.

Драга замерла, дрожа бортами, я отметил, что она похожа на щуку, отупевшую и оголодавшую зимой, оттаявшую по весне и вцепившуюся сослепу в прибрежную кочку. Застряла зубами, вертелась, булькала, да так и сдулась до вечера. Оператор вылез на крышу кабины и теперь загорал.

И мне захотелось. Нормального. Наловить ельцов, развести костер, посадить ельцов на прутья и пожарить над углями. Накупаться до белых рук. Охотиться с воплями за выползшим на отмель синим раком. Жевать сладкие смородиновые прутья. На спор висеть над рекой на ветке — дольше провисела Кристина, а Федька оборвался первым. Воровать горох с совхозного поля, лучше с того края, где еще и клевер, там мягче. Загорать…

— Э-э-й!

Я открыл глаза. Передо мной стоял приятель библиотечной Аглаи, тот, что с серьезным лицом. И оттопыренными ушами — издали незаметно, а вблизи кажется, что по слуховому аппарату за каждым. Ушастый, на ремне внушительный охотничий нож с роговой рукояткой и латунной бляшкой на тыльнике. Ножны из оленьей кожи.

— Привет, — зевнул я. — Ты чего?

Аглая помахала мне рукой.

— Мы костер не можем развести, — пожаловался парень. — Я спички взял, но они почему-то отсырели.

— А что вы там запускаете?

— Воздушный шар.

— Зачем?

— Ну…

Мальчишка пожал плечами, оглянулся на Аглаю. Аглая показала язык, подергала себя за уши.

— Мы поспорили… — мальчишка поморщился. — Поспорили. Хотели проверить, на сколько улетит… а спички отсырели, кажется. Они к набору прилагались, китайские, из бумаги сделаны. Головки зеленые, а ни фига не горят…

— Спичек у меня нет, — сказал я.

— А Аглая сказала, что вы курите… — с разочарованием вздохнул мальчишка.

— Почему это я курю?

— Да так… вы же атомную электростанцию будете строить. Котлован копаете…

Мальчишка указал на экскаваторы.

— Не, — я пнул песок. — У нас и так энергии перепроизводство, зачем еще одна станция?

— А что тогда?

Экскаваторы грызли землю, песок в основном, котлован походил на ванночку с крем-брюле, над которой изрядно поработал первоклассник-обжора.

— Космодром, — ответил я. — Строим космодром.

— Ну да, — не поверил пацан. — Как же!

— А что такого? «Байконур» у нас отбирают, а стране нужен космодром. Их шесть штук строят, здесь, в Чагинске, первый, остальные пять в других местах.

Пацан скептически плюнул.

— Кто ж космодром рядом с городом строит? Его подальше обычно…

— Нет, здесь… — я указал на экскаваторы. — Здесь, само собой, никакой стартовой площадки не будет, она дальше… Там…

Я махнул в сторону площадки археологов.

— Здесь планируется вторая подстанция. Сам понимаешь, энергии много понадобится, будем запитываться от кировской ЛЭП.

— Точно, что ли?

— Точнее не бывает.

— А куда летать будут? — поинтересовался пацан.

Я растерялся, вспоминая, куда вообще можно летать. На Марс. Что делать на Марсе…

— В основном ближний космос, — ответил я. — И иногда дальний.

— Мне кажется, самое перспективное направление — Энцелад, — сказал пацан. — Там есть океан. Или Европа. Но я думаю, что сначала полетят все-таки на Энцелад. На Энцеладе самый чистый снег во всей Солнечной системе…

Типичная жертва фантастики, собирается лететь на Энцелад, но спички отсырели.

— А я думаю, на Луну, — сказал я.

— На Луну бесперспективно, — возразил мальчишка. — Там есть гелий, но с водой вопросы. А вода — самое главное, если есть вода, все можно сделать…

Аглая швырнула с соседнего холма корягу и раздраженно свистнула.

— Ну ладно, пойду тогда…

Пацан вздохнул.

— Ставлю на Луну, — сказал я.

Мальчишка съехал по песку. Я вспомнил:

— Эй, погоди!

Мальчишка остановился. Я нащупал в кармане зажигалку с орлом.

— Лови!

Я кинул зажигалку, мальчишка поймал, проверил, выщелкнул пламя.

— Работает. Спасибо! Я отдам.

— Не надо, — махнул рукой я. — Оставь себе.

Мальчишка поспешил к Аглае, так же легко взбежал на песок, и они опять стали складывать костер.

Я тоже спустился с холма и направился к дороге. Надо заглянуть к археологам, посмотреть, как там и что. На обратном пути пройду мимо котлована, пофотографирую, посмотрю, как там что.

Жаль, что раньше этих барханов не было, отличный пляж бы получился, раньше гораздо больше думали про стога, а не про пляжи.

Проселок был укреплен крупным щебнем, идти было неудобно. Поравнявшись с котлованом, я не удержался и сделал несколько снимков.

Экскаваторы и бульдозеры работали бойко, Аглая и ее космонавт все же разожгли костер и вовсю наполняли дымом китайский монгольфьер, рыбака не было видно, со сторны Нельши приближался пустой грузовик, а со стороны города не жалея подвески спешил черный джип.

Я убрался вправо, поближе к обочине. Грузовик свернул к карьеру, джип пронесся мимо, и я понадеялся, что не ко мне, но внедорожник, увы, затормозил, ткнувшись в обочину. Показываться никто не торопился, и тогда я направился к машине сам.

Я подошел, пассажирская дверца открылась: окатило холодом, запахом одеколона и табака, из джипа вывалился мэр. Он согнулся, упершись руками в колени, и тяжело задышал, словно джип у него был с велоприводом и Механошин перенапрягся, догоняя меня.

— Приветствую, Виктор! — мэр помахал рукой. — Я сейчас… извините…

Мэр достал ингалятор, несколько раз пшикнул, постучал кулаком в грудь.

— Да пожалуйста…

Мэр с сипением вздохнул, захлопнул дверцу и скомандовал:

— Езжай пока, я прогуляюсь.

Джип сдал назад, освобождая проезд. Я пошагал дальше. Мэр похрипывал рядом.

— Я сам все собираюсь… заняться ходьбой… или на велосипеде… это полезно для коленей. Жаль, асфальта у нас мало. Зато экология, реликтовые рощи… А вы так гуляете, для здоровья или куда?

— К археологам, — ответил я. — Они на краю поля, у леса… — Я махнул рукой.

— Отлично! — обрадовался мэр. — Я сам к ним давно собирался… Если вы не против?

Я был не против. Мы шагали по дороге, джип катился метрах в ста, держа расстояние. Мэр ослабил галстук и расстегнул ворот рубашки.

— Жара в этом году небывалая, все подстанции трещат, каждый день по два срабатывания… А у вас в гостинице как?

— Да ничего, нормально.

— Ага. Я раньше в электросетях работал, инженером, — рассказывал Механошин. — Сейчас все наладилось, а десять лет назад зашивались, трансформаторы старые, кипят, обрывы постоянно. Сейчас все гораздо лучше.

Я не спорил.

— У нас отток населения, — жаловался мэр. — В начале девяностых до пятнадцати тысяч жило, а сейчас едва двенадцать. Многие уехали насовсем, многие, сами понимаете, того… пенсионеров много… Безработица, куда без нее, на бирже почти две тысячи состоит — и это хорошо!

Механошин с энтузиазмом подержался за мой локоть.

— Я думаю, люди с удовольствием будут работать на бумажном комбинате. Знаете, у нас в городе много молодежи, есть колледж, в нем можно открыть бумажное отделение. Мы думаем создать комитет по благоустройству…

— Мы с ним говорили о рыбалке, — перебил я.

— О рыбалке? — Механошин остановился и почему-то покраснел.

Я доверительным тоном сообщил:

— Понимаете, адмирал Чичагин был… так сказать… большой аматер…

— Да?

Мэр растерянно улыбнулся, оглянулся на свой джип.

— Да, — сказал я. — Все так и обстоит. Именно поэтому Алексей Степанович высказал несколько простых пожеланий…

Механошин достал блокнот.

— Видите ли, — я остановился. — Видите ли, Алексей Степанович рассчитывает на взаимовыгодное сотрудничество.

— Да, мы все понимаем…

Мэр нарисовал в блокноте пятиконечную звезду и восклицательный знак.

— Вы должны сознавать, что кадры в наши дни решают все, — продолжал я. — Алексей Степанович как никогда нуждается в своих людях на местах, в сильной команде. Всего несколько человек, но надежных, на которых можно положиться. Нас не интересует количество материала, нас интересует качество материала.

— Мы готовы, — заверил Механошин. — Мы готовы работать с качеством!

И нарисовал в блокноте несколько скрипичных ключей, что меня слегка озадачило.

— Весьма отрадно, — сказал я. — Качество и самоотверженность — это то, что требуется от нас всех. Особенно завтра.

— Да… Завтра важный день… небольшая репетиция…

— Алексей Степанович возлагает на вас большие надежды.

Механошин… вроде слегка поклонился.

— Мы все организовали. Приходите со своим другом. Будет банкет.

Банкет. Мы шагали по обочине дороги. Теперь уже со стороны карьера потянулись самосвалы, и каждый окатывал нас песком. Механошин терпеливо шагал рядом, отряхивал плечи и рукава от пыли, пшикал ингалятором. Разговаривать не особо получалось, да и не хотелось, пусть Механошин разговаривает, это ему что-то нужно. Однако самосвалы ехали и ехали, джип мэра отстал, самому мэру было нелегко — пыль над дорогой мешала дышать, Механошин кашлял и снова стучал себя кулаком в грудь.

Самосвалы проехали, Механошин отдышался и догнал.

— Как продвигается книга? — поинтересовался он.

Его костюм пропылился и изменил цвет в слегка кофейную гамму, обувь перепачкалась: похоже, Механошин действительно был готов на жертвы.

— По плану. Видите ли, Чагинск — непростой город, здесь трудный, плотный материал, богатая история. Забавно, обычно администрации нет дела до культуры, до истории, но здесь я вижу полное содействие.

— Да, полное содействие! — подтвердил Механошин. — Любую помощь!

— Похвально, — сказал я. — Алексей Степанович… скажем так, весьма скрупулезно относится именно к деталям, к памяти. Нам не хватает исторической памяти — так он и сказал.

Механошин энергично покивал.

— Он много спрашивал про город, спрашивал про книгу. Мне показалось, Алексей Степанович серьезно относится к этому вопросу.

— Мы давно хотели написать книгу, — сказал Механошин. — То есть не написать, а заказать кому-нибудь. Знаете, Виктор, у нас есть свои кадры, например Бородулин… но мы сразу поняли, что это не то, что нам надо… Мы были весьма рады, когда Станислав порекомендовал вас. У вас отличный список работ…

— Вы бывали в археологической экспедиции? — перебил я.

— В археологической? Я несколько… Знаете, у нас есть некоторые идеи по поводу книги…

— Да, я слушаю.

— Мы изучили образцы… другие книги исторического жанра и вот что обнаружили…

Мы с мэром сошли с дороги и шагали по тропинке к лагерю археологов, тропинка через клевер.

— Обычно в этих книгах… обычно на первых страницах… там помещаются благодарности людям… лицам… которые внесли вклад…

— Хазин уже сделал вашу фотографию, — заверил я. — В высоком разрешении. Не переживайте, Хазин мастер. И если у вас есть какой-нибудь депутат…

— Нет, у нас нет депутата, — покачал головой Механошин. — То есть он у нас есть, но мы сейчас не об этом. Нам бы хотелось, чтобы на первых страницах размещалась фотография Алексея Степановича. И наши благодарности, само собой…

Я хмыкнул.

— То есть мы не собираемся размещать такую фотографию без согласия Алексея Степановича, поверьте! Как вы думаете, как он отнесется к нашей инициативе?

— Трудно сказать. Понимаете, Алексей Степанович ценит прежде всего искреннее отношение…

— Мы искренни!

Механошин даже слегка забежал вперед.

— Да, несомненно, — сказал я. — Но от вас понадобится…

Я сделал многозначительную паузу.

— Искренность иного рода, — таинственно сообщил я.

Механошин достал платок и вытер потный лоб. Мы приближались к опушке.

— Я не до конца понимаю, если честно… что вы имеете в виду?

— Понимаете, Алексей Степанович любит, чтобы все было… безупречно.

Я достал из кармана клопа, показал на ладони Механошину.

Механошин сокрушенно вздохнул.

— Я с них… — сказал он. — Я с них шкуру спущу…

— Теперь вы понимаете, о чем я говорю?

— Да… Кажется…

Я спрятал клопа в карман.

— Так вы участвовали в экспедициях?

Лагерь археологов состоял из одной синей современной палатки, одной брезентовой палатки, множества разбросанных лопат, ведер, грязных сапог, щеток, дров. На костре подгорала рисовая каша с килькой в томате. Я свистнул, и из кустов показался археолог, сильно напоминавший исполнителя Курта Кобейна: тощий, в драных джинсах, в задрипанном свитере и с патлами.

— Ну? — спросил Курт и закурил.

— Виктор, — представился я. — Историк. Пишу книгу про адмирала Чичагина и город Чагинск. А это мэр Механошин Александр Федорович.

— Очень приятно, — согласился Курт. — Гена, археолог.

Александр Федорович пожал руку Гене, я тоже.

— У нас богатая история, — сказал Механошин.

Гена с треском затянулся. В богатую историю Чагинска он, похоже, не верил. На деревянном ящике, исполняющем роль стола, лежал выбеленный солнцем череп.

— Занятно, — сказал я.

— Да… — согласился Механошин. — Отличный череп…

— Коровий, — пояснил археолог. — Там, наверное, скотомогильник был. На поле.

Механошин пожал плечами. Я на всякий случай сфотографировал череп.

— А еще что интересное встречалось?

Археолог зевнул, подвинул мне ведро, до половины заполненное пробками от бутылок, ржавыми гайками и гвоздями.

— А вы достаточно глубоко копали? — поинтересовался Механошин.

— А чего там копать-то? Пусть экскаватор копает, он железный…

Гена сплюнул.

— Да нет там ничего, — заверил он. — Культурного слоя нет, ничего нет, можно не волноваться… Ну, покопаем еще на всякий случай.

— Знаете, у нас много и других исторических мест, — сообщил Механошин. — Есть Данинское поле, есть Салтановская слободка, Ингирь опять же…

Археолог уныло помотал головой.

— Не, — сказал он. — Мы только здесь проверяем, на поле. Наше дело — экспертиза, чтобы тут какого, прости Господи, палеолита не обнаружилось…

Механошин поперхнулся при упоминании палеолита, видимо, он имел о нем свое представление.

— Понимаете, Геннадий, — проникновенно сказал Механошин. — Мы заинтересованы в развитии…

Я отошел подальше и сфотографировал. Мэр беседует с руководителем раскопок. В кадр попал коровий череп, но я не стал переснимать, и так хорошо. Вообще, это хазинская фишка — он любит в городских фотографиях оставлять мелкие фиги: вот вроде красивое синее здание областной промышленной палаты, но если вглядеться, то на заднем плане обнаружишь, как бомжи несут вдаль облезлый холодильник.

— Наше дело прозвонить поле, — не сдавался Курт. — Мы его прозвонили. Можете строить хоть пирамиду, заключение подпишем. Непонятно, что вас смущает…

Мне казалось, что Механошин сам плохо представлял, что его смущает. Но раз мы так долго и трудно шли через поле, надо было найти, зачем мы сюда шли.

Гена стрельнул окурком в поле.

Механошин вдруг рассказал, что нашел в детстве странный камень, им чрезвычайно удобно было колоть орехи, а потом выяснилось, что это каменный топор. Это было как раз на Данинском поле…

Он замолчал, вытер лоб платком.

Гена пожал плечами.

— Каши хотите? — спросил он.

— Да, — неожиданно согласился мэр.

Я тоже не стал отказываться, с утра не ел и не пил, так что рисовая каша с томатной килькой в компании мэра Механошина и археолога Кобейна была не самой безнадежной идеей. Мы втроем уселись на бревно, Гена разложил по мискам кашу, стали есть. Оказалось вкусно.

Механошин сказал, что примерно такое он ел в армии. Сказал, как ему там было хорошо, а сейчас не жизнь, а дерьмо морона. Так и сказал. Гена принялся хохотать, а потом спросил, не может ли мэр подвезти его до магазина, нужны веники, кто-то порушил весь экспедиционный запас. Механошин согласился, предложил подкинуть и меня, я отказался. Поснимал вокруг, получилось неплохо: мэр города и археолог Геннадий обсуждают вопросы археологии.

Они доели кашу, мэр помахал рукой, и к лагерю через минуту подкатил джип. Гена закрыл котел с кашей на походный замок, Механошин заверил меня, что мы можем быть спокойны, все будет лучшим образом.

Пора возвращаться. Я пошагал в сторону города, стараясь успеть до грузовиков.

Аглая и ее друг все еще возились с шаром, но, похоже, приближались к финишу — шар надулся, и Аглая удерживала его с трудом. Мужик в реке все так же ловил ельцов. На отмели появились старухи, они запускали в воду простыни и громко ругались на рыбака выше по течению. Освободившийся земснаряд снова углублял русло, для бумажного комбината потребуется много воды. По мосту ехал мужик на мотоблоке, в кузове колыхалась копна свежей травы, пора было возвращаться в город.

Когда я шагал по мосту, Аглая и ее друг свой шар все-таки запустили. Он на некоторое время завис над рекой, словно осматриваясь, потом спохватился и полетел к северу. Аглая и пацан махали ему руками вслед.

На обратном пути заглянул на рынок. В автомагазине купил прокладку для карбюратора. В овощном купил полкило черешни. В рыбном двух вяленых подлещиков. Думал купить еще что-нибудь, приглянулся стул ручной работы, почти решился.

Чагинск — маленький город. Когда я приезжал к бабушке, здесь проживало пятнадцать тысяч человек, но на улицах я встречал приблизительно одних и тех же. Сухорукого Калича, электрика Колмогорова, подрабатывающего печником, Колю Турова на красном «Восходе», Александрова из леспромхоза, Снаткину.

Снаткина жила на углу Сорок лет Октября и Кирова в большом доме, крашенном светло-коричневым. Федька рассказывал, что Снаткина служила снайпером и потеряла глаз во время стрелковой дуэли в Кампучии, — врал, у Снаткиной оба глаза были на месте. Федька уверял, что один стеклянный, он сам видел, как однажды глаз выпал. А про Кампучию тогда по телику показывали. Кристина же рассказывала, что зрение Снаткиной испортил муж, когда узнал, что она хочет уехать учиться, ударил по голове замороженной щукой, повредил глаз и разорвал барабанную перепонку. Глаз потом вылечили, а слух нет. А когда Снаткина выписалась из больницы, выяснилось, что ее документы муж сжег, а сам сбежал неизвестно куда. С тех пор Снаткина жила кое-как, трудилась вахтершей на хлебозаводе, приемщицей во вторсырье и сортировщицей в прачечной. Да, я почти решился на стул, но тут на рынке вдруг появилась Снаткина. Как всегда, с велосипедом и в зеленом плаще.

Снаткина немедленно заметила меня и поманила пальцем, я подошел.

— Ты зачем приехал? — спросила Снаткина. — На кладбище к бабке, что ли?

Бабушка ненавидела кладбища, ненавидела могилы, Родительскую субботу, пластиковые цветы и кладбищенские пикники.

— Приходила она ко мне, — сообщила Снаткина.

Я не особо удивился.

— Стояла… Знает, что ты здесь. Сказала, чтоб уезжал.

Бабушка не хотела, чтобы я возвращался в Чагинск. Я так и сделал.

— У меня кое-что для тебя есть, — сказала Снаткина. — От бабки твоей передача.

— Что?

— Пойдем, покажу.

Снаткина поправила зеленые глаукомные очки и покрепче ухватилась за руль велосипеда. Новый, кстати.

Никогда не видел, чтобы Снаткина ездила на велосипеде, если это и случалось, то наверняка очень давно. С велосипедами Снаткина всегда ходила. При этом меняла их регулярно, впрочем, всегда предпочитая классические модели, обязательно с мужской рамой и прочным багажником.

Мы шагали в сторону Сорока лет Октября, я боялся, что Снаткина станет расспрашивать про мою жизнь, про то, чем я занимаюсь, женился или нет, но Снаткина молчала — кажется, я ее не особо интересовал.

Минут десять мы сосредоточенно шагали по улице Любимова, не по тротуару, а по краю проезжей части, друг за другом, думаю, выглядели идиотски, затем Снаткина остановилась возле колонки, долго сливала воду, попила из горсти и сказала, что вода определенно испортилась.

— Это из-за копателей, — сказала она. — Я им говорила не копать, до горечи докопаются. Но они не послушались. На огурцах весь цвет сгорел, а как станцию построят, так и все сгорит.

— Они строят бумажный завод, — поправил я. — Самый крупный в европейской части России.

Снаткина брякнула в звонок.

— Это Механошник придумал, я знаю, — сказала она. — Помню его, сволочь, в сплавной работал после армии. Потом в техникум его мать устроила, хотя и дурак, потом в райпо. Тогда и подженился. Галина…

Галина была из Белоруссии, приехала сюда на швейную фабрику работать, через год ее бригадиром поставили, толстая баба. Познакомились они с Механошиным на танцах в Каменке, он ее сразу позвал, так и съехались. В райпо «Москвич» зеленый взяли и дом напротив Соловьевых. А мать у него коммунальщица, еще в старом коммунхозе на Спортивной работала, партийная. И Галину в хорошее место устроила, так всю дорогу и воровали…

Я подумал, не сестра ли Снаткина Люсе из «Чаги».

…И брат у него не лучше, алкоголик. На асфальтовом заводе работал, так там воровать нечего было, он стал асфальт воровать, нагрузит в люльку — и везет вечером, весь двор себе заасфальтировал. На пять лет посадили. А когда вышел, так сразу на «Яву» сел и расшибся. Но не до смерти, месяц в больнице лежал, потом хромым сделался, хромой-хромой, а по лесу как лось, если рано не выйти, все обнесет. А этот, который мэр сейчас, брат его, в область тогда учиться поехал, другую тетку там и встретил, на курсах и в области решил остаться. Галина как узнала, так поехала разбираться. Да так и не вернулась. А сам Механошин с новой женой вернулся и стал жить, а про Галину ту никто и не вспомнил, сказали, что она вроде уехала на Украину…

Мы шагали по улице, Снаткина упрямо рассказывала про Механошиных. Механошины не были коренными чагинцами, их из своей местности выгнали, вот они тут и прижились, такое уж место Чагинск — сюда черт-те что заносит, всякую дрянь. Когда Снаткина заглядывала к бабушке за газетой или дрожжами, я сбегал в огород или на чердак забирался. В детстве рассказы Снаткиной казались невыносимыми, многие их персонажи болели раком, лежали в дурдоме, угорали в банях и ездили в Уржум. Сейчас я относился к рассказам гораздо спокойнее, локфикшн вырабатывает в своих мастерах толерантность к провинциальным воплям.

— …Он маслозавод купил, масло делать хотел, у нас масло жирное, на клеверах. Только коров-то не осталось! Молока нет, хоть сам доись. Повозился туда-сюда, да так и плюнул, все на металлолом порезал и продал. Сейчас там все заросло…

Однажды с Федькой мы пролезли на маслозавод, не за маслом, за опарышами. Там было место, куда сливали протухший обрат, ну и все пацаны там опарышей копали. Там жирные водились, потом в опилки на день их посадить — и на рыбалку. Мы с Федькой набрали литровую банку, но тут появились пацаны из деревяшки, и нам пришлось спрятаться за мусорными баками. Просидели там два часа, потом меня до вечера тошнило. А на рыбалке наловили сорог.

— Эй.

Снаткина резко остановилась напротив собеса.

— Не слушаешь, что ли? — недовольно спросила она.

— Слушаю.

Снаткина не любила, когда не слушают.

— Дружок твой, Федька, мусором стал, — сообщила Снаткина. — В мусарне служит.

— Я знаю.

— Сразу по нему видно было, подментованный с детства.

Мы пошагали дальше. Я думал, что сейчас она начнет рассказывать про Федьку, но Снаткина вернулась к Механошиным.

— А потом сказали — выбирайте мэра. Дураков у нас много, но все равно никто не позарился, один Сашка Механошин. Ну и еще один дурак для вида. А как выбрали его, так он и запустился…

Одним словом, вел себя Механошин абсолютно бессовестно, хапал все, что плохо и не плохо лежало, и быстро построил себе два особняка на Кирпичном.

— Зачем приехал? — спросила Снаткина.

— Что?

— Зачем приехал сюда?

— По работе, — ответил я.

— Тут много работают, — сказала Снаткина. — Много людей. Бабке твоей не нравилось здесь.

Пришли.

Дом Снаткиной почти не изменился, разве что выгорел на солнце и от этого казался старше.

— Знаешь, почему она осталась? — сощурилась Снаткина.

Я промолчал.

— Лизавета Волошкина в Нельше жила, у самой линии. У нее отец без вести пропал в Венгрии, думали убит, а он через двадцать лет из Канады письмо прислал, живой оказался.

Снаткина улыбнулась.

— Постой, сейчас принесу.

Снаткина направилась к дому, долго возилась с калиткой, долго прятала велосипед в сарай, роняя там тазы, банки и другие велосипеды.

Бабушка редко рассказывала про деда, только про последнее письмо. Рассказывала про завод, дед работал на кирпичном. Про то, что поссорился с родителями — им бабушка не нравилась. Про то, как уходил, — там, у Восьмого завода до сих пор есть камень, на котором он сидел.

Снаткина не появлялась. В доме было тихо. Я представил, как Снаткина уединилась в чулане, открыла сундук и перебирает в нем свою картотеку. Письма, квитанции за свет, фотографии, газетные вырезки, карточки с именами и болезнями.

Я вдруг подумал: а что, если… случалось же такое, попал в плен, сбежал из лагеря во Франции, перебрался в Бразилию. Прошло сорок лет, времена поменялись, и написал, письмо дошло, но промазало и попало к Снаткиной. А Снаткина, потому что она Снаткина, письмо прижала. И теперь, через много лет после бабушки, хочет его отдать. Посмеяться. Или, напротив, совесть замучила, такое случается.

С улицы Рабочей вырулил Хазин, заметил, поморгал фарами и направился ко мне. «Шестерка» гудела по-другому, как трактор, и дымила тракторно.

— Так и знал, что ты тут, — сказал Хазин. — Домой ходил, что ли?

— Не ходил… Снаткину встретил.

— Велосипедистку? — Хазин с опаской огляделся. — Убийца которая?

— Ну да…

— Садись! Садись, а то она и нас щукой ухайдошит!

Хазин рассмеялся, открыл дверцу.

— В «Чагу» свежее завезли, — жизнерадостно сообщил он. — Утренним койотом из Кологрива! Торопись, нам скоро в библиотеку.

— Что?

Утренним аксолотлем из Вупперталя.

— Паша Воркутэн категорически приезжает! — сообщил Хазин и потряс «Чагинским вестником». — Подарок жителям города от городской администрации и корпорации НЭКСТРАН! Завтра концерт!

— Я так и знал, — сказал я.

Механошин дал культуру.

— Давно хотел спросить, уважаешь ли ты Пашу Воркутэна? — поинтересовался Хазин.

— Я уважаю Пашу Воркутэна, — ответил я. — Он певец и… подвижник.

— Никогда в этом не сомневался.

Хазин замолчал, выпучил глаза, стал косить ими в сторону.

— Идет! Идет! Вить, запрыгивай!

Я обернулся. Приближалась Снаткина. Короткие расстояния Снаткина преодолевала и без подпорки, но при этом казалось, что она опирается на невидимый велосипед — Снаткину сильно косило в правую сторону. Невидимый велосипед, незримый скейт, Чагинск приготовил нам много сюрпризов.

Снаткина приближалась, а я ощутил некоторое волнение, особенно когда заметил, что она сжимает в руке клочок бумаги.

— Жила-была Спирохета и брат ее Гранулёз… — негромко сказал Хазин.

Снаткина подошла, заглянула в машину. Я думал, она скажет Хазину что-нибудь язвительное, но она просто смотрела и смотрела. Так что Хазин засмущался и сделал вид, что читает газету.

Через минуту Снаткина обратилась и в мою сторону.

— Я твоей бабке сорок рублей должна осталась, — сказала Снаткина. — Отдам.

Снаткина сунула мне в руку бумажку и направилась к дому. Хазин сфотографировал ее в спину.

Так вот.

— Витя, ты, гляжу, приподнялся, — не удержался Хазин. — Сорок рублей, можно валить домой.

Я развернул скомканный тетрадный лист.

— Золотом, что ли? — насторожился Хазин.

Внутри были четыре красных банкноты. Сорок рублей. Раньше на это можно было велосипед купить, подержанный, но зримый. И я туда же…

— Бумагой, — ответил я и сел в машину.

— Этим мужеубийцам нельзя доверять, — вздохнул Хазин. — Кстати, об убийцах. Эта мерзкая Аглая с утра обстреляла меня из плевалки, в ухо попала. Я прожигал жиклер, а она бежала в библиотеку.

— И что?

— Она сказала, что у нее есть про адмирала Чичагина интересное.

— Хорошо. Поедем.

Мы поехали в библиотеку. В голове переливалась странная мысль про Снаткину, то есть про ее многочисленные велосипеды — куда она старые приспосабливает? Понятно, что сначала в сарай, а потом? Вряд ли продает, копит, скорее всего. Я представил удивление тех, кто купит когда-нибудь снаткинский дом. Забавно…

Хазин управлял машиной и зачитывал новости из «Чагинского вестника».

— …Близ урочища Овсоедова имел место очередной инцидент со снежным человеком… безобразие… цены в заготпункте сезонно повысили, в четверг случились приключения пенсионерки Сосновской, это интересно… Так, значит… некая пенсионерка Сосновская опять попала в беду. Она пошла за водой, поскользнулась на льду и упала в колодец, нет, неинтересно… Криминальные новости, и те не радуют…

— Сейчас же лето, — я вручил Хазину подлещика.

— Вот и я о чем. — Хазин стал грызть. — С этими пенсионерками конкретная засада…

Мне подлещика не хотелось. Взял «Чагинский вестник». Криминальные новости действительно не радовали. В ходе совместного распития спиртных напитков получил раны, несовместимые с жизнью, шестидесятитрехлетний уроженец села Крынки. Его сожительница, гражданка Б., из ревности нанесла ему восемнадцать ударов ножом.

— Расемон на марше. — Хазин грыз бок подлещика и рулил. — Но в целом весьма антично. Классический сюжет, Паша Воркутэн, думаю, воспоет.

— Возможно. Механошин обещает завтра банкет.

— Банкет — это лучшее в нашей профессии. Особенно если приедет врио… Можно будет расслабиться, надоело, пашем как землепашцы…

Хазин стал читать дальше.

— …Коллектив КСЦ «Дружба» выражает благодарность администрации за предоставленные грузовики… вот, кстати: подготовка ко Дню города идет полным ходом, творческие коллективы рапортуют… а, вот подробнее: в районе Овсоедова действительно произошла стычка со снежным человеком. Сысоев, агроном колхоза «Заречный», косил траву на Дальних Пожнях, где и подвергся нападению. Как сообщил Сысоев, снежный человек выскочил из прибрежных кустов и совершил несколько непристойных движений в сторону…

— Что? — не понял я.

— «Совершил несколько непристойных движений». Это квинтэссенция… Кстати, в газете мы до сих пор не были.

— Зачем нам в газету?

— Ну мало ли. Похоже, там работают люди с юмором.

Хазин вгляделся в подвал:

— Похоже. Главный редактор… некто Кондырин.

— Кстати, это неплохо. Агроном Сысоев, сасквоч, несколько неприличных движений… Эта картина стоит у меня перед глазами.

Приехали в библиотеку, Хазин остановился возле входа.

— Сысоеву повезло, — задумчиво произнес Хазин. — Легко отделался, в сущности.

Спорить я не стал.

В библиотеке было душно и по-июньски пустынно, из-за двери директорского кабинета слышалась печальная музыка. Мы поднялись на второй этаж в свой отдел.

— Смотри. — Хазин сфотографировал.

На столе лежала тонкая и жухлая книжка явно девятнадцатого века издания — «Достойные люди губернии», на всякий случай придавленная гирей от весов. Я подошел, убрал гирю на подоконник, стал листать. Хазин разбирался с застрявшим в зубах подлещиком.

В отдел заглянула Аглая.

— Это я нашла, — сказала она. — В хранилище спускалась, искала два часа.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Твоя помощь бесценна.

— С вас причитается, — сообщила Аглая.

Аглая села на пачку журналов.

— Я куплю тебе фиников, — сказал Хазин. — Они помогают.

— Я вчера конским щавелем излечилась, — ответила Аглая. — Говорю же, должок за вами.

В отдел заглянул кот Аглаи, увидел хозяйку и тут же подбежал к ней и запрыгнул на колени.

— Он умеет говорить, — объявила Аглая.

— А по цепи он кругами не ходит? — зевнул Хазин. — Дуб тебе не подать?

— Он на самом деле говорящий, — заверила Аглая.

— Пусть чего-нибудь скажет, — предложил я.

— Пусть скажет «вертолет», — предложил Хазин. — Или нет, лучше…

Он взял книгу про достойных людей области, открыл оглавление.

— Лучше «магнетизер». Пусть твой кот скажет «магнетизер Шульце»!

Хазин тут же насторожил камеру.

— Просто так вы сами скажите про своего магнетизера, — Аглая показала фигу. — А он на спор скажет.

— Я куплю тебе не только фиников, — снова сказал Хазин. — Но еще чебурек.

— Ведро мороженого, — заявила Аглая. — Спорим на ведро мороженого!

— Хорошо, — согласился я. — На ведро.

— Витя, она же лопнет! — Хазин потрогал ухо. — Да пусть лопается…

— Скипи, пожалуйста, — Аглая ткнула кота в бок.

Кот открыл пасть и писклявым голоском произнес: «Мегнетизер».

Я как-то неуютно себя почувствовал. Аглая рассмеялась. Хазин громко икнул. Кот неожиданно взбесился и заметался по отделу, опрокидывая книги, и в конце концов не выдержал и выскочил в окно.

— Вы проспорили! — закричала Аглая. — Проспорили! С вас ведро!

Аглая выбежала из отдела «Справочной литературы».

— Возможно, послышалось, — предположил Хазин.

— Возможно…

— Или она чревовещатель, — продолжал Хазин. — Этому несложно выучиться. Обман же…

— Да ладно, Хазин, плюнь. Тебе что, мороженого жалко? Ее бабушка — директор библиотеки.

— В этой библиотеке ничего нет, это бестолковая библиотека.

— А ваша книга тут, между прочим, есть. — Аглая вернулась с синим пятилитровым ведерком.

Хазин гадко ухмыльнулся.

— С вас ведро, — сказала Аглая и торжествующе вручила его Хазину.

— И где тут ведрами продают? — спросил Хазин.

— В «Растебяке» мороженный автомат поставили. Я люблю, между прочим, шоколадное.

— Где автомат? — не расслышал я.

— Рядом с Казначейством, на Любимова. Кафе «Растебяка».

Аглая показала в сторону Любимова. Хазин и я посмотрели в окно.

Из библиотеки виднелся угол Кудряшова с Шаховской, диким желтым разливалась вдоль забора акация, и чертополох алым под ней, и серая собака с пыльным носом, лежащая на пыльной покрышке. Ирга плотным рядом, и за ней крыша домика с вилами антенны. Тетка с бидоном за водой остановилась и стала выговаривать собаке, та засмущалась и спрятала голову под лапы. Мужик в леспромхозовской робе с рулоном рубероида на плече… я подумал, что этого мужика видел уже много раз, еще в детстве видел, мужик с рубероидом и собака, должны еще пройти к реке мальчишки с удочками, и тетка должна забыть про собаку и переключиться на мальчишек, а потом плюнуть вслед мужику.

Часть настоящего Чагинска, города, который я когда-то любил.

— А не треснешь от ведра-то, деточка? — спросил Хазин.

— Я в библиотеке до вечера буду, — ответила Аглая. — Так что лучше вам сегодня принести, а то обижусь. Так что валяйте-валяйте, дяденьки…

Аглая показала язык и удалилась.

— Какие грубые и невоспитанные дети, — сказал Хазин. — Я надеялся, хоть в провинции сохранилась духовность, но теперь вижу, что ошибался. Зловонное дыхание миллениума теперь и здесь. Остается один путь — в «Растебяку».

Я поглядел в окно. Женщина с бидоном исчезла, мальчишки с удочками не прошли, собака лениво поднялась, потянулась, помотала для собственного утверждения хвостом, гавкнула и скрылась в иргу.

— В «Растебяку», друг мой, в «Растебяку», — повторил Хазин. — На улице Любимова напротив Казначейства. Пойдем, Витя, пробил урочный час.

Я был готов в «Растебяку». Мы спустились на первый этаж. У лестницы нас подстерегала заведующая Нина Сергеевна с виноватой улыбкой.

— Извините, Глаша опять учудила, — заведующая покачала головой. — Я ей столько раз говорила: веди себя по-человечески, веди себя нормально, а она все дурит…

Нина Сергеевна постаралась вырвать из моих рук синее ведерко, но я ухватил его покрепче. Несколько секунд Нина Сергеевна все же старалась добыть ведерко, но я успешно сопротивлялся. Отступила заведующая после того, как Хазин сфотографировал эту сцену.

— Отец сапоги ей купил, так она в них дырки проделала и какие-то цепи вставила! — с болью поведала Нина Сергеевна. — Вот как с ней?!

— Это все от сомнительных книг, — сказал Хазин. — Смотрите за ребенком, а то он еще сам начнет сочинять, а там и до безнравственности недалеко.

— Так давно сочиняет, — вздохнула Нина Сергеевна и посмотрела на ведро. — В тетрадку записывает, а нам не показывает. И все по ночам… А вы ей не покупайте мороженое, глупости все это на самом-то деле…

— У нас в институте была девочка… тоже стихи сочиняла, — сказал Хазин. — В основном лирику, ну и гражданственное немного. Про свободу, про неравенство…

— Про экологию, — добавил я.

Нина Сергеевна солидарно покивала, видимо, и Аглая экологии не чуралась.

— Мы с этой девочкой вместе учились, — пояснил Хазин. — Ее звали Анжеликой. Крупная такая… Но талантливая.

— И что с ней стало? — спросила Нина Сергеевна.

— Ничего. Жива. Иногда пишет про свои похождения в журналах… То есть я хотел сказать, она много ездит по миру.

Нина Сергеевна сбилась, растерянно посмотрела на меня.

Я не знал, что сказать, нащупал в кармане утреннего клопа. Помолчали. Нина Сергеевна очнулась первой.

— А правда, что у нас не бумажный комбинат собираются строить, а атомную электростанцию? — спросила она.

Хазин многозначительно вздохнул, а я отрицательно покачал головой. Нина Сергеевна понимающе улыбнулась.

— Я читала в газете, что если в городе атомная электростанция, то на пенсию можно на пять лет раньше выходить. Как на Севере. И еще к зарплате коэффициенты…

— Совершенно верно, — подтвердил Хазин. — У меня брат живет возле атомной электростанции, у него все повышенное. И раз в три года бесплатный проезд.

— Очень хорошо! А то у нас с безработицей, сами понимаете…

— Не всех возьмут, — предупредил Хазин. — Электростанция не резиновая, а желающих, наоборот, полгорода. Кадровый вопрос будет обостряться по мере продвижения строительства…

Из кабинета выглянула Аглая, Нина Сергеевна погрозила ей кулаком.

— Котлован копают вовсю, — сказал Хазин. — В «Сельхозтехнике» скоро временный офис откроют, первым делом отдел кадров. И вот когда будут набирать персонал, там спросят прямо…

Хазина понесло, я схватил его за руку, вытолкал из библиотеки, дотащил до машины и вставил за руль. Сам быстренько обежал вокруг и уселся рядом.

— Ты что, Витенька, не видишь?! «Растебяка» раскинула над нами свои мохнатые крылья. Я был расстрелян из плевалки и скончался к утру…

На крыльце показалась Нина Сергеевна.

— Я нашла для вас кое-что интересное! — громко сказала Нина Сергеевна. — Очень хороший материал!

Хазин газанул, мы покинули библиотеку.

До Казначейства от библиотеки меньше километра. Само здание находилось недалеко от пожарной части, мы с Хазиным сюда пока не заглядывали. Аглая не обманула — напротив Казначейства возвысился нарядный красно-желтый домик, над зеленой крышей развеселыми синими буквами улыбалась вывеска «РАСТЕБЯКА». В букву «Б» выглядывал щекастый Колобок.

— Я люблю этот город, — сказал Хазин. — Здесь интересно и познавательно.

Колобка он сфотографировал несколько раз.

— «Растебяка», — прочитал я. — Что такое «растебяка»?

— Экономический рост, — пояснил Хазин. — Приток инвестиций. Копают котлован. На почту прокладывают интернет. Открывают кафе, шашлычные, пивные и… растебячные. Думаю, «растебяка» — это производное от расстегая и кулебяки. Некоторое синтетическое блюдо, гибрид.

Хазин указал на витрину, где изображался раскрытый пирог, из которого торчала куриная ножка. Аппетитно.

— Однако если «растебяка» — это гибрид расстегая и кулебяки, то что есть гибрид кулебяки и расстегая?

— Кулераст? — предположил я.

Хазин удержался, но с заметным трудом. Я на всякий случай достал блокнот и записал.

— Думаю, надо осмелиться и войти, — предложил я. — Адмирал Чичагин одобряет решительных.

— Растебяка выглядит решительно, — Хазин кивнул на витрину. — Хотел бы знать, как выглядит кулераст.

— Все-таки войдем, — сказал я.

И толкнул стеклянную дверь.

Внутри было новенько и блестяще. Мы устроились за столиком у окна с видом на пожарную часть, подбежала расторопная официантка.

— Нам растебяку, — попросил я. — Горячую и сытную, пожалуйста.

— И два темных, пожалуйста, — попросил Хазин.

— Мне светлое, — уточнил я.

Официантка принесла две кружки эля и один лагер, поставила их на причудливые, в виде толстой кляксы, бирдикли.

— Растебяка чуть позже, сейчас приготовят.

На бирдиклях был изображен физкультурно ориентированный лысый мужик в майке, в левой руке мужик держал огромную кружку пива, в правой — внушительную гантель.

— Вероятно, кулераст, — заметил Хазин.

— Возможно. — Я попробовал пиво. — Должен признать, что Чагинск изменился. Раньше «Растебяка» была здесь решительно невозможна.

Пиво хорошее.

— Винд оф чейнч, — философически заметил Хазин. — Через пару лет они созреют и до кулераста. Девушка!

В «Чаге» пиво лучше. Официантка вернулась. Я потер в кармане спинку серебряного клопа, на неизбежную удачу.

— Девушка, нам, пожалуйста, еще кулераста, — попросил Хазин. — Только с луком, пожалуйста.

— Как вы сказали? — растерянно спросила официантка.

— Кулераст. Это старинное русское блюдо. Тельное, расторопша, кулераст. Знаете, мама мыла кулераст…

— И мороженого, — я выставил пластиковое ведерко.

— Мороженого… и чего? Я не очень поняла… Кулерас и растебяка?

— Отдельно, пожалуйста, — уточнил Хазин. — Каждый из них сам по себе.

— Этого… первого… точно нет, — сказала официантка. — Мороженое есть, пять литров — пятьсот рублей. Деньги мне, а я вам наберу.

Я передал деньги и ведерко официантке. Отхлебнул еще пива. Потер в кармане спинку серебряного клопа.

— Как ты думаешь, банкет завтра нормальный будет? — спросил Хазин. — Или так себе? Мне кажется, для Светлова организуют что-то грандиозное…

— Надеюсь.

— А я уверен. Слушай, мне здесь нравится. Приятное местечко! Чагинск полон сюрпризов! Ожидаешь сосиску в тесте, а тебя подкарауливает растебяка… Знаешь, тут даже лучше, чем в «Бурлаках», помнишь «Бурлаки»? Пескари в томате ничуть не хуже барабули! Кстати, Аксаков ошибочно выводил этимологию слова «пескарь» к писку, издаваемому рыбкой при сдавливании, однако современные исследователи полагают, что «пескарь» восходит к латинскому pescado, означающему «рыба»…

Хазин пил, ел и рассуждал. Что в маленьких городках своя атмосфера и свое очарование, что прав тот, кто чтит умеренность и достаточность, что агронома Сысоева ему искренне жаль, что если в одном месте города есть растебяка, то в другом должен обязательно присутствовать пусть хотя бы и тайный, но кулераст, иначе нарушается диалектическое единство, метафизическая ткань локуса истончается и в конце концов безнадежно рвется, и тогда неизвестно, какие чудовища вырываются из сумрачных бездн подсознания. Особенно в Чагинске.

Появилась официантка с растебякой.

— Хорошо бы еще успеть на телевышку, — сказал Хазин. — Погода может испортиться. И вообще… Девушка, как вас зовут?

Растебяка оказалась как пицца и расстегай одновременно, довольно вкусная штука. Девушка не представилась.

Я включил ноутбук, дождался загрузки системы, вставил дискету Бородулина. Файл «Мой край», солидно, почти мегабайт величиной, посмотрим.

В сущности, локфик не так сложен, как может показаться на первый взгляд, это письмо доступно многим, однако и у него есть устоявшиеся традиции и определенные несложные правила. Прежде всего приветствуется личное отношение. Автор описывает завод «Химстекло» не отстраненно, взглядом постороннего и прохожего, но так, будто лично отдал этому производству пятнадцать полновесных лет жизни и уволился только по причине вынужденного переезда в местность с подходящим для здоровья климатом. Приветствуется академическая серьезность. Автор серьезен и старается оставаться серьезным в любых условиях, повествуя о производственных успехах артели «Вибратор», эвакуированной сюда в сорок втором из Тарусы, локфикер категорически не допускает двусмысленных шуток и рассказывает исключительно о переключателях фаз, использовавшихся в широком спектре бытовой и оборонной техники. Упоминая выдающихся людей и знаменитостей, автор отмечает непременно положительную роль локуса в их личностном становлении и судьбе и в обязательном порядке цитирует письма и мемуары, в которых эти герои с теплотой вспоминают каждую минуту, проведенную в воспеваемой местности. Если же в истории города или поселения имелись спорные моменты — эпидемии, погромы, коллаборационизм, автор не замалчивает их, но указывает на вынужденный и форс-мажорный характер прорухи и на то, что основные массы населения всегда выступали против. Ну, разумеется, контекст. Историю места в непременном порядке требуется вплести в историю страны. Примерно так.

Я проснулся пораньше в надежде поработать — пора было уже и поработать. Установил на подоконник ноутбук, загрузил шаблон и некоторое время понуро вбивал в него весь нехитрый Чагинск, улицы, школы, переулки, три моста, Ингирь и Нельша, Номжа и Сендега, и Козья Речка, и завод «Музлесдревк», и Вильгельм Брант, основавший Брантовку, которая южнее, а после ссудивший деньги промышленнику Свенсону для организации пилорамного производства. Клуб «Дружба» Зинаиды Захаровны — центр притяжения молодежи, чистейшая вода Ингиря, так необходимая для бумажного завода, самый длинный носочный питон в Европе как символ расцвета культуры, танк «Пересвет» и его вклад в Победу, трудное городское прошлое, абсолютно прекрасное будущее. Я работал, заедая квас чипсами со вкусом сметаны и лука; Чагинск обретал кости.

Я видел юношескую библиотеку, кирпичное двухэтажное здание, некогда принадлежавшее скобяному купцу Кузьбожеву… я секунду помедлил и написал, что в тысяча девятьсот тридцать девятом ее посещал Гайдар, общался с читателями и расписался в книге гостей, возможно, кстати, он ее действительно посещал, он много чего тогда посетил, кто скажет, что нет?

Чагинск набирал мясо.

Здание музыкальной школы. Музыкальная школа известна тем, что ее выпускники завоевывали высокие места на конкурсе Чайковского, нескольким из них прочил широкое будущее сам Муслим Магомаев.

Чагинск наполнялся кровью.

Музей краеведения, бывший Дом провинциального быта. Его основал потомок адмирала Чичагина, фабрикант фарфоровой посуды Брылин. В дальнейшем на основе его мануфактуры было развернуто производство линз противогазов и оптики для прицелов «СВТ», что неслучайно — всем известно, что Чичагины испокон веку стояли на страже обороноспособности и прицелы в танке «Пересвет»…

В дверь номера постучали, я оторвался от компьютера и открыл.

На пороге стоял Хазин. Невыспавшийся, но ему шло, круги под глазами, без очков, не хватает заслуженного фонаря как завершения композиции.

— Мне кажется, Маргарита ко мне клеится, — сообщил Хазин.

Он вошел в номер, сел на стул возле окна и стал быстро есть чипсы из банки.

— Маргарита?

— Наша коридорная. Маргарита Николаевна Наплавкова.

— Ей же лет семьдесят.

— Шестьдесят три, — поправил Хазин. — Она бабушка и ветеран труда, но, видимо, бес в ребро.

— С чего ты решил?

Хазин сжевал последний чипс, вытряс из банки в ладонь крошки и собравшуюся на дне соль съел, запил квасом, после чего сказал:

— Она мне в койку подкинула клопа.

— Живого? — на всякий случай уточнил я.

— Дохлого. Точнее, железного. Еще точнее, серебряного.

Хазин показал клопа, я отметил, что он несколько сплющился.

— Вряд ли это Маргарита Николаевна.

— Она, — заверил Хазин. — Это символический акт. Она подкинула мне серебряного клопа, это явная ворожба. Тебе чего-нибудь такого не подкладывали?

— Я не в ее вкусе.

— Мне кажется, она не слишком разборчива, — вздохнул Хазин. — И я не хочу, чтобы она выкачала мою энергию.

Хазин сделал руками движение, будто надувал колесо ручным насосом.

— Знаешь, в таких городках мне всегда не по себе, если честно, — признался Хазин. — Все время чудится, что кто-то хочет тебя сожрать. А тебе так не кажется?

— Это называется реднек-синдром, — ответил я. — Городским всегда мнится, что местные не такие. Неправильные. Спят с сестрами, варят самогон, поклоняются Дембеле. И при любой возможности готовы вырезать у городского лоха почки и вырвать зоб. Обычно это не так, обычно…

— Да знаю, знаю… — Хазин тоскливо оглядел мой номер. — Но что-то… Какие-то предчувствия…

— Сегодня репетиция, — напомнил я. — До нее лучше воздержаться.

— А может, наоборот, — возразил Хазин. — Может, лучше не воздерживаться? Кофе есть?

Я указал на комод.

— Хоть кофе есть.

Хазин поставил на подоконник литровую банку, насыпал кофе, залил водой и кинул кипятильник.

— Железный клоп… или оловянный…

— Может, ты его с мышкой перепутал? — спросил я. — Знаешь, есть такие кошельковые мыши, на деньги?

— Это обычный клоп. Самый что ни на есть.

Кофе быстро вскипел, Хазин перелил его в кружку, стал пить, сплевывая на пол куски плохо перемолотых зерен. Я почувствовал, что рабочее настроение начало исчезать.

— У тебя интересный подоконник, — сказал Хазин. — Я раньше не замечал. Особенно в утреннем свете…

Он тут же достал из кармана жилетки цифровую мыльницу, без спроса убрал мой ноутбук на диван и завис над подоконником, прижавшись лопатками к откосу как всякий настоящий фотограф, Хазин легко принимал самые причудливые фигуры.

Не люблю, когда нависают. Пусть не надо мной нависают, а над подоконником, все равно — когда творится даже самая паршивая литература, в окружающем пространстве не должно присутствовать вертикалей. Пришел Хазин, нажаловался на клопа и Маргариту и стал создавать лишние вертикали, жрать мои чипсы, пить мой кофе, прощай, вдохновение. Инспирация исчезла, и я понял, что сегодня уже не смогу беспристрастно описать в своих хрониках успехи завода «Музлесдревк». Впрочем, я и так проработал без малого полтора часа, что было неплохо. Средний локфик создается в среднем за месяц, разумеется, при ежедневной работе порядка трех-четырех часов, лучше в два подхода.

Хазин многозначительно фотографировал щель в подоконнике.

— Маргарита Николаевна Наплавкова хочет выпить мои жизненные соки, — говорил Хазин, с разных углов примеряясь к пейзажу. — Знаешь, мне кажется, в этом сквозит некая тоска, я как Монтессума, продирающийся сквозь безнадежный и бесконечный день…

Когда Хазин с утра умничает, мне хочется подкинуть ему второго клопа, впрочем, может, он уже и пьян.

— …Знаешь, я заметил — если в таком городе живешь больше двух недель, то обязательно приходит некая Маргарита с вялой мимозой в лапках…

Хазин фотографировал.

— …Я должен думать об адмирале Чичагине, а меня отвлекают от работы, подбрасывают оловянного клопа… Ты слыхал про оловянную чуму? Это критическое разрушение оловянных деталей, причем, что самое поразительное, заразное. Если подкинуть человеку зараженного клопа, то все, в чем есть олово, начнет разрушаться! Если этот клоп инфицирован и я полечу в самолете…

Хазин замер и добавил:

— А ведь еще и мормышку!

— Мормышку?

— Ну да. Как ты думаешь, Виктор, что значит клоп и мормышка?

Я не знал. Мормышку я не подбрасывал. Неужели действительно Маргарита?

— Не знаю, — сказал я.

Клопа в шутку. Вернее, чтобы проверить… Будит ли воображение. Похоже, что будит.

— А по-моему, тут все прозрачно — она выпьет из меня кровь, как клоп, и возьмет за жабры, как мормышка.

Красиво.

Мормышку мог забыть рыбак, подумал я. Приехал сюда стучать ельцов, потерял или оставил на возвращение, в честь выдающегося клева.

— А ты у себя под матрасом ничего не находил?

— Нет пока, — ответил я.

— Проверь. Знаешь, эти провинциальные культисты могут… — Хазин замер. — Чего только они не могут.

Хазин поскучнел и закончил фотографировать.

— Посмотрю, что получилось?

И, не дожидаясь разрешения, подключил фотоаппарат к моему ноутбуку, загрузил снимки и вывел на экран.

— Классная у тебя машина, — Хазин постучал пальцем по компьютеру. — Как раз для графики, не то что у меня был… Слушай, зачем тебе такой, продай мне, а?

— Посмотрим.

Хазин, определенно, видок, получилось макро-макро, подоконник состоял из двух досок, между которыми протягивалась широкая и глубокая щель. В щели скорбно хранились мертвые комары, мертвые мелкие жуки, прочие засохшие насекомые, я отметил, что щель похожа на технологический желоб по экватору Звезды Смерти, а некоторые дохлые звери напоминают поверженные имперские файтеры.

— Неплохо, — заметил я.

— Это меня больше всего и настораживает, — сказал Хазин. — Некая, что ли, предначертанность. В любой вшивой гостинице любого вшивого городка можно легко найти вмурованного в стену Прометея. Достаточно отодрать обои. Не странно ли?

— Это лишь доказывает, что мировая культура делится на массовую и элитарную совершенно необоснованно, — заметил я.

— Что-то ты сегодня чересчур афористичен… Впрочем, согласен. Хоть утро отцвело, но день прошел не зря. — Хазин спрятал фотоаппарат. — Пойдем, Витя, я покажу тебе мормышку. Оценишь. Слушай, может, мне пожаловаться старшему менеджеру? Скажу, ваша бесстыжая Маргарита подкинула мормышку и клопа… Клоп, мормышка, Че Гевара. Когда-нибудь я напишу книгу с таким названием, вот увидишь.

— Мне кажется, здесь нет менеджера, — заметил я.

И мы отправились в номер Хазина.

Хазин жил в конце коридора, и в его номере было два окна.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь насчет Маргариты Николаевны, — говорил я, пока Хазин открывал замок. — Она просто тщательно делает свою работу.

— Слушай, Вить, давай поменяемся на ночь комнатами, — предложил Хазин. — И тогда ты почувствуешь, кто тщательно работает свою работу. Она бродит по коридору, а потом стоит под дверью с вытянутым лицом…

Хазин толкнул дверь, и мы вошли в номер.

— Я же говорил, — указал Хазин.

На кровати лежал человек. Конечно, это была не Маргарита Николаевна, а какой-то парень лет двадцати с небольшим, впрочем, немного он на Маргариту Николаевну походил — сутулой спиной. Из-под кровати торчала большая спортивная сумка, рядом валялись сапоги. Сафьян, вспомнил я. Из тонкой гладкой и блестящей кожи. Всмятку. Раньше я полагал, что это лишь выражение, но теперь убедился в его точности — сапоги лежали действительно всмятку, слишком мягкие, чтобы держать форму.

А на подоконнике гармонь.

При виде гармони я едва не рассмеялся, но быстро понял, что не очень смешно.

— Это что у него, сабля? — указал Хазин.

— Шашка, — поправил я. — Кажется…

Посторонний человек лежал на кровати в обнимку с шашкой.

— Что он у меня делает в номере? — нервно спросил Хазин. — Кто это?

Хороший вопрос.

Я подошел к кровати и пнул ножку. Человек не проснулся.

— Осторожнее, — посоветовал Хазин. — Может и чикануть…

Я пнул ножку еще раз. Человек вздрогнул и проснулся.

— Ты кто? — спросил Хазин.

— Роман, — ответил человек. — А вы?

— Я Хазин и здесь живу.

Роман сел и огляделся. Шашку положил на сумку.

— Мне этот номер дали, — сказал он, зевая. — Я не знал, что здесь живут…

— Здесь я живут. То есть живу.

— Да ладно, ладно. — Роман выбрался из койки и стал вяло одеваться в свое. — Я же не сам, мне ключи на вахте дали…

— Это происки Маргариты, — шепнул Хазин. — Это она! Я тут две недели живу, а она ко мне подселяет и подселяет…

— Да-да…

Роман оделся, натянул сапоги, щелкнул пятками.

— Я сейчас уйду… Сегодня что, пятница?

Роман зевнул и посмотрел на нас одурело.

— Тут клопы, между прочим, водятся, — сказал Хазин.

— Клопы… Да везде клопы… Вы бы видели, какие клопы в Кинешме…

Роман показал пальцами. Не думал, что такие бывают, размером с мелкую вишню. Возможно, поэтому Роман спал в обнимку с шашкой.

— Они так тогда Валентину искусали, что она вся чесалась, а она в общем-то привычная.

И Роман вкратце рассказал про поражение некоей Валентины в противостоянии с лютыми кинешемскими клопами; я отметил, что это весьма поучительная история.

— Это очень печальная история, — согласился Хазин. — Мои сочувствия Валентине, я-то знаю, что значит крупный клоп…

— Клопы — не самое худшее, — заметил Роман. — Есть еще такие…

Роман сморщился и сделал пальцами движение, словно растер между пальцами комара.

— Есть такие усычки…

Роман замолчал, продолжая добела сжимать пальцы, словно между них билась та самая усычка. Мне даже почудилось, что так оно и есть.

— Ладно, мне пора, — вздохнул Роман. — У нас скоро встреча.

Роман потянулся, на одно плечо повесил сумку, на другое гармонь, шашку сунул под мышку, улыбнулся.

— Эй, ты кто? — спросил Хазин. — В широком смысле? Мы вот писатели-краеведы, пишем историческое. А ты?

— А мы на выступление приехали, — ответил Роман. — Сегодня же концерт.

— Паша Воркутэн?! — удивился Хазин.

В лицо я Воркутэна не знал, но представлял его несколько иначе. Паша наверняка был кругл и плотен, короткошей, узловат треугольными предплечьями, лыс, ухватист, в кроссовках. К тому же этот вроде Роман. Впрочем, Паша Воркутэн мог быть и Романом.

— Нет, я из квартета, — ответил Роман.

— Какого квартета? — спросил я.

— «Курень Большака». — Роман пошевелил подмышкой, шашка колыхнулась.

«Курень Большака». Не слышал.

— Нас пригласили, — пояснил Роман. — У нас народные песни, в основном казачьи. Некоторые русские, разумеется, реконструированные. Сегодня же концерт.

— Я думал, приедет Воркутэн… — сказал Хазин.

Роман был долговяз, кудряв, по-казачьи чубат, с шашкой под мышкой, не исключено, что в его жизни действительно присутствовала некая Валентина; он не ответил про Воркутэна.

— Сколько времени, мужики? — спросил Роман.

— Полвосьмого, — ответил Хазин.

— Полвосьмого… А как город называется?

Кажется, Роман не шутил.

— Мы вроде вчера в Кинешме выступали… Это не Кинешма?

— А где эта Кинешма? — спросил Хазин. — Она вообще есть?

Он знал, что Кинешма есть, и, собственно, есть не так уж и далеко, но с утра любил пооригинальничать с творческим человеком.

— Не знаю, — легкомысленно ответил Роман. — У нас гастроли, все перепуталось… Это какой город-то?

— Чагинск, — ответил я.

— А, да, Чагинск. Здесь электростанция, кажется… Нас на открытие пригласили.

— А Воркутэн? — спросил Хазин.

Роман опять не ответил, вышел из комнаты, зацепив шашкой косяк двери.

— Видал я таких Романов, — хмыкнул Хазин. — Шмуля он сущий, Роман…

— В казачьем ансамбле?

— А что тебя смущает? Ты что, «Тихий Дон» не видел? Хотя… Что-то хочется есть… Слушай, Витя, хочется есть!

Я был не против поесть, утренний умственный труд вызвал аппетит, к тому же потом поесть вряд ли получится, в двенадцать концерт, народу соберется со всего района, потом по жральням разбегутся, все подметут, а банкет, наверное, ближе к вечеру…

Так что мы покинули гостиницу и отправились в «Чагу».

Но сегодня в «Чаге» было вдруг нехорошо. На наших местах сидели гладкие мужики в хороших костюмах, то ли из НЭКСТРАНа, то ли от врио. Мужики культурно пили наше кологривское пиво, ели неожиданные беляши и равнодушно смотрели на проходящие поезда. Хазин заявил, что пища в отрыве от впечатления для него неприемлема, я согласился, так что мы развернулись в столовую доручастка. Но и там нам не повезло — обеденный зал оказался заполнен рабочими в синих комбинезонах, запахом пельменей, в которые явно переложили лука, и гарью жареной колбасы. На раздаче остались зразы с яйцами и луком, бланшированный толстолобик и капустные салаты, лично мне не хотелось толстолобика в этот день. Не порадовал и «Комфорт», там и вовсе проходил переучет. Хазин связывал это с происками Маргариты и сгоряча предлагал торопиться хоть в «Растебяку», но я подумал, что не стоит ею злоупотреблять.

— Тогда к памятнику, — предложил Хазин. — Неплохо бы его снять. Знаешь, сделаем ретроспективу — до и после, отлично зайдет. В начале верстки поставим, когда памятник недостроен, а в конце — когда его уже откроют. Так сказать, созидательная динамика.

Локфик не терпит новелл, подумал я.

— Хорошо, — сказал я. — Так и сделаем. Это традиционно.

Поехали на Центральную площадь, к памятнику адмиралу Чичагину; с утра голова не работала, город пролетал быстро, припарковались в проулке.

Площадь готовили к концерту. На помосте эстрады обстоятельно монтировали акустическое оборудование: рабочие собирали амфитеатр из трибун, другие рабочие поднимали праздничные флагштоки, третьи тянули наискосок гофрированную черную трубу. Я немного подумал, зачем здесь нужна труба, что по ней собираются перекачивать, Хазин же на всякий случай ее сфотографировал.

Памятник адмиралу Чичагину, разумеется, еще не открыли, он так и стоял в черной пленке. Под полиэтиленом угадывалась могучая фигура адмирала, причем, судя по размерам и росту, конная. Перед самим памятником разместили два чугунных корабельных якоря, а между ними натянули толстую цепь, раньше такого не было.

— Он разве на коне? — спросил Хазин.

— Вероятно…

По первоначальным эскизам, представленным Крыковым, памятник планировался вроде пешим. Все-таки адмирал.

— На коня пойдет в два раза больше бронзы, чем на самого адмирала, — сказал я. — И труда больше. К тому же… Нельсон тоже был адмиралом. А изображается очень часто на коне.

— Логично, — согласился Хазин. — Один адмирал хорошо, вместе с лошадью лучше. Тебе не кажется, что он несколько…

Хазин покрутил кулаками. У памятника были на самом деле слишком круглые и широкие плечи.

— Судя по сохранившимся портретам, Чичагин был вполне себе субтилен, — напомнил Хазин. — Примерно как Суворов.

— Суворов легко ломал подковы.

— Верно, — согласился Хазин. — А Нахимов ходил с подзорной трубой…

Я вгляделся в информационную табличку, прочитал вслух:

— «Открытие памятника адмиралу Антиоху Александровичу Чичагину состоится…»… прочерк. Они до сих пор не знают, когда открытие…

— На День города, скорее всего, — предположил Хазин. — Это через… не помню…

Хазин скривился.

— Все равно придется тут торчать, — напомнил я. — Во всяком, Хазин, случае, тебе. В книге обязательны снимки открытия памятника. И фотолетопись обязательна.

— Снимки… да, сейчас…

Хазин поднял камеру.

— Фотографировать запрещено, — сказал подоспевший милиционер.

— Мы от Александра Федоровича, — высокомерно ответил Хазин.

И сделал еще несколько вызывающих снимков памятника в пленке. Милиционер плюнул и отступил, стал прохаживаться вдоль цепи, пиная ее, словно проверяя на прочность.

— Еще открыть не успели, а уже запрещают… — бурчал Хазин.

В конце площади остановился белый автобус с синими полосами, дверцы открылись, и из салона стали выгружаться омоновцы.

— Это для Паши Воркутэна, — задумчиво произнес Хазин.

— Это сам Паша Воркутэн, — предположил я.

— Паша Воркутэн дает благотворительный концерт, — резюмировал Хазин.

Омоновцы в черной форме выстраивались во фрунт вдоль эстрады.

— Странный сегодня день, — сказал Хазин, глядя на это. — Знаешь, с утра косяком идет, вот, например… Вот, например: у меня в номере на рукомойнике овальная переводная картинка, рыжая гэдээровская баба с заколкой, знаешь, из старых. Я ее скорябал случайно, смотрю, а под ней розы желтые. И буквально тут же в дверь Маргарита Николаевна стучится… как?

— Достойно, — согласился я. — Совпадение месяца.

— И это только начало.

Хазин поведал еще про три явных совпадения, случившихся с ним с утра, и закруглил сомнения эксцессом с клопом и мормышкой:

— Вот хоть убей, я считаю, что этот клоп и эта мормышка неспроста…

Послышался приветственный свист, я обернулся. Поперек площади деловито шагал Федор с милицейской папкой под мышкой. Было ясно, что он нас заметил, и я тоже помахал ему рукой. Федор молодежно перепрыгнул через гофру, приблизился.

— Чего такие кислые, боляре?! — жизнерадостно осведомился Федор. — Опять вчера по синьке вдарили?

— Мне подарили стального клопа, — ответил Хазин. — Я думаю, это вызов.

Федор удивленно обмахнулся папкой.

— И мормышку, — добавил Хазин. — Ее нельзя сбрасывать со счетов.

— Мормышка… — Федор почесал лоб папкой. — Мормышки — это хорошо. Кстати, Вить, может, нам все-таки отдохнуть? Сгоняем на зеленую, шашлыки-машлыки…

— Может, — согласился я.

— Ладно, посмотрим, — сказал он. — Сегодня у меня запара, может, завтра-послезавтра…

Омоновцы закончили построение в фалангу и теперь перестраивались в каре.

— Чего ментов-то нагнали? — спросил Хазин. — На концерт?

— Врио губернатора приезжает, — ответил Федор. — Вроде бы… Можно подумать, вы не знаете! Это же резонансное мероприятие, праздник, туда-сюда…

— Праздник вроде на День города планировали, — заметил я. — Сегодня репетиция.

— На День города большой праздник, — пообещал Федор. — А сегодня праздник музыки…

Омоновцы перестроились и теперь дружно стучали дубинками в щиты.

— Вы пока лучше в другом месте гуляйте, — посоветовал Федор. — Потом приходите, сейчас подготовка… Охрана вот-вот пожалует, я координирую… Ладно, побежал пока…

Федор поспешил к омоновцам.

— Врио… — задумчиво произнес Хазин. — Ему-то зачем… Мэр, врио губернатора, Алексей Степанович — чего они тут собрались?

Хазин то ли действительно предусмотрительно не понимал, то ли делал, как обычно, вид.

— Нет, ясно, что они что-то мутят, — сказал Хазин. — Понятно, что Крыков в немутных делах валяться не станет…

Омоновцы ловко перестроились в треугольник, наподобие тевтонской «свиньи». Хазин фотографировал, продолжая рассуждать.

— Понятно, что врио нужна поддержка, Алексею Степановичу нужна земля, мэру нужны бабки… Праздник-то зачем?

— Праздник всегда зачем, — ответил я.

— Нет, понятно, что под праздник можно и Кинг-Конга списать, но для НЭКСТРАНа это мелковато…

— Для НЭКСТРАНа мелковато, для мэра Механошина в самый раз. Народ любит праздники и Пашу Воркутэна.

— Я сам люблю Пашу, — сказал Хазин. — А если уж сам врио прибудет…

Хазин сделал чик-чик левым глазом.

— Согласен, — согласился я.

— Слушай, а может, все-таки пожрать сначала? Можно купить орехов и леща, мне вчера зашло…

Но не получилось ни орехов, ни леща. Из района подтягивался праздничный народ, в магазинчиках вокруг площади собрались очереди. Хазин сказал, что от очередей отвык и до банкета можно и поголодать, лучше погулять.

Стали неспешно гулять. Голодный Хазин веселился, фотографировал и презирал вслух встречных оригиналов.

— Смотри, какой мудачок слева! «Абибас» блестит, кроссы накатафотил, наверное, из табуретки с боем вырвался. И бабец с ним ничегостый, корпус не по размеру, спина как у сплавщика… А вон тот видишь, с вывернутыми ступнями? Похож на гомункулюса…

Это было бездарнее обычного Хазина, видимо, голод, некоторое похмелье и серебряный клоп с утра возогнали хазинский сарказм в критическую степень, так что почти все встречные определялись им сучками, сплавщиками и мутантами. Я не спорил, у меня тоже слегка потрескивала голова.

— Глянь, Вить! Вон на том! Опять такие же катафоты!

Однажды я уезжал отсюда в октябре, целый месяц в здешней школе учился, половину первой четверти. Так Кристина и Федька решили меня провожать, Кристина надела джинсовую куртку и туфли, а Федька — новый спортивный костюм и кроссовки. Как раз такие, со светоотражателями. Мы ждали поезда, мама отправилась в железнодорожный за газировкой, а мы стояли на перроне. А тут как раз бабка Федькина выбралась огурцами солеными торговать. Увидела Федьку — и понесла, зачем парадное надел, зря мать, что ли, туфли ему купила, в ночную корячилась, а он тут таскается со всякими расподряд. Федька оправдывался, а потом снял кроссовки и остался в носках. А кроссовки он в руках держал, и они так же этими катафотами сверкали.

— Смотри, батюшки! — с восторгом воскликнул Хазин.

Возле Дома быта припарковалась синяя машина, из нее сосредоточенно выбирались несколько целеустремленного вида священников.

— Успели на духовную сечу! — Хазин помахал батюшкам. — Хотят пресечь Пашу Воркутэна на ближних подступах!

Батюшки Хазину кивнули и направились в Дом быта.

Хазин вдруг раззадорился и продолжил приставать к прохожим.

— Вострубите в трубы златогласые! — Хазин широко улыбался встречным. — Воздвигнем столп света на пути хаоса тьмы! Хтонизм не пройдет!

Прохожие в большинстве своем соглашались.

— Оградим нашу нравственность от ихней безнравственности! Да пребудет с нами Хьюман Райтс Вотч!

Центр города постепенно заполнялся, народу съехалось много, в основном на грузовиках и «Газелях». Хазин раскочегарился:

— И сказал Чичагин — сомкните ряды! Ибо тьма здесь и нет этой тьме прогляда!

Закончилось все тем, что Хазин попытался выпросить у милиционера мегафон, а тот потребовал, во-первых, прекратить агитацию, во-вторых, переставиться — машина мешает. И мы вернулись к «шестерке», Хазин долго искал место для парковки и ругался на диких провинциалов, которые паркуются как им приспичится, вдоль и поперек, а нормальные люди страдай. В конце концов мы притерлись к ржавой «буханке» из электросетей. Из «буханки» выставился мужик в оранжевой робе, но ругаться не стал, курил и поглядывал на нас с прищуром.

— Мы из Брантовки, — сказал ему Хазин.

Мужик сочувственно вздохнул. Со стороны памятника послышалась музыка, концерт начинался. Я посмотрел на часы. Вроде рано… Хотя я, если честно, не помнил, во сколько вся эта репетиция.

Музыка зазвучала громче, мы стали пробираться к эстраде, осторожно раздвигая собравшихся. По мере приближения к помосткам народ становился плотнее, нам удалось продвинуться метров на сто, затем встали, слишком густо, когда успели понаехать… Люди сидели на трибунах, толпились вокруг, заполняли выходящие на площадь улочки и переулки. Над сценой колыхалась растяжка Pavel Vorkutin на фоне Уральских гор и заходящего солнца, на самой сцене разминались музыканты: клавишник и гитарист в длинных малиновых сюртуках. Зрители ждали, рядом с Хазиным волновалась крепкая женщина в зеленом платье, было жарко. Хазин неосторожно задел женщину объективом, она возмущенно обернулась.

— У нас поручение, — пояснил Хазин.

Женщина не успела как следует ответить — гитарист на сцене взял высоко, мониторы заскрипели, музыка началась. Клавишник постучал по микрофону и объявил:

— Дорогие зрители! Сегодня у вас в гостях известный исполнитель собственных песен Павел Воркутин! Встречаем! Павел Воркутин! Аплодисменты!

Зрители радостно захлопали.

— А батюшек больше не видно, — с сожалением произнес Хазин. — Может, подойдут еще…

— Непременно, — сказал я. — Батюшки в засадном полке, жрут удила.

Соседняя женщина прищурилась на «удила», женщина покачивалась, благоразумно создавая вокруг себя локтями личное пространство. Клавишник заиграл интенсивнее, раз — и на сцену из-за кулис выскочил быстрый невысокий мужчина в синем атласном пиджаке.

— Здравствуй, Чагинск, хорошая погода! — Воркутэн вскинул руки. — С вами Паша Воркутин!

Площадь ответила.

— Начнем с классики, — продолжил Воркутэн, слегка пританцовывая. — Песня, которую любят и ждут! «Судьба людская»!

— «Судьба»! — закричала женщина рядом. — «Судьба»!

Воркутэн запел. Я отметил, что, несмотря на ненавязчивые габариты, Паша обладал бесценной для певца особенностью — умением приковывать внимание, причем не голосом, а самим собой. Он появился на сцене и мгновенно заполнил ее, а когда запел, слегка привиливая плечами, публика подалась и против нашей воли подтащила нас с Хазиным к эстраде. И некоторое время возможности активно противостоять «Судьбе людской» мы оказались лишены.

Слова с ходу не очень запоминались, но двойной повторяющийся припев был неминуем. Паша пел:

Паша Воркутэн резко приложил ко лбу ладонь, клавишник прибрал музыку, Паша же, попритупив взгляд, с необычайной проникновенностью и драматизмом выдохнул в наступившую тишину:

— Банкуют фраера…

Площадь загрохотала аплодисментами. Я отметил, что Паша более чем неплох. Публику держит, публике нравится.

— Какое безобразие, — сказал Хазин. — Этот урод, похоже, талантлив…

Я согласился, с отвращением осознав, что строка «людское ще́мится, банкуют фраера» засела в голову и назойливо стучится в лоб изнутри. Женщина в зеленом посмотрела на нас неодобрительно, концерт продолжился.

— А теперь премьера! — Паша отпил из бутылки воды и провозгласил: — Теперь премьера, да… Именно сегодня, именно для вас впервые прозвучит моя новая песня «Дневной на Халмер-Ю». «Дневной на Халмер-Ю» — для вас!

Паша вскинул руки, и площадь замолчала. Нервически зазвучали клавишные, Паша Воркутэн повернулся спиной к зрителям и начал ритмически дрыгать левой ногой.

— Ничего себе квадрицепсы раскачал, — заметил Хазин. — Халмер-Ю, это где?

Я не знал, Паша между тем запел, я подумал, что рифмой к «вижу вдали» будет «горят корабли», но оказалось, что «кричат журавли».

— Надо уходить, — сказал Хазин. — Скоро может быть поздно.

Но уйти не получилось. Паша Воркутэн превознес над Центральной площадью силу своих искусств, корпулентная женщина в зеленом рядом с нами стала раскачиваться уже с угрожающей амплитудой, и мы неволей втянулись в нее и тоже раскачивались, круги восторга распространялись окрест, и мы качались в этих кругах, дневной поезд на Халмер-Ю вез меня в дальнюю даль, на край земли, где лишь зима и камни.

Хазин поднял на вытянутой руке камеру и сделал несколько снимков.

— Поезд на Халмер-Ю, вези меня, вези… — пел Паша.

И площадь подпевала и танцевала вместе, и все это длилось и длилось, мы с Хазиным, зажатые горожанами, подтанцовывали с ними. Иногда я оглядывался, пытаясь отыскать врио, мэра или Алексея Степановича, но не видел никого.

Песня закончилась, публика благодарила Пашу овацией, зрители расступились, и дышать стало легче. Хазин сказал, что ему надо срочно охладиться, внутри что-то у него переставилось от этой музыки, что-то под самыми ребрами, и теперь печет. Хазин ушел, а я остался. Не знаю почему.

Концерт продолжался. Паша вызвал на сцену зрительниц и водил с ними ручейки и хороводы, женщина в зеленом попробовала схватить меня за руку и вовлечь в круг, но тут я очнулся и вырвался и решил искать Хазина.

Пробираться сквозь толпу было тяжело, Хазин сидел на пластмассовом стуле возле ларька с мороженым. Я подошел и сел рядом. Продавщица отсутствовала, мороженого в ларе не оказалось, лишь водка в получекушках и крабовые палочки.

— Ледяная, — сказал Хазин. — Все для блага человека.

На подлокотнике кресла стояла пустая бутылочка, видимо, Хазин не стал сопротивляться.

Я пить не спешил, грызть палочки пока не хотелось.

— Все равно день пропал, — пояснил Хазин. — Когда с утра Маргарита Николаевна, ждать хорошего не приходится…

Воркутэн держал публику и, похоже, отпускать не собирался.

— Всегда этому удивлялся, — невесело промычал Хазин. — Как Божья искра может присутствовать в песне «Дневной на Халмер-Ю». Это ведь ненормально?

— Ненормально, — согласился я. — Но, с другой стороны, в этом может заключаться Его ирония.

— Все равно это ужасно, — поморщился Хазин. — Но и прекрасно. Кстати, а где этот утренний додик?

— Какой?

— Этот, Роман с саблей? Он вроде на концерт приехал.

— Может, в антракте выступит, — предположил я.

— Может. Смотри, сатрапейро приближается!

Через толпу к нам пробирался Федор. Он успел переодеться в гражданское, из кармана рубашки торчала пачка сигарет, а на лице было приветливое выражение.

— Пацаны, к вам дело. — Федор уселся рядом.

— Ну да, — сказал Хазин. — Дело надо делать.

старался на сцене Паша. Публика выражала одобрение.

— Так вот, пацаны, фейхоа у нас такое… тьфу ты… — Федор хихикнул. — Короче, тут через час в «Дружбе» мероприятие.

Федор махнул рукой в сторону ДК.

— Банкет? — уточнил я.

— Вроде как прием. Механошин попросил вам напомнить.

— Да мы и сами…

— А теперь… ваша любимая! — выкрикнул со стороны сцены Паша. — Подпеваем, не стесняемся, подпеваем! Расчесочка-расчесочка, сгорела наша папиросочка…

— Не забудьте, — повторил Федор. — Там, кстати, тоже концерт будет.

— Еще концерт?! — Хазин ухмыльнулся. — Сводный хор имени Михаила Архангела исполнит популярные пьесы…

— Короче, я передал, — сказал Федор. — И, Витя, не нажирайтесь слишком сильно, хорошо?

— Да я и сам не буду, — пообещал Хазин. — Я же профессионал, я должен фиксировать жизнь во всех ее разнообразных гитиках. А Витенька все запишет в скрижаль!

Федор зевнул и направился к сцене.

— Про фейхоа, кстати, смешно, — сказал Хазин. — У меня есть похожие стихи, как-нибудь расскажу…

Хазин залез в морозильный ларь, достал упаковку крабовых палочек, оторвал зубами уголок, вытряхнул палочку, стал грызть. Концерт продолжался. Паша Воркутэн давал лирику, пел протяжное и душевное, про возвращение домой после долгих странствий, про тропки, ведущие назад в детство, про первоцвет и весенние протоки.

— Что-то здесь душно, — сказал я. — Может, покатаемся?

— Мы все время зачем-то катаемся… К тому же я выпил — и не сяду больше за руль…

Но это, конечно, было неправдой, за руль Хазин сел.

— Ты прав, Витя, я устал… Надо проветрить голову от всей этой филармонии, я должен быть кристально свеж для скорого журфикса…

Мы забрались в «шестерку» и отправились подальше от Центральной площади. Я предлагал на берег реки и искупаться, Хазин хотел далеко на север, в «горячие ключи и студеные логи Кологрива»; сошлись на третьих песках, однако выбраться подальше не получилось — в пяти километрах от переезда нас остановил патруль. Ругаться с милицией в пьяном виде Хазин не осмелился, мы развернулись и на обратном пути съехали к Алешкину болоту и сидели там почти час. Сначала Хазин молчал, потом не мог заткнуться про зерно и «Калевалу», потом просто фотографировал.

Болото было красиво. Над зелеными кочками поднимались мертвые, похожие на сгоревшие спички деревья, воздух дрожал от солнца и пара, за кипреем качались алые призраки. Хазин пытался поймать их на камеру, но призраки ловко уворачивались от кадра, Хазин злился.

Я вспомнил это болото. Раз Федька наврал, что в глубине Алешкина болота есть остров, на котором раньше стояла избушка золотоискателей. Мы выступили с утра и к обеду углубились километра на четыре. Никакого острова не нашли, но между болотных кочек обнаружили бочажины с застоявшейся водой. В воде обитали мелкие жучки со светящимися спинками, Федька кинулся их ловить, но только все взбаламутил, жучки разбежались…

— Город Чагинск… знаменит своими болотами, — сказал Хазин. — Мне кажется, надо потребовать компенсацию… Смотри, вон еще!

Хазин вскинул камеру и сделал несколько снимков. Он заполнил все карты памяти, но так и не смог поймать ни одного призрака.

— Надо вернуться сюда завтра, — сказал Хазин. — Здесь интересное место. Знаешь, Витенька, я недооценивал этот город, здесь не все так паршиво.

— С утра он тебе не нравился, — напомнил я.

— Человек имеет право на ежедневную ошибку. Если бы тебе подкинули клопа, посмотрел бы я на тебя. Здесь есть что-то… дремучее…

Хазин замолчал.

— Поедем, наверное, в «Дружбу», Витя, — сказал он через минуту. — Если действительно врио приехал, надо его все-таки сфотографировать… И жрать окончательно охота.

Мы вернулись в Чагинск, проехали по улицам… каким-то улицам, а город, особенно в центре, был многолюден. Гуляли жители и приезжие, носились дети с шариками, из динамиков на столбах играла музыка, на перекрестках стояли компании и что-то обсуждали.

Возле КСЦ «Дружба» дежурили милицейские патрули. Нас остановили и проверили документы, у Хазина придрались к паспорту и к уровню трезвости, но возник Федор и велел пропустить.

— Федя, ты наш ангел-телохранитель, — сказал Хазин. — Спасаешь нас во второй раз за календарные сутки. Я пошлю тебе набор мармелада.

— На задний двор езжай, — указал Федор. — Там у котельной площадка…

— На двор езжай, в людской для вас накрыто! — продекламировал Хазин.

На болоте он, видимо, не очень проветрился.

— Хазин, держи себя в руках, — сказал Федор. — Это мой тебе добрый совет.

— Федя, ты стал совсем хоумниггер, — ответил Хазин.

Федор усмехнулся и указал, куда нам продвигаться.

Парковка возле клуба была занята машинами, мы аккуратно проехали на задний двор, но площадка у котельной оказалась забита тоже. Хазин с трудом пристроился, заехав передком на угольную гору.

— Поразительно длинный день, — вздохнул Хазин. — А еще далеко не вечер, Витя…

— И что? — спросил я.

— Не люблю такие дни. Когда такие дни…

Хазин замолчал. На входе в зал нас встретила Зинаида Захаровна.

— Ребята, рада вас видеть! — Зинаида Захаровна неожиданно радушно обняла нас, сначала меня, потом Хазина. — Вам туда, стол рядом с колонной, садитесь!

— Врио здесь? — Хазин осмотрел зал.

— Проходите, проходите, актовый зал направо по коридору, — Зинаида Захаровна подтолкнула Хазина в спину.

Зал направо по коридору был заполнен народом. Кресла для зрителей частью убрали, частью расставили вдоль стен, а в зал внесли столы и установили их елочкой, верхушкой к сцене. За первыми столами сидели сильно пожилые мужчины и женщины в орденах и медалях, ветераны труда и тыла, как я понял. За ветеранами располагался стол с культурной частью города, я отметил директора музея Бородулина и заведующую библиотекой Нину Сергеевну, и мужчину в широком галстуке, похожего на типичного директора музыкальной школы, других людей не знал. Рядом с ними располагались педагоги и медики, первые отличались прическами и чересчур оптимистичным настроением, вторые были, наоборот, мрачны и бледнолицы. За медиками тянулось несколько столов с людьми, одетыми в костюмы, — видимо, чиновники, держали себя строго. Пожарные и милиционеры напротив них вели себя вольно, сразу видно, что пожарные и милиционеры.

— А вон и засадный полк! — прошептал Хазин.

Батюшки держались отдельным столом, отдельный же стол был выделен и для начальства, из самого начальства за столом пребывал лишь мэр Механошин.

Мы с Хазиным проследовали к своему месту у колонны и заняли отмеченные визитками кресла. Хазин сразу стал жевать колбасу, я хотел пить, налил морса.

— Врио пока не видно, — сообщил Хазин. — Но он прибудет в нужный момент.

К нам подсели два мужика и тетка, стали потихоньку есть сыр.

Актовый зал культурно-спортивного центра был убран к детскому празднику и толком переменить его не успели. Вдоль стен покачивались бумажные фонари и гирлянды, а поперек сцены лежал тот самый фанерный Гулливер, только раскрашенный и спящий. Видимо, Гулливер предназначался для детского спектакля, но, честно говоря, и здесь он смотрелся неплохо. Правда, его попытались задрапировать занавесками, и получилось не очень — издали казалось, что Гулливер обзавелся юбкой вокруг бедер, отчего его улыбка приобрела отчетливый двусмысленный оттенок.

— А Механошин уже здесь, — Хазин указал на мэра. — Трепещет, сука.

Александр Федорович на самом деле выглядел взволнованно, то и дело привставал из-за начальственного стола, напряженно оглядывал зал и не всегда замечал, когда ему приветственно кивали.

К нам откуда-то быстро подсел Крыков, налил минералки, разбавил апельсиновым соком и выпил.

— А, Крыков… А ты почему в синих ботинках? — спросил Хазин.

Я поглядел вниз, Крыков действительно был в синих ботинках.

— Он что, нажраться успел? — весело осведомился Крыков.

— Я не нажрался, — ответил Хазин. — Я просто сижу в засаде, я — засадный волк… Надворный советник Засадимский во времена Александра Благословенного организовал некую ложу… у них опознавательным знаком был серебряный клоп…

Хазин показал на ладони клопа.

— Нажрался. Ну-ну, — Крыков похлопал Хазина по плечу. — Веселитесь, ребята.

Крыков удалился. То есть покинул зал. Чем меня удивил, обычно Крыков такие мероприятия любил просиживать до конца.

— А я тебе говорил — Стасик мутит! — шепотом сообщил Хазин. — Ой мутит Стасик…

За начальственным столом между тем случилось оживление, появились двое: высокий мужчина с опухшим лицом и невысокий мужичок с бородой. Мэр Механошин подскочил и стал услужливо двигать стулья.

— В сером костюме — врио, — со звуком в нос пояснил Хазин. — Варяг. И фамилия шведская, подходящая… Синеус, кажется. Или Трувор…

— А бородатый? — спросил я.

— Спелеолог, — ответил Хазин. — Или гляциолог. Я его по телевизору видел, он покорял широты.

Мэр Механошин устроил врио и полярника за главным столом и дал знак Зинаиде Захаровне — можно начинать. Зинаида Захаровна вывела на сцену коллектив в народных костюмах и теперь инструктировала исполнителей.

— Кого ждем? — спросил Хазин. — Праздник должен начаться, иначе невыносимо…

Не дожидаясь, Хазин снова выпил.

В зал вошел Светлов, пожал руки нескольким ветеранам и работникам культуры, похлопал в ладони артистам на сцене, направился к начальственному столу. Он пожал руки врио, мэру и спелеологу, уселся с краю. Зинаида Захаровна взбежала на сцену.

— Давайте начнем наш торжественный вечер! — объявила Зинаида Захаровна. — Вечер дружбы и творчества, который станет доброй традицией!

Зал захлопал. Сосед по столу открыл охоту на шпроту в банке, стараясь добыть ее зубочисткой.

— А она ничего, — Хазин дунул на Зинаиду Захаровну.

Я подумал, что Федор, пожалуй, прав, за Хазиным надо сегодня приглядеть.

— А теперь с приветственным словом выступит наш уважаемый мэр Александр Федорович!

Зинаида Захаровна захлопала в ладоши. Механошин выскочил из-за стола и поспешил на сцену, по пути кивая и пожимая руки знакомым.

— Спасибо, Зинаида Захаровна, — поблагодарил Механошин уже со сцены. — Я рад вас всех приветствовать в этот день!

— А какой, собственно, день? — спросил Хазин у соседнего мужика. — Какой праздник-то?

Сосед съел оливку, пожал плечами. Почему-то никто больше за наш стол не торопился, впрочем, это к лучшему — нам больше достанется.

— Я очень хочу, чтобы сегодняшний день стал особенным днем, — сказал Механошин. — Чтобы с сегодняшнего дня наш город начал жить по-новому, чтобы мы поняли, как дальше… Как все будут дальше.

Зинаида Захаровна захлопала, зал ее поддержал. Механошин продолжал:

— Нам много чего не хватает, и за это нас многие критикуют. И это правильно. Мы сами давно про это говорили — не хватает. Не хватает в том числе и исторической памяти… и с этим надо что-то делать…

Хазин подцепил колбасу, пристроил ее на хлеб, добавил поверх лист салата, тощую квашеную рыбку и сыр и пришпилил все это двумя пластмассовыми саблями. Я почувствовал голод и пододвинул тарелку с салатом из крабовых палочек.

— Я не сомневаюсь, что наш будущий праздник, наш День города, станет долгожданным днем восстановления этой исторической памяти. Мы должны знать тех, кто стоял у истоков основания нашей славы…

Не знаю почему, но мэр Механошин сделал рукой движение в сторону фанерного Гулливера. Хазин поперхнулся от восторга бутербродом.

— Я так и знал! — прошипел Хазин. — Я так и знал!

— Со стороны городской администрации мы окажем самую пристальную помощь, — пообещал Механошин. — Это важно. С чего начинается экономическое и нравственное возрождение? С первого шага. И мы готовы сделать этот шаг.

Зал захлопал.

— Спасибо! — мэр поклонился. — Еще раз спасибо! Рад вас видеть!

Мэр передал микрофон Зинаиде Захаровне и стал спускаться в зал.

— Нам остается только присоединиться к словам нашего уважаемого мэра, — сказала Зинаида Захаровна. — Все мы знаем — Александр Федорович всегда уделял внимание культуре.

Механошин возвращался за стол, почему-то слегка прихрамывая. Зинаида Захаровна проводила его взглядом, дождалась, пока мэр вернется на свое место, и объявила:

— А теперь перед гостями выступят старые друзья нашего города, давно знакомые настоящим ценителям фольклорного искусства! Ансамбль «Курень Большака»!

Заскрипела народная музыка, на сцену выступила женщина с баяном, вероятно, Большуха, а за ней мужик с колесной лирой, решительно Большак. Большак был обряжен в льняную косоворотку, в мешковатые синие штаны с лампасами, на голове кулацкий картуз; Большуха — в широкую юбку, пеструю кофту и цветастый платок. Большак крутил ручку лиры, выводя тоскливую мелодию, Большуха растянула баян.

— Что такое курень? — спросил Хазин.

Я не очень знал, на всякий случай ответил:

— Это такая изгородь. Забор, короче.

Большуха пустила мелодию.

— Ансамбль «Забор Большака»? — Хазин почесал голову.

— Ой-да!

На сцену с лихостью выскочил наш знакомый Роман. Он молодецки подпрыгнул, совершил в воздухе пируэт и принялся энергично месить сапогами сцену.

— Шмуля! — воскликнул Хазин. — Шмуля с «Забора»!

Плясал Роман хорошо. Зажигательно, как в кино. Подпрыгнул снова, грянул шапку на сцену, выхватил откуда-то — я не заметил откуда — две блестящие шашки.

— Шмуля! — Хазин свистнул. — Шмуля, жги!

Роман вращал шашками над головой, за спиной, вокруг себя, казалось, что он окружен быстрыми серповидными вспышками, шальным стальным ураганом. Публика аплодировала. И я. И Хазин. Пробрало. Когда видишь искусство, пусть самое тупое и бессмысленное, чувствуешь уважение.

Музыка кончилась, Роман удалился. Большак в картузе оперативно сменил лиру на бандуру.

— С балалайкой он выглядит еще боевитее, — сказал Хазин. — Думаю, он и есть Большак.

Большак забренчал по струнам, запел песню, в которой я не мог определить ни одного слова, кроме знакомого «ой-да», наверное, про то, как козаки неоднократно побивали своих недругов в конном и пешем строю. Пел он, притоптывая ногой, Большуха подыгрывала на бубне и художественно топала.

— Без Шмули культура не катит, — сказал Хазин.

Я был согласен, что Романа не хватает. Но публике понравилось, опять свистели и хлопали. Большак под это дело хотел сыграть и третью песню, но Зинаида Захаровна показала глазами и корпусом, что немного пора со сцены.

— Спасибо нашим артистам! А теперь слово предоставляется нашему губернатору! То есть временно исполняющему его обязанности!

Врио поднялся с места и направился к сцене. Он засвидетельствовал почтение батюшкам, милиционерам и работникам культуры, педагогам и ветеранам, пожал руку Зинаиде Захаровне, взял микрофон и замолчал. Повисла пауза, во время которой на сцену высыпались гимнасты: девушка с булавами и молодой человек с цепью. Гимнасты приняли стартовые позы — девушка вытянула булавы, а молодой человек натянул цепь. Зинаида Захаровна подавала им энергичные знаки, но они, сосредоточенные на скором выступлении, ничего не замечали.

Врио увидел гимнастов на сцене, но, видимо, не понял, что они тут делают, и на всякий случай начал речь.

— Спасибо! — сказал врио. — Хочу сказать вам всем спасибо, друзья! Спасибо, что вы пришли на наш праздник! Я от лица областной администрации хочу поделиться с вами некоторыми соображениями — может быть, даже посоветоваться. Отмечу, что развитие туристического кластера является приоритетным для руководства области, и мы все должны обозначить направление этой работы. Не секрет, что в нашей области есть много маленьких городков, у каждого своя история, свои особенности, свое лицо. И мы постараемся, чтобы эта история стала доступной для всех!

Я не удержался и выпил. Юноша на сцене каменел в статической позе, растягивая цепь. Булавы в руках у девушки дрожали.

— Нельзя не сказать и о перспективах, — продолжал врио. — Думаю, ни для кого не секрет, что минувшие десятилетия были не лучшим временем для промышленности. В нашей области практически исчезли целые отрасли: текстильная, машиностроительная, пищевая. Тысячи людей потеряли работу и уверенность в будущем дне. Однако в последние годы наблюдается небольшой, но устойчивый рост. И мы, областное правительство, сделаем все, чтобы этот рост сохранился и приумножился! Не хочу забегать вперед, но признаюсь — есть планы сделать Чагинск модельным городом…

Врио послал знак Механошину, тот привстал из-за стола.

— Чагинск должен стать модельным населенным пунктом, — повторил врио. — Точкой кристаллизации наших совместных усилий. И не исключено, что именно отсюда начнется духовное и экономическое возрождение.

Врио кивнул Светлову, затем Механошину.

— И мы не побоимся взять на себя ответственность! — пообещал врио.

Из-за кулис показалась Зинаида Захаровна с подносом. На подносе стоял хрустальный фужер с водкой.

— Граммов триста, — оценил Хазин. — Если не вода…

— Поэтому хочу произнести тост именно за это — за возрождение и ответственность!

Врио поднял фужер. По залу прокатился дружный стеклянный звон. Присутствующие подняли бокалы и поднялись сами. Я и Хазин тоже. Из-за кулис показался Большак, он растопырил аккордеон и затянул:

— Лю-ю-юбо! Люю-юбо! Лююю-ююбо!

Врио начал пить. Девушка с булавами и парень с цепями не знали, что делать, на всякий случай улыбались. Зинаида Захаровна мелко аплодировала. Врио губернатора допил и протянул в сторону фужер. Зинаида Захаровна подставила поднос.

— С нашим атаманом не приходится тужить! — пропел Большак.

Хазин успел выпить два раза. Я один.

— Ура! — крикнул кто-то из зала.

— Ура! — заорал Хазин. — Ура!

По залу пронеслось «ура», гости свистели, хлопали, вскакивали, воздух пришел в движение, бумажные фонари закружились.

— Долгие-ле-е-ета! — заревел Большак. — Долгие лета!

Я почувствовал, что голова начала кружиться, притянул блюдо с заливным, жадный Хазин начал со мной борьбу за судака.

— Долгие лета!

Врио вернулся в зал. Хазин одержал победу.

Зинаида Захаровна никак не объявила следующее выступление, просто махнула рукой. Зазвучала музыка, девушка стала жонглировать булавами, а юноша рвать цепи. Они торопились, булавы летали суетливо, а цепи силач рвал нервно и легко, как записки от старой подруги.

— Хороший банкет, — похвалил Хазин, гоняя по тарелке кусок желе. — Душевно так, мне нравится. Могу поспорить, сейчас будет петь толстая баба. Из языка еще попробуй, вон то, редко где так умеют…

Я не любил язык. Начали разносить горячее. Отбивную с жареной картошкой.

— Жаль, карты забились. — Хазин жевал язык. — У полярника в лице чрезвычайно художественная тоска. Полярник не хуже сегодняшнего болота…

Я оглянулся. Хазин был прав, полярник тосковал. Медведи, торосы, нарты, пурга и строганина, полярнику снилось белое безмолвие во все стороны, и одиночество, близкое небо, метеориты, запинающиеся за атмосферу и рассыпающиеся над головой кипящими искрами. Полярник хотел к ним, к солнцу, не опускающемуся за горизонт, к макушке мира, с которой так легко ступить на звездную дорогу.

Атлет разорвал последнюю цепь, поклонился, посадил на плечо девушку с булавами, убежал за сцену. Этого никто не заметил. Новые артисты не выходили, возникла пауза.

— Витенька, предлагаю тебе название для книги. «Атлас глазных болезней»…

Полярник с посторонним лицом сидел рядом с открытой дверью, за его спиной промелькнула Кристина; лучше бы он был спелеологом. Показалось…

— А наш праздник продолжается! Жителей Чагинска и наших гостей пришла поздравить талантливая молодежь! Приветствуем!

Зинаида Захаровна поманила рукой. На сцене появилась Аглая. Хазин потер глаза. Нет, Аглая, внучка библиотекаря.

— Приветствуем победительницу районной олимпиады чтецов и декламаторов «Золотое Слово»! Сегодня с вами Аглая Черпакова!

Приветствовали, впрочем, не очень. Аглая была обряжена в независимое черное платье, длинное, до пола. Горло перемотано бинтом. Аглая выглядела изможденно и выразительно, она махнула рукой в зал и сделала презрительный книксен. Зал жидко похлопал. Заведующая библиотекой Нина Сергеевна вскочила, стала пробираться к сцене, но не успела — Аглая дотянулась до микрофона и стала декламировать. Негромко, с трудом выжимая звуки через перемотанное горло. Я не очень слушал или плохо слышал, но потом услышал.

Голос звучал хрипло и страшно и очень подходил стиху. Зинаида Захаровна поймала Нину Сергеевну на ближних подступах и держала, чтобы та не рушила искусство. Мне поставили тарелку с отбивной, я стал есть. Надо было поскорей закусить, водка на голодный желудок…

Водка на голодный желудок это хорошо.

— А я, между прочим, имею, что сказать, — сообщил Хазин. — Я еще давно написал стихотворение на актуальную тему…

Неожиданно на соседний стул опустился Роман. Он был без шапки, но казачий наряд снять не успел.

— А вот и Шмуля! — обрадовался Хазин и добавил: — Когда пархатое козачество возстало, в Эйлате стал совсем-совсем переворот…

— Я не Шмуля, — ответил Роман.

— Каждый Рома говорит, что он не Шмуля. Но мы же знаем, что это не так…

Хазин немедленно обнял Романа за плечо и налил ему водки.

— И вообще, Шмуля, ты зачем так поздно без сабли ходишь? — продолжал Хазин. — Ты разве не видишь — на нашем славном журфиксе сплошной Хорст Вессель… В кого ни плюнь, все руссико-нацистико и любят верченые почки…

Некоторые обернулись на Хазина.

— Ваше лютейшество, не обессудьте! — Хазин послал им воздушный поцелуй. — Цузаммен видергебурт, что я могу поделать…

Хазину поставили тарелку с горячим, он достал из кофра камеру, снял котлету, затем как бы невзначай направил на стол с врио. Из-за колонны шагнул человек в костюме.

— Извините, у вас есть аккредитация? — человек указал на камеру.

— Федя, прекрати сатрапствовать, — сказал Хазин. — Я же тебя узнал. У меня есть аккредитация, сейчас я тебе покажу…

Хазин достал из кармана сто рублей, протянул человеку. Аглая продолжала со сцены хриплым гипнотическим голосом:

— Я попрошу вас сдать на время аппаратуру, — вежливо попросил человек. — Съемки разрешены исключительно аккредитованным журналистам.

— Так я аккредитованный, — заверил Хазин. — Я пишу историю… Тут где-то был сука Крыков…

— Хазин! — попросил я.

— Сдаюсь-сдаюсь, — ответил Хазин. — Мормышка, клоп, сатрап, циклоп…

Отдал фотоаппарат человеку, стал есть.

Аглая указала рукой в зал, неожиданно потух свет, на Аглае сошлись два красных луча. Эффектно. Хазин поперхнулся антрекотом. Человек потрясенно прижал фотокамеру к себе.

Опа.

Зажегся свет.

— Поблагодарим Аглаю! — Зинаида Захаровна захлопала в ладоши. — Прекрасное выступление!

Нина Сергеевна, воспользовавшись свободой, поспешила к сцене.

Светлов хлопал с искренней улыбкой.

— Молодец! — заорал Хазин, вскочив со стула. — Молодец!

Хазина повело в сторону, он потянул за собой скатерть и опрокинул кое-что из посуды. Но в целом я успел его поймать. Человек с фотоаппаратом укрылся за колонну.

— Красивые стихи, — сказал Роман. — И прочитала хорошо.

Из-за кулис выскочил человек и вручил Аглае огромного плюшевого дельфина. Аглая растерялась, дельфин был ростом с нее.

— Так тебе и надо, Глафира! — заорал Хазин. — Не будешь людей котами позорить!

Нина Сергеевна схватила Аглаю за руку и после некоторого сопротивления утащила вместе с игрушкой.

— А теперь слово произнесет старейший хирург нашего города! — объявила Зинаида Захаровна.

— Я начинаю любить этот город! — сказал Хазин. — Он вдохновляет! Здесь живет дух Чичагина, здесь читают его стихи! Лечись песцом, лечись лисицей!

На сцену поднялся мужчина в годах. Причем в немалых. Видимо, хирург. Он взял микрофон и неожиданно сильным голосом произнес:

— Я лежал вон там, возле третьей колонны, — старик указал пальцем. — У меня было сквозное и голеностоп был раздроблен…

Хирург постучал себя по ноге.

— На восемь осколков, — добавил он. — Пальцы почернели, собирались ногу ампутировать. А мне в сорок третьем двадцать было, ума никакого, вот и думаю, отрежут ногу, пойду и застрелюсь…

В зале притихли.

— Умеет дед сломать аппе́тит, — вздохнул Хазин. — Какой насыщенный, однако, палисад…

Хазин насадил на вилку отбивную и стал объедать ее по периметру.

— И вроде как настроился я окончательно помирать, но тут приехала доктор. Девчонка еще, посмотрела на меня и давай ругаться! Велела сразу на стол меня нести, ну, меня и понесли. Сейчас там музыкальный кружок, кажется.

Старик усмехнулся.

— Там и тогда был музыкальный кружок, — сказал он. — Эта докторша режет мне ногу, а я лежу и думаю, как бы в трубу подудеть. Труба там такая на стене висела, как в кино…

— Это туба, — определил Роман.

Хороший рассказ, подумал я. Наверное, Хазин прав, день сегодня необычный.

— …И вот когда я начал ходить помаленечку, я ей пообещал, что тоже стану врачом. И стал. И мы поженились.

— Спасибо! Спасибо вам за все! — Зинаида Захаровна вручила хирургу цветы и коробку конфет, попробовала отобрать микрофон, но старик оказался цепким.

— Я это к тому, что без памяти никак, — сказал старик. — Тут про это уже говорили, и я с этим согласен. Люди забывают все, что было вчера… Будьте здоровы!

Старик отдал микрофон и вернулся в зал.

— Вить, что-то я устал, — сказал Хазин.

Я с этим был совершенно согласен. Устал. И остальные гости по виду слегка подзакисли, но держались.

— Да еще не начиналось по-настоящему, — сказал Роман.

— Шмуля любит по-настоящему, — ухмыльнулся Хазин. — А вот ты знаешь, что мой прадедушка служил в Ингерманландском полку?

Роман с иронией поглядел на Хазина.

— Ты хочешь сказать, что мои предки не могли служить в Ингерманландском полку?

— Да не, я так… могли и служить…

Роман решил не спорить с Хазиным и выпил.

На сцену поднялся невысокий мужчина в коричневом костюме, в руках ваза и цветы. Мужчина поклонился публике и потянулся к микрофону.

Он стал что-то говорить, но я не слышал.

— …Рамиль Сергеевич! Это так неожиданно… — смеялась Зинаида Захаровна. — Но все равно приятно…

За плечом полярника в промежутке двери виднелась Кристина.

Она не выросла, подумал я. Раньше она была ростом с меня и Федьку, а теперь мы выше на голову. И не поправилась. То есть тощая такая же, с узкими плечами.

— А сейчас я с гордостью представляю гостя нашего города, — Зинаида Захаровна повела рукой. — Известного певца и композитора, любимца публики и покорителя…

Она игриво хохотнула.

— Покорителя творческих высот! Встречайте!

Свет погас, зажегся, и когда он зажегся, рядом с Зинаидой Захаровной стоял Паша Воркутэн. Зрители яростно захлопали.

— Видергебурт, — сказал Хазин. — Спасенья нет, началось по-настоящему…

— Привет, Чагинск! — Паша вскинул руки. — Рад тебя видеть! Сегодня мы работаем для вас! Сегодня я работаю для вас!

— Он работает для вас! — с сарказмом в голосе произнес Роман. — Приятного аппетита!

— Музыка! — Паша щелкнул пальцами. — Сегодня и только для вас — песня про судьбу!

Паша душевно запел, музыка слегка запоздала, но Паша почти бесшовно подстроился под мелодию. Хазин жевал петрушку и отбивал пальцами по скатерти ритм, Роман, напротив, желчно грустил.

— Талант! — Хазин обреченно налил себе водки. — Витя, это пять! Выпьем же за здоровье Карла нашего Густава! Шмуля! Ты уважаешь Карла Густовича?

Про Карла Густава Хазин сказал слишком громко, на него обернулся стол МЧС.

— Это изобретатель водяной помпы, — пояснил Хазин. — Великий немецкий пожарник…

МЧС поверили.

— Карл Густав не изобретал помпу, — произнес Шмуля. — Он изобретал принцип межзвездных путешествий… За что был сотрен в бараний рог…

— Вот именно! — повторил Хазин. — За космические путешествия и бараний рог!

За это не выпить было грешно. Мы выпили, хотя вроде больше и не хотели.

— Банкеты чрезвычайно утомительны… — громко рассуждал Хазин. — Если они начинают тебя преследовать, ты невольно думаешь, что это некое поражение…

Я оглянулся. Кристина все еще разговаривала с Федором, лицо у нее было испуганное и заплаканное, как мне показалось. В зале надышали, воздух колыхался. И солнце светило на Кристину сбоку.

Роман тоже оглянулся.

спел Паша и посмотрел себе на ноги.

— Это же не искусство — Роман с отвращением указал на сцену. — Да этот Паша не чалился ни разу! Шкура дешевая…

— Шмуля, да ты завидуешь! — Хазин постучал Романа по плечу. — Воркутэн имеет-таки успех! А ты хрустишь мослом на разогреве! Шмуля, езжай лучше в Ашкелон, там такое любят…

Роман не ответил, взял рюмку, Хазин налил ему.

— Я же говорил! — захихикал Хазин. — Ты сам осознаешь свою практическую никчемность!

Роман выпил.

— В этом мы, Шмуля, необыкновенно близки! Ты — плохой танцор, я посредственный художник…

— Ты художник?

— Я — художник…

Я опять обернулся к дверям. Федор и Кристина продолжали разговаривать. Кристина размахивала руками и заметно истерила, Федор пытался ее успокоить.

— Я художник, я рисую светом, мой инструмент — камера…

Хазин обнаружил, что камеры под рукой у него нет, растерянно заглянул под стол.

— Ты ее сдал человеку, — напомнил я.

— Меня вынудили сдать мою камеру человеку, — вдруг всхлипнул Хазин. — Но язык мой им не вырвать…

Хазин зачем-то погрозил кулаком полярнику.

— И жало жгучее змеи задвинул в глотку… И проходя моря и земли… глаголом сечь всякую лабазную сволочь… — сообщил Хазин.

Песня про судьбу закончилась, Паше аплодировали.

— А теперь моя главная песня! — серьезно произнес в микрофон Паша. — Я пою для вас, милые женщины! Песня «Королева»!

— А у меня шашку мою украли… — вздохнул Роман. — И шапку украли… За кулисами… Украли шашку…

Он открыл минералку и стал пить, проливая на галифе.

— Это Механошин! — громко зашептал Хазин. — Он давно к твоей бабе присматривался!

Паша запел.

— К какой бабе? — не понял Роман.

— К Сарре!

— У меня не Сара…

Паша Воркутэн между тем выбрал из публики несколько пожилых женщин-ветеранов, заманил на сцену и стал дарить цветы. Я думал, что мне показалось издалека, но, вглядевшись, обнаружил, что так и есть — дарил цветы. Большой букет держала Зинаида Захаровна, Паша брал из него гвоздики, вручал, пожимал руки.

— Мне кажется, это красиво, — Хазин указал на сцену. — Комплексный подход…

Цветы кончились, Воркутэн поклонился публике, лихо подхватил Зинаиду Захаровну и принялся с ней танцевать, не забывая, впрочем, петь.

Многие из зала забыли про угощения и полусладкое, забрались на сцену и теперь танцевали с Пашей. Паша Воркутэн был решительно неотразим.

— Витя, записывай в блокноты… это нужно использовать, — сказал Хазин. — Этот блатняк довольно сложно связать с нашей темой, вряд ли адмирал Чичагин принимал такое…

— Да это не блатняк ни капельки! — перебил Роман. — Это имитация… Жалкий симулякр! Суффикс «ся» никогда не употребляется в подобных коннотациях…

— Шмуля может в слова, — хихикнул Хазин. — Подвинь лучше минералки, композитор…

— А теперь немного повеселимся! — объявил Паша в микрофон. — Веселая танцевальная песня, простая и жизнерадостная!

— Такая, Шмуля, ла-ла-ла-лула, — Хазин похлопал Романа по плечу. — Этот вот лалула сейчас твою бабу в Кинешме…

Хазин выразительно щелкнул языком.

— И теперь это все навсегда. — Хазин обнял Романа.

— Да пошел ты, — ответил Шмуля. — Художник…

— Я — художник, а это Витя, мой друг-писатель, — сообщил Хазин. — «Пчелиный хлеб» читал? Или ты только про пидоров читаешь?

— «Пчелиный хлеб»… я читал, — ответил Роман. — Пчелиный хлеб — это… прополис. Прополис с древнегреческого — это «За город». «Загород», короче… Ты понимаешь, мы собирались поехать за город, а там возникли сложности…

— Пчелиный хлеб — это перга, — зачем-то поправил я.

— Витенька, так твой роман называется «Пергад»… а нет, «Пердак»… — гадко хихикнул Хазин.

Я не ответил.

Паша между тем триумфально закончил выступление. Зал рукоплескал. Я оглянулся. Начальственный стол поредел. Исчез врио, исчез мэр Механошин, на правом краю сидел полярник, на левом Алексей Степанович, он что-то рассказывал полярнику через закуски и салат. Паша кланялся со сцены.

— Витя, ты прав, — сказал Роман. — Ты совершенно прав, везде сплошная перга…

Мы разговорились со Шмулей о перге и литературе, Шмуля много читал, а вот сейчас, за столом, зачитал стихи. Про детство, солнечные пляжи и ручейников в сумрачных водах, там еще птичка была…

— И я хочу стихи! — неожиданно воскликнул Хазин. — Я давно сочинил!

Он выскочил из-за стола.

— Ты куда, дурак, сейчас в программе пантомима…

Кажется, это сказал Шмуля.

Хазин быстро пробрался между столами к сцене и запрыгнул на нее. Из-за кулис решительно выступил молодой человек в костюме, но почему-то остановился. Зинаиды Захаровны на сцене не стояло, и Хазин завладел микрофоном.

— Хазик! Зажигай! — воскликнул Роман.

Я оглянулся. За начальственным столом уже снова сидели и врио, и мэр Механошин, на сцену они не смотрели, что-то обсуждали.

— Здравствуйте, — неожиданно трезвым и твердым голосом произнес Хазин. — Я рад приветствовать вас в этот день!

Зал вежливо похлопал. Хазин не унимался.

— Я представляю здесь ложу поэтической герильи «Перга и лопата», — сообщил он. — И от имени нашего тайного общества я имею честь осуществить… эстетическую обструкцию! Сейчас я прочитаю мини-поэму в двенадцати скажениях, посвященную…

Хазин набрал воздуха:

— Посвященную гибели станции «Мир»!

Из зала раздались одиночные аплодисменты, я посмотрел — хлопал в ладоши Алексей Степанович Светлов. Врио и мэр смотрели на него оторопело.

Хазин набрал воздуха и начал читать, размахивая правой рукой:

На этих строках Роман засмеялся так, что прикусил язык. Хазин читал, размахивая руками:

Много. Много сегодня культуры. Перебор культуры. Звенящий день.

Стол МЧС переглянулся со столом милиции, и все вместе они вопросительно посмотрели на стол начальства. Врио губернатора задумчиво ел грушу. Хазин продолжал читать. Рядом со мной шепеляво засмеялся Шмуля.

— А я тоже хотел про станцию «Мир» сочинить, — признался он. — Песню… А этот урод опередил…

В зале установилась тишина. Все перестали есть и пить. Алексей Степанович Светлов интеллигентно, но выразительно захлопал в ладоши. Вслед за ним захлопал и врио, а потом и мэр Механошин. И весь зал, включая стол МЧС. Я бы сказал, что некоторые хлопали искренне. То есть стихи, кажется, понравились.

— И еще хочу сказать, — сказал Хазин. — Озвучить, так сказать, тему, давно витавшую в воздухе. Надо взглянуть правде в глаза! Надо не побояться и переименовать! Переименовать!

Мэр растерянно поглядел на врио. Врио пил минералку.

— Вот и Алексей Степанович высказывался всецело за…

Хазин поклонился Алексею Степановичу, тот помахал Хазину вилкой. Привставшие было сотрудники милиции в недоумении опустились обратно. Печальный гляциолог ел бутерброд.

— Переименовать районную газету «Чагинский вестник» в «Сучий крестник»!

Стало тихо.

— Витя, — прошептали мне в ухо. — Мне кажется, вы перегибаете.

Федор. Он стоял за моей спиной и напряженно улыбался.

— Да это он сам придумал, — сказал я. — Я-то…

— Это эстетическая обструкция, — пояснил Роман. — Протест против пошлости и лизоблюдства.

Федор поглядел на Шмулю с подозрением.

— А что такого-то? — спросил я. — Это же искусство…

— Витя, не надо искусства, — попросил Федор. — Не надо, а?

— Давайте проголосуем демократически! — продолжал со сцены Хазин. — Кто за поступившее предложение?

— Витя! — сказал Федор.

— Я за! — Роман поднял руку.

Я поднялся из-за стола и поспешил к сцене.

Хазин явно собирался прочитать еще одно стихотворение, но я уже добрался до сцены и вытолкал его за кулисы. Хазин сопротивлялся, я незаметно щелкнул его по печени и прижал к стене.

— Народу понравилось! — пытался вырваться Хазин. — Я имел успех! Давай еще…

— У нас не поэтический вечер, — напомнил я. — Сейчас по списку пантомима.

— Я с детства люблю пантомиму! — упорствовал Хазин. — Я занимался в студии…

Я вжал Хазина в стену покрепче. Показались девушки с гитарами. К нам приблизилась возмущенная Зинаида Захаровна, она хотела сказать гневное, но Хазин опять вырвался. Я промедлил, Хазин же сгреб Зинаиду Захаровну в охапку и сочно поцеловал в губы.

— Евдокия Пандемониум… — выдохнул Хазин. — Обоссаться…

Зинаида Захаровна влепила Хазину оплеуху. Я сграбастал его за шиворот и с трудом стащил в зал.

Врио и мэр снова что-то обсуждали, на нас они не смотрели. А Алексей Степанович смотрел и улыбался.

— У нас свобода творчества, — разглагольствовал по пути Хазин. — Я хочу выступать…

Зинаида Захаровна поправляла костюм. Блестки на костюме девушек с гитарами вспыхивали искрами.

— Почему пантомима с гитарами?! — возмущался Хазин. — Пантомима вершится в безмолвии…

Хазин сопротивлялся. Ветераны труда и сцены, работники медицины и образования, сельские и городские люди смотрели на нас с неодобрением.

Возле начальственного стола Хазин сумел меня задержать и спросил у полярника:

— Зачем вы съели своих собак?

Полярник отрицательно помотал головой. Зинаида Захаровна постучала в микрофон и как ни в чем не бывало объявила:

— Друзья! Наш вечер продолжается! И у нас снова праздник вокала! Сейчас девушки из ансамбля «Дилижанс» исполнят австралийскую народную песню.

— Я тоже знаю одну австрийскую народную песню! — Хазин попытался схватиться за стол МЧС.

Я схватил Хазина покрепче и усадил на стул возле колонны. Сам сел рядом. За нашим столом никого больше не было, разбежались, нас дождался только Роман.

— Твои стихи — говно, — с мстительным удовольствием сообщил он.

Хазин не ответил, взял бутылку, разлил по рюмкам.

Заиграл ансамбль «Дилижанс».

— Австрийская народная песня… — вздохнул Хазин. — Ансамбль «Декаданс»… Кафка и Гашек сняли монашек…

— А Роберт Музиль в бане бузил, — вставил Роман.

Я поглядел на Романа с уважением. Нет, на трезвую голову я не ценитель дешевых каламбуров, но в пьяном состоянии не каждый умеет. К тому же культура…

— А может, и в грязелечебнице! — пискляво грассируя, добавил Хазин.

Девушки запели. Хорошо, отметил я. Секция гитары и проникновенного пения ансамбля «Дилижанс» оказалась на высоте. Хороший концерт, не ожидал…

Хазин неожиданно заплакал. Странный день, сейчас я начал понимать это особенно остро. Странный день, и я в нем начал немного теряться.

Зачем-то снова посмотрел на дверь.

Полярник удалился, а Кристина стояла у подоконника в фойе. В каком-то дурацком платье. Она не любила платья, я помнил ее в платье один раз, в первую встречу. Я шел ловить тритонов, а она сидела на остановке и ожесточенно причесывала куклу. Мне было восемь, я ненавидел кукол и любил танки, но почему-то остановился. Не знаю, остановился, наверное, из-за злобного выражения лица девчонки. Такая могла любить танки. Я сел рядом. Спросил, как ее зовут, а она сказала, что Кристина. Мне имя показалось необычайно глупым, похожим на крысу, я посмеялся, а она меня ударила в нос. Потом мы пошли вместе ловить тритонов. Я хотел их в трехлитровую банку посадить, а Кристина велела их выпустить. Я выпустил. Мы подружились.

Сейчас она стояла у окна одна. Не знаю, мне вдруг стало Кристину очень жаль. На третьем куплете австралийской народной песни я решил с ней поговорить. Я встал и направился к выходу из зала.

— Витя! — позвал Хазин. — Ты куда уходишь?! Тут самое интересное начинается! Кто может рог его согреть?

— Тебе, Хазик, надо работать над ритмикой, — поучал Роман. — А ты мне про какого-то клопа…

Я вышел в фойе. Но Кристины там уже не было, Федора тоже. Туда-сюда бродили редкие гости и некоторые артисты, на дальнем подоконнике сидела злая Аглая в пуховике. Точно, в пуховике, рядом на подоконнике синел плюшевый дельфин. Мимо прошла Большуха с баяном и палкой колбасы. Сквозь стеклянную дверь я снова увидел Кристину, она стояла на крыльце и курила. Раньше она не курила. Я решил подойти. Лучше, наверное, подойти. Может, ей помощь нужна или поговорить…

— Виктор!

Я обернулся. Аглая.

Говорила с трудом, похоже, выступление на сцене усугубило… ангина, скорее всего. И глаза выпучились.

— Я хотела у вас спросить… Вы что-нибудь сейчас сочиняете?

— Немного, — ответил я. — Мой друг Хазин сочиняет поэму, она называется «Атлас…»… Что-то про «Атлас».

— Нет, не Хазин, а вы. Вы конкретно.

Аглая указала пальцем на меня.

— Я же говорю, Хазин сочиняет.

— Ваш этот Хазин — паршивый поэт, — проскрипела Аглая.

— Спорный вопрос…

— Но поэт, — добавила Аглая. — Паршивый поэт.

И уставилась на меня наглыми глазами. Красное пятно в левом глазу расплылось, с пять копеек стало.

— Намекаешь, что я вроде не писатель? — тупо спросил я.

Мне тут же сделалось стыдно, будто действительно хотел доказать этой сопливой хамке с кривыми зубами, что я писатель.

— Вы — алкоголик, — сказала Аглая. — И пишете говнокниги про разные говногорода.

Я не нашелся, что ответить, и сказал:

— А ты малолетняя дура.

Подбежала Нина Сергеевна.

— Аглая! — зашипела Нина Сергеевна. — У тебя температура! Я тебя убью сейчас! Быстро домой! Ты у меня не выйдешь! Я тебя к тетке отправлю!

Не дожидаясь ответа, Нина Сергеевна схватила Аглаю за руку и поволокла к выходу. Аглая хотела мне сказать еще какую-то гадость, но не успела. Дельфина она забыла на подоконнике.

— С нами наш новый гость! — послышался из зала голос Зинаиды Захаровны. — Исполнительница классических песен и баллад…

Душно стало, я прихватил дельфина под мышку и поспешил на воздух.

Кристины на крыльце не было. Возле угла КСЦ курил Большак. Из КСЦ лилась музыка, романс «В лунном сиянье», исполняемый классическим гитарным строем, с архаичными вокальными завываниями и дребезжанием голоса.

Я сел на скамейку под куст ирги, посадил рядом с собой дельфина.

Тепло. По аллеям возле «Дружбы» гуляла пыль. Хорошо бы пива холодного, подумалось. В «Чагу», смотреть за поездами.

Мимо прошагал мужик с корзиной, мне показалось, что я его раньше видел, наверное, он когда-то работал в «Музлесдревке». Зачем ему корзина в июне…

— Сколько времени? — спросил я.

Колосовики.

— Пять часов, — не оборачиваясь, ответил мужик.

— Ты куда с корзиной? — спросил я.

Мужик не ответил.

Из «Дружбы» вывалился Хазин, за ним Роман, оба покачивались. Из кармана у Шмули торчала бутылка шампанского, Хазин был настроен решительно. Они заметили меня и неуверенно приблизились.

— Витя, ты чего сорвался? — спросил Хазин. — Там сейчас фокусы…

— Душно, — ответил я. — Голова закружилась…

— Понятно.

— Хазин, тебя велели выслать из города, — сказал я.

— И ты, Ихтиандр… — Хазин потрепал дельфина за нос. — Правду никто не любит, Ихтиандр…

— Это Левиафан, — поправил Роман. — Девочка про него стихи рассказывала, он что-то там простирает…

— Простирай мои труселя, — предложил Хазин.

После чего и Шмуля, и Хазин бухнулись на скамейку по сторонам от дельфина.

— Витя, ты зачем у ребенка рыбку отобрал? — спросил Хазин.

Я не понял, что можно на это ответить.

Мимо бодрой походкой проследовал тот самый столетний хирург, я подумал, что неплохо бы с ним поговорить. Расспросить про госпиталь во время войны. Про город во время войны расспросить…

— Мне кажется, это потомок адмирала Чичагина, — заметил Хазин. — Очень похож на памятник.

— Ты разве памятник видел?

— Я думаю, тут полно потомков адмирала, — сказал Хазин. — Его превосходительство знал толк в прыжках на батуте…

Шмуля открыл с хлопком шампанское, разлил по пластиковым стаканчикам.

— За адмирала Чичагина! — провозгласил Шмуля.

Мы выпили.

— Адмирал Чичагин стал прообразом капитана Немо, — изрек Хазин.

И занюхал шампанское плюшевым дельфином.

— Я читал про капитана Немо, — заметил Роман. — Он изобрел торпеду…

И выпил еще шампанского. Подошел человек, вернул Хазину камеру. Хазин сразу стал проверять карту памяти, Шмуля привалился к мягкому дельфиньему боку и уснул. День продолжался.

Постепенно из Дома культуры выходили и другие люди, несколько угорелые от выпивки и искусства, смеялись, курили и распределялись по остальным скамейкам. Мы сидели и смотрели. Я не знал, что дальше делать. Продолжать этот день никаких сил не оставалось, я бы вернулся в гостиницу и лег спать, но чувствовал, что не дойду. Такси тут не вызвать, надо ждать, когда Хазин протрезвеет хотя бы вполовину.

— Шампанское будоражит ум, — сказал Хазин. — А вот и пупсик!

Из клуба вышел мэр Механошин, увидел нас, помахал рукой.

— Мы тут! — помахал Хазин в ответ.

Мэр направился к нам.

— Присаживайтесь, Александр Федорович! — Хазин подвинулся по скамейке. — Это наши друзья — Шмуля и Ихтиандр.

Механошин не стал садиться.

— А мы вот тут думаем про адмирала Чичагина, — сказал Хазин. — Мы в музее выяснили, что у него осталась масса потомков. В том числе и в Чагинске. Вы случайно не его потомок?

— Я? Нет, мой дед из Сибири приехал…

— Жаль. А мы хотели как раз подкинуть идею. Пригласить на День города потомков адмирала Чичагина.

Хазин сжал шею дельфина, отчего его глаза испуганно растянулись.

— Знаете, преемственность поколений, все дела… Вот представьте: праправнук адмирала Чичагина вручает нынешнему мэру ключи от города!

Я отобрал шампанское у Романа, допил. Надо домой. В гостиницу то есть. Поспать. Поспать и поработать. Хазин навел камеру на мэра, сфотографировал.

— Хорошая мысль, — согласился Механошин. — Надо обсудить на следующем совещании. А я вот что вам сказать хочу… Вы пока не разбегайтесь, ребята, хорошо?

Хочу домой.

— Зачем? — не понял я. — Зачем не разбегаться?

— У нас сегодня еще одно мероприятие, — пояснил Механошин. — Скромные посиделки, шашлык, рыбка копченая. Для своих, само собой. Вас ждут. Приезжайте.

— Обязательно, — ответил Хазин. — Мы очень признательны… Шмуля!

Хазин постучал Романа в шею, тот не проснулся.

— Шмуля, вечером еще банкет, а ты нажрался!

Роман не ответил.

— Тогда примерно через час в грязелечебнице.

Механошин пожал руки мне, Хазину, спящему Роману, после чего удалился.

— Через час в грязелечебнице… — произнес Хазин. — Звучит, как начало романа. Витя, не хочешь рыскнуть?

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Устал. Я много раз рисковал в грязелечебницах, ты же знаешь…

— Витенька! — Хазин заговорил скрипучим голосом дельфина. — Нам надо пойти на праздник.

— Да зачем? — не понимал я.

— Ты что, не понимаешь?! Там все местные бугры соберутся.

— И что? Они уже здесь собирались…

— Как что?! Это же связи, Витенька! Бугристые связи!

Связи. Я не хотел заводить никаких связей в Чагинске. Книгу я мог написать и без всяких связей, у меня все для этого есть…

— Это предложение, от которого нельзя уклониться, — сказал Хазин.

Он поднялся со скамейки и потер лоб, стараясь вспомнить, где оставил машину.

— Туда нельзя ходить, — не открывая глаза, сказал Роман.

— Ты дурак и ничего не понимаешь, — поморщился Хазин. — И я не собираюсь с тобой спорить… Вить, где мы машину-то оставили?

— Возле котельной, — напомнил я. — На куче.

— Я пойду, поищу на куче, а вы никуда не убегайте. Ихтиандро, идем со мной. И в грязелечебницу!

Хазин взял под мышку дельфина и отправился искать машину.

— Не надо нам туда, — повторил Роман. — Пойдем…

Роман попытался подняться со скамейки, не получилось.

— Виктор, надо уходить…

Роман попробовал снова встать.

— Туда нельзя…

— Ладно, — согласился я. — Нам надо уходить. Я, признаться, не хочу… ни в какую лечебницу.

Я поднялся, поймал равновесие, выдернул со скамейки Романа.

— Шмуля, держись, — сказал я. — До гостиницы три километра, мы дойдем.

— А Хазик? Ему нельзя управлять транспортными средствами…

Я показал предусмотрительно вытащенные из кармана Хазина ключи от машины. Роман захихикал. Мы направились в сторону гостиницы, кажется. Не очень шагать легко было, Романа то и дело изрядно разматывало, так что иногда приходилось держаться за забор. Пространство испортилось, вот мы были возле Дома культуры и тут же оказались возле синего забора — синий забор вокруг городского парка, ограда из тонких железных прутьев.

— Стой, — сказал я Шмуле. — Здесь короткая дорога есть…

Я остановил Шмулю, привалил его к забору, затем растянул два прута и попытался пролезть. Но не получилось, я смог просунуть внутрь голову, застрял, вырвался, прищемив уши. Шмуля держался за забор обеими руками, удобный забор, как раньше. Я старался раздвинуть прутья шире, но они не поддавались, кажется, их заменили, раньше они были из мягкого железа, сейчас, похоже, стальные. Шмуля попробовал протиснуться сквозь прутья, но застрял еще бесславней меня, половиной туловища.

— Я застрял, — вздохнул Роман. — Надо было в Кинешме оставаться…

Я попытался добыть его из забора, но он попался основательно, или я неправильно дергал.

Скрипнули тормоза, я оглянулся. Возле обочины стояла «шестерка» Хазина. Не думал, что он сможет вести в таком состоянии.

— «Забор Большака», — из окна выставился Хазин и стал фотографировать Романа в затруднении. — Так и знал, что этим закончится. Витя, ты его втолкни лучше, а он потом снизу подлезет…

— А кто управляет? — спросил Роман.

Я ухватился за Шмулю покрепче, дернул посильнее, мы упали.

— Я сегодня немного в хлам и не стану даже за рубль… — пояснил Хазин. — Так что за драйвера у нас сегодня сатрапейро Теодоро. Он умеет заводить без ключей и ездить без рук!

Из машины выглянул Федор.

— Вить, помочь тебе? — спросил он.

— Не…

Я поднял Романа с земли.

— Шмулю не забывай, — сказал Хазин. — Его нельзя бросать одного, он потеряется.

— Меня можно бросать, — возразил Роман. — Я не потеряюсь…

Я открыл заднюю дверь «шестерки» и поместил в салон Романа.

— Тут мои вещи! — восхищенно воскликнул он. — Лежат!

Я забрался в машину с другой стороны. Роман устроился с колесной лирой в обнимку, на сиденье рядом блестела шашка.

— Вперед, Пёдор! — крикнул Хазин. — Вперед!

Между Хазиным и Федором сидел плюшевый дельфин. Мы поехали. Вниз по Вокзальной, через лужу, через шпалы, мимо музыкальной школы, мимо, в автомобильный мост.

— Федя у нас шабесгоем, — сообщил Хазин. — Добро пожаловать в кибуц! Подайте мне саблю!

На мосту меня слегка затошнило, наверное, от высоты. А Хазин потянулся к шашке.

— «Шабля и шибболет»! — провозгласил Хазин. — Вступайте в наше тайное патриотическое общество!

— Саблю не трогай, — посоветовал Федор.

— Как скажешь, Феофан. Зачем нам на банкете сабля?

— Зачем нам этот банкет? — спросил Шмуля. — Зачем нам еще один банкет?

И нечеловечески загудел колесной лирой, в этот момент мы стали съезжать с моста.

— Федор, Шмуля спрашивает: зачем нам банкет в грязелечебнице? — поинтересовался Хазин. — Вроде все съели… Или там и банкет и грязелечение?

Федор не ответил. Мы почему-то свернули с асфальта и теперь пробирались по проселку, справа блестела незнакомая вода, тут не должно быть никакой воды…

— Мы это где? — спросил я.

— АРЗ, — ответил Федор.

— Это же АРЗ! — заорал Хазин. — Я так и знал!

Он постучал Федора по плечу, и мы едва не соскочили с дороги.

— Грязелечебница имени адмирала Чичагина ждет нас! — не унимался Хазин.

— Разве в Чагинске есть грязелечебница? — спросил я. — Я не знал…

— Ее открыли, — сказал Федор. — Реставрировать собираются.

— Ее открыли для нас! — сказал Хазин. — Для тебя, для меня, для Зинаиды Захаровны! О, эти целебные грязи… Теодор, а ты в курсе, что наш Витенька большой спец по грязелечебницам? Он уже пятнадцать грязелечебниц раскрутил…

Хазин посвистел.

— До космических уровней! Возможно, он единственный триггер грязелечебниц в Центральном федеральном округе. Куда он ни приезжает, там немедленно открывается солидная грязелечебница и марциальный бувет…

— Заткнись, — попросил я.

— Зачем мы туда? — не понимал Роман. — Прием у губернатора уже был…

— У врио, — поправил Федор. — А там будет…

— Дансинг! — воскликнул Хазин.

— Барбекю и напитки, — сказал Федор.

— …Потом банкет у мэра, — продолжал Роман. — Иногда еще банкет бывает у главврача…

— И в гильдии зоотехников! — перебил Хазин. — Но это под утро, ближе к рассвету. Но зато песни какие душевные…

— У зоотехников пока приема нет, — усмехнулся Федор. — Но, может, проведут.

— Лучше у библиотекарей! Люблю, чтобы культурно!

— Зачем четыре банкета друг за другом? — Роман потряс головой. — Я не понимаю…

— Шмуля, «Табель о рангах» перечитай, — посоветовал Хазин. — Нельзя нарушать куртуазность поведения, правда, карабинейро?

Федор закурил в окно.

— Давайте споем в дороге, — предложил Хазин. — Я знаю одну чудесную песню…

— «Чесоточка»! — перебил Роман. — Споем «Чесоточку»!

Но спеть не успели, Федор свернул в сосновую рощу, и мы приехали. Грязелечебница не выглядела отреставрированной. Хотя я никогда не видел старых грязелечебниц севера России, но эта походила на несколько обычных длинных бараков, покрашенных белой краской. Чуть на отшибе стояла котельная, а между котельной и корпусами — деревянная с виду башня, похожая на водонапорную.

— Прямо как в Солигаличе, — сказал Шмуля.

— Это грязевая башня, — пояснил Хазин. — Тут зреет грязь.

— Вылезайте, — сказал Федор. — Там все готово. Вылезайте!

— Я тут полежу, — попытался отбрыкаться Роман. — Мне нехорошо…

— Там тебе полегчает, — пообещал Федор. — Витя, проследи!

Я выбрался из машины. И Хазин. Роман с трудом вышел. Под мышкой лира, под другой шашка.

— Нам в столовую, — махнул я рукой.

Я оглянулся. Федор пренебрежительно парковал «шестерку» у грязевой башни, расстояние не держал, тыкался бампером в кирпичный фундамент, правым бортом ломал кусты сирени.

— Федя, не надо ломать! — крикнул Хазин.

— Прямо идите!

Мы шли прямо под тоскливые музыки Шмули по направлению к столовой.

— В детстве так жить мечтал, — болтал Хазин. — Чтобы до утра с бандурой и шашкой… у главного энергетика… Зачем я на исторический поступал, надо было на бандуриста… Гуди, гудок!

— Гудок — это немного другое, — возразил Роман.

— Это не бандура, это лира, — поправил я. — Колесная лира…

— Лира с ручкой, хочу такую. Продам талант, заплачут разведенки… Крутись, ручка, пляши, жучка… Рыбу забыли!

Хазин сбегал за дельфином, мы подождали.

— Эта сволочь всю машину мне раскурочила… я ему счет… Гуди, гудец…

— Рома еще шашкой крутить умеет, — напомнил я.

— Этот Рома никакой не Рома, а сущий Шмуля, — сообщил Хазин громким шепотом в глаз дельфина. — Шму-ууля… Я ашкеназа за семь километров чую… За семь сорок… Короче, только пуля козака во степи сотрет…

— Я не Шмуля, — сказал Рома. — Я Рома. Ро-ма…

Мы приближались к столовой, шли по тропинке. Роман крутил мелодию, Хазин пинал шишки, я запнулся за корни. Приземистый корпус белел среди сосен, вокруг расставлены столы и мангалы, вкусно пахло жареным мясом и маринованным луком, в воздухе висел дым. Сосновый бор вокруг. Или кедровый.

— А мы вовремя, — сказал Хазин. — Я давно мечтал поучаствовать в барбекю. Это отдельная культура…

— А я нет, — возразил Роман.

— А мы с Витенькой да, мы с утра по-человечески не жравши, у врио одни фляки синие… А нам надо писать книгу. Шмуля, а если вот мы сейчас на тропинке встретим Пашу Воркутэна, а он тебе в морду плюнет, ты что делать будешь?

Роман растерялся.

— Я же говорю — Шмуля ты и есть, — подтвердил Хазин. — Настоящий козак Воркутэна бы как Тузик грелку, а ты калькулируешь…

Роман задумался.

Из-за корпуса столовой выехал синий пикап Светлова. Алексей Степанович легко припарковался между соснами, вышел из машины, снял пиджак, забросил в салон и, разминая пальцы, направился к нам.

— Начальство в гости… — сказал Хазин. — Такая лалула…

— Это он, — пробормотал Шмуля.

— Кто — он? — спросил Хазин.

— Этот… длинный, из НЭКСТРАНа…

— Как ты смеешь так говорить про нашего благодетеля?! — возмутился Хазин. — Не длинный, но протяженный!

— Я сам себе благодетель… — ответил Роман. — Я сам протяжен…

Силы у Романа иссякли, он больше не смог крутить колесико лиры, музыка стихла. Светлов приблизился.

— Привет-привет! — Алексей Степанович бодро пожал руки мне и Хазину.

Роман, похоже, хотел от рукопожатия увернуться, но энергичный Алексей Степанович пожал руку и ему.

— А это кто? Вилли?

— Это Ихтиандр, сын погибели, — сказал Хазин.

— Очень приятно, — Светлов пожал дельфину плавник. — Вы выбрали столик?

— Нет, — ответил я.

— Я думаю, вон там неплохо, — Светлов показал пальцем и пошагал к столику под сосной, недалеко от крыльца.

Мы плелись за ним. Роман, кажется, опьянел сильнее и запинался за корни.

— Как дела у вас? — спросил Светлов. — Продвигается работа?

— Работаем, — ответил Хазин. — Сегодня интересный день, много материала собрали. Я сфотографировал весь город, ну, кроме банкета, там запретили почему-то, у нас тут есть один друг, знаете, из опричников, этакий малюта…

Хазин ответил как трезвый. Как всякий опытный пьяница, он умел быстро трезветь и пьянеть в зависимости от неотложности обстоятельств.

— Да, сегодня много материала, — согласился Светлов. — Я распоряжусь, чтобы больше не запрещали.

— Спасибо, Алексей Степанович, вы просто Решилье!

Роман качнулся, я упустил, и Роман немного упал на Светлова. Тот поймал его и удержал на ногах.

— А я тебя все-таки знаю… — прошептал Шмуля. — Я тебя помню…

— Я тебя тоже, — улыбнулся Светлов. — Присаживайтесь.

Он передал мне Шмулю.

Мы устроились, я прислонил Романа к сосне спинкой стула, сам сел рядом, чтобы если что. Хазин по другую сторону. Светлов расположился напротив. Дельфин куда-то делся.

— Я слышал, вы КАЭС собираетесь реанимировать, — сказал Хазин. — Это правда?

Стол в грязелечебнице был сервирован проще: овощи, водка, лимонад, хлеб вкусный; я попробовал черный.

— Есть такие планы. — Алексей Степанович взял хлеб, понюхал. — Сейчас считаем. Возможно, будем строить заново, так дешевле.

— Я был на КАЭС, — зевнул Хазин. — Там отличная натура. А где новую хотите?

— Хазик, нельзя так грубо лизоблюдствовать… — заявил Шмуля. — Тебя не возьмут… никуда не возьмут…

Из окна столовой выглянул мэр Механошин и тут же спрятался. Через секунду к нам подбежала официантка и сменила на столе водку.

— Отличная идея! — Хазин тут же схватил бутылку, свернул крышку и разлил по стопкам. — За успех нашего предприятия!

— За адмирала Чичагина, — сказал я.

— Я понял, кто был их отец… — Роман потянулся к водке. — Понял…

— Шмуле больше не наливать. — Хазин отодвинул от Романа стопку.

А Алексей Степанович, кажется, был не против выпить. Мы чокнулись и выпили, водка оказалась удивительно хороша.

— Неплохо, — сказал Хазин.

— Да, неплохо, — согласился Светлов. — Кстати, мне понравилось. Я о стихах про станцию «Мир». Это забавно.

Светлов поощрительно похлопал Хазина по плечу.

— Это на самом деле не про станцию «Мир», — стал разъяснять Хазин. — Вы же понимаете, Алексей Степанович, это про другое…

— Да, разумеется, понятно, что про другое. Но ведь и про станцию тоже…

— Да, это понятно…

В окно выглянули мэр Механошин и Зинаида Захаровна рядом с ним. Улыбнулись.

— Мне говорили, что тут чудесно готовят мясо, — сказал Светлов. — Слышите, какой необычный запах?

— Пахнет изумительно, — согласился Хазин. — Мэр обещал, что мясо будет фантастическое.

Запах был действительно фантастический, остро-сладкий, перечный. И гостей пока немного. Хорошо.

— Я люблю начало лета, — Светлов с удовольствием огляделся. — Первые недели, сирень цветет, акация, запахи… Лучшее время.

— Как дела с котлованом? — спросил я.

— Неплохо, — сказал Алексей Степанович. — Котлован по графику. А как День города?

— Праздником Крыков занимается… — ответил я. — Его здесь нет, но он придет. А мы…

— Тут для приличных людей, — заметил Хазин. — А Крыков…

Хазин икнул.

— Неприличный человек. Он нас неоднократно кидал, Алексей Степанович…

— Хазин! — попросил я.

Хазин замолчал, стал есть огурец.

— А книга ваша как? — спросил Светлов.

— Спасибо, вполне продвигается, — ответил я. — Сейчас мы как раз описываем… вот грязелечебницу. Здесь самая высокая грязевая башня в Восточной Европе… Известная грязевая башня в Светлогорске ниже на полтора метра…

Я указал пальцем в сторону Светлогорска.

— Нет, я про настоящую книгу. Вы над чем-то работаете?

Я не успел ответить, возникла Зинаида Захаровна.

— Добрый вечер! — Зинаида Захаровна осветилась приветственной улыбкой. — Что-нибудь требуется?

— Когда шашлык будет? — спросил Хазин сварливо.

— Скоро! — заверила Зинаида Захаровна. — Наш повар готовит изумительное мясо! В маринаде из гранатового сока! Сейчас как раз пробную партию делаем, проверяем решетки… Скоро все будет готово, начнем отдыхать!

Подкатил черный «ваген» врио. Сам врио из него не объявился, вылезли усталый полярник и Паша Воркутэн. Полярник имел привычно отсутствующий вид, Воркутэн переоделся в тренировочный костюм и хищно поглядывал вокруг. Зинаида Захаровна устремилась к ним.

— А где же сам исполняющий? — спросил Хазин. — Мы так ждали…

— Ему позвонили, — ответил Светлов. — Сами понимаете, заботы. Область довольно запущена, работы по колено.

Полярник и Паша Воркутэн разместились за соседним столиком. Присутствие Паши привело к пробуждению Романа, он открыл глаза и стал посматривать.

— Шмуля ре́внует, — сообщил Хазин. — Будет бойня сучек…

Зинаида Захаровна вернулась к нашему столу и сообщила:

— Наш повар — заслуженный работник культуры Российской Федерации.

— Будет бойня работников культуры! — хихикнул Хазин.

— Большое спасибо, — поблагодарил Алексей Степанович. — Передайте ему поклон.

— Обязательно! — Зинаида Захаровна стала поправлять приборы на столе. — Он будет очень рад…

За соседний стол уселись люди в пиджаках, я видел их еще в Доме культуры и почему-то подумал, что они — потомки адмирала Чичагина: Виктория, Надежда и Оскар. Оскар нервничал, возил вилкой по краю тарелки и озирался, мне показалось, что Оскар хочет в туалет, но стесняется спросить, где он.

Из столовой выступил мэр Механошин, он задержался на крыльце, осмотрелся и пошагал к нам.

— Здесь раньше били горячие ключи, — сообщил Светлов. — Они сейчас заилены, но мы хотим их со временем открыть. Знаете, наш холдинг при каждом предприятии открывает свою здравницу…

— Прекрасная идея! — Зинаида Захаровна уронила вилку. — Об этом мы давно говорили, как хорошо, что теперь… Так все получилось… Отдыхайте!

Зинаида Захаровна сместилась, ее место занял Механошин.

— Добрый вечер! — с энтузиазмом произнес он.

После чего поздоровался со всеми за руку, даже со Шмулей. Я все сильнее ощущал нарастающий сюрреализм ситуации, но как во сне не мог вырваться из цепких лап абсурда, куда тут вырвешься.

— Отдыхаем, Александр Федорович, — ответил Светлов. — Прекрасная погода!

— Да, погода прекрасная. Скоро будет готово мясо! У нас опытнейший повар…

— Он заслуженный работник культуры, — перебил Хазин.

— Заслуженный работник сепультуры, — булькнул Шмуля.

Светлов рассмеялся и посмотрел на Романа с интересом. Мэр вежливо похихикал.

— Роман, а вы кем работаете? — спросил Светлов.

— Я артист…

— Он незаслуженный работник культуры, — хихикнул Хазин.

Все-таки пьян, подумал я.

— Отдыхайте, пожалуйста, — сказал мэр. — Если что — я рядом. И Зинаида Захаровна…

Зинаида Захаровна приложила руку к сердцу.

— Иду встречать гостей, — сообщил мэр. — Извините.

Удалились.

Подъехало несколько машин, из них выходили люди. Зинаида Захаровна и Механошин встречали их, провожали между деревьями и рассаживали за столы. Директор музея Бородулин, люди из электросетей, лучшие и начальники, Большак и Большуха, управители доручастка и «Гортопа», другие, я видел их недавно в клубе, медиков и педагогов, они размещались за столами, день заходил на свой второй… или третий вираж, день продолжался и продолжался, Паша Воркутэн курил длинную папироску. Все эти люди вели себя слегка стеснительно и поглядывали в сторону нашего стола, на Светлова. Мясом пахло все сильнее.

— Хорошая грязелечебница, — признался Хазин. — Здесь… сосны…

— Реликтовая роща, — пояснил Светлов. — Таких мало сохранилось, люди почему-то старались их уничтожать… Высаживали на их месте скучные леса…

Федора все нет, вдруг подумал я. Несет службу в окрестностях или на кухне, забрал с мангала шампур и жует, сидя спиной к углям, ну его.

Гости окончательно разобрались по столам, я еще надеялся, что обойдется, но не случилось, когда все устроились, Механошин взял слово.

— Я рад вас снова сегодня видеть, — сказал Механошин. — Мы собрались сегодня, чтобы еще раз… чтобы еще раз подтвердить… Еще два года назад здесь ничего не было. Грязелечебница не работала двадцать лет, все корпуса прохудились, все разворовано. Но пришло новое руководство, которое взяло на себя ответственность. Мы, городская администрация, рука об руку с областной администрацией и представителями бизнеса сделаем все, чтобы возродить в нашем районе рекреационную компоненту. Я надеюсь, нет, я уверен, что через несколько лет наша лечебница станет бальнеологическим курортом!

Зинаида Захаровна захлопала в ладоши. Некоторые тоже захлопали, Шмуля особенно громко.

— И поэтому я хочу поднять тост… — Механошин повернулся в сторону Светлова. — Поднять тост за то, чего сейчас нашей стране очень не хватает.

Между реликтовыми соснами прокатился стеклянный звон, Хазин быстро разлил. Механошин высоко поднял фужер.

— За национально ориентированный бизнес! — закончил Механошин.

Светлов вежливо поднял рюмку. Мы выпили. Нет, эта водка была значительно лучше предыдущих. Механошин опрокинул фужер и устало опустился на стул.

— А теперь — угощенье! — объявила Зинаида Захаровна.

— Наконец жрака! — Хазин хлопнул в ладоши.

Светлов вежливо улыбнулся.

Официанты внесли подносы с зеленью, лавашем и шашлыком, на каждый стол по два подноса и плошки с соусами. За наш стол Зинаида Захаровна поднос с мясом принесла сама.

Хазин тут же схватил шампур, откусил, закрыл глаза от удовольствия.

— Приятного аппетита! — улыбнулась Зинаида Захаровна.

Мясо пахло достойно, но я знал, что в мясе и в вине запаху доверять нельзя, а вот то, как Хазин откусил, выглядело многообещающе — кусок не растянулся, но и не подался слишком легко, и выступивший сок был прозрачен.

— Хорошо, — сказал Хазин. — Это очень хорошо…

Я решил не ждать, пока остальные устроятся, схватил шампур. Шашлык, маринованный в гранатовом соке. Лаваш из тандыра, откуда они нашли тут тандыр, запотевшая бутылка…

— Мне плохо, — сказал вдруг Роман. — Меня тошнит… сейчас…

На лице Зинаиды Захаровны обозначилась тревога. Я отложил шампур.

— Я говорил — не брать этого балеруна, — заметил Хазин. — Он нам весь стол заблюет.

У Шмули сделалось невыносимое лицо, я вскочил, выдернул его со стула и повел прочь.

Шмулю не то чтобы сильно качало, просто он стал мало-управляем, хотя и раньше был… Я вдруг понял, что знаю его всего лишь день. С утра, когда Хазин явился ко мне с моим же клопом.

— Надо уходить… Надо туда, дальше, за деревья…

Я завел Шмулю за угол столовой, но он не хотел здесь, и я повел его дальше, за те деревья, пока Шмуля не уперся в одно дерево лбом.

— А где водитель? — спросил Шмуля.

— Федор? Не знаю. Тут…

— А там еще девушка была… — Шмуля вдохнул. — Красивая. Она… с грустным лицом…

Шмуля замолчал, схватился за живот.

— Плохо? — спросил я.

— Плохо…

Мы стояли под реликтовой сосной. Шмулю действительно тошнило, он дергал горлом, но облегчения не наступало.

— А его нет, — пробормотал Шмуля.

— Кого нет?

— Доктора. Доктор не пришел…

— И что?

Ответить Шмуля не успел, его вырвало на сосну. Я отвернулся. Реликтовая роща. Чисто, много воздуха.

— Я вчера смотрел передачу про клещей, — сказал Шмуля.

И его вырвало снова.

— Доктор не пришел, ты понимаешь? Это же понятно…

Я здесь раньше не был, интересно. Хотя это за линией, мы сюда не совались, здесь восьмозаводские, их территория. Красиво. Обернулся. Шмуля вытирал заблеванные руки о кору, я опять отвернулся.

— Доктор не пришел…

Шмуля отставился от сосны, сел на землю. Я сел рядом.

— Тебе надо полежать на боку, — сказал я. — Станет легче.

— Тут могут быть клещи. — Шмуля вгляделся в мох под ногами. — Если я буду лежать на боку, они… заползут мне в ухо… и впрыснут яд…

Шмуля потрогал ухо.

— Тут все обработано, — сказал я и указал на табличку.

«Обработано от клещей».

Шмуля успокоился, лег на бок.

— Во тьме садов зловещих и прекрасных я видел образ ветра, и за ним… блистала ночь… Нам надо остаться здесь, Витя… Знаешь, я два года назад был в Альпах…

Шмуля стал рассказывать про горы, про забытые долины между ними, про реки, вытекающие из-под земли и исчезающие под землей, про непонятные и дикие места, которые он не ожидал встретить в Швейцарии. Я заметил. Сосны стояли на равном отдалении друг от друга.

— Я, наверное, пойду, — сказал вдруг Шмуля.

— Куда?

— Пойду туда… — махнул рукой в рощу. — Надо выбираться…

Подбежала Зинаида Захаровна:

— Ребята?! А что вы здесь? Не отрываемся, к столу, к столу!

— Нам плохо, — ответил Шмуля.

— Вот и пойдемте! Роман!

Зинаида Захаровна попыталась подхватить Шмулю под руку и поднять, но ничего не получилось.

— Там как раз подоспел новый заход, — сообщила заведующая клубом. — Решетки хорошенько прогрелись, мясо…

Зинаида Захаровна причмокнула.

— Нас тошнит, — ответил Шмуля.

— Там Алексей Степанович за столом с Хазиным, — вздохнула Зинаида Захаровна. — А этот ваш Хазин ему про пиявок рассказывает.

— А я тут полежу, — сказал Шмуля. — Немного…

Зинаида Захаровна покачала головой.

— Тут клещи, — сказал я. — Они заберутся тебе в ноздри, а потом в голову. Они выпьют тебе мозг.

— Ты врешь, тут нет клещей, их убили…

Шмуля указал на табличку.

— Да это только табличку поставили, — махнула рукой Зинаида Захаровна. — У нас даже химикатов нет.

— Алексей Степанович не одобрит, — ухмыльнулся Шмуля. — В него вопьется клещ — и песец национально ориентированному бизнесу… как станции «Мир»…

— Ваш батюшка сказал, что вам сегодня еще плясать, — шепотом напомнила Зинаида Захаровна.

Я не удержался и рассмеялся. Представил, как Шмуля будет плясать.

— Я вам спляшу… — Шмуля поднялся на ноги. — Я спляшу. Пойдемте…

Мы вернулись к столу. Алексей Степанович попивал минералку, Хазин лопал мясо.

— Как вам угощение, дорогие гости?! — проворковала Зинаида Захаровна.

— Решительно прекрасно, — сказал Светлов. — Достойный вечер. Может, Зинаида Захаровна, посидите с нами?

— С удовольствием!

Зинаида Захаровна села за стол рядом с Хазиным. Хазин облизнулся.

— Хорошо! — прочавкал он. — Зинаида Захаровна — ваш повар действительно мастер! Мастер культуры и шашлыка!

И лаваши чудесные! Вам надо не клубом заведовать, а ресторан содержать! У меня есть отличное название…

— «Битва сучек», — сказал Шмуля.

Зинаида Захаровна благосклонно хихикнула и сняла с шампура ногтями прожаренный кусок.

— Не слушайте Шмулю, он просто завидует. Шмуля, очень вкусно!

Хазин продолжил есть, по-уличному брызгая соком, лязгая зубами по шампуру, прикусывая щеки и морщась, заедая петрушкой и салатом.

Полярник ел без аппетита, аккуратно скусывая мясо с шампура. Директор музея Бородулин, напротив, раскладывал куски на тарелке, любовался и только потом намазывал соусом и накалывал вилкой. Мэр Механошин ел как в столовой. Паша Воркутэн срезал тонкие пласты пчаком с наборной рукоятью, закидывал мясо на язык, задумчиво жевал.

Светлов мясо не ел, все так же пил минералку и посматривал по сторонам.

У меня аппетит после похода в рощу испортился, поэтому я набрал себе на тарелку петрушки и оливок. Оливки были деревянные.

Шмуля не ел вообще.

Появился вдруг Федор. Хотел сесть за стол к нам, но заметил Светлова и прошел мимо, потом вернулся и вручил Шмуле шашку. Шмуля посмотрел на нее будто в первый раз.

— Вы попробуйте, Алексей Степанович! А то вы только воду пьете…

— Спасибо, я после шести не ем. Кстати, Зинаида Захаровна, а кто этот ваш волшебник гриля и вертела?

Светлов указал на блюдо с мясом.

— Я тоже не ем после шести, — вмешался Шмуля. — Мне еще с саблей плясать. Танец с саблями, ты-ты-ты, трындыц…

Шмуля постучал по пластиковому столу.

— Волшебник — это наш повар, — сообщила Зинаида Захаровна.

— Он заслуженный деятель культуры, — пояснил Хазин.

— Да, заслуженный деятель, — подтвердила Зинаида Захаровна. — Он прекрасно готовит, играет на баяне…

У него много талантов. Сарычев Арсений Михайлович.

Сарычев…

— Друзья!

Зинаида Захаровна постучала по фужеру и поднялась из-за стола.

— Друзья! Минуточку внимания! Отвлекитесь от застолья, я хочу сказать несколько слов!

Зинаида Захаровна обвела бокалом присутствующих. Но гости, увлеченные закуской, ее не услышали.

— Тихо!

Хазин выхватил у Шмули шашку, вскочил на ноги.

— Тихо! — Хазин взмахнул шашкой. — Тут будет речь!

Все замолчали. Хазин сел. Зинаида Захаровна продолжила:

— Я хочу поднять этот бокал за Александра Федоровича Механошина! Когда я несколько лет назад была назначена директором культурно-спортивного центра, я столкнулась с большими трудностями. А если говорить честно, то это были не трудности, а настоящая катастрофа. У нас протекала крыша, паркет в спортзале сгнил, а спортивные снаряды сдали в металлолом…

Чувство дежавю стало почти постоянным, я словно скатывался по лестнице, каждая ступень которой была дежавю. Механошин застеснялся. Шмуля и Хазин делили саблю, толкаясь локтями. Светлов наблюдал за всем с любопытством.

— И тогда Александр Федорович мне сказал: «Все наладится, Зина. Все будет хорошо!» Я запомнила эти слова, и теперь, когда мне тяжело, я всегда говорю себе: «Все будет хорошо, Зина!» Надеюсь, что мы…

Зинаида Захаровна сбилась, кажется, растрогавшись.

— Забодало стоять, — сказал Хазин.

— Одним словом, за нашего мэра!

Все присутствующие встали.

Механошин тоже встал, приготовившись получать поздравления. Возникла пауза, и тут же Большак выскочил из-за своего стола, набрал воздуха и затянул басом:

— Долгие лета! Долгие лета! Долгие ле-е-ета! Александру Федоровичу долгие ле-ета!

По лицу у Шмули пробежала отчаянная судорога, он сунул руку в карман, вытащил сложенную вполовину кубанку и надел на голову.

— Долгие лета! — подхватила Большуха. — До-о-олгие лета!

Они запели, Большак загудел на колесной лире — откуда у него, она же у нас была, Шмуля издал стон. Его лицо покраснело, словно Шмуля задержал дыхание, потом побелело, потом…

Роман резко вскочил на ноги. Он выкатился в пустое пространство между соснами круглой плясовой походкой, взмахнул чубом, хлопнул в ладоши.

— Любо! — крикнул Большак.

— Любо! — подхватила Зинаида Захаровна.

Я не успел заметить, Роман произвел молниеносный жест, и у него в руке оказалась шашка.

Роман принялся притопывать и медленно вращать шашкой.

— Шмуля жжет! — шепнул Хазин.

Роман вертел шашкой. Все быстрее и быстрее. Над головой, по бокам, за спиной. Шашка сливалась в узкую блестящую полосу, а потом и вовсе словно исчезла. Присутствующие замерли и с восхищением наблюдали за его мастерством. Большак гудел на лире, Большуха тянула голосом.

Зинаида Захаровна хлопала в ладоши.

Светлов одобрительно прихлопывал.

Роман резко замер, сорвал с головы кубанку и грянул оземь.

Присутствующие засвистели и заорали.

— Роман Большаков! — представила Зинаида Захаровна. — Солист квартета «Курень Большака»!

Роман поклонился.

— Ромка! — растроганный Механошин вскочил из-за стола с бутылкой водки и граненым бокалом. — Уважь, Ромка!

Роман бросил взгляд на Большака, тот дернул глазом. Мэр Механошин собрался налить водку в бокал, но Роман покачал головой. Он отодвинул бокал в сторону, поставил бутылку на клинок шашки. Секунду Роман собирал концентрацию, после чего вцепился в горлышко зубами, запрокинул голову и стал пить.

— Очень! — шепнул Хазин. — Очень длинные руки!

Руки Роман раскинул в стороны, длинные руки, левая не без изящества вывернута, в правой серебристая узкая шашка, отставленная в сторону.

Похож на эльфа, отметил я. Шмуля похож на эльфа. Тощий, глазастый, с вихром на лбу, со вросшими мочками острых ушей — ну как же, в тот год эльфийское казачество восстало, и в Ривендейле стал переворот-переворот…

Присутствующие аплодировали. Кадык Романа бешено двигался, в тишине было слышно, как булькает водка и звенит, подрагивая, вытянутая в сторону шашка. Полбутылки, думал я. Хорошо, что полбутылки…

Роман прикончил водку, выплюнул бутылку.

— Козак! — мэр хлопнул Романа по плечу, но получилось по шее. — Настоящий козак! Сейчас таких нет!

Зинаида Захаровна протянула Роману соленый зеленый помидор, но Роман отказался. Полярник сунул Роману шапку, что-то шепнул. Роман занюхал шапкой.

— Устосал! — восхитился мэр. — По-козацки! Хорошо!

Мэр приобнял Шмулю слишком сильно, тот покачнулся, но Александр Федорович удержал.

— Козаченьки-козаки, роспрагайте кони! — тут же громко и распевно затянул Большак. — Там у реченьки-реки батько в рынду звонит!

— Там у реченьки-сестры батько в рынду звонит! — подхватила Большуха.

Они запели и завеселились, закружились между столами, Большак рвал гармонь, Большуха задорно звенела в бубен. Я подхватил Романа и вернул его к нашему столу, усадил. Зинаида Захаровна держала его за плечи и приговаривала:

— Рома, вам обязательно надо закусить, иначе будет плохо…

Но Роман был уже в отсутствующем состоянии, закусить он не мог, одеревенел в Шмулю. Механошин подошел проведать, постучал Шмулю по плечу.

— Я сам тоже козак, — объявил Механошин. — Мои предки с Урала, яицкие козаки.

— Я тоже уральские… — пробормотал Шмуля.

— Мы все немного козаки, — согласился Хазин. — А вы козак? — спросил у Светлова.

— Разумеется.

— Я так и знал. Вот наш Шмуля может на лету разрубить муху цеце, я покажу…

Хазин попытался вытянуть у Романа шашку, тот не отдал, сидел с закрытыми глазами, шашку держал на коленях.

— Ладно, потом…

— А вот и снова горячее! — объявила Зинаида Захаровна.

Официанты принесли еще мяса. На этот раз оно было пожарено по-другому, на решетке, на кусках виднелись полосы — барбекю, однако.

— Все пробуем, иначе наш повар обидится! — не унималась Зинаида Захаровна. — Пробуем-пробуем-пробуем!

Большак затянул что-то неразборчивое, из репертуара терского казачества второй половины девятнадцатого века, как он сказал, Большуха подхватила вторым. Я не мог толком разобрать ни слова, однако отметил, что пели отлично — пространство заполнилась мощью их голосов, они отражались от сосен, пересекались, сталкивались и усиливались. Роман сидел на стуле, держась за стол обеими руками, покачивал головой.

Хазин, кажется, тоже подпевал, я видел, как открывается у него рот.

Я петь не хотел, решил все-таки перекусить, подцепил вилкой кусок, перетянул на тарелку, но съесть не успел — чертов Шмуля очнулся и грохнул по столу кулаком, моя тарелка подпрыгнула, мясо упало в мох. Шмуля издевательски рассмеялся.

— Шмуля подкинул мне свинцового клопа, — сообщил Хазин. — Редкая сволочь!

— Что вы говорите! — сочувственно покачал головой Светлов.

Песня Большака оборвалась, секунду держалась тишина, потом все захлопали.

— Воркутин! — громко позвал Шмуля. — Ты дерьмо!

Паша Воркутэн за соседним столиком отвернулся.

Я дотянулся до кувшина, налил в стакан. Оказался морс. Я выпил морса.

Я чувствовал глупое раздражение и усталость, в голове неприятно скручивались спирали, на переносицу давило, веки тяжелели.

— Паша! — еще громче сказал Шмуля. — Ты… Ты дерьмо морана!

После этого я уснул, а проснулся оттого, что кто-то нагло держался за мои уши.

Я открыл глаза и увидел, что это Зинаида Захаровна, она стояла передо мной и действительно держалась за уши, мои.

— Виктор! — воспаленно шептала Зинаида Захаровна. — Вам лучше увести Романа, он очень сильно устал! Проводите его до машины, а потом возвращайтесь, он вряд ли больше спляшет.

Я перевел взгляд на Шмулю и согласился с Зинаидой Захаровной, не спляшет.

— Я спляшу, — заверил Шмуля. — Это моя работа…

Зинаида Захаровна вежливо хихикнула. Вокруг затихало застолье, за столами курили и звенели посудой, смеялись негромко; Большуха печально побрякивала в бубен, Хазин курил, Светлов сидел, сложив руки на груди, в стороне что-то жужжало, Большак лирично пилил на гармошке, вечер переходил в ночь.

— А «Когда мы были на войне» можете спеть?! — попросил Хазин.

— Песни советских композиторов не исполняем, — ответил Большак сварливо.

— Ну и гад…

— Да он всегда такой, — согласился Шмуля, не открывая глаза.

Я просыпался. Уши горели, эта Зинаида Захаровна, похоже, хорошо их натерла. Тепло.

— Так как же насчет книги, Виктор? — спросил Светлов. — Вы думаете над этим?

— Нет. — Я потрогал уши. — Я не думаю над этим. Потом… У меня нет истории…

Светлов задумался. Он поглядывал вокруг, улыбался.

— Мне кажется, вы заблуждаетесь, Виктор, — возразил он. — Историй много. Я думаю, вы…

— Алексей Степанович! — из-за сосны выступил Механошин. — Мы хотели бы с вами посоветоваться, если вы не сильно заняты…

Светлов поморщился.

— Это буквально на две минуты! — пообещал Механошин. — Тут начальник электросетей подъехал, у него недопонимание…

— Хорошо. — Светлов поднялся из-за стола.

— Велите ему, чтобы электричества прибавил, — попросил Шмуля. — Темнеет, дайте света…

Светлов и Механошин отступили в синий сумрак. Хазин потащился за ними, не было сил его останавливать, силы заканчивались. Усталость. Я понял, что выпитое за сегодня готовилось перейти в качественную степень, я чувствовал это, сон не помог, лишь усугубил, оставалось немного, минут двадцать, и выгорит последний дофамин, и станет грусть, и я усну. Я не люблю просыпаться в чужих местах. И не хочу. Хазин, зараза, может выпить ведро, закусить шашлыком и выпить еще полведра, и ничего. Крепкое здоровье у Хазина, может погружаться на дно Марианской впадины, может в космос, станция «Мир» кружит над нами, станция «Мир» упала в океан.

Действительно, быстро темнело.

Сумрак опускался сверху, садился на сосны, растекался густо-синим, лес постепенно растворялся, в красных стволах сосен гасли янтарные капли. Надо было выбираться, я вдохнул и поднялся из-за стола. И Шмулю поднял, хотя он и стоял с трудом, опираясь на спинку пластикового стула. Вспомнить, в какой стороне находилась машина, было затруднительно, пространство изменилось, я решил двигаться наудачу, кажется, туда.

Мы пошли. Я намечал сосну и держал азимут, короткими перебежками. Скоро мы выбрались к зданию грязелечебницы, окна светились, в них глядели люди, Шмуля показывал им фиги.

— Грязелечебница имени адмирала Чичагина, — сообщил я. — Я запомню тебя.

Шмуля не стал спорить, и мы двинулись вдоль выбеленной стены. Стена светилась в темноте, а Хазин и Зинаида Захаровна стояли под сиренью, Хазин рассказывал:

— Понимаете, Зинаида, это же все описано неоднократно! Я своими глазами читал, Лаврентьевская летопись, второй извод, там так и сказано: «И навстречу ему шагал бык»!

Зинаида Захаровна смущалась.

— Бык возмутительной масти! И тогда Пересвет сказал быку: «Уходи по-хорошему, говядо», но не послушал бык.

И тогда Пересвет схватил быка за…

Хазин сжал кулак с такой выразительностью, что не оставалось сомнений, за что именно был схвачен бык. Зинаида Захаровна хихикнула.

— Оторвал под самый корень! — Хазин отшвырнул под сирень невидимые бычьи утраты.

Зинаида Захаровна расхохоталась.

— Шикарная история… — сказал Шмуля. — Я хочу ее записать… это для песни…

— Мы правильно идем, — сказал я. — Вдоль сияющей стены, туда…

После Хазина и Зинаиды Захаровны стена длилась долго, никак не могла закончиться, я предположил, что мы вышли к грязевой башне и теперь ходим вокруг нее. Шмуля предложил пойти в разные стороны и прояснить наконец этот вопрос, я бы, пожалуй, согласился, но тут мы выбрались к крыльцу.

— Куда-то все потерялось… — сказал Шмуля. — Сабля и еще…

Потом мы сидели на крыльце, Шмуля заблудился в языке и булькал невразумительную песню, а я держал его за ворот, чтобы не упал лицом в ступени.

— Ребята, вас проводить до машины? — спросила Зинаида Захаровна, она опять здесь оказалась.

— Шабля и шибболет, — ответил Роман. — И друг мой водоглаз… мы его забыли по пути… и саблю…

— Чудесно, — кивнула Зинаида Захаровна. — Машина там.

Зинаида Захаровна указала, я запомнил.

— А где все остальные? — спросил я.

Пикап Светлова исчез. Машина мэра Механошина тоже отсутствовала.

— Собираются, — сказала Зинаида Захаровна. — Уже ночь. Всем пора. Может, на автобусе поедете?

Гости смирно грузились в автобус, тихо-тихо грузились, объевшиеся и усталые; автобус напоминал кита, они словно грузились в кита, в кита не хотелось.

— Автобусы часто падают с моста, — объявил Шмуля.

— Мы сами, — сказал я. — У нас еще Хазин…

— Я разыщу его, — пообещала Зинаида Захаровна. — А ваша машина там.

Она снова указала.

Машина оказалась гораздо ближе, чем я мог представить. Мы поднялись с крыльца и через несколько шагов оказались возле «шестерки».

— Обратный путь всегда короче, — заметил Шмуля. — Об этом все знают, но пользуются редко.

Я открыл машину, сел на переднее пассажирское место, Шмуля упал на заднее.

— Ихтиандр здесь, — сказал Шмуля. — Шашка здесь. Я ее принес… или они сами как-то…

Шмуля зевнул.

И я зевнул. Спать хотелось.

— Этот скот подкинул мне в карман железного клопа, — сказал Шмуля. — Смотри!

Он протянул ладонь. На ней поблескивал железный клоп.

— Что это значит?

— Ничего.

— Нет, эта скотина ведь намекает…

Показался Хазин. На шее у него висела колесная лира, взгляд блуждал. Хазин увидел машину и взял курс. Кажется, его опять развезло, он шагал, взбрыкивая ногами и взмахивая руками.

— Ладно, я ему устрою…

Хазин занял место за рулем.

— Сейчас поедем, — сообщил он.

И стал искать ключи, в карманах, в бардачке, снова в карманах.

По тропинке между соснами шагала Зинаида Захаровна с пластиковым пакетом, рядом с ней библиотекарь Нина Сергеевна, они направлялись к автобусу, внутри автобуса было темно, водитель почему-то не включал свет.

Перед автобусом остановились.

— Спасибо, Зина! — Нина Сергеевна обняла Зинаиду Захаровну. — Мы очень хорошо отдохнули сегодня! Чудесно отдохнули! Настоящий праздник!

— Спасибо тебе! — Зинаида Захаровна обняла Нину Сергеевну. — Спасибо! Жаль, что девчонки твоей не было, красавица!

— Ангина…

— Жаль. Слушай, а можно я к тебе человечка пришлю, а? У него диплом скоро, распечатать надо…

— Да, пусть приходит на неделе, придумаем что-нибудь.

Зинаида Захаровна вручила Нине Сергеевне пакет.

— Это твоим, — улыбнулась Зинаида Захаровна. — Специально оставила, самое мягкое. Аглае передай обязательно, Мишеньке…

— Передам-передам… Знаешь, она совсем от рук отбилась. Съела на спор ведро мороженого, теперь лежит с температурой…

Нина Сергеевна махнула рукой.

— Пусть йодом полоскает, — посоветовала Зинаида Захаровна и подтолкнула Нину Сергеевну в автобус.

Нина Сергеевна огляделась, словно чего-то искала. Я вдруг испугался, что она заметит нас и станет напрашиваться в машину, а мне не хотелось с ней ехать, я ткнул Хазина в шею:

— Двигай, Хазин!

— Сейчас, ключи потеряли… А, нашел!

Хазин завел двигатель, поехали.

Мы опять никак не могли выехать. То ли Хазин в каждый поворот сворачивал не туда, то ли дороги в этой роще были перепутаны, но мы все рулили и рулили, и перед фарами был лес и лес, сосны и откатанная дорога.

Роман обнимался с дельфином и стукался головой о дверцу, когда машину качало, Хазин, впившись в руль, смотрел поверх, о лобовое стекло бились жуки. Мы ехали совершенно медленно, но жуки умудрялись шмякаться, прыгая со встречных сосен, стараясь погромче расшибиться, а дворник у Хазина работал только левый.

— А этот-то что…

Возле обочины стоял пикап Светлова.

— И этот заблудился, — усмехнулся Хазин.

— Не останавливайся! — заорал сзади Шмуля. — Хазик, не останавливайся!

Хазин остановился напротив пикапа.

Светлов сидел за рулем. Он не двигался, словно спал с открытыми глазами.

— Эй! — Хазин посигналил. — Алексей Степанович!

Светлов ожил, опустил стекло, улыбнулся.

— Заблудились, — пожаловался я. — В темноте не разобраться…

— Да, такое часто случается, — сказал Светлов. — Второй поворот налево, не пропустите.

— Спасибо!

— Спасибо! — Хазин посигналил, и поехали дальше.

Свернули во второй влево и через полкилометра вырулили на шоссе. Хазин прибавил скорости, неожиданно выскочили к переезду. Переезд играл белыми огнями, был открыт, в домике смотрителя пили чай. Хазин остановился.

— Странно… — сказал Хазин. — Мы же были по ту сторону железной дороги, а теперь по эту…

— Мы и были по эту…

— Мы под мостом проехали, — сказал Шмуля.

— Мы не проезжали, — возразил Хазин.

— Ты нажрался и не заметил, — хихикнул Шмуля. — А потом подкинул мне стального клопа…

— Поедем уже… куда-нибудь, — попросил я. — Сейчас смотритель напряжется…

— Это ты у меня его спер! Верни, между прочим!

— Поехали!

— Да едем, едем…

Машина с грохотом преодолела железные переездные пластины и направилась к городу. Вел Хазин медленно, но уверенно, как по рельсам.

В районе телевышки, не доезжая километра до города, свернул с асфальта. Дорога была обсыпана опилками, на опилках качало; я вдруг вспомнил эту дорогу, она вела к лесному бочагу, бочаг недалеко от вышки, врали, что в нем водятся карпы. Мы с Федькой три раза пытались их поймать, но ничего не поймали. Опилками дорога была обсыпана всегда, сколько себя помнил.

— Тут короче, — пояснил Хазин. — Прямая дорога.

— Качает… — пожаловался Шмуля. — Прямая дорога качает…

Мы проехали мимо леспромхоза с конторой, мимо гудящих электросетей, мимо гортоповских делянок с мрачными сосновыми хлыстами, мимо белых срубов бань, приготовленных к продаже в Волгореченск, на улицу Кирова, затем на Рабочую, освещенную фонарями, потом повернули на Любимова, лежащую во тьме, потом на Советскую, после этого я перестал ловить улицы.

— Куда рулишь? — спросил.

— К Чичагину, — ответил Хазин.

— И он здесь? — наивно спросил Роман.

— Он всегда здесь, — ответил Хазин. — Надо лишь вглядеться в эти колченогие переулки, в эту невыносимую… нечеловеческую длину…

Хазин поморгал дальним светом.

— Да, други, он здесь, — повторил Хазин. — Не как покровитель военно-морского флота… или ПВО… не как патрон ерша или, допустим, мыши… но как некий дух… распространенный в воздухе… некий Яша…

Я с опаской посмотрел на Хазина. Сегодня Хазин бесспорно перебрал, про Яшу я раньше не слышал. Но рулит ровно.

— Его зовут не Яша, — поправил Роман. — Он словно бы Игебод…

— Сам Игебод! — возразил Хазин.

— Ты просто этого еще не понимаешь…

— Едем к Чичагину, — сказал Хазин.

— К памятнику нельзя, — напомнил я. — Чичагин не достроен, ты же видел…

— Чичагин достроен, — заявил Хазин и повернул направо.

Мы въехали в переулок Хлебозаводской, я его узнал и почуял, а потом повернули еще и еще, я начал подозревать, что Хазин опять заблудился.

— У меня здесь карта, — Хазин постучал себя по голове. — Я тут могу с закрытыми глазами, в этом городе все направо…

Машина уперлась в тупик. Заблудился.

— Чертов город, — пробормотал Хазин. — Ночью абсолютно другой, чем днем…

— Сейчас меня опять стошнит, — поведал Роман.

— Держись, Шмуля, — посоветовал Хазин. — Держись, друг…

Роман икнул.

— Предлагаю домой, — сказал я. — В гостиницу. Спать.

— Но мы же хотели к Чичагину, — возразил Хазин. — Там как раз никого сейчас… К Чичагину!

Хазин включил заднюю скорость, некоторое время мы ехали задом, на Воронина он все-таки развернулся.

— Зачем нам к Чичагину? — спросил я.

— Я тебе кое-что удивительное покажу, — пообещал Хазин. — Это отлично подойдет для книги!

Я промолчал.

— Если ты не поедешь, я тебе припомню!

— Ладно.

— Паша Воркутин украл у меня песню, — сообщил неожиданно Шмуля. — Она называлась… как-то…

— А у меня камеру, — добавил Хазин. — Я буду жаловаться в мэрию! Этому… Пёдору… Приехали!

Хазин остановился в переулке. Я хотел оставить Шмулю в машине, но он сказал, что боится и, если что, угонит машину. Пришлось Шмулю тащить, он болтался, потом мы нашли колонку и пробовали пить, но воды из нее не выжали, только рычание и кислый железом воздух.

Я устал уже зверски, я устал куда-то идти и тащить Шмулю, или идти в «Растебяку», или говорить с Зинаидой Захаровной, а день не заканчивался, день не заканчивался, длился, этот долгий день, в котором было всего слишком много: стальной клоп утром, грязевая башня вечером, много, коридорная Маргарита, она положила глаз на Хазина, любит ловить окуней, а я собирался запнуться и подвернуть ногу, но вдруг мы оказались на Центральной площади.

— Почему вы меня не оставили? — спросил Шмуля. — Почему вы меня таскаете как патефон…

Площадь была освещена, а сам памятник словно стал выше, пленка надулась, и фигура адмирала под ней почти не угадывалась.

— Гениально… — выдохнул Хазин.

— Ай эм а диско дэнсер, — сообщил Шмуля.

— За мной!

Хазин побежал через площадь, а мы со Шмулей за ним, мы бежали, сильно стукаясь друг о друга. Хазин опередил нас, перепрыгнул через натянутую между якорями цепь и юркнул под пленку.

— Он похож на дирижабль, — сказал Шмуля. — Чичагин, как цеппелин…

Памятник нависал над нами, наваливался, пленка раздувалась и опадала, словно адмирал на самом деле собирался взлететь, дышал паровозом.

— Залезайте! — позвал из-под пленки Хазин.

Мы пролезли и увидели Хазина, стоявшего в обнимку с копытом. Оказалось, что постамент памятника не так уж высок, в метр, и адмирал не возвышается над площадью, а вполне в доступности.

— Это адмирал? — глупо спросил Шмуля.

— Это его боевой конь, — пояснил Хазин.

— Инцитатус! — сказал Шмуля.

— При чем здесь это? Смотрите лучше!

Хазин достал автомобильные ключи и постучал по копыту. Звук получился пустой и деревянный, как в дно капового ковша.

— Он что, из бумаги? — оторопело спросил Роман.

Смешно. Памятник Чичагину, стоящий в центре Чагинска, оказался сделанным из папье-маше. Или из пенопласта. Из чего-то легкого и гулкого.

— Это гипс, — пояснил Хазин. — Он отлит из скульптурного гипса.

Хазин издал нутряной ликующий звук и тут же постучал по копыту еще.

— Может, он выше настоящий, — предположил Шмуля. — Выше колена.

— Да, только копыта глиняные! — Хазин постучал одновременно себя по лбу и коня по копыту.

— Не понимаю…

Шмуля поковырял копыто.

— Они ставят муляж! — с восхищением сказал Хазин. — Вместо памятника из бронзы — памятник из бумаги! Главное, ее правильно пропитать… олифой!

И креозотом. Олифа и креозот, Харибда и Азатот, рабочий и колхозница, клоп-мормышка-Че Гевара…

— Это точно Чичагин? — Шмуля попытался сделать шаг назад, чтобы обозреть памятник на расстоянии. — Почему креозот?

Но пленка натянулась, и разглядеть всадника у Шмули не получилось, но он все равно утвердительно кивнул:

— Да… В Афинах точно такой же…

Я тоже постучал по копыту.

— Пластик.

Пластиковый адмирал Чичагин. Богатый день.

— Пластик, между прочим, весьма долговечный материал, — сказал Хазин. — У меня есть расческа с первого класса…

— Прогоркла жизнь, как папиросочка… — пропел Шмуля. — Я же говорю, Воркутин украл у меня стихи…

— Вы что, не поняли?! — восторженно спросил Хазин. — Это же не Чичагин вовсе!

— Возможно, модель, — предположил я.

— Чичагина? — поинтересовался Шмуля.

— Нет, это модель памятника, — сказал я. — Но не окончательная. Такие делают для технических нужд, для примерки. Чтобы посмотреть, как впишется монумент в среду. А потом поставить настоящий.

— Тренировочный памятник? — необычайно рассудительно спросил Шмуля.

Я не нашел, что на это ответить.

— Это не тренировочный памятник, — сказал Хазин. — Это вообще не памятник. То есть памятник, но не Чичагину…

Хазин потер лоб.

— Это Крыков! Крыков спер все деньги! Он памятник заказывал… Должен быть из бронзы, а он из пластика! Если узнают…

Крыков, как всегда, экономист, подумал я. Берется за дело, обеспечивает размах, осваивает бюджет, затем до мексиканской границы.

— И что нам делать? — спросил Хазин. — Когда все так чудесно… когда мы так…

Я старался думать, получалось плохо. Что делать…

— Что делать?

— Я могу сыграть на расческе, — предложил Роман. — Как поэт Алексей Кольцов…

Шмуля немного погудел в пальцы.

— И все-таки, — Хазин настойчиво ковырял копыто. — Что нам делать с этим конем? Со скульптурой…

— Ничего, — ответил я. — Мы к этому отношения не имеем. Не наши проблемы.

— Точно, Витенька! Мы тут совершенно посторонни! Это все Крыков! Крыса Крыков!

— А камень настоящий вроде бы. — Шмуля постучал кулаком по пьедесталу. — Гранит.

— Крыков освоил бабло и соскочил… — продолжал Хазин. — Могу поспорить, Витя, эта сука Крыков все-таки соскочил… А мы остались тут… Ты, я и картонный конь…

— Инцитатус, — сказал Шмуля.

Хазин сел у пьедестала, сильно думая.

Шмуля смотрел вверх, в темноту.

— Мы книгу пишем… — повторил я.

— Я читал, что курсанты навигацкой школы всегда… начищают яйца коня Петра… Великого, — сказал Шмуля. — В смысле коня памятника… памятника коня… Это некая традиция в День военно-морского флота…

— Заткнись…

Некоторое время молчали вместе. Странный день, думал я в очередной раз. Конечно, не как День военно-морского флота, но мучительный ничуть не меньше.

— Мне, пожалуй, плевать, — сказал я. — Пусть делают, что хотят. Пластиковый адмирал… это…

— Это то, что мы заслужили, — прочувственно сказал Шмуля. — Пластиковый Чичагин как символ всеобщего декаданса…

Хазин достал плоскую коньячную фляжку и быстро выпил.

Неожиданно.

— Дай мне… — попросил Роман.

— А ты мне клопа!

Роман стал шарить по карманам, но до клопа не дошел, послышался шум двигателя, по площади ехал автомобиль.

— Не двигаемся! — зашипел Хазин.

Мы стали не двигаться, но машина все равно остановилась напротив памятника, по пленке пополз свет от поисковой фары.

— Мусора! — по-чревовещательски в нос сообщил Хазин.

— И Паша Воркутин! — добавил Шмуля тоненько.

Я замер.

Не хотелось, чтобы милиция застала нас здесь, у памятника. Не хотелось объясняться, зачем мы здесь…

Фара погуляла по пленке, погасла. Машина уехала.

— Сваливаем!

— А я останусь! — Шмуля капризно обнял копыто. — Здесь хорошо…

У меня не осталось сил бороться со Шмулей. Зачем мы встретили его утром? Хотя это он, кажется, залез…

— Ладно, вы тут веселитесь, а я пойду.

Хазин выбрался из-под пленки.

Я за ним, но Шмуля успел схватить меня за рукав.

— Там Паша Воркутин! — с ужасом произнес Шмуля.

Но никакого Паши там не встретилось, площадь была пуста, а якоря светились еще неприличнее. Хазин, все так же подпрыгивая, бежал в переулок.

Я поспешил за ним, и тут же за мной Шмуля сильно наткнулся на якорь, но устоял, дальше мы добрались до переулка почти без приключений.

Хазин ждал в «шестерке».

— Теперь я за руль сяду. — Я вытащил Хазина с места водителя. — Едем домой…

— Я неплохо вожу, — заметил Роман. — У меня категория «С» открыта…

— Тебе нельзя, — покачал головой Хазин. — Тебе нельзя, Шмуля.

Я закинул Шмулю в машину, Хазина затолкал на пассажирское сиденье.

— Я не Шмуля, — ответил Роман. — Я хочу в коттедж…

— Мы как раз в коттедж, — заверил Хазин. — Прямо туда, по Набережной, потом направо — и там коттедж… Что-то душно сегодня…

Хазин сделал три больших вздоха и выкрикнул:

— Не растебяка, но кулераст!

Это он сделал зря. Крякнула сирена, зажегся свет. Через дорогу от «шестерки» стояла милицейская машина. Дэпээсники скучали, я попытался сделать твердое лицо, но понял, что бесполезно, один уже приближался.

— Меня раньше лишали прав, — шепотом объявил Роман. — По беспределу…

— Кто может в рог меня сотреть? — спросил Хазин у приближающегося.

— Сержант Белкин, — представился милиционер. — Предъявите права, пожалуйста.

— У меня не с собой, — ответил я. — В гостинице оставил. Мы были на приеме у мэра, можете ему позвонить.

Подтянулся второй, по виду Фогель.

— Они же пьяные, — усмехнулся он. — Они же «мама» сказать не могут.

— А ты замолчи лучше, — посоветовал Хазин. — Ты лучше молчи, пока я добрый.

Я сейчас позвоню Алексей Степанычу, он тебя в коровник отправит…

Хазин попытался вылезти из машины, но Шмуля поймал его за плечи.

— И ты, Шмуля… — всхлипнул Хазин и с горечью добавил: — А по бокам его, все опричники…

— Опричники, значит… — Белкин нахмурился.

— Я не вас имел в виду, — попытался исправиться Хазин. — Это же Лермонтов, я его с детства любил…

— Лермонтов был гондон, — сказал Шмуля.

— Ладно, выходим. — Белкин постучал по крыше «шестерки». — Выходим, выходим, выходим!

— Послушайте, — я все еще пытался разрулить положение. — Мы возвращаемся от Александра Федоровича, с мероприятия. Такси у вас в городе нет, невозможно вызвать, а нам с утра работать…

— Станцию «Мир» не затопили! — веским шепотом сообщил Хазин. — На нее загрузили ядерное оружие, и она над нами висит. Вон огонек, видишь?

Хазин указал вверх. Фогель задрал голову.

— Понимаете, там были и временный исполняющий обязанности… — все еще пытался я. — И Алексей Степанович…

И полярник, и Паша Воркутэн…

— Он украл мои песни, — вмешался Шмуля.

— Там был сплошной джудас клаб, — поведал Хазин. — Поэтому, герр оберст, я имею к вам обширную докладную записку…

Раньше тут останавливалось много поездов.

— У меня достаточно компетенций…

Хазин попытался ухватить Фогеля за ремень, но тот неожиданно ударил Хазина по руке дубинкой.

Хазин ойкнул и вдруг выставил в окно машины шашку.

Белкин выхватил пистолет.

— Это не настоящая! — закричал Шмуля. — Это для фланкировки! Она тупая!

— Выйти из машины!

Милиционер целился в Хазина.

В голову. Второй Фогель расстегивал кобуру.

— Ребята, давайте успокоимся, — попросил я.

— Так-так, — послышался знакомый голос.

Появился Федор. Я не заметил, сидел он в милицейской машине или откуда-то, но появился. Вдруг.

Федор принялся что-то шептать Фогелю.

— Он сегодня нас преследует! — сообщил Хазин. — Мы везде на него натыкаемся… Этот вонючий город замкнут сам на себя, куда ни пойдешь, везде Пёдор… Федор, друг!

Милиционеры опустили оружие. Федор действительно везде. Может, их два.

— Спасибо, Федя, — улыбнулся я. — Мы ехать-то можем?

— Нет, — Федор улыбнулся. — Идите пешком.

— Мы не дойдем, — сказал Шмуля.

— Дойдете. Или примем вас по административке.

— Мы дойдем, — пообещал я. — Как-нибудь…

— Но если…

— Мы дойдем! — свирепо сказал я.

Шмуля стал выставлять из окна синего дельфина, я тоже выбрался, Хазин выполз и пробовал закрыть машину. Фогель смотрел на нас подозрительно. Дельфин застрял, Шмуля вталкивал его внутрь.

— А где моя камера? — спросил Хазин.

— Завтра завезу, — пообещал Федор. — Кстати, о завтра. Мужики, давайте все-таки отдохнем, а? Устали сегодня… Сгоняем, шашлыка пожарим, водки попьем…

Роман икнул.

— Завтра посмотрим, — ответил я. — У нас работы много, Федя, сам знаешь.

— Да без вопросов, — Федор похлопал по капоту «шестерки». — Я завтра вас найду.

— Ага, — сказал я. — Завтра пересечемся.

— Да, Витя… — Федор замялся. — Вы это… Не суйтесь к памятнику, хорошо?

— Хорошо, — пообещал я. — Мы уходим.

Я взял Шмулю и Хазина и потащил их вдоль, прочь, в сторону гостиницы.

Тащил.

Хазин ругал Чагинск и бессовестных местных жителей.

Шмуля жаловался на Пашу Воркутэна и рубил шашкой встречные репейники и чертополохи.

Я думал про то, что не очень люблю Чагинск. Улицу эту, возможно, Профсоюзную. Как-то мы поехали кататься на великах. И на этой Профсоюзной в кустах сидел гэповец из деревяшки, он слетел в канаву на «Днепре» и попросил нас помочь выбраться. Мы помогли, вытолкали «Днепр», а этот гэповец отобрал у нас всю мелочь.

— Стой! — заорал Хазин. — Стой, Витенько! Пришли!

Ночная библиотека.

— Я вас предупреждал, — печально произнес Шмуля.

Ночной библиотеки я не видел никогда. Обычное здание, двухэтажный квадрат из белого кирпича, шиферная крыша, похожа на жилой дом. Две тарелки на втором этаже. Тридцать тысяч книг. То ли свет со стороны автомоста через железную дорогу, то ли в составе кирпича имелся флуоресцирующий компонент, а может, этот эффект возникал от того, что окружающие здания были темные. Библиотека светилась. Нет, я понимал, что, скорее всего, это действительно краска или кирпич с люминофором, впитавшим свет за день, эффект цветового обскура, но хотелось верить, что это от книг. Книги. Начитанные книги светятся в темноте. Начитанные книги разговаривают — перегнутые переплеты распрямляются с легким шорохом, выгибаются с потрескиванием обложки, страницы, распухшие от пальцев, выдыхают, и библиотека ночью наполнена шепотом. Чем больше в библиотеке читателей, тем разговорчивее в ней книги. Эхо читательских рук. Если прийти к библиотеке ночью, можно увидеть эхо читательских слез. Или смеха. Зачем остановились…

Я посмотрел на Хазина.

— Шмуля, ты видел когда-нибудь говорящего кота? — вдруг поинтересовался Хазин.

— Нет, — ответил Шмуля. — Я не Шмуля, я… Я хотел поступать, подготовил текст, «Маскарад», я его еще в школе читал…

— Но они тебя не поняли, — сочувственно всхлипнул Хазин. — Им было наплевать на твою душу, они видели в тебе лишь дешевого кудрявого скомороха…

Хазин надул щеки, хлопнул ладонями. Звук получился громким — Роман вздрогнул.

— Я хотел стать артистом, — с обидой признался Шмуля. — А потом…

— Расшибся как готовальня, — сказал Хазин.

Шмуля поперхнулся.

— Может, все-таки по домам? — предложил я. — Завтра на самом деле работать.

— Работа — это святое, — не стал спорить Хазин. — Но раз мы, Шмуля, уж тут, пойдем, я покажу тебе одного кота. Это небывалый кот, честное слово, у него чутье… Серьезно, он фальшак чувствует за сто километров…

— Зачем? — не понимал Роман.

— Ты ему отрывок почитаешь, а он тебе скажет все, что про это думает.

— Правда? — Роман с сомнением взглянул на меня.

— Правда, — подтвердил я.

— А как же мы туда пройдем?

— Все предусмотрено, — Хазин указал на пожарную лестницу.

Она весьма удачно проходила ровно напротив окон и на первом и на втором этажах.

— Там наверняка сигнализация, — я пытался это остановить.

Честно пытался.

Роман пристегнул шашку к поясу.

— Да, — согласился Хазин. — На первом сигнализация… А на втором нет. Залезем, а кот там, ждет нас…

— Тогда я согласен…

Шмуля решительно направился к лестнице. Я за ним. Хазин догнал. Мы стояли под лестницей, стены светились.

Роман подергал за лестницу, убедился, что крепко, и попытался влезть.

— У меня двоюродный брат есть, — сообщил Шмуля. — Он гидролог.

Хазин полез вверх, оскальзываясь на ступенях и замирая. Роман, брякая саблей, карабкался вслед за Хазиным.

Хазин добрался до второго этажа, пнул раму ботинком, и окно оказалось подозрительно не закрыто; я подумал, что Хазин нарочно не закрыл с утра окно, чтобы проникнуть сюда ночью, чтобы посмотреть говорящего кота.

Я поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы. Скользкая.

— Витя, залезай скорее, а то опять кто-нибудь припрется.

Я полез.

Я хотел написать про зомби и стать счастливым человеком. Они меня подвели.

Звякнуло стекло, Хазин и Шмуля проникли в библиотеку.

— …Моя прабабка проглотила десертную ложу, — рассказывал Хазин. — Она ела творог с медом, а тут кот как раз. Он прыгнул, а прабабка испугалась и подавилась, эта ложка застряла у нее в глотке…

Я попробовал залезть в библиотеку, но с первого раза не получилось, нога поехала по подоконнику.

— А ее отец сунул руку ей в горло — и достал…

Родственник Хазина руку в горло — и достал серебряную ложку, ни зомби, ни вампиров, эти твари ни в какую не приживались на наших суглинках.

— С тех пор моя прабабка даже в сортир ходила с молотком. От кота отбиваться. Шмуля, послушай, дай саблю.

— Зачем?

— Ну а вдруг… кто прыгнет…

— На.

Я проник в здание.

— Этот кот и на меня часто набрасывался… — рассказывал Хазин, разглядывая саблю. — Мерзкая такая тварина… Ручаюсь, он необычайно опасен…

Хазин размахнулся саблей и сшиб со стеллажа подшивку «Чагинского вестника».

— …Лезешь в подпол, а он подстерегает, говорит, что ты сука и кулераст… — Хазин ткнул саблей в «Настольный справочник почвоведа». — Выходи! Выходи, будь мужиком…

Хазин размахивал саблей.

— Сейчас… Сейчас я тебя приглажу…

Со стеллажей падали книги и подшивки, Хазин не унимался, пытался зарезать невидимого кота.

Из-за стеллажей осторожно появился Шмуля. Зевнул, сел на пол и сказал:

— А я в филармонии работал.

— Да не можешь ты в филармонии, — возразил Хазин. — Таких не берут… Тише! Вон он, в стеллаже… получи!

Хазин так старался, что я тоже начал наблюдать некоторого кота. Луна желто светила в окна отдела справочной литературы, и от книг и полок по комнате расходились многочисленные тени. Они складывались в причудливые аппликации, в черно-желтые зебры, за полосами которых вполне мог прятаться кот и еще три кота.

Хазин не унимался:

— Они всегда преследовали нашу семью… Всегда присылали предупреждающий знак — что-то железное… Несколько шариков от подшипника, гайку, цепочку… А сегодня я получил железного клопа… Она одна из них, эта Маргарита…

— Ее зовут Маргарита?

— Маргарита. Ее дочь работает в парикмахерской, а муж коммерсант… у него продажа пил…

— Я редко пью…

— Кажется, он слабовидящий. То есть почти слепой, представляешь? Слепой.

— Все так или иначе слепы. Но некоторые слепее других.

— Но некоторым везет.

— Многим везет, однако они этого не понимают.

Я закрыл глаза.

— Оладьи народов мира… Целый справочник…

— Пельмени народов мира… там, на третьей полке.

— У каждого народа свои пельмени…

— Проклятый кошак обожал пельмени, однажды я забыл на столе кастрюлю — и он сожрал три порции…

Хазин замолчал. Стало тихо. Я открыл глаза. Хазина не было.

— Хазин, ты где? — спросил я.

Мой голос утонул в бумаге. Хазин не отозвался. В окна продолжала светить луна.

— Хазин!

— Его нет…

Шмуля.

— А где он?

— Не знаю… — всхлипнув, ответил Шмуля. — Он куда-то делся…

— Он куда… Куда он делся, я его только что видел…

— Ты уже два часа в отрубе, — сообщил Шмуля. — А Хазика нет… Я думал, его делами завалило, но его нет…

Шмуля издал тяжелый протяжный звук.

— Что с тобой?

Кажется, Шмуля плакал.

— Что тут случилось?

Точно, плакал. Словно подавившись десертной ложкой.

— Ро… ма… — я пытался думать, это не получалось. — Что случилось?

Я наконец его увидел. Он сидел возле стеллажа. Кажется.

— Что произошло?

— Несчастье… — сказал Шмуля.

Несчастье.

Холодно. И тошнит.

— Несчастье стало с нами в эту ночь… — повторил Шмуля.

Да пребудет с нами Хьюман Райте Вотч.

Я обнаружил, что завален старыми изданиями с ближайшего стеллажа, по мне рассыпались справочники и другие книги, брошюры, прочие методички, под рукой оказалось наставление «В помощь молодому агроному», на обложке которого красовался чернильный отпечаток кошачьей лапы. Если неуловимый ночной кот все-таки имел место в отделе справочной литературы, то вспомнить его я не мог. Вполне может, это был более ранний след или след другого кота, не вчерашнего, или… Скорее всего, это был всецело посторонний кот.

Я потрогал пальцем лоб и обнаружил небольшую вмятину. Непонятно… Голова болела. Я отшвырнул брошюру в сторону окна и огляделся тщательнее.

На животе у меня лежал раскрытый учебник немецкого языка для пятого класса: Шрайбикус призывал советских пионеров посещать Карлмарксштадт и поступать в университет имени Гумбольдта. Я отметил, что Шрайбикус с утра сильно напоминает Хазина, тоже с фотоаппаратом, в очках, но не в берете. Шрайбикус мне в школе нравился, он был жизнерадостный и всегда напоминал о том, что каникулы неизбежны.

И я всегда завидовал его хорошему настроению. Интересно, что теперь с ним стало? Он ведь осси и, скорее всего, спился в депрессивном пригороде Штутгарта на пару с Ади — с тем, кто хотел делать с нами и делать лучше нас. Хотя, если честно, Ади и тогда выглядел алкашом.

Я почувствовал обычную похмельную печаль и обычное отупение и сел. Интересно, многие ли думают про Шрайбикуса? Миллионы людей видели его в школе, не может быть, чтобы выросли и забыли…

Голова неприятно кружилась, из-под соседнего стола торчали ноги в вызывающих сафьяновых сапогах. Друг Шмуля, вспомнил я. То есть Роман Большаков, козак, певец, фланкировщик, моторний хлопец. Две поллитры в один глаз — и «любо, братцы, любо».

— Рома, ты живой? — спросил я на всякий случай.

— Я жив, — ответил Роман.

Но, кроме голоса, других признаков не подал.

— А где Хазин? — спросил я.

— Хазик… Он там, в углу…

Роман указал носком сапога, я окончательно убедился, что козак жив.

Я подтянул ноги, перевалился на бок и, покачиваясь, поднялся. В углу Хазина не было, гора газет, журналы, энциклопедии.

— Он в углу наблевал, — с трудом уточнил Роман. — Я ему советовал в окно, но ему под окном кто-то чудился… Там был кто-то… Он полез с ним разговаривать… Кажется, он вывалился…

Хазин вывалился в окно. Хорошо.

Я собрался с силами и выглянул из окна.

На асфальте у стены никаких следов Хазина не наблюдалось. Я не понял, испытал ли облегчение.

— Надо поработать, — сказал я сам себе.

Поработать. Работа помогает.

Сосредотачивает. Сходить в музей, узнать о грязелечебнице. Она наверняка внесла свой весомый вклад. Адмирал Чичагин — первопроходец российской бальнеологии… На телевышку. Определенно на телевышку.

— Надо поработать.

Я взялся за сапоги и вытащил из-под завалов козака, до половины туловища. Роман лежал с открытыми глазами, достаточно опухший.

— Какой вчера праздник… был? — спросил он.

— Праздник… Кажется… День города… Вернее, репетиция…

Роман поморщился.

Я продолжал оглядываться. Отдел справочной литературы утратил свой обычный строгий вид. Это надо было как-то объяснять руководству, Нине Сергеевне, вряд ли удастся незаметно…

— Где моя шашка? — спросил Роман.

Роман сел, открыл глаза и ощупал карманы, точно шашку можно было спрятать в кармане. Хотя, вероятно, есть такие маленькие шашки, которые реально спрятать в рукаве. Или обернуть вокруг пояса, как китайский меч. Или шашка-телескоп с мощной пружиной в рукояти. Наверное, Роман знает толк в раздвижных шашках, любит их, коллекционирует…

Я представил коллекцию раздвижных шашек на раздвижной стене, хотя вряд ли бывают раздвижные стены, у японцев разве что. Есть рольставни, должны быть рольстены. У Большаковых контора по производству рольстен, вечером они козаки, утром монтируют натяжные потолки, такой вот курень Большака…

Я попробовал остановиться, но в похмелье не смог и продолжил с отвращением думать про раскладные шашки, рольстены, рольставни и рольмопсы, они все крутились в голове дурацкими пружинами. Выручил Роман.

— Этот Хазиков больной, — хрипло сказал он. — Он вчера хотел затоптать… кота…

— За что?

— Кажется, кот его оскорбил…

Роман поглядел на меня с вялым недоумением.

— Его можно понять, — сказал я. — Здешние коты… Зверье зверьем…

— А Хазиков — сволочь. А у меня шашка пропала…

— Мы ее, кажется, в машине забыли, — вспомнил я. — Надо забрать…

— Я ее в Златоусте заказывал, — пожаловался Роман. — Специально под кисть.

Роман показал кисть.

— Сегодня же концерт, я там…

— У тебя концерт сегодня?

— Наверное… надо у отца узнать… пить охота.

С этим я был солидарен.

Голова не болела, но чувствовалась деревянной. Чтобы убедиться, постучал по голове и убедился.

— Так кот был? — спросил я.

— Был, кажется, — ответил Роман. — Только это не кот, а товарищ старший лейтенант…

Дверь открылась, и в справочный отдел заглянула Кристина.

Кажется, она меня не узнала. Долго смотрела на меня и на Романа, затем исчезла.

— А где я живу? — спросил Роман.

— В гостинице, на нашем этаже. Вы приехали из Кинешмы.

— Из Кинешмы?

Я кивнул и поймал дверь, прежде чем она успела закрыться.

— Из Кинешмы в Кострому. Медленно, медленно лети, нетопырь. Лето прошло… — с японской меланхолией в голосе продекламировал Роман.

Я приоткрыл дверь.

Точно, Кристина. Она спускалась по лестнице, а навстречу Нина Сергеевна, встретились на площадке посередине.

— Кристиночка! — обрадовалась Нина Сергеевна. — Кристиночка, как я тебя рада видеть!

Нина Сергеевна схватила ее за руку.

— У нас скоро новоселье! — объявила Нина Сергеевна. — Фонд обновляем наполовину, компьютерный зал открываем, интернет будет. Приходите обязательно!

— Нина Сергеевна, я как раз…

— Старые фонды будем списывать — там полно хороших книг, пусть Костя твой придет, себе чего присмотрит…

— Я как раз про Костю хотела узнать, — перебила Кристина. — Он случайно не заходил?

— Нет, Кристина, не приходил. Он ведь месяц не заглядывал, сейчас же лето. А что-то случилось?

— Не знаю… Он вечером домой не вернулся. Я думала, они на рыбалку, а удочки все дома… может, вы видели?

— Кристиночка, ты не переживай, — успокоила Нина Сергеевна. — Ты что, ребят не знаешь? Убежали на реку, загулялись, погода хорошая. Болтаются где-то…

Повисла пауза.

— Из Кинешмы в Пухлому лети, лети, дирижабль…

Я оглянулся. Роман снял сапоги и тосковал вслух. Под сапогами обнаружились аутентичные портянки из толстой белой байки.

— А Глаша дома? — спросила Кристина.

— Глаша дома второй день, — ответила Нина Сергеевна. — Сидит наша Глаша. Мороженым объелась, ангину нагуляла. Представляешь, целое ведро слопала. Это мне назло! Что за дети пошли…

Я вчера видел Глашу, подумал я. На сцене. Большой поэтический успех…

— Да-да, конечно. Но вы точно не видели Костю? В городе или на реке?

— Нет, Кристиночка! Я вчера целый день на работе, потом у нас мероприятия.

Я спрошу у Глаши, может, она знает.

— Спасибо.

— Кристина, ты Феденьке позвони, — посоветовала Нина Сергеевна. — Он поможет.

Кристина убежала. Нина Сергеевна направилась к нам. Я закрыл дверь, испугался и сел на стул.

— Из Юрьевца в Кологрив по берегу осень спешит… — продолжал тосковать Роман.

В дверь деликатно постучали.

— Войдите, — сказал Роман.

Заглянула Нина Сергеевна с графином.

Кажется, на лестнице у нее графина не было…

— Здравствуйте, ребята! — жизнерадостно воскликнула Нина Сергеевна. — Как вы?

Я не знал, что ответить, поэтому сказал:

— Здравствуйте… Мы тут хотели поработать с утра, но…

— Вот и молодцы! — Нина Сергеевна вручила мне графин. — Молодцы!

— Спасибо!

Не знал, о чем говорить.

— Мы тут все приберем, — пообещал я.

— Можете не торопиться. Я водичку принесла. Или, может, вам чаю?

Разрухи в отделе Нина Сергеевна не замечала.

— Попозже, — сказал я.

— Хорошо. А где ваш друг?

Я огляделся, но увидел только Романа. Он, держась за стеллаж, поднимался с пола.

— Хазин пошел… в грязелечебницу, — нашелся я.

— Отлично! — обрадовалась Нина Сергеевна. — Там, кстати, собираются ванны возобновить.

— Это вряд ли, — сказал я. — Маловероятно.

— Почему?

— Тут радон в грязях.

— Что?

— Радон, — повторил я. — Превышение концентраций.

Я с сожалением вздохнул.

— Виктор, можно вас на минуточку? Буквально на пару слов?

Мы вышли. Нина Сергеевна выразительно поглядела на дверь отдела справочной литературы, и мы спустились на первый этаж.

Спуск по лестнице ударил по вестибулярному, на середине меня затошнило, а на последней ступеньке я ощутил мощный приступ изжоги.

Нина Сергеевна поджидала возле двери в кабинет.

— Виктор, я не очень поняла… — Нина Сергеевна напряженно смотрела на лестницу. — Про радон…

Изжога поразительной силы. Надо меньше думать. Чем короче мысли, тем меньше изжоги.

— У вас активированный уголь есть?

— Да. В аптечке.

Нина Сергеевна зашла в кабинет.

Я старался не смотреть на лестницу, тошнило от одного ее вида. Вчерашний день то и дело возникал в памяти, от него тоже тошнило. Дорогая водка, дешевые каламбуры, плюшевый дельфин. Вчера был дельфин, его забыла Аглая, а Хазин его украл… Думать короче. Пожалуй, на телевышку сегодня не решусь, мутит от одной мысли.

Появилась Нина Сергеевна с углем, протянула упаковку.

— Спасибо, — сказал я. — А…

— Берите-берите!

Уголь не повредит.

— Виктор, а я вот не очень хорошо поняла — что там насчет радона? — спросила Нина Сергеевна.

— Радон… Он в пластах… распространен в Центральной России, тут уж ничего не поделаешь…

— А уголь… он от радона помогает? — спросила Нина Сергеевна.

— Официально нет, — я взял пачку. — Но вы же понимаете…

— Две таблетки на десять килограммов веса?

— Примерно так, — я убрал уголь. — И, разумеется, чага. Спиртовый настой…

Опять затошнило, представил чагу и сказал:

— Мне пора, Нина Сергеевна. Сегодня еще на телевышку, вы меня понимаете?

— Да, безусловно… А когда…

— После обеда, — пообещал я. — Мы заберем Романа после обеда, ему надо отдохнуть перед вечерним шоу.

— А если…

— В гостинице дезинсекция, так что пока нельзя.

— Дезинсекция?

— Увы. Клопы-с. Многих покусали.

Я вышел из библиотеки.

Собирался в гостиницу — все-таки проспаться, вернуться в человеческий облик, съесть бульона… где-нибудь найти, пусть хоть кубик кипятильником заварить… однако перед библиотекой стояла «шестерка» Хазина, сам Хазин бодро менял фильтры на фотокамере. Худшая черта в Хазине — пьет и выглядит хорошо.

— Пора поработать, — сказал Хазин. — Я тут дорогу уточнил, кстати, надо поехать.

— Куда? На телевышку?

— В Заингирь. Или на Заингирь. Там жил Чичагин. На телевышку… потом.

Хазин сощурился и поглядел в объектив.

— Этот твой Пёдор мне все линзы заляпал… Своими жирными ментовскими пащелками…

— Вряд ли в Заингире хоть что-то осталось, — предположил я. — Двести лет все-таки прошло. Там пустынь.

— Да плевать, — отмахнулся Хазин. — Снимем какие-нибудь руины, снимем пустынь, все в копилку… Крыков, кстати, не объявлялся?

— Нет.

— Ну, если встал на лыжи…

Хазин поглядел на библиотеку.

— Да не, — покачал головой я. — Вряд ли. Он же не дурак. Все идет вроде ровненько, с чему ему на лыжи?

— Ровненько… — хмыкнул Хазин. — Ну да, ровней не бывает…

Хазин навел камеру на меня, сфотографировал.

— Ладно, пусть сам крутится. Поехали, Витенька, пока погода хорошая.

Хазин сфотографировал мимо меня.

— Эй! — на крыльце библиотеки показался Роман. — Эй, погодите!

— И Шмуля здесь, — ухмыльнулся Хазин. — Шмуля, а я твою саблю в ломбард отнес!

— Как?

— Шучу-шучу, — успокоил Хазин. — На заднем сиденье, забирай свою селедку.

Роман подбежал, заглянул в салон.

— Где?!

— Там, в диване… провалилась…

Роман забрался в машину и стал рыться в заднем диване.

— Вы едете в какой-то Заингирь? — спросил Роман.

— В Заингире адмирал Чичагин прожил свои лучшие годы, — сказал Хазин.

— Перед тем как отправиться на Русско-турецкую войну, адмирал приезжал сюда поклониться родной земле, — предположил я.

— Выпить воды из родного колодца, — подхватил Хазин. — Да, адмирал Чичагин рыл колодцы для крестьян и внедрял громоотводы в среде мещанства.

— Хазин! — испуганным голосом проговорил Роман. — Ты что, кота зарубил?

— С чего вдруг?

— Вся шашка в кровище…

Я обернулся. Шашка действительно была в бурых разводах, Роман держал ее брезгливо двумя пальцами.

— Ты что, Шмуля, совсем ку-ку?! Это кетчуп.

— Зачем ты измазал шашку в кетчупе? — спросил я.

— В «Растебяке» с утра был, — пояснил Хазин.

— Что? — не понял Роман.

— В жральне местной. С утра в «Чагу» сунулся — не работает. А «Растебяка» открыта. Взял пиццу с собой, а не порезали… и ножика нет в машине, пришлось саблей.

Роман вытер шашку о диван и сказал:

— Поехали.

— А ты что, с нами? — не особо удивился Хазин.

— Да, лучше я с вами, — сказал Роман. — Признаться, я не хочу здесь оставаться… Там колодцы есть, говорите?

— И громоотводы. Чичагин внедрял громоотводы…

— И вакцинацию, — добавил внезапно Роман.

Хазин повернулся и долго смотрел на Романа.

— Пожалуй, — сказал Хазин через некоторое время. — Пожалуй, и вакцинацию.

Я записал в блокнот про вакцинацию и уточнил:

— Раньше не было вакцинации, раньше была вариоляция.

— Шмуля, там вариоляция, тебе лучше не ездить!

Хазин, в сущности, сволочь. С утра мотнул в «Растебяку», и не тошнит его, здоровый.

— Здесь я не хочу оставаться… — Роман указал на библиотеку.

— Почему же?

— Эта… Женщина… заведующая… она попыталась меня закрыть в отделе.

Хазин присвистнул.

— Зачем? — спросил Роман. — Зачем она это сделала?

— Мало ли? — сказал Хазин. — Может, хотела приватный танец…

Он стал издевательски смеяться.

— Поехали, — попросил Роман. — Поехали-поехали…

— Но мы работать, — предупредил Хазин. — Если ты там плясать собираешься…

— Поехали!

Хазин завел двигатель, и мы направились в Заингирь, но не напрямую, а с заездом на РИКовский — Хазин собирался посмотреть котлован.

От библиотеки до РИКовского минут пять мимо бани, мы спустились с холма, проехали по мосту, за мостом Хазин затормозил.

— Однако…

Я тоже удивился. Работы в котловане серьезно продвинулись. Яма стала в три раза шире и глубже, пожалуй, теперь в ней легко уместились бы уже два стадиона. На другой стороне котлована синели бытовки и возвышался автокран, на дне копошились бульдозеры и экскаваторы, самосвалы вывозили песок, все гудело и двигалось.

— А Светлов неплохо развернулся, — сказал Хазин. — Умеет работать быстро.

И сделал серию снимков.

— Атомная станция, — зевнул Роман. — Тут надо быстро.

— Какая станция к чертям… — поморщился Хазин. — Тут комбинат собирались…

— Отец сказал, что станцию, — повторил Роман.

— Ну да, — согласился Хазин. — Может. Какая разница? Красиво…

И сделал еще серию.

Я вдруг увидел, что котлован похож на иллюстрацию к «Войне миров», ту, где марсиане уже плотно обосновались и мастерили летающую машину в Суссексе.

— Слушайте, а этот Светлов… Он кто?

— НЭКСТРАН, — ответил Хазин. — Эх ты, Шмуля, своего господаря надо знать в лицо!

— Он мне не господарь, — сказал Роман.

— Ну да, то-то ты вчера газырями гремел, — усмехнулся Хазин. — «Курень Большака», ага, как же… «Пахан Общака», вот и все дела. А ты еще над Воркутэном смеешься, говном его называешь, а сам такое же говно, правда, пожиже.

Роман обиженно отвернулся. Хазин дружественно подмигнул:

— Не дуйся, Шмуля, смотри на вопрос шире — мы все говно. Грошовое и бессмысленное. Это же диалектика: надел скоморошьи рейтузы — скачи, сука! Скачи!

— Едем дальше, — предложил я.

Хазин произнес речь об исконной продажности работников культуры и их жидкопесьей и меркантильной сущности.

— Я — продажное фотоговно, — рассуждал он, выворачивая с обочины. — Я мог бы поехать корреспондентом в Боснию или в Родезию или пусть хоть в Валверде, но я дрищ и люблю лавандосы. И вот я здесь, в Чагинске, и какая-то коридорная выпь подкладывает мне клопа!

Хазин прибавил скорости и взялся за меня:

— А вот Витенька — продажное литературное гуано. Задумал роман про Сонечку Мармеладову и бездну земли русской, но обосрался в пути и написал «Новое Дерябино — город большой судьбы». И с тех пор все время пишет «Дерябино — город большой судьбы» и сам давно Сонечка-Сонечка.

Я про это уже много раз слышал, не интересно.

— А ты, Шмуля, хуже всех среди нас, — заключил Хазин. — Козак гуттаперчевой сотни! Товарищ старший содержант! Пляши, Артемон, пляши!

Про Артемона неплохо.

Выбрались за город. Здесь горела свалка, резиновый чад.

— Ты — пляши, а ты — пиши, спокойной ночи, малыши! А над всем этим весь в белом наш господарь и благодетель Алексей Степанович Светлов, председатель совета директоров корпорации НЭКСТРАН.

Свернули к Новому мосту.

— Вот я что вам скажу, братья-фигляры: требуйте долива баланды после отстоя пены! Анкор, Артемон, анкор!

Роман собрался с силами для ответа, но мы выехали на Новый мост, и меня затошнило сильнее, за мостом остановились. Пока я блевал с насыпи, Роман сбился с мысли и молчал до переезда.

— Ты не остроумный, — сказал Роман на переезде. — Хазин, ты стараешься, а не смешно. Ты сам натужный! Ты сам старый гондон. Когда ты шутишь, вокруг начинает вонять носками. Ты думаешь, что твои шутки отражение действительности, но они не отражение, они вонь.

Раскочегарился Рома:

— Ты, Хазин, с действительностью не дружишь, ты как шелудивый кобелек — задираешь лапку на все углы и воображаешь себя властелином помойки!

Хазин ничуть не обиделся. Потому что Хазина нельзя обидеть. Мне, во всяком случае, это никогда не удавалось.

— Ты, Ромик, дурак, — Хазин включился. — Ты, кроме обоссанных шаровар, в жизни не видел ничего. И если бы ты был на полкопейки умнее, ты бы понял. Ты бы понял, что дело не в шутках, дело в другом…

Я глотал активированный уголь и думал, почему не поехал в гостиницу, ведь понятно, что никакой работы не получится.

— Каждый видит мир сквозь очки своего уродства, — говорил Роман. — Когда у тебя катаракта, то кажется, что вокруг одна катаракта. А у тебя не обычная катаракта, у тебя в глазах черви…

Опять затошнило.

Они довольно долго переругивались: Роман настойчиво повторял про «шелудивого кобелька», Хазин был более изобретательным, называл Романа «всмятку-мэном», «жидокозаком», «чубастым клоуном».

— Каждый видит мир сквозь монокль своей импотенции, — говорил Хазин. — Каждый, кто не способен ничего изменить, перекладывает вину за свои немочи на окружающую реальность…

Мы ехали по шоссе на юг. Слева широкая речная долина, и где-то в ней спрятанный за зеленью Ингирь, справа холмы водораздела; простор и слева и справа, в сторону реки простор опускался вниз, а справа задирался в небо. Хорошая погода. На десятом километре возле Лесниково мы свернули и стали спускаться к реке по отсыпанной опилками дороге.

— Зачем к реке? — не понял я.

— Там брод. Старую дорогу размыло, теперь в Заингирь через брод ездят.

В Заингирь через брод, звучит как название.

— Хазин, а зачем ты в фотографы пошел? С косоглазием-то?

— А ты спроси у Витеньки! — продолжал Хазин. — Он у нас любитель горгулий…

В августе Федька решил лезть на телевышку и купил четыре бутылки пива. Мы пришли на вышку вечером.

На стуле перед пультом операторской стоял фикус в горшке, смотритель грустил на диване, пил из кружки чай, курил и читал журнал. У подлокотника лежали журналы, несколько стопок, перевязанных синей изолентой.

Смотритель взял пиво, тут же выпил бутылку и выдал ключ от двери в технический отсек, выдал лестницу с крюками и посоветовал вверх не торопиться. А еще выше второй площадки подниматься не сметь, а если какой идиот расшибется, то он не виноват и скажет, что сами просочились, и вообще, на вышке не дурковать и не гадить.

Вышку не подсвечивали, на самой верхушке горели красные огни, они словно висели в пустоте, образуя косой ромб, а еще я заметил, что они слегка покачиваются. С улиц Чагинска вышка смотрелась не толще карандаша; здесь, у основания, она показалась огромной, она опиралась на бетонные блоки ростом с бабушкин дом каждый и гудела — то ли от электричества, бегущего вверх по черным кабелям, то ли от натяжения металла, а может, от ветра в фермах.

У меня от этого гудения заныли зубы, а в волосах у Кристины вспыхнули розовые искры. Кристина рассмеялась и попробовала согнать их рукой, искры защелкали, а волосы встопорщились, отчего Федька немедленно сказал, что Кристина стала похожа на ехидну.

А Кристина посоветовала Федьке заткнуться, потому что сам он похож на свинью. Федька хрюкнул, поднял деревянную лестницу и стал ловить крюками низ лестницы железной. Со стороны это выглядело странно — Федька словно танцевал в обнимку с лестницей хромой вальс. Я не стал ему помогать, впрочем, Федька справился.

Он полез первым, я за ним, Кристина последняя. Кристина оказалась самой умной — надела куртку. Я, как и Федька, лез в футболке.

Почти сразу выяснилось, что взбираться не так уж легко. И хотя вокруг лестницы имелась защита из гнутых арматурин, но страшно все равно было, и я, перехватываясь за очередную ступень, сжимал пальцы слишком сильно. От этого продвигались медленно. К тому же Федька то и дело останавливался передохнуть.

По рассказам, со второй площадки уже просматривалось Коткишево, во всяком случае, должно было, но я, сколько ни вглядывался, не замечал на юго-западе огней, словно село растворилось.

Кристина сказала, что в Коткишево работает магазин, где все продается еще по старым ценам, а Федор сказал, что в Коткишево живет его брат-дебил.

С третьей площадки можно было увидеть Салтаново. Мне не хотелось на третью площадку, я чувствовал, что вышка покачивается, и предполагал, что на следующей площадке покачивание усилится. Я, пожалуй бы, соврал, что растянул запястье на левой руке, но Федор опередил со своим плечом, сказал, что подорвал плечевую сумку.

Кристина засмеялась, дразнила Федьку дрищом и говорила, что пусть он тут торчит, а она залезет дальше и обязательно станет плеваться. Федька массировал плечо и грозился никуда нас больше не брать, раз мы такие придурки и подводчики.

— …Даже эксперименты особые проводились…

— Конечно же, засекреченные!

Хазин и Роман больше не ругались.

Хазин, кажется, излагал самодельную теорию, согласно которой распространение цифровой фотографии неминуемо приведет к гибели цивилизации.

— Пока жила пленочная, все было еще ничего. Ну, сколько раз в жизни человека снимали? Сотню-другую от силы. А сейчас сотню можно с полчаса нахлопать. Вот и представьте…

— Не фотографируй меня больше, Хазин, — требовал Роман.

— Не боись, Ромик, — отвечал Хазин. — У тебя нет никакой души, ты ее через портки вытряс…

Кусты вокруг стали гуще, Хазин снизил скорость, мы медленно продавливались через зелень.

— Так вот, если каждый снимок откусывает хотя бы по миллиграмму, то со временем остаются практически одни — ошметки…

— Это чушь, — возражал Роман. — Фотоаппараты скоро станут дешевле зажигалок, в каждом кармане будет по аппарату, в каждом телефоне…

— Я тебе об этом и говорю! Поэтому мы, пуристы, выступаем против грядущего безумия…

Мы пробились через зелень и оказались на довольно проезжей и широкой дороге, Хазин остановился и стал сверяться с компасом.

— Юг там, — Роман указал пальцем.

— Шмуля знает, где юг… — Хазин неумело крутил компас. — Кто бы в этом хоть капельку сомневался…

— Вот солнце, — Роман указал в небо. — Вот полдень, — Роман ткнул пальцем в часы. — Юг там.

Полдень, оказывается. Хорошо вчера плясали…

— Юг там, — подтвердил Хазин и спрятал компас.

Поехали дальше.

Вокруг были сосны, а сверху солнце, оно мелькало между деревьями и утомляло. Сама дорога песчаная, поэтому ехал Хазин медленно; если Хазин прибавлял газу, «шестерка» виляла задом и ревела двигателем.

Видимо, я слегка задремал. Или выключился от усталости. Или от угля. Нина Сергеевна подсунула мне снотворного угля. Я не совсем спал, открывал глаза и видел солнце и сосны, тепло. Тошнить перестало, я подумал, что не зря согласился ехать в Заингирь. Искупаюсь в Козьей Речке. В ней водились горбатые окуни, черные, со сросшимися полосами и оранжевыми плавниками.

И козы водились вроде как. Одичавшие.

Их многие видели. Хотя бабушка, кажется, говорила, что речка не Козья, а Косья, никакие козы тут ни при чем. А назвали ее то ли потому что слишком извилистая, то ли из-за травы — трава там росла особенно сочная, и косили там в первую очередь. Мы с бабушкой ездили… да, ездили туда… но самой речки я никогда не видел, потому что речка была бродячая, гуляла в траве. Бабушка смеялась, говорила: чтобы ее увидеть, нужно хорошенько скосить глаза…

— …Заингирь — это деревня?

— …Заингирь — это диагноз. Ромик, ты зачем в это вляпался? Ты вообще что здесь делаешь? Куда ты лезешь? Тебе наливают — ты скачи, на фига тебе Заингирь?

— А тебе на фига? Тебе что там делать?

— Мы пишем книгу про адмирала Чичагина. А он жил в Заингире, там его вотчина.

— Нет никакого адмирала, и не было его никогда.

— Есть то, что написано топором. Витя вечером опохмелится и напишет, что адмирал был, и он будет и пребудет…

Машину подкинуло, я открыл глаза. Хазин оттормаживался перед лужей, я успел выставить руку и не хлопнулся лицом о стекло.

Роман на заднем сиденье ойкнул.

— Адмирал все-таки был, — сказал я.

Вблизи оказалось, что это вовсе не лужа, но водоем. На левой стороне дороги собралось болото, торфяная вода просачивалась через песок обочины, копилась в низине нешироким водоемом, просачивалась дальше в ручей на стороне правой. Вода чайная, но прозрачная, на дне белели камни и зеленел мох, течение шевелило этот мох, среди него поблескивали неоном синие рыбки.

— Это брод? — спросил я.

— Не исключено… — ответил Хазин. — Хотя я думал, брод выглядит иначе… Вить, сходи посмотри, а?

— Что там смотреть?

— Проедем или как?

Я выглянул. Водоем напоминал аквариум, с правого края произросли купальницы. Или кувшинки. Желтые цветочки. Глубоко.

— Это от бобров, — заметил Роман. — По всей России теперь так — развелись и бесчинствуют. Строят плотины, поедают строевой лес…

— Потычь палкой, Витя, — посоветовал Хазин.

— Потыч Палкой, народный артист Венгерской Народной Республики.

Плохо, я стал выражаться в стиле Хазина. Скоро я стану похож на Хазина. Надо выдавливать Хазина.

— В Польше та же картина, — сказал Роман. — Многие воеводства подтапливает. Бобры-с.

— Мне кажется, проскочим, — сказал я.

— Справа надо, — посоветовал Роман. — Там явно мельче и песок, а не глина…

— Выйдите, посмотрите, а?

Но мы не собирались выходить, Хазин смирился. Он сдал чуть назад, прогазовался и въехал в лужу.

Машина, вскопала песок, замедлилась на секунду, взбила по сторонам воду и проскочила.

За лужей начался песок.

— Почти приехали.

— Это уже Заингирь? — спросил Роман. — Я представлял его иначе…

— Отсюда до Заингиря километра три вроде… где-то так…

Хазин затормозил и достал из-под козырька карту. Это меня удивило, обычно Хазин не особо старался.

— Это Козья Речка? — спросил я.

— Нет вроде. Ручей… Кот… Какой-то котов…

— Коткишевский, — Роман заглянул в карту. — Иго, однако.

— Какое еще иго? — не понял Хазин.

— Понятно же, — сказал я. — «Кот» — ручей, «киш» — черный. Черная речка, короче. Воду видели?

— А где же Ингирь? — поинтересовался Роман. — Если Чичагин жил в Заингире, то он должен был пересекать Ингирь. Мы, кажется, ничего такого не пересекали…

— Чичагин мог посещать Заингирь с другой стороны, — сказал Хазин.

С этим было трудно не согласиться, поехали дальше. Примерно через километр дорога сделала резкий поворот и за поворотом немедленно испортилась — песок набрал влаги и отяжелел. Скорость упала еще сильнее, «шестерка» поползла на днище, в салоне запахло горелым маслом и сцеплением.

— Скоро встанем, — сказал Роман.

Хазин прибавил газу. Паленым сцеплением завоняло так, что я закашлялся и открыл окно.

— Скоро встанем, говорю, — повторил Роман.

— Не каркай под руку! — заорал Хазин.

Скорость снизилась до пешеходной, Хазин убрал ногу с газа, «шестерка» остановилась.

— Вылезайте! — потребовал Хазин. — Машина поднимется, дальше я проскочу!

Мы с Романом вылезли на дорогу и несколько увязли в песке; наверное, в Заингирь лучше добираться в резиновых сапогах, адмирал Чичагин всегда это делал в ботфортах.

— Лучше вернуться обратно к луже, — сказал Роман. — Если закопаемся, назад не вытолкать.

— Ты меня еще попоучай… — Хазин явно хотел еще кое-что добавить, но воздержался.

Наше отсутствие возымело некоторый эффект — Хазин сумел проехать еще метров двадцать.

— Очень хочет в Заингирь, — заметил Роман.

Для меня подобное стремление добраться до Заингиря было странно, вероятно, Хазин еще не окончательно протрезвел.

Хазин ругнулся, вышел из машины сам и достал из багажника лопату.

— Витя, сходи посмотри, — попросил Хазин.

— Чего посмотреть?

— Сколько там песка. Если метров триста, то прогрыземся, а если дальше…

Дорога поворачивала еще раз. Если за поворотом еще пара километров, то прогрызться не получится.

— Хорошо.

Я направился к повороту.

Роман догнал.

— Прогуляюсь немного, — сказал он. — Голова со вчерашнего… Как стеклянная. Подышу.

— Согласен…

— А вы тут давно вообще? В Чагинске?

— Две недели. Или три. Давно.

— Понятно.

Шагать по песку было тяжело, как по пляжу.

— Там живут? — спросил Роман. — В этом Заингире?

— Не знаю. Дорога есть. Непонятно, ездит ли тут кто, следы на песке долго не держатся.

— Да тут вездеход нужен и понижайка, а так лучше и не соваться.

— Ага…

Я не очень представлял, о чем с Романом разговаривать. Было стыдно, что вчера я называл его Шмулей. Но он, кажется, не обижался. Или не показывал.

— Куда дальше? — спросил я. — То есть куда едете?

— Куда? — не понял Роман.

— Выступать?

— А! Не знаю пока… Выходной сегодня.

И завтра. У нас плотный график был, решили отдохнуть…

— Да, отдыхать надо, — согласился я. — Мы тоже собирались отдохнуть. Мы тут книгу пишем, это… выжигает мозг. Начинает казаться, что ты ходишь туда-сюда…

— Да, я понял… Слушай, мутный тут лес. Вроде лес, а болотом пахнет.

— После разлива вода не уходит, вот постепенно и заболачивается. Лет через десять болото победит.

— Жаль.

Мы пробирались через песок.

— Слушай, я там вчера… Не очень? Не ДУРИЛ?

— Нет, — сказал я. — Напротив, все были довольны. Передавали тебе спасибо.

— Забавно… А в таком лесу…

Роман замолчал. Он провалился ногой в песок и потерял кроссовок.

— Зыбучий… — задумчиво сказал Роман.

— Зыбучие пески — это легенда, — заметил я.

— В сторону Чухломы, два миллиона шагов, тяжелей, тяжелей песок, — продекламировал Роман и стал добывать кроссовок.

Я наблюдал. Почему-то это продолжалось долго, словно кроссовок уполз под песком прочь, как ниндзя.

— Ничего стихи, — согласился я.

— У нас в ансамбле вокалистка была.

Она с мужем развелась, очень тяжело переживала, и ей психолог посоветовал сочинять стихи. В психотерапевтических целях. Само собой, стихи эта девка не умела и стала сочинять хайку. А потом и книжку издала.

— Это ее стихи?

— Не, у нее совсем паршивые были, это мои.

Еще и поэт. Поэта нам не хватает. Поэт-танцор. Принц-консорт. Эрих-Мария. Чича-Молоток. Очень много моих знакомых сочиняют хайку, это не может не настораживать.

— Я не всегда сочиняю, — успокоил Роман. — То есть я очень редко сочиняю, иногда, обычно с бодуна…

Роман достал кроссовок, постучал им по колену, надел. Отправились дальше, я первым, Роман за мной.

Дорога снова поворачивала, теперь влево, и за этим поворотом нас ожидал Заингирь — место, где началась чагинская история, точка отсчета…

Песок стал глубже. На «шестерке» точно не проберемся, можно смело поворачивать обратно, но мне почему-то не хотелось возвращаться к Хазину. Почти добрались, Заингирь рядом, Козья Речка, в ней целебная вода, словно настоянная на чаге, — если в ней искупаться, то можно излечиться от сорока кожных болезней…

— Что это? — Роман остановился.

— Что?

— Не слышишь?

Я прислушался. Сигнал машины.

— Хазин сигналит, — сказал я. — Соскучился.

Сигналы не прекращались, я вдруг подумал, что Хазина с перепоя хватил удар и он сейчас сидит, уткнувшись лбом в руль, гудит последним криком.

— Похоже, нервничает, — улыбнулся Роман.

Стало тихо, сигнал оборвался.

— Наверное, лучше посмотреть, — сказал Роман.

Заингирь был упоительно близок.

— Да ничего с ним не случилось, — возразил я. — С таким уродом ничего не может случиться.

Роман вдруг уставился в лес, в хилый кривой сосняк. Лес… Ничего там не было, унылый лес. Но Роман пялился и пялился, словно там присутствовал…

— Что там? — спросил я.

Роман смотрел.

— Бабушка говорила, что не надо пялиться в лес, — сказал я.

— Почему?

— Если долго пялиться в лес, лес начнет пялиться на тебя.

— Ну да, у Паскаля была бездна, он ее любил…

Бабушка говорила немного иначе.

— Лучше все-таки вернуться, — негромко предложил Роман. — Вдруг Хазику плохо…

У Хазика солнечный удар и прочее прободение.

Роман пошагал обратно.

Я за ним. Я старался не спешить: если начинаешь спешить, то кажется, что за тобой наблюдают… Бабушка говорила, что если долго смотреть, то рано или поздно увидишь. И вряд ли тебе понравится, что именно ты увидишь.

Песок в обратную сторону стал легче, мы шагали словно по чешуе огромной песчаной змеи.

За поворотом показалась «шестерка». Она продолжала стоять на дороге и… и все. Издали было видно, что Хазин внутри, сидит за рулем, уронив голову, — все как я сказал.

— Погоди! Постой, говорю!

Роман схватил меня за плечо.

— Что еще?!

— Не знаю… Тебе не кажется…

Роман смотрел на машину с прищуром.

— Тебе не кажется, что Хазин…

Мне ничего не казалось.

— Мне кажется, что Хазин урод, — сказал я. — Могу поспорить — это все шутка.

Мы подошли к машине.

Хазин сидел за рулем. С закрытыми глазами. Стекла в машине были подняты. Я дернул за ручку, дверца оказалась закрыта.

— Хазин, открывай! — Я постучал в стекло.

Хазин вздрогнул, открыл глаза, а потом и дверцы. Мы с Романом забрались в салон. Духота. И кислятиной воняет.

В машине Хазина все время воняет.

— Ты чего бибикаешь, кретин?!

Хазин поглядел на меня с непонятным испугом, вцепился в руль крепче.

— Ты чего, Хазин? — спросил я уже мягче.

— Есть… есть там проезд? — Хазин указал пальцем на дорогу.

— Нет проезда. Километра полтора прошли, — сказал я. — Дальше хуже. Надо возвращаться, заводи.

Хазин оторвал руки от руля, они дрожали.

— Ладно, что случилось? — спросил я.

Хазин потрогал голову и ответил:

— Плохо что-то… Голова…

— Еще один убит солнечным ударом, — язвительно прокомментировал Роман.

— Сам не сдохни… — посоветовал Хазин. — Еще один…

Он посмотрел на замок зажигания.

— Ключа нет…

Хазин принялся искать.

— Ты что, выкинул ключи? — спросил Роман. — Окончательно долбанулся?

— Я не выкидывал…

Хазин проверял карманы, проверял сиденье, смотрел на пол, снова проверял карманы.

— Куда-то делись… Я не мог их выкинуть, я же не лунатик…

— Отвертка есть? — перебил Роман.

— Отверткой не заведешь, там замок разболтан…

— Надо его проверить, — отчетливо произнес Роман.

— Что? — не понял я.

— Проверить Хазика.

Роман быстро сунул руку в карман хазинской куртки и вынул ключи.

— А вот и ключи…

— Их там не было! — заорал Хазин. — Их не было!

Хазин ругался, орал, что ключи ему подкинул Роман, он эти казаческие шутки знает, а потом открыл бардачок, достал блестящую фляжку, быстро скрутил крышку и стал хлебать. Коньяк.

Паршивый, судя по запаху.

— Дерьмо… — брезгливо сказал Роман.

Хазин не ответил, пока не допил. Теперь в машине воняло еще и скверным коньяком.

— Дерьмо… — подтвердил Хазин. — Опять никуда не попали… Я спешил в Заингирь, но свернул с полдороги, и теперь передо мной… какое-то… дерьмо…

— Может, его связать? — предложил Роман.

— Свяжи себе лапсердак, — огрызнулся Хазин.

Он завел машину и с хрустом включил заднюю передачу.

Машина не сдвинулась. Буксовала, разбрасывая сырой песок, зарывалась кормой.

— Надо толкнуть, — сказал Хазин.

Мы сидели. С похмелья ничего нельзя делать. Особенно нельзя куда-нибудь ехать. Потому что не проедешь.

— Надо толкнуть! — уже нервно предложил Хазин.

Мы снова промолчали. Вообще ничего нельзя делать. Не думать, в день похмелья поразительно плоские мысли.

— Да толкните же!

Пришлось мне вылезать. Я навалился на багажник. Хазин газовал.

Через пару минут на помощь поспешил Роман. Он уперся в капот рядом со мной, Хазин прибавил оборотов, машина сдвинулась, отъехала метра на три… и поехала дальше.

Кажется, Хазин не собирался останавливаться — катил по песку, набирая скорость.

— Это… — Роман не смог найти быстрых слов. — Фантастическая гнида.

Я с Романом был абсолютно солидарен.

— Сволочь, — сказал я.

Хазин удалялся. Я не очень понимал зачем.

— У этого скота от пьянки мозг расплавился, — предположил Роман. — Белка клюнула.

— Похоже…

«Шестерка», продолжая пятиться задом, скрылась за поворотом.

— А я подозревал, — сказал Роман. — Я ожидал чего-то подобного и ключи забрал… А потом ему подложил… А надо было себе оставить.

— Наверное… Наверное, надо выбираться…

Мы направились за «шестеркой».

— У тебя чего-нибудь ценное в номере есть? — спросил Роман.

— Ценное?

— Деньги, часы, документы?

— Да не, вряд ли… В том смысле, что ноутбук и сканер, но… Но вряд ли Хазин вор… В том смысле, что обычный.

От ноутбука, кстати, Хазин не отказался бы.

— Люди порой немало удивляют, — сказал Роман. — А в целом… Все это похоже на попытку выманить тебя из гостиницы, Витя…

— Меня и так всю ночь не было в гостинице. И все утро. Смысл куда-то выманивать?

— Да, действительно. Ну, тогда он просто урод, этот Хазин.

— А вот это правда, урод.

— Если урод, что с ним работаешь?

Я несколько растерялся.

— Фотограф хороший, — ответил я. — Взгляд цепкий.

— По-моему, он тупой.

— Тем ценнее. Если человек умный, он видимый мир невольно фильтрует, мозг как бы автоматически отсекает лишнее.

А у тупарей все мимо головы пролетает, поэтому они лучше видят. Все великие художники идиоты…

— Вряд ли Хазин великий.

— Это точно. Но он и не идиот.

— А он раньше тебя кидал?

— По мелочи… Не так, чтобы очень… Короче, в пределах разумного.

Начали болеть ноги. Долгое хождение по песку развивает камбаловидные мышцы. Все-таки зачем? Если не шутка? Хазин свихнулся? Такое нельзя исключать совершенно… Но вряд ли. Такие, как Хазин, легко с ума не сходят, значит, интерес. Версия Романа не очень убедительна, ничего интересного для него у меня нет. Значит…

— Это всегда так? — перебил Роман мои мысли.

— Что?

— Работа над документальными книгами?

— Да, — сказал я. — Примерно так. Документальная проза… Имеет свои особенности. Я, кстати, ей из-за психотерапии занялся. Меня бросила…

Я быстро придумал историю про то, как меня бросила любимая девушка и от горя я занялся литературой, сочинил «Пчелиный хлеб», а после того как меня бросила литература, занялся локфиком и сочинил «Вежск. Город труда и славы». Надо признать, дрянная история, но на хорошую историю я был сегодня не способен; впрочем, я давно не способен даже придумать, зачем Хазин бросил нас на дороге в Заингирь. Мы увидели Хазина.

Обратно всегда короче, особенно когда по чешуе.

«Шестерка» сидела в луже. Хазин, заметив наше приближение, попытался завестись, бесполезно.

— Глушак залило, — с удовольствием заключил Роман. — Попался, сволочь, застрял…

Роман поднял камень. Хазин, завидев нас, выбрался из машины.

— Пацаны, это шутка! — объявил он. — Хотел вас немного разыграть…

Роман кинул в Хазина камень.

Я подумал, что это неплохая идея. Хазина стоит проучить. Некоторое время мы не без удовольствия швыряли в него камнями.

— Идиоты! — орал Хазин. — Здесь же аппаратура!

Он отбежал в сторону от машины, но мы все равно в него швырялись, я два раза попал, а Роман вообще в ухо, Хазин завизжал. Ухо распухло.

Я потребовал ключи, Хазин отдал, подкинул с безопасного расстояния. Мы с Романом забрались в машину, завести не удалось.

— Нужен трактор, — сказал Роман. — Или грузовик. Я предупреждал.

— Пусть Ромик сбегает, — согласился издали Хазин. — Он молодой и спортсмен…

— Пошел на хрен, — сказал я.

Хазин отодвинулся подальше, а мы остались в «шестерке». Отдохнуть, ноги должны отдохнуть, я снял обувь. Роман крутил тюнер, пытаясь поймать хоть какую-нибудь волну, но ловил только шорох.

Я размышлял о том, что еще один день потрачен бессмысленно. Зачем-то мы отправились в Заингирь, но не доехали до него, потому что застряли в песке, а потом в луже. Я мог бы потратить этот день с большим толком, мог бы написать главу про развитие среднего образования после войны, «От ФЗУ к ПТУ-6», осветить успехи и сложности на этом нелегком пути, перечислить имена отличников народного просвещения и отличников народного образования и кавалеров ордена «Знак Почета». Но, если честно, особой досады от пропавшего дня я не ощущал.

Роману надоел шорох, он достал из кармана хлебную корку и кинул в лужу вокруг нас. За корку тут же взялись мелкие поверхностные рыбехи.

— Снетки, — предположил Роман.

Я склонялся к гольянам, у них синие спинки. Мы слегка поспорили на эту тему, потом молча смотрели, как рыбы клюют корку, это успокаивало нервы. Однажды Федька наловил в бочаге мальков карасей и посадил в трехлитровую банку, а бабка его потом вылила, чтоб не воняло.

— Как-то раз в детстве я ожегся, — сказал вдруг Роман. — Осенью как раз. Вернулся с улицы, носки промочил, сел у печи. Такие печки раньше были железные везде, я взял ноги на нее и поставил.

— С тех пор и пляшешь? — спросил Хазин издали.

У Хазина очень хороший слух.

— Больно было, — сказал Роман.

— А я лбом так приложился. Случайно.

Это правда. Я ожегся, и у меня полгода был неприятно гладкий лоб.

— А я вот о печку не ожигался, — с вызовом сказал Хазин.

Он постепенно подбирался, по шагу.

Мы с Романом немного поговорили о печках и ожогах, Роман вспомнил несколько случаев, и я вспомнил, потом обсудили сложившуюся ситуацию.

— Надо уходить, — сказал Роман. — Скоро четыре, если сейчас выйдем, то часам к семи доберемся до асфальта.

Разумно. Но идти пешком…

— Лучше подождать, — возразил Хазин. — Кто-нибудь поедет — и дернет…

— Вот и жди. А мы с Ромой пойдем.

Мы выбрались из салона в лужу. Рыбки набросились и стали кусать меня за ноги, приятно и расслабляет, я подумал, не побыть ли здесь еще немного…

— Как я машину оставлю? — спросил Хазин. — Ее тут разберут…

— Надо думать о людях лучше, — сказал Роман.

— Завтра я кого-нибудь пришлю, — пообещал я. — Тебя вытащат.

Я почти не сомневался, что Хазин не останется.

— Ладно! — крикнул Хазин. — Пойдемте! Тут, может, два дня никто не поедет.

А Шмуле сегодня плясать, между прочим.

— У меня выходной, — сказал Роман.

— А у Паши Воркутэна нет. А ты ему понравился, он сам говорил. Хочет совершить с тобой ангажемент, он про расческу станет петь, а ты плясать красиво. Соглашайся, Ромик, ха-рошее дело!

Я поборол искушение выкинуть ключи от машины в воду и оставил их на сиденье.

— У меня выходной, — повторил Роман. — И завтра.

Мы с Романом пошагали в сторону города. Хазин, обвешавшись кофрами, закрывал «шестерку».

— Я предлагаю и нам, Витя, сделать выходной, — приговаривал Хазин. — А что? Отдохнем, не все же нам пахать? А то, что получается? Ромик вчера весь день плясал, булки натер — ему выходной, а мы что, не люди?

Необыкновенно мучительный день. Слишком много хождений. Слишком много Хазина.

Роман нарочно шагал быстрее, нагруженный фотоаппаратурой. Хазин отстал, волочился метрах в десяти.

— Зря вы на меня обижаетесь, мужики, — болтал Хазин. — Это же шутка. Вы угрюмые были, хотел вас развеселить немного… А ты мне, Ромик, в ухо. А я тебя, можно сказать, в приличный коллектив сосватал, там культурные люди…

Где-то через километр Хазин спекся и замолчал.

Еще через километр Хазин отстал сильнее, метров на пятьдесят, пыхтел и дышал громко.

Роман шагал слишком широко, так что и мне приходилось поторапливаться, и опять затошнило, я решился попросить о перерыве, но Роман остановился сам.

Впереди, метрах в ста, у обочины стояла машина болотного цвета.

— Забавно, — хлюпнул носом Роман.

— Что?

Я старался отдышаться.

— Сто лет таких не видел, — сказал Роман. — У моего дяди такой был… Смешная машинка…

— Она нас вытащит? — спросил я.

— Вряд ли.

— Тогда подбросит.

Роман разглядывал машину с сомнением, прищурившись.

— Что опять? — спросил я.

— Зачем он за нами ехал?

— С чего ты решил, что он за нами?

— А за кем? Больше тут никого, только мы.

— Может, он в Заингирь ехал, — предположил я.

— Но не доехал… хотя мог бы вполне.

Роману почему-то не нравился болотный автомобильчик; с похмелья он не только сочинял трехстишья, но был еще и крайне подозрителен.

Подтянулся Хазин.

— «Луноход»… — с ностальгическим отвращением произнес Хазин. — Я на таком в детстве перевернулся. Что стоим-то?

Роман промолчал. Хазин уже шагал к машине.

— Посмотрим…

Роман не спешил, продолжал разглядывать машину, и я разглядывал, хотя ничего необычного в этой машине не находил — обычная развалюха, десятилетняя или, вернее, двадцатилетняя, с проржавевшими — видно издалека — бортами и выгоревшим тентом. Я, кстати, таких машин давно не видел.

Хазин тем временем приблизился к машине, дернул за ручку, дверца открылась. Хазин замер.

Роман сунул руку в карман, что-то у него там было… Камень, скорее всего, недоверчивый Роман вооружился подручными средствами. Я огляделся в поисках камня, их много валялось вокруг, но или маленькие, или слишком большие, в карман не влезут.

Хазин расхохотался.

Он смеялся громко, искренне, согнувшись и держась за живот.

— Идите сюда!

Хазин, продолжая смеяться, помахал нам рукой:

— Сюда! Сюда идите!

Роман вынул руку из кармана. Без камня.

— Да идите же! Это здорово!

— Белка? — спросил Роман.

— Не исключено…

— Я же говорил, лучше связать. Хотя мне плевать.

Мы подошли к машине.

— Это лучшее за последнее время! — задыхался Хазин. — Ромик, даже ты оценишь!

Я заглянул и увидел птиц.

Будничные воробьи, малиновки и радужные колибри, синицы, похожие на яблоки снегири, а некоторые и вовсе неизвестные. Птицы, они свешивались с зеркал, клеились липучками к стеклу, а на руле сидела желтая красивая птаха, решил, что иволга, желтая.

Птиц было много, а пахло соленой рыбой.

Хазин достал камеру и, продолжая хихикать, фотографировал машину.

— Ненормальный какой-то… — прошептал Роман.

Точно, иволга. Я заметил вплетенные в оперенье иволги блестки, кусочки цветной бумаги и золотых ниток, глаза из бисера, на лапках отрезки пластиковых трубок.

— На дороге из Кобурга в Зуль, на перекрестке, в глухую полночь встретил их Король-птицелов… — пробормотал Роман.

Не хайку.

— Тут, кстати, ключа не надо, скруткой заводится, — указал Хазин.

Действительно, скрутка.

— У меня есть идея, — Хазин подмигнул.

— Не стоит, — предупредил я.

— На ней какой-то живодер местный ездил… — Роман указал на иволгу.

— Сарычев, — сказал я. — Арсений Михайлович, таксидермист. Думаю, это его машина.

— Этот Сарычев ненормальный, — повторил Роман.

Хазин потыкал пальцем в клаксон, звука не получилось.

— Так вот, у меня идея… — продолжил Хазин.

— Лучше хозяина подождать, — сказал я.

— Его можно три дня ждать — и не дождаться… Я же не предлагаю угонять!

Я предлагаю к луже вернуться — и дернуть!

— Не смеши. Тут двигатель как у кофемолки, «шестерку» не вытянет.

— Вы подтолкнете…

Роман показал Хазину средний палец.

— Тогда предлагаю съездить в город, — сказал Хазин.

Хазин постучал по рулю.

— Угонять машину у чучельника… — поморщился Роман. — Вам не кажется это… чересчур?

— Что же тут чересчур? — пожал плечами Хазин. — Потом, мы не угоняем, мы берем на время…

— А как же Сарычев? — спросил я. — Как он до города доберется?

— Все продумано, — заверил Хазин. — Доедем до города, найдем трактор — и вернемся за ним.

Никогда не угоняй машину у чучельника, подумал я. Как начало фильма.

— Да ладно, я ему пятьсот рублей дам, — пообещал Хазин.

— Пусть Хазик едет в этой шизовозке, — сказал Роман. — Ему как раз…

— Шмуля, ты чего нагнетаешь?! Ну не хочешь ехать — стой здесь.

Или продолжение фильма.

— Все-таки лучше подождать, — сказал я. — Наверняка хозяин скоро придет.

— Да брось, Вить, — отмахнулся Хазин. — Тут все так делают.

— Тут так не делают…

Хазин запустил двигатель.

— Пусть едет, — махнул рукой Роман. — А мы пешком.

— Правильно! — ухмыльнулся Хазин. — Ходьба укрепляет половые органы! Шагай, Ромик, шагай!

Однозначно, лучше было на телевышку. Хазин загрузил кофры в машину, забрался следом и тут же выскочил — из леса появился мужик с ружьем. Мне показалось, что он не удивился этой ситуации, я ей тоже не удивился. Сарычев, я был рад ему, примерно так его себе и представлял. Обычный, в камуфляже, с залысинами. Сарычев. Вчера он жарил мясо.

— Главное, не бегите, — сказал Роман. — И не злите его, психа злить нельзя! Никаких резких движений!

Хазин выскочил, и теперь мы втроем стояли перед машиной; поразительно, но я не чувствовал себя мудаком, хотя нет, не так. Со временем чувствуешь себя мудаком гораздо чаще, но расстраиваешься от этого все реже. Если в детстве это чувство преследует тебя, изводит, отравляет, то уже к двадцати пяти начинает забавлять. А в районе тридцати и вовсе все равно. Вероятно, в дальнейшем наступит стадия удовольствия.

— Приветствую. — Сарычев подошел к машине, заглянул внутрь. Заслуженный работник культуры.

— Это не то, что вы подумали, — тут же сказал Хазин.

— Ну да…

Сарычев занял место водителя, захлопнул дверцу и пригласил:

— Залезайте.

Мы переглянулись.

— Залезайте-залезайте, — улыбнулся Сарычев.

— Мы не угонщики, — тут же сказал Хазин.

— Да уж вижу.

— Глупая ситуация, извините… — Хазин полез первым.

— Не злите его! — прошептал Роман.

И залез в машину за Хазиным.

Я предусмотрительно последним.

В машине было тесно, долго устраивались с кофрами и ружьем, я пытался вспомнить, как машина называлась. Двигатель ревел и сообщал корпусу заметную дрожь.

— Мы только до города хотели, а машину вашу назад пригнали бы, — сказал Хазин.

Сарычев стронул машину с места, и стало в два раза громче.

— Нет, честно! — продолжал Хазин. — Мы в луже застряли, там, дальше. Ждали-ждали — никого нет, вот и решили…

— Да понятно…

Сарычев закурил, опустил стекло.

— У вас аппаратура — в пять раз дороже моей развалюшки, — сказал он. — Понятно, что не угонщики. Сарычев.

Мы пожали ему руки.

— К тому же я видел вас вчера, — сказал Сарычев. — На вечеринке.

— Вечеринка что надо, — похвалил Хазин. — А вы правда заслуженный работник культуры?

— Нет, — коротко ответил Сарычев. — А вы… вы тут чего делаете?

— В Заингирь ездили, — ответил я.

— В Заингирь? Так он не по этой дороге.

— Как это не по этой?! — возмутился Хазин. — Я специально два раза уточнял!

— Вы, наверное, у Лесниково свернули, — Сарычев указал сигаретой в окно. — А надо было у Лежниково, это дальше… Местность осматриваете?

— Немного.

— Ясно. — Сарычев пощелкал иволгу по клюву. — Вы же со станции?

— С какой…

— Со станции, — громко подтвердил Хазин. — Книгу пишем. Про то, как тут до станции было.

Сарычев кивнул.

— Тут раньше стекольный завод был, — он махнул рукой в лес. — Там банки для меда делали.

— А противогазы? — спросил Хазин.

Вездеход Сарычева трясся гораздо сильнее, чем «шестерка, отчего казалось, что птицы все еще живы.

— Противогазы не знаю, изоляторы еще делали, — сказал Сарычев. — Когда завод закрыли, у нас полгорода эти изоляторы по дворам растащило, так и валяются.

А станцию у нас давно хотели строить… Лет тридцать назад. Но потом в Буй перенесли. Начали там, но бросили…

— Вообще-то тут космодром сначала хотели, — сказал я.

— Космодром? — недоверчиво переспросил Сарычев. — Ну, не знаю…

Он щелкнул по клюву пестренькой размером с воробья птички, а я заметил, что у многих чучелок клювы помяты.

— Для космодрома тут неудобно, — сказал Сарычев. — До экватора далеко, дорогой старт получается, лететь невыгодно.

Сарычев знает толк в небесных механиках, а ведь от Чагинска до космоса за сорок дней не долетишь.

— Это для экспериментальных ракет, — пояснил Хазин. — Они более мощные. Могут хоть откуда лететь.

Машина заскрежетала. Как же она… Помнил же. «Лупоглаз», Федька так их называл.

— Ну, может, для экспериментальных… Хотя лучше станцию.

— Почему?

— Ну… — Сарычев сбился. — Как-то… Я в космодром не особо верю, а в станцию да. И потом… Если при космодроме музей откроют, то там, наверное, все космическое будет…

— Сергей Павлович Королев очень, очень уважал чучела, — вкрадчиво сказал Роман.

Эта информация заставила Сарычева задуматься, он выбросил в окно окурок и сбавил скорость, отчего в машине стало тише.

— Да, я в курсе, — сказал Сарычев через минуту.

— Из Белки и Стрелки сделали чучела, это всем известно, — продолжил Хазин. — Они стоят в Звездном городке.

— Плохо, кстати, сделано, — вздохнул Сарычев. — Шерсть с морды выпадает, а на морде самое главное место, это же как лицо…

— Вот и я всегда говорил, — сказал Роман.

— Само собой, — согласился Хазин.

— Если что — обращайтесь, — сказал Сарычев. — Я тут этими делами заведую.

Я не очень понял, но Сарычев пояснил:

— Чучела, охота, рыбалка, все на высшем уровне. Начальство, когда приезжает, то всегда ко мне.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Старый губернатор чуть ли не каждый месяц заглядывал, — сказал Сарычев. — Он кабанятник, причем такой, заядлый. И настоящий. Вышек не признавал — бил с лабаза. Не с этого подвесного кресла, а как раньше — доска да палка, как дед учил. Серьезный был охотник…

Сарычев опять потер клюв иволге.

— Серьезный был охотник. В лес уходил с ружьем и топором, и жил, и охотился, и умер…

— Как же он умер? — спросил Роман.

— Не вернулся. Ушел в лес — больше никто его не видел. Думаю, секач на клыки поднял.

Я не припоминал, чтобы какого-то губернатора поднимали на клыки, обычно просто отстраняли. Сарычев явно врал, придавал себе значимости, собственно, пристрастие к чучельному делу — серьезный признак завышенного самомнения, а тот, кто думает о себе слишком хорошо, всегда врет.

— Погодите, — сказал Роман. — Но губернатор… Он же недавно ушел в отставку…

Сарычев ухмыльнулся:

— Ну какой это губернатор? Так… А вот новый ничего, хоть и временный, но видно, что по делу поставили. Вчера вот…

Сарычев замолчал.

— Чего вчера? — спросил Роман.

— Хорошо отдохнули.

— Начальство довольно?

— Чье? Мое или ваше? Мое очень. А ваше? Во всяком случае, мы сильно старались, так и передайте.

— Да, передам, — сказал я. — Так им и передам.

Сарычев неожиданно снизил скорость. Двигатель перестал завывать, и Сарычев дружески сообщил:

— Можно лося организовать, в принципе. Или марала. У меня тут недалеко приятель есть, маралов держит, можно попробовать устроить. Кабана опять же. Сейчас сеголетки подросли как раз. Или вы не по этим делам?

— Да нет, по этим, — заверил Хазин. — Я всегда… Без вариантов.

— Нет, я в том смысле… если вы, к примеру, по рыбным делам, то можно на сома сходить.

— На сома? — с сомнением спросил Роман.

— Там сомы, — махнул рукой Сарычев. — На старой плотине. Можно поквочить, если есть интерес. Я квоки сам делал.

Сарычев выразительно булькнул щекой.

— Я им предложу, — пообещал я. — Может, они захотят поквочить.

— А медведя? — спросил Хазин. — Медведя можно поквочить?

— То есть?

— Ну, так, типа…

Хазин тоже булькнул щекой. Сарычев поглядел на него с подозрением.

— Медведя? — повторил Хазин.

Сарычев ответил не сразу, задумался.

— Медведи ушли, — сказал Сарычев через минуту. — На дальних болотах кормятся. Да и на фиг они нужны, медведи? Одна вонь да черви…

Сарычев плюнул в окно.

— Но если вы хищниками интересуетесь, то можно взять волка, — предложил Сарычев.

— Волка? — заинтересовался Хазин.

— У меня парочка на примете есть, — сообщил Сарычев. — Специально берег, для знатоков…

— Как называется ваша машина? — спросил я.

— Какая? Эта?

Сарычев не ответил, а принялся хохотать, словно я сказал что-то необычайно смешное. Я хотел спросить еще раз, но Сарычев резко свернул в кусты, мы оказались на опилочной дороге; здесь машину стало кидать и вертеть сильнее, так что разговаривать не получалось. Да и думать — в машине обнаружилось множество мелких и крупных железных деталей, о которые я то и дело ушибался, все внимание приходилось уделять удержанию.

Роман тихонько матерился, Хазин тоже поначалу матерился, потом прикусил язык. Хазину досталось больше всех — ему приходилось беречь кофры с фототехникой, поэтому по машине его швыряло гораздо сильнее.

Я ждал асфальта, однако когда мы выбрались на асфальт, тряска не прекратилась, а, напротив, усилилась. Машина словно запасла эту тряску на бездорожье и теперь щедро возвращала ее: нас продолжало колотить и подбрасывать, мы не могли сказать ни слова до самого города. Если Сарычев прибавлял скорости, тряска слегка прекращалась, но вместо этого начинал грохотать мотор, а в салон проникал масляный угар, тогда Сарычев сбрасывал газ. Странно, но я не ощущал никакой тошноты, внутренности словно сжались, организм вцепился сам в себя и как мог боролся с вредной машиной под названием…

Я не мог вспомнить каким.

Почему-то я поймал себя на мысли, что мне это нравится. Ехать, вцепившись в поручень.

Возле переезда стоял милицейский патруль, две машины. Милиционер взмахнул жезлом, Сарычев остановился.

— Кто в машине? — милиционер заглянул в салон, увидел нас.

— Инженеры, — ответил Сарычев. — Со станции.

— Куда ездили?

— За грибами! Ты что, не узнал меня?

Милиционер продолжал разглядывать салон по второму или по третьему разу.

— Да что случилось-то? — спросил Сарычев.

— Дети, — пояснил милиционер. — Два пацана из дома сбежали, вот опрашиваем. Никого не видели?

— Нет, никого, — ответил Сарычев. — Кого в лесу сейчас увидишь?

— А вы? — Милиционер посмотрел на нас.

— Мы в Заингирь ездили, — пояснил Хазин. — Съемку производили. На местности.

— Никого не видели? — спросил милиционер.

— Нет. Там никто не живет…

— Ладно, проезжайте.

Сарычев прибавил газа. «Лупоглаз» перебрался через переезд. Я надеялся, что Роман сочинит завершающее трехстишие, но он промолчал и молчал до гостиницы.

Роман сразу убежал, Хазин долго доставал кофры и проверял сохранность оборудования, Сарычев курил.

— Короче, — сказал Сарычев. — Если насчет волка надумаете, дайте знать, договоримся.

— Хорошо, — сказал я.

Сарычев пожал мне руку и уехал. На крыльце появился задумчивый хозяин «Мотоблока» с электрическим лобзиком. «ЛуАЗ», вспомнил я. Машина называлась «ЛуАЗ».

В тысяча семьсот девяносто седьмом году адмирал Флота Ее Императорского Величества Антиох Александрович Чичагин, проезжая по высокому белому берегу Ингиря в свою вотчину, увидел, как хромой старый олень увяз в грязевом бочаге. Олень погрузился в яму с головой, но через несколько минут выскочил здоровым и бодрым. Адмирал, страдавший приобретенным во время шведской кампании ревматизмом, решил испытать бочаг сам.

Спешившись, Чичагин погрузился в грязь по грудь. Грязь оказалась теплой, горячей, но адмирал, продубленный жгучими южными ветрами, жары не боялся. Он просидел в бочаге час, и недуг отступил, адмирал же, избавленный от костяных мук, велел обложить бочаг генуэзским розовым известняком и поставить рядом с булькающей чашей беседку и приют.

В Отечественную войну возле беседки соорудили павильон, в котором герои двенадцатого года получали бальнеологическое содействие.

В годы Крымской кампании целебные илы Ингиря наряду с жирными чухломскими карасями в сорокаведерных бочках поставлялись в госпитали, грязи спасали от газовой гангрены, а из карасей варили целебный и питательный бульон.

Товарищ Орджоникидзе, подорвавший здоровье на каторгах, приезжал в Чагинск инкогнито, лечился сам и рекомендовал другим членам Политбюро газированные грязи и крепкую чагу, и эти члены Политбюро…

По улице, дрыгая задними лапами, пронеслась бешеная кошка, сбила мысль.

С утра я работал на подоконнике в своем номере. Разворачивал шаблон, вписывая в карту Чагинска грязелечебницу…

Несомненно, в Великую Отечественную на башне грязелечебницы размещался пункт противовоздушной обороны, здесь следили за небом счетверенная пулеметная установка и прожектор. Пункт защищал снарядный завод, склад боеприпасов и грузовой двор. В сорок втором году во время налета на завод расчет зенитной установки смог подбить бомбардировщик «Ю-88».

В послевоенные годы грязевой источник иссяк, подземные воды остыли, оскудели и уже не находили путь к поверхности, грязелечебница была признана бесперспективной и зачахла. Чагинск, двенадцать тысяч жителей.

В дверь постучали. Около одиннадцати, не Хазин, Хазин не так стучит. Роман, скорее всего.

Я оторвался от ноутбука и открыл дверь.

Федор. В потрепанной камуфляжной «горке». Неожиданно.

— Ты дома, отлично! — обрадовался Федор. — Просыпайся!

— Куда? — не понял я.

— В смысле куда?! Договаривались же… На зеленую! Пиво-водка-шашлыки!

Я покривился.

— Да ненадолго, — заверил Федор. — Погода шепчет, Витенька! Давай, шевелись, еще ехать.

— Мне работать…

— Завтра поработаешь, — перебил Федор. — Слушай, мы с тобой еще и не поговорили толком… Посидим, вспомним молодость, расскажешь, как ты там. — Федор покрутил глазами.

— У меня книга, — сказал я.

— Да знаю-знаю, ты у нас вэлики рюсски писатель. Читал… Ничего так, кстати, мне понравилось… Слушай, я тебе как раз расскажу один сюжет! У нас есть один водила, так он встретил бабу из Солигалича… Хромую бабу из Солигалича.

— Я про Чагинск пишу, — сказал я. — Про город. Краеведение.

Отец бабы из Солигалича как-то раз вырезал «Калевалу» на ячменном зерне.

— Да что про эту жопу писать?! — искренне удивился Федор. — Ты же сам знаешь, тут тритоны со скуки дохнут… Хотя…

Федор задумался.

— Хотя, бывает, и у нас случается…

Федор окончательно вошел в номер, захлопнул дверь, уселся на койку. Всегда такой, вспомнил я.

— Тут у нас одна тетка в прошлом году ограбила магазин фурнитуры.

— Какой фурнитуры? — не понял я.

— Швейной. Короче, жена Механошина хотела вышить самый большой герб города, чтобы попасть в Книгу рекордов. Заказала бисера тридцать шесть килограммов, в «Наперстке», ей привезли. А в «Наперстке» эта тетка как раз работала, а ей зарплату за три месяца задерживали. Ну, эта тетка взяла — и тридцать шесть килограммов сперла. Вывезла к себе домой, в сарае спрятала. Хватились бисера только через неделю, к этому времени весь бисер куры сожрали… склевали то есть…

Федор постучал ногтем по спинке кровати, видимо представляя процесс.

— Ее мать кур бразильских держала, мордатые такие. Короче, куры думали, что бисер — это пшено, и все слопали. Ну а ментовка наша как раз раздуплилась и похитителя нашла. А бисера нет! Эта дура на колени — не виноватая я, все возмещу, пятеро детей, и все дела… Ну, хозяин хоть и упырь, но заявление забрал.

А Механошиха на принцип рогом поперла…

Федор ухмыльнулся.

— Короче, Механошиха эту тетку заставила бисер из куриного дерьма булавкой выковыривать, мыть и на лески нанизывать. Вот тебе история про город Чагинск, можешь записать.

Федор кивнул на ноутбук.

— Нет, это правда все, — заверил Федор. — Я тебе эту тетку показать могу, если хочешь, она у нефтебазы живет…

— Попозже, — сказал я.

Почему-то такие истории происходят сугубо в провинции, в Москве или в Петербурге такое приключиться не может никогда. Стена, разделяющая первичную и производную реальности, проходит через Лакинск.

— Ну, как знаешь. Я таких могу на пять книг рассказать, накопилось… Иногда жесть голимая… Поехали, Вить? А с книгой я тебе помогу.

— Как?

— Так. Помнишь, дядька мой? Не тот, что на телевышке, а тот, который ку-ку?

Про дядю-ку-ку я, разумеется, не знал, но это представлялось вполне возможным, один ку-ку, другой на телевышке. К востоку от Лакинска.

— Как на пенсию вышел, сочинять стал в тетрадях, — объяснил Федор. — Историческое. Про Стеньку Разина, про Пугачева, вроде как они в наших местах гуляли. И про Чичагова есть.

— Чичагина, — поправил я.

— Ну да. Целая тетрадка. Он вроде книгу старую нашел, вот там и вычитал… Так я его записки тебе отдам.

— Там точно про Чичагина?

Федор стал утверждать, что точнее не бывает, он даже в музей тетрадь показывал — и там все так и сказали, ценный источник. Дядины буквы меня не очень занимали, хотя в их существовании я не сомневался; классик утверждал, что в каждом уезде у нас по Сен-Симону, я подозревал, что гораздо больше. Но отправляться в поездку с Федором…

— А где твой смешной арап, кстати? — спросил Федор. — Этот, Хазин? Я к нему стучался, он не открывает.

— За машиной поехал. Вчера машину утопили, вытаскивать надо…

— А я вам говорил — бухими не катайтесь.

Ну да.

— Не, я серьезно, лучше бухими не ездить, — повторил он. — Механошин велел следить за порядком, а вы всегда в дрова…

— Не всегда, — возразил я.

— Да не, я понимаю. Местные-то пообмялись давно, а приезжих качает. Ты писатель, Хазин… Слушай, он точно не дурак?

— Да не, как все…

— Все время фотографирует.

Я не стал отвечать.

— Я видел, он колонки фотографирует. Едет по Кирова и фотографирует каждую колонку. На фига?

— Искусство, — объяснил я. — Художник видит красоту в обыденных вещах.

— Красоту?

— Красота случается в чем угодно. Хоть в галошах драных.

— Ну да, может быть. Короче, Вить, собирайся, отдохнем. А то окосеешь от экрана. У нас компьютер в отделе поставили, у всех глаза квадратные, а их беречь надо.

Я думал. То есть так, не думал, я в последнее время мало думал, локфик купирует мысль, мысль не нужна при сочинении краеведческой литературы, для этой литературы полезно часто ездить по ухабам, но все равно…

— Не, Федь, не могу, — сказал я. — Спасибо, конечно, за тетрадь… Надо работать.

Я вернулся к ноутбуку и подоконнику.

— Не, Вить, ты чего? — обиженно нахмурился Федор. — Сто лет не виделись, а ты?! Поболтаем, туда-сюда…

Федор уперся в пол и стал дебильно раскачиваться на койке.

— Знаешь, Вить, а я тоже два раза уезжал, — рассказывал Федор, скрипя пружинами. — После армейки дергался и потом еще… А где вы машину утопили?

— Не знаю. Хазин вел. В ручье. Там снетки водятся.

— Это не снетки, это…

Дверь открылась, в номер заглянула Маргарита Николаевна. Она совершенно ничего не сказала, но я подумал, что, пожалуй, да, наш народ больше любит мышь.

— Поедем, Вить! — уговаривал Федор. — Я сам без выходных второй месяц, котлован сначала, потом строители, праздник этот, пашу как проклятый… У нас в отделении недокомплект, а тут это все навалилось… Работы в три раза прибавилось. Давай, Вить, хоть продохнем, а? Пивчанского задавим, на то самое место сгоняем…

— На какое?

— Красный пляж. Помнишь?

Красный пляж.

— Там все так же. Да мы ненадолго, пару часиков.

Я не особо хотел общаться с Федором, и надо было…

— Туда пешком три дня тащиться.

— Какие три дня, Витя! Мы с другой стороны прямо на берег выедем…

Я согласился.

— Вот и отлично! — обрадовался Федор. — Давай одевайся, а я пока этого уговорю… Дэнсера? Как его там?

— Романа?

— Точно, Романа. И его возьмем.

— Зачем?

— Я шашлыков пять литров замочил, — пояснил Федор. — В два рыла не сожрать, прокиснут ведь. Или он это…

Федор покривил глазом.

— Да не, нормальный, — заверил я.

— Ну вот и хорошо. — Федор выскочил из койки. — Пойду будить.

Я поглядел на экран ноутбука.

Грязелечебница…

В шестидесятые годы на базе бывшей грязелечебницы пытались наладить силосную башню, потом холодильную установку, потом льносушилку, однако ни одна из этих затей успехом не увенчалась. Долгие годы башня и подлежащие здания погружались в ненужность и приходили в запустение. И только недавний приход в область национально ориентированного капитала позволил старейшей здравнице Центрального федерального округа с оптимизмом смотреть в новое тысячелетие.

Двенадцать тысяч и силосная башня.

Я выключил ноутбук, лег в койку. Пять минут полежать.

То самое место. Забавно. Красные пески. Интересно, как там…

Дверь открылась, на пороге опять стояла Маргарита Николаевна. Кажется, она хотела что-то сказать, но вдруг побежала по коридору, грохоча туфлями. Странная женщина, такая вполне могла подкинуть Хазину клопа.

Я собрался.

В коридоре пахло сиренью, но Маргарита Николаевна отсутствовала, я проследовал до номера Романа. Дверь была открыта, сам Роман сидел на полу и сосредоточенно натягивал сапоги.

— Привет, Вить, слушай, там, надеюсь, без синьки, а? А то я что-то стал уставать…

— Не могу ничего гарантировать, — ответил я. — Провинция непредсказуема, ты приедешь, а там… Рицкий.

— Кто?

— Да никто, не бери в голову.

— Ладно…

Роман справился с правым сапогом, приступил клевому.

— Мне еще выступать.

— Сегодня? Ты говорил — выходной.

— Отец объявил готовность, сказал, что пока сидим в гостинице.

Роман справился со вторым сапогом, вскочил.

— А почему здесь? — спросил он. — Паша Воркутэн живет в кирпичном коттедже на Набережной, а я здесь, в гостинице… Как она называется?

— Не знаю.

— В гостинице «Нелепые Дрозды»… Почему я…

Роман уставился на сапог и задумался, похоже, сапог был надет некачественно, хотя, на мой взгляд, выглядел идеально.

— Эй, мужики, давайте скорее! — позвал снаружи Федор.

— Я догоню. — Роман ощупывал голенища.

Я отправился на улицу. Спустился по лестнице с холодными перилами, на вахте никого. Сама вахта напоминала ларек, сколоченный из фанеры и вагонки и выкрашенный в зеленый цвет. Сооружение занимало свободное пространство между лестницами, с посетителями гостиничные работники общались через старомодный полукруглый вырез, сейчас административное окошко было забрано. Над самим отверстием черной краской было выведено: «Jerry is here». Почему-то я подумал, что Маргарита Николаевна немая.

На улице тоже пахло сиренью. Хозяин «Мотоблока и дрели» курил на крыльце своего магазина, рядом на ступенях находился прибор, напомнивший мне электролобзик.

Под акацией возле гостиницы стоял зеленый «Москвич». Не знаю… Вряд ли это тот самый, цвет был другой, а этот молодой травы… Я заметил, что покрашен он недавно, на крыше привинчен новый багажник, в салоне кружевные желтые шторки с кистями, на колесах яркие хромированные колпаки, противотуманки квадратные и желтые.

Хозяин «Мотоблока» помахал мне сигаретой. Я подумал, что он, наверное, хотел с утра продать этот синий электролобзик, но фортуна сложилась иначе.

Из гостиницы показался несколько отрешенный Роман. Он огляделся и стал с отвращением спускаться по лестнице. Видимо, Роман был недоволен качеством надевания сапог и брезгливо выкручивался на носках, словно танцуя твист.

— Что-то не то, — сказал Роман, сойдя с крыльца. — Словно в сапоги что-то… подсыпали. Как зовут ту женщину?

— Маргарита Николаевна, — напомнил я.

— Тогда поехали, — сказал Роман.

Из-за угла показался Федор с букетом сирени, помахал нам.

— Ну что, бодрячком?! — с энтузиазмом осведомился Федор.

— Нормально, — согласился Роман.

Федор открыл заднюю дверцу «Москвича», закинул внутрь букет.

— Как машинка? — Федор постучал ладонью по крылу. — Узнаешь?

— Тот?

— Он самый! Отец себе «Ниву» взял, а мне этого скинул! — Федор ловко устроился за рулем. — Садитесь, гости дорогие, можно не пристегиваться, скорость у нас все равно не превысишь…

Хозяин «Мотоблока и дрели» разочарованно разглядывал вчерашний электролобзик.

Мы сели в «Москвич». «Москвич» пах не так, как «шестерка», «шестерка» Хазина давно утратила настоящий запах, провоняла колбасой и жареным арахисом, а в «Москвиче» Федора пахло как полагается — бензином и резиной, и сиреневый запах, к удивлению, весьма удачно с этим сочетался.

— «АЗЛК»? — поинтересовался Роман, устроившись на заднем сиденье.

— «АЗЛК», само собой, — ответил Федор. — Экспортный вариант, «Ижак» херня… Вот, послушай.

Федор запустил двигатель, несколько раз надавил на педаль акселератора, чтобы мы убедились, после этого поехали. Хозяин «Мотоблока и дрели» махнул нам на счастье неприкаянным лобзиком.

Свернули на Центральную и долго взбирались на холм, затем снова свернули, в одну из тихих светлых и песочных улиц, где росли липы и чувствовалось, что ты забрался выше, чем обычно. Все улицы на холме назывались иначе, не так, как в остальном городе, здесь, само собой, была Липовая, была Тополиная и Прозрачная — из-за ручья и колодцев, — и поперек них Клеверная, и в самом начале Клеверной еще сохранился луг, и на этом лугу всегда паслись козы, и сейчас там тоже была коза.

— Помнишь, как тогда? — спросил Федор.

Я испугался, что сейчас он предложит забрать Кристину. Скажет, что уже договорился и она ждет на Набережной, отвертеться не получится и придется разговаривать, изображать интерес и участие, хотя у меня никакого интереса нет и участия нет, мшистые яги давно пожрали печень маркшейдера, и Маргарита Николаевна подкинула булатного клопа. Но оказалось по-другому: Федор срезал путь, мы пересекли Клеверную и стали спускаться с холма к Ингирю по пыльной улице, я вспомнил, что люблю пыльные улицы.

— Коробку поменял, — рассказывал Федор. — Движок откапиталил, поршневую новую само собой, карбюратор от погрузчика стоит, сто двадцать теперь легко дает. Антикоррозийку сделал по всему кузову, пороги проварил, ходовую ребята в гараже перебрали, теперь все чики-пуки. Думаю ГБО еще поставить, генератор поменять. Систему хочу поставить нормальную, генератор посильнее нужен…

— ГБО — дерьмо, — заявил Роман. — В салоне газом всю дорогу воняет, машина не едет, короче, не советую.

— Может быть, — согласился Федор. — Хотя у нас пацаны ставят, вроде ничего.

— Я говорю — не тянет. Тут семьдесят пять лошадей, а так пятьдесят будет.

— Да не, это все так, но горючка сейчас паленая вся, шмурдяк, а газ пока не бодяжат.

— Ты же в ментовке работаешь? — удивился Роман. — Какой шмурдяк?

— Так у нас тут все из одной бочки, — объяснил Федор. — Такого мазута плеснут, что потом «Сталинград»…

Федор перешел на третью. Двигатель «Москвича» работал почти неслышно, тяговито и плавно, не то что у хазинской «шестерки» — Федька в технике разбирался. Как раньше. Вниз по холму, за Набережную, еще ниже, к реке, я не был здесь раньше и сейчас не узнавал.

— Мы туда едем вообще?

— Туда-туда, не боись, Витенька, — заверил Федор. — Ко мне заскочим, на «буханку» пересядем…

— Зачем?

— «Москвич» там сядет. Это рядом, приехали.

Теперь Федор жил на Набережной. Стандартный длинный бревенчатый дом на две семьи, ничего примечательного — гараж, скамейка, тарелка на крыше. Возле забора стояла зеленая «буханка», мы перебрались в нее из «Москвича». Федор притащил из дома ящик бутылочного пива и коробку с шампурами.

Раньше Федор жил в доме, похожем на корабль. На его улице все дома были как корабли, кажется, их и строили так — кораблями, гениальный архитектор…

Елкин.

Елкин из Елкина. После завершения строительства Новосибирского академгородка Елкин возвращался домой. Проезжая через Чагинск, архитектор остановился на холме над Ингирем и неожиданно почувствовал небывалый подъем. Вокруг был горячий июль, воздух и солнце, ветер приносил с косогора вкус клевера и воды; Елкину показалось, что он в море, что он на паруснике, Елкин был поражен бешеной летящей красотой этого места и дал слово построить здесь новый город.

Он разработал проект из легкого белого камня, коттеджи с острыми крышами, с колоннами, башенками-парусами и балконами, он отправился в райком… или в горком… Все-таки в горком. На белый камень и на город одобрения не выдали, но разрешили задействовать местные древесные породы и построить улицу. Через три года на верхушке чагинской горки появилась улица и дома, похожие на корабли: казалось, что эскадра уходит вдаль, поднимаясь в воздух с крутой гривы острым клином, если бы адмирал…

Мне понравилась эта мысль, я достал блокнот и записал, что, возможно, гениальный архитектор Елкин создал свой шедевр, основываясь на прогрессивных идеях адмирала Чичагина, который любил бывать здесь, отдыхать в высоких сочных травах, смотреть в эти синие звонкие дали, вспоминать походы и думать о новом будущем. Теперь же Федор жил в доме, похожем на поставленный набок кирпич.

— Устраивайтесь, гости дорогие, — Федор распахнул дверцу. — Поедем кататься.

В «буханке» было не так удобно, как в «Москвиче»: протертые сиденья и со всех сторон неприятные железные углы, в нескольких местах на полу рыжели железные заплатки на стертых болтах, из-под дивана торчал аккумулятор, от него к двигателю тянулись провода; впрочем, по сравнению со вчерашним «ЛуАЗом» «буханка» была вполне комфортабельна.

Мы двигались в сторону бывшей сплавной и деревообрабатывающего комбината, через кривые прибрежные улочки и дома, построенные из черных сплавных бревен, раньше здесь всегда пахло рекой, водой и рыбой. Сейчас не пахло ничем, хотя окна в «буханке» были открыты, но залетала в них вполне себе сухая пыль. Она была везде, оседала на липких желтых тополях, разросшихся здесь с прежнего времени; из канав выставился такой же пыльный чертополох, и людей навстречу нам не попалось, лишь кое-какие кошки валялись вдоль дороги… нет, мне нравятся пыльные улицы.

— Слушай, Рома, а ты артист, значит? — спросил Федор.

— Я учусь пока, — ответил Роман. — И в ансамбле работаю.

— Нормально. Меня мама тоже устраивала в ансамбль. А сейчас вот в ментовке. Сразу после армии пошел, работы никакой не было. Полгода в кооперации на «газоне» проездил — не платили ни черта, потом еще место ждал — в электросетях водителем… Шеф у меня был — неделями не просыхал. Так надоело его возить, скот редкостный…

Мы окончательно выехали к реке и теперь продвигались вдоль старой размытой дамбы к висячему мосту. Здесь Ингирь собирался в узкий рукав и становился быстр и глубок; раньше здесь были самые лучшие лещевые места, и вдоль дамбы всегда сидели взрослые рыбаки, мужики в брезентовых плащах, некоторые рассказывали, что здесь иногда бились и судаки.

— Думал на контракт идти, но решил в ментовку — надоело в сапогах, — сказал Федор. — Вот и устроился. Ничего так, работаю. А ты, Вить, как? Все пишешь?

— Да, немного.

— Ясно. Слушай, а что, правда?

— Что?

— Ну, про космодром? Ну, котлован где. Там типа космодром собираются… Врут?

— Атомную станцию тут поставят, — сказал Роман.

«Буханка» подъехала к мосту.

Раньше мост был подвесной, на тросах, мы называли его висячим. За мостом деревня Кринки и дорога в Абросимовку и еще, кажется, в Брантовку.

— Я так и подумал, что врут. Станция все-таки лучше.

— А вдруг Чернобыль? — спросил Роман.

— Чернобыль… — Федор улыбнулся. — Чернобыль, это да… В смысле, на пенсию раньше можно выходить, льготы всякие… У нас в отделении Соловьев есть, он как раз ликвидатор — так на пенсии давно, а все работает. Женат в третий раз, пятеро детей. Так на проводах зимы всех в армрестлинг перебарывает, и молодых, и десантников.

— Для этого надо плечелучевую качать, — заметил Роман. — У меня брат как макаронина, а на руках любого угнет. Упражнение «молоток». Для фланкировки тоже важно…

Роман продемонстрировал «молоток».

— Точно, — согласился Федор. — Так Соловьев говорит, что после Чернобыля его молния два раза из розетки била — и ничего.

Подвесного моста больше не было.

Федька уверял, что если на мосту раскачаться как следует, то можно зацепить воду. Однажды мы поспорили и пошли качаться. Было страшно. Кристинка сидела на берегу, а мы на мосту, Федька раскачивал, мы летали над водой, а мост словно кричал натянутыми тросами. До воды мы так и не достали, из Кринок прибежал мужик и погнал нас. Висячего не осталось, теперь через Ингирь был перетянут унылый ржавый понтон.

Мы съехали к понтону, Федор стал примеряться к погнутым трапам и с первого раза не попал, чиркнул бампером, стал брюзжать, почему так.

— К нам все какое-то говно привозят, — ругался Федор, газуя. — Если автобус, то списанный, если мост, то постоявший, на рынке консервы с просрочкой… Даже асфальт бэушный! Нет, честно — в соседнем районе меняли, так Механошин там купил, перемолол и заново утрамбовал. Везде вторые руки…

С третьего раза Федор на понтон заехал.

— Машины с пробегом, бабы с пробегом, все с пробегом. Шмотки в секонд-хенде… Хотел племяшке приставку купить — так на новую денег за четыре зарплаты не набрать. Пошел на рынок, там по воскресеньям ара один приезжает — у него целый фургон. Хочешь телевизоры, хочешь телефоны, приставки разные. Все пользованное, но в хорошем состоянии…

Федор пережал с газом, правое заднее колесо едва не соскользнуло.

— Вот так и живуем, — сказал Федор. — В овраге лошадь доедаем.

— Все так живут, — заметил я.

Колеса заскребли и заскользили по железу, машину мотало, Федор затормозил.

— Вить, выйди, песка кинь под скаты, — попросил он.

Я взял ведро с совком, вылез на понтон, насыпал песка под задние колеса.

— Под передок тоже кинь, — сказал Федор.

Я подсыпал и под передок, вернулся в машину.

— Все так живут, — повторил я.

— Не, — сказал Федор. — Не все так. Это как пирамида. Вот смотри. Сначала машина покупается в Москве, новая она. Через пару годиков продается в Кострому.

Из Костромы к нам. У нас уезживает в хлам — и потом уже куда-нибудь в Чухлому, там и без номеров можно. Все время вниз, вниз…

— У всех лилипутов есть свои микропуты, — изрек Роман.

Я думал, Федор обидится, но он обрадовался.

— Точно! — Федор щелкнул пальцами. — Точно, все так и есть! Лилипуты топчут микропутов! А у микропутов и топтать некого, ну разве мышей…

Федор с удовольствием рассмеялся.

— Вот эти микробы и бесятся, что жрать им говно приходится, а трахаться с мышами, — сказал он. — Судьба такая, блин…

Jerry is here, подумал я. Диалектика, однако.

Федор надавил на газ. «Буханка» дернулась, перепрыгнула на берег, вскарабкалась по косогору и покатила вдоль Ингиря.

— Правильно едем? — спросил я.

— Правильно, — сказал Федор. — С другой стороны зайдем. Там лесозаготовки теперь, просеки везде.

Дорога была не очень хорошая, ухабистая, трясло, но я привычен, на третьей поперечной просеке Федор свернул.

— А ты с этим… ну, из НЭКСТРАНа хорошо знаком? — спросил Федор.

— Ну да, — зачем-то соврал я.

— Ясно… Он сам откуда?

— Кажется, с Урала. Не знаю точно… С севера.

— Понятно… Ему вроде лет тридцать, так?

— Самый молодой миллиардер, — сказал Роман.

— Нормально…

Просека прогрелась от солнца, под колесами хрустели сосновые шишки и пересохшая хвоя, вдоль колеи разрослась голубика.

— А на чем приподнялся? — спросил Федор. — Нефтянка?

— Не знаю, — ответил я. — Он, кажется, изобрел что-то.

— Он программист, — неожиданно проявил осведомленность Роман. — Разработал систему анализа информационных массивов. Удачно вложил капитал, сейчас занимается девелопментом и прорывными технологиями. Купил несколько за-водов.

— Ну да… — вздохнул Федор. — Я, кстати, удачно вложил капитал. Мать всю жизнь на заправке проработала. Так им там три года зарплату акциями выдавали… Продал, короче. Домик прикупил, ну, видели хибарик… Лесопилку хотел поставить, но не потянул, а кредит не дали… Ага, кажется, сюда…

Он повернул в очередную просеку, потом еще свернул. Я окончательно потерялся в поворотах, Роман тоже за дорогой не следил. Второй день подряд мотаемся по лесу.

— Я потом этот пляж не мог найти, кстати, — рассказывал Федор. — Через два года с пацанами отправились — мимо. Они мне чуть по рогам не настучали — почти целый день вдоль реки шароводились — ничего. У Кристинки спрашивал — может, там тайная тропа есть, так она подальше меня послала… Короче, тогда я пляж не нашел. А через год отправился — и нашел. А на следующий год снова не нашел…

Федор свернул с просеки на лесную дорогу. Отсыпанную опилком. Меня накрыло дежавю. Хотя тут все подряд опилками отсыпают, все дороги друг на друга похожи…

— Потом понял — он не каждый год бывает. В один год он есть, в другой год нет.

— Мерцающий пляж? — уточнил Роман.

— Типа того, — подтвердил Федор. — Там выход красного песка. В один год разлив этот пляж намывает, а в другой может и не намыть. Как получится, короче… Приехали, километра три осталось. Тогда мы с другой стороны заходили, а сейчас напрямую. Я сосисок взял. Помнишь?

Я помнил.

Спустились в низину. Растительность поменялась: вместо сосен ивы, с мусорными мочалами, оставшимися после разлива на ветках, река была близко.

Тогда Федька украл сосиски.

В июне, хорошие сосиски. Его мать специально в Москву ездила за ними, три килограмма на отцовский юбилей, держала в холодильнике. Федька спер килограмм.

Он прибежал с утра, спросил, есть ли у меня кетчуп, и сказал, что ситуация сложилась благоприятнейшая. Позавчера крысы прогрызли резинку холодильника и испортили две сосиски. Мама Федора погоревала, но потраченные сосиски выкинула, чем навела Федора на мысль. На следующий день он под видом крысы покусал еще двенадцать сосисок. Мама расплакалась, но и эти сосиски пришлось списать. Окончательно выкидывать их было жаль, и Федькина мама решила их скормить соседскому Рогдаю. Разумеется, никакому Рогдаю Федька сосиски не отнес, а кетчуп у меня имелся, болгарский. А идея у Федьки была хорошая, мне понравилась.

Федька предлагал пикник. Настоящий, с хот-догами и лимонадом. На третьих песках, там как раз народу немного. С меня кетчуп и батон, с Федьки сосиски и картошка, оставалось добыть лимонад. Лимонадом обычно заведовала Кристина: ее бабушка работала вахтершей на лимонадном и всегда приносила домой обратку, а когда на заводе оборудование промывали, так у них лимонад вместо воды стоял.

Я погрузил кетчуп и хлеб в рюкзак, и мы с Федькой отправились к Кристине. Она полола морковь и против пикника ничего не имела. Но сказала, что лимонада сейчас нет, зато бабушка принесла сироп, его разбавить с водой — и лимонад готов.

И мы отправились в поход. Мы в походы не очень ходили, обычно за чем-то. За лисичками, за черемухой, на рыбалку, или из лука пострелять, или за окатышами, на пороховушку два раза, а так, чтобы просто погулять, — редко, Федька всегда задачу придумывал, потому что без толку гулять — это для огурцов.

Третьи пески от нас недалеко, добрались минут за сорок, однако на пляже загорала гэповская компания. Федька стал ругаться, а Кристина сказала, что знает одно местечко, там точно никаких гэповцев, и не очень далеко, но очень красиво. Марсианский пляж.

Мы согласились. Полчаса спокойно шагали через бор, немного задержались на земляничнике, а Федька там вляпался в вонючку, хуже того, его раскусил. Дальше он не мог идти спокойно, плевался, пытался избавиться от вкуса вонючки, зажевывая его еловыми иголками, сосновой смолой и зверобоем. Но справиться не получалось, более того, запах ощущался и вокруг Федьки, видимо, крепкий вонючка попался, матерый. Я предложил Федьке кетчуп, но он потребовал у Кристины лимонадный сироп. Кристина достала из кармана пробирку с оранжевой жидкостью и предупредила, что потребуется очень мало — капля, не больше. Федька пробирку отобрал, вытянул пробку и вытряхнул на язык половину. Кристина успела ойкнуть.

Федька надул щеки, закрыл глаза и сильно покраснел, сжав кулаки. Я подумал, что он сейчас лопнет или потеряет сознание, но Федька устоял. Выдохнул, помотал головой, улыбнулся и рыгнул. Лимонадная промышленность одержала над вонючкой решительную победу.

Кристина отобрала пробирку и поглядела на Федьку с подозрением, а сам Федька неожиданно повеселел и сообщил, что в прошлом году он таких жуков наловил в бутылку и в столовой в компот подсыпал, все блевали, а информатику понравилось. Кристина сказала, что Федька идиот, и мы отправились дальше, но дойти никак не могли, лес тянулся и тянулся. Федька ныл, что мы явно заблудились, надо плюнуть и начинать жарить сосиски прямо здесь, до Марса пока недолет, а жрать хочется. Кристина говорила, что мы не пожалеем, там красиво, место особое, другого такого нет, что уже скоро. А Федька, что если там нет ничего особенного, то Кристина отдаст ему депешистскую кассету.

Лес действительно скоро кончился, мы продрались через плотный и душный ивняк, след в след прочавкали по узкому торфяному перешейку между двумя старицами и вышли к реке.

Я сначала ее не узнал: обычно Ингирь прозрачный и быстрый, здесь же он тек медленно, незаметно и цвета был почти синего. Перед нами разливался широкий плес, на другом берегу пляж. Песок красный, поперек пляжа сосна, вывороченные корни сосны оставались на высоком берегу, безнадежно цеплялись за край, размочаленная верхушка находилась в воде, а ствол завис. Красиво. Но Федька заявил, что на тот берег он не попрется, Кристина плюнула и стала переходить через реку. Я за ней.

Вода оказалась холодной и сильной, она давила под колени и пыталась уронить, так что нам с Кристиной пришлось взяться за руки. Федька засвистел и запустил в нас жемчужницей.

Я никогда не видел такого песка, он на самом деле словно просыпался с Марса; я зачерпнул горсть и увидел, что песчинки не круглые, а вроде как многогранные. Кристинка залезла на упавшую сосну и сидела, болтая ногами. Я собрал сушняк по берегу, развел костер. Федька крикнул, что мы уроды, и тоже двинулся через воду — сосиски, хлеб, кетчуп и лимонад были у нас.

Он перебирался долго, ему попалось много коряг, за которые он запнулся, и камней, на которых он поскользнулся. Перебрался и тут же стал насаживать сосиски на ивовые прутья. И допытывался, откуда Кристина про этот пляж знает, Кристина не отвечала. А я знал, она мне про пляж раньше рассказывала, они здесь с бабушкой шиповник собирали. Я предлагал дождаться углей, но Федька заявил, что проголодался как бультерьер, углей он ждать не собирается, и так сойдет. Кристинка согласилась с Федором, они стали жарить сосиски над огнем, а я занялся лимонадом.

Но дальше ничего хорошего не произошло. Развели сироп в воде, но лимонад получился с сильным запахом тины. Сосиски вспучились черными пузырями и обгорели, а по вкусу оказались горькими от ивы. Так что мы наелись кетчупа с хлебом.

— Нормальных сосисок взял, — приговаривал Федор. — В тот раз помнишь, какое дерьмо было? А сейчас настоящие… И пиво настоящее…

Дорога окончательно растворилась в ивняке, Федор не стал останавливаться, через заросли продавились к берегу.

— Здравствуй, молодость, — объявил Федор. — Вот мы и дома…

Я не узнавал пляж. Он плотно зарос мелким кустарником, песок остался узкой полосой у воды, поперек реки был натянут трос, на котором болтались обрывки елок. От упавшего дерева не осталось ничего, да и высокий берег стоптался.

— Я же говорил — все подержанное, — сказал Федор. — Там, где пели ручьи, нынче прах и зола…

Он выгрузил из «буханки» коробки, собрал мангал, накидал в него сушняка, попробовал поджечь. С ходу не получилось, Федор открыл бутылку пива, стал пить и уныло зажигать спички.

Роман оглядывался.

Федор еще раз попытался разжечь мангал, не получилось, Федор сказал:

— Мужики, чет мне с этими шашлыками не хочется возёкаться. У меня есть идея…

Федор достал из сумки рулон фольги, свернул кулек вокруг локтя.

— По бабушкиным рецептам, — пояснил Федор.

Он насыпал в кулек маринованного мяса, завернул, утрамбовал, обернул еще несколькими слоями фольги, скатал в шар.

— Надо обмазать глиной, — посоветовал Роман.

— Я бы обмазал, — согласился Федор. — Но глины нет, придется так.

Федор выкопал в песке яму, кинул в нее шар, слегка присыпал песком.

— Так с одной стороны сырое получится, — сказал Роман.

— Получается как надо, — заверил Федор. — Я сто раз так делал, быстро и вкусно…

Федор сложил поверх шара костер и снова попытался разжечь.

— Влажность повышенная, — сказал Федор. — Сейчас… Берите пиво.

Он кинул мне и Роману по банке, а сам принес из «буханки» канистру и плеснул из нее на дрова.

— Вонять же будет, — сказал я.

— Ничего не будет, — отмахнулся Федор. — Там все герметично закупорено.

Федор бросил спичку. Костер загорелся. Я открыл банку. Пиво оказалось холодным и крепким, Федор не обманул.

— Кристинка, конечно, обломалась, — подмигнул Федор. — Был ты у нас, Витенька, мудачок-мудачок, а теперь Салтыков-Щедрин… Помнишь, у нее раньше были треугольные сиськи?

— Нет, — сказал я.

— А я помню. Знаешь, у некоторых баб треугольные сиськи всю жизнь…

Федор подбрасывал в огонь сухарины.

— Бабы тупые как не знаю что, всегда ставят не на тех. Потом плачут, ах, какая я дура была, ах, надо было выбирать того, доброго и честного, а не этого, красивого и с длинным хером… Но уже поздно.

Действительно, поздно, зря я согласился на шашлыки, надо было работать.

— Федя, давай без этого, а? — попросил я. — Сто лет назад все случилось, а мы до сих пор это вспоминаем…

— Ну, правильно, Витя, ты живешь будущим… — вздохнул Федор. — А у нас какое будущее? Тут будущее передается по наследству, мать старший экономист передает место дочери младшему экономисту, все как надо. Вот мой начальник своего сыночка на юридический отправил, думаешь, мне что-то в нашей конторе светит?!

— Ты хочешь заведовать ментовкой? — удивился я.

— А чем тут еще заведовать?!

— У вас здесь стройка. Много вакансий появится.

— Ага, появится…

Роман слушал с интересом. Он тоже открыл банку, попивал, щурясь.

— Вакансии, может, и появятся. Но вакансии… это не про нас вакансии. Вот взять хоть Рому!

Роман оторвался от банки.

— У Ромы отец плясал — и он пляшет, — сказал Федор.

— Значит, хочешь заведовать ментовкой, — повторил я.

Федор промолчал. Он выудил из коробки очередную банку, открыл и неожиданно заявил:

— Мужики, а давайте стрелять!

— В кого? — не понял Роман.

— Да хоть в кого…

Федор вдруг достал из-за пазухи пистолет Макарова.

— Я лично люблю в выдр, — сказал Федор. — После работы поедешь на берег, чуть стемнеет, они и вылазят…

Федор вставил магазин, дослал патрон, четыре раза выстрелил в воду.

Я вздрогнул. Роман поперхнулся пивом. Это было чрезвычайно неожиданно.

— Всю рыбу, суки, сожрали, — пояснил он. — Помнишь, Вить, сколько пескарей раньше было? А сейчас… Всех пескарей сожрали, твари…

Федор выстрелил в реку еще четыре раза.

— Но сейчас их нет, — сказал Федор. — Прячутся, к вечеру вылезут. Давайте просто так постреляем? Рома, ты же козак! Иди сюда, я дам тебе «парабеллум»!

Федор рассмеялся, поменял магазин и протянул Роману пистолет.

— Я не умею…

— Это легко, — заверил Федор. — Направляй туда, нажимай на крючок, вот и все дела.

Он выстрелил еще несколько раз, пули глухо воткнулись в воду.

Выстрелы на пляже звучали неожиданно громко.

— Да ладно, Ром, шмальни!

— Не, — отказался Роман. — Неохота…

Тогда Федор протянул пистолет мне.

— Спасибо, — я покачал головой. — Я уже выпил… Руки трясутся…

— Так ты же не за руль садишься! Да не кони, никто тебя в трубку дуть заставлять не будет, твоя милиция тебя бережет…

Я не спешил стрелять.

— Не, мужики, вы меня поражаете, — пожал плечами Федор. — Могу поспорить, этот ваш арап уже подскочил бы, а вы…

Почесал лоб пистолетом.

— Совершенно бесплатно! — заверил Федор. — Когда еще на халяву стрельнуть представится? У меня в «буханке» полбанки масляток, их все равно под списание…

Выстрелил, попал в камень, пуля с визгом отскочила и убралась в кусты на другом берегу.

— Помнишь, как пугачи делали? — продолжал приставать Федор. — Так это лучше в сто раз. Давай, Вить, грохни по выдре, пусть, сука, знает…

Федор опять протянул пистолет. Пистолет, я вроде…

— Тут нет выдры, — заметил Роман.

— Есть, — заверил Федор. — Выдра крадется… Давай, Вить!

Не знаю, что остановило меня. Возможно, едва заметная ехидная улыбка, промелькнувшая на лице Федора. Возможно, Роман. Его укусил слепень, Роман зашипел, растирая шею. Или что-то на другом берегу, осколок стекла, поймавший солнце, проблеск в ивах, угодивший мне в глаз.

— Нет, — сказал я. — Потом, на свежую голову.

— Ромик? Бахни!

— У меня рука болит… — ответил Роман.

— Ну, как хотите, — усмехнулся Федор. — Что я уговариваю… Мне больше достанется.

Федор достал из коробки бутылку.

— Ты всегда с пистолетом ходишь? — спросил я.

Открыл рукоятью пистолета бутылку.

— Да не, раньше не ходил. Сейчас вот…

— А что так? — спросил Роман.

— Да так, есть… причины.

Федор огляделся.

— Короче, тут у нас еще в марте было, пошел один чел на охоту… на уток, короче…

Он спрятал пистолет в карман и выпил бутылку до половины.

— У нас уток много весной. И гусей полно, они в Африку летят…

Набрав воздуха, Федор покрякал.

— Короче, двинул этот дядька на охоту. Вышел в поле, поставил шалаш, подсадных понавтыкал, сел. Сидел целый день, а гуси не полетели. Ну, скучно, он, само собой, нажрался… Под вечер похолодало, ну, он пузыречек достал, бутеры с салом, выпил, закусил, еще выпил. Подзамерз слегка, ну и сморило. Проснулся к утру ближе, часа в три, глядит, а по полю к нему кто-то шлепает, топ-топ, топ-топ…

Он потопал бутылкой по песку.

— Кто идет? — не понял Роман.

— Да хрен знает, типа стога. Серое такое. Мужичила этот перепугался, помпу схватил и три заряда в стог засадил. А стог не падает, идет и идет…

Федор погудел в горлышко.

— Ну? — Роман допил банку, сплющил и кинул в огонь.

— Ну, этот мужик помпу перезаряжать стал, да по синьке патроны из патронташа не смог вытянуть. А этот стог подошел, ружье отобрал, в сторону отбросил…

Федор швырнул бутылку в реку.

— Ну и вот так.

— Что вот так? — спросил Роман.

— Огулял, — ответил Федор.

Роман поглядел на меня, я пожал плечами. Федор взял еще бутылку.

— Я не особо понял…

Федор пояснил пальцами и бутылкой.

— Что-то все равно не понял, — сказал Роман. — Ты хочешь сказать…

— Ну да, да.

— А сам ты откуда знаешь? — спросил я.

— Да знаю… Этот мужик чердаком после этого слегонца потек, — объяснил Федор. — В Никольское его отправили, ну, накачали там феном, он там два года просидел. Потом главврач решил его загипнотизировать, он под гипнозом все и рассказал. Про уток, про шушуна… Такой вот «Гамлет», короче.

— А дальше? — спросил Роман. — Дальше что?

— То есть?

— Ну, после психушки? Что с этим мужиком стало?

— Да ничего.

Федор погрустнел.

— Ничего хорошего, короче. С работы его уволили.

— За снежного человека? — уточнил я.

Ни я, ни Роман не смеялись. Я бы, пожалуй, посмеялся, но Федор рассказывал серьезно, так что я подумал: эта история приключилась с кем-то из его родственников.

— Да, в общем. Это всплыло, и все узнали, что он вроде как со снежным человеком… А он в доручастке работал.

— Ну да, — согласился Роман. — В доручастке.

— Он там дренажом заведовал, — сказал Федор. — Ну и проблемы начались, никто не хотел ему подчиняться. Потом жена ушла… Короче, он даже дом здесь не смог продать, люди не покупали.

Федор замолчал.

— И кто это был? — Роман осторожно огляделся. — На самом деле?

— Говорю же, шушун, — зевнул Федор. — Снежный человек, сасквоч, йети.

Там… — Он махнул в сторону леса. — За Кологривом леса каждый год горят, вот он сюда к нам и лезет… Ну, в смысле, снежный человек. Шушун. Ему там жрать нечего, вот и прет…

Федор замолчал.

— Нет тут никакого шушуна, — сказал я.

— Это раньше не было, а теперь завелся, — возразил Федор. — Как клещ.

— Что? — Роман потрогал шею.

— Раньше, например, клещей не было, а сейчас полно. Вот и это… Да он и раньше тут был, рассказывали же.

— Что рассказывали? — не понял я.

— Да ты что, Вить, забыл? Ты же…

— А какой в этом смысл? — перебил Роман. — Смысл этой истории?

Федор поглядел на него непонимающе:

— Какой истории?

— Про мужика и шушуна.

— А, да… А какой там должен смысл быть?

— Не знаю.

Хорошее пиво.

Тогда Федька поймал лягушку. То есть жабу. Коричнево-желтого цвета, пупырчатую и глупую. Кристина тут же назвала ее Грушенькой и стала рассматривать, держа на ладони, а Федька тут же сказал, что от жаб одни бородавки. А Кристина сказала, что в одной книге она читала про умную жабу, то ли Грушеньку, то ли Евдокию, она не помнит уже, а про бородавки — чушь. Она отпустила жабу, а Федька поймал и капнул жабе в нос последнюю каплю из лимонадной пробирки. Жаба впала в оцепенение. Федька заржал — жаба забалдела. Кристина сказала, что оставлять ее в таком состоянии нельзя, ее непременно сожрет журавль или хорек.

А Федька вдруг распух: губы, веки, щеки, нос. Щеки надулись, от глаз остались узкие щелочки: если бы я встретил такого Федьку на улице, я вряд бы его узнал. Федька, конечно, стал во всем Грушеньку обвинять — типа у него аллергия на жабью слизь.

И хотел ее о дерево шмякнуть, но Кристина его самого шмякнула, а Грушеньку мне поручила. Так я ее в кармане до дому и волок, все думал: а вдруг она у меня в кармане сдохнет, разложится в болотные сопли и все штаны пропитает. Пока мы шли, Грушенька сделалась твердой и сидела в кармане как деревянное яблоко. Она потом у меня в банке еще два дня сидела не шевелясь, я думал, что она все-таки сдохла, но на третий день Грушенька начала ползать, и я выпустил ее в сад.

А Федька так тогда распух, что его Кристина за руку до дома вела. Бабка Федькина пришла в ужас и стала ругаться, а перепуганный Федька тут же рассказал про все: про вонючку, про сироп и про сосиски. Меня почему-то назвали детдомовским быдлом, а Кристину шалавой, такой вот поход получился.

— Мне кажется, это история про неизбежность, — сказал Роман. — Про экзистенциальный тупик.

Федор потер лоб бутылкой.

— Это как «Смерть Ивана Ильича», — сказал Роман. — Очень похоже.

— Не знаю, — покачал головой Федор. — Раньше точно такого не было. Раньше я за карасем на бочаг ходил к Кирпичному: за час полведра натаскаешь — и каждый в ладонь. А сейчас на озера за восемьдесят километров ездим и длиннее чем в палец не ловим.

— Сами все электроудочками выбили, — сказал я. — Чего жалуешься?

— Да нет, у нас никто с электричеством не ходил, я точно знаю. Но все пропадает…

— Это от засмотра, — сказал Роман. — Мы все засмотрели. Раньше люди у себя сидели и не лезли, а теперь у них машины у всех, они ездят и смотрят везде. Вот мир и не выдерживает. И люди фотографируют все подряд, это расщепляет душу.

Над этим Федор задумался.

— А помидоры тогда почему не растут? — спросил он. — Раньше росли.

— Это от озонового слоя, наверное, — предположил Роман.

— Мы недостойны помидор, — сказал Федор.

Про засмотр мне понравилось. Бабушка мне примерно так и говорила. Что нельзя смотреть на зеленую клубнику, или на детишек маленьких, или на поросят.

А если народа много и народ смотрит и смотрит — вот и результат. Раньше ты шел в лес — и мало кто его, кроме тебя, видел, а теперь все шатаются. Пялятся туда-сюда.

Федор достал еще три бутылки, раздал нам.

Мы пили молча. Я думал про засмотр. В этом есть здравое зерно. Мы увидели почти все и почти везде и хотим видеть больше. Мы бесстыже пялимся в небо миллионом телескопов и еще бессовестнее вглядываемся в глубину материи микроскопами. Мы подвесили камеры над улицами, скоро они будут в каждом компьютере и телефоне, скоро мы сможем распылять камеры и красить ими стены, скоро в мире не останется уединения.

— Шашлыки! — заорал Федор. — Пора откапывать!

— Рано еще, — возразил Роман.

— Как раз! Это спецрецепт, тут как в скороварке, они уже и подгореть могли…

Федор принес из «буханки» лопату, закидал костер песком, выковырял из золы потемневший шар из фольги.

— Сначала надо спустить соки, — сказал Федор. — И мясо мгновенно схватится…

Он стал проковыривать ножом отверстие в фольге. Я подумал, что идея не есть здравая, но сказать не успел — Федор фольгу проковырял. Струя кипящего бульона ударила ему в шею и затекла за ворот камуфляжной куртки. Федор завизжал, завертелся, хлопая себя по плечам и по груди, а потом сиганул в реку. У берега было мелко, Федор погрузился по пояс и, чтобы остудиться, упал еще плашмя. Я бы, пожалуй, посмеялся, но помнил про пистолет.

Роман, наверное, тоже помнил.

Немного побарахтавшись, Федор выбрался на берег и принялся с чавканьем топтать шар. Мы с Романом наблюдали. Из обрывков фольги разлетался шашлык.

— Тупо получилось, — прошипел Федор, управившись. — Все настроение испортилось. Пойду переоденусь…

Федор забрался в машину и не появлялся.

— Со мной однажды такое было, — сказал Роман.

— Что?

— Мама готовила буженину в фольге, а я проковырял вилкой. Так же соком ошпарило. А я сразу под душ прыгнул…

— А до этого папа предлагал тебе шмальнуть по выдре? — спросил я.

— Нет. Но у меня жил хомячок.

Мы прождали минут десять, потом заглянули в «буханку». Федор сидел в одних трусах и с пистолетом в руке. Увидел нас. По груди шли широкие розовые пятна от вскипевшего шашлыка.

— Микропуты… они сами виноваты, — сказал Федор. — Всегда виноваты сами… Потому что готовы за жидкую пайку прыгать. Ты только свистни… А между прочим…

Я решил, что он немного не в себе от шока, но Федор отложил пистолет и стал переодеваться в милицейскую форму.

— Ты в норме? — на всякий случай спросил я.

Федор вяло натягивал штаны.

— На службу надо, — объяснил Федор. — Я же говорил — на пару часиков приехали, Механошин продохнуть не дает. Так что в мусарню, друг, в мусарню…

Федор справился со штанами, морщась застегнул рубашку, завязал ботинки, надел фуражку. Прицепил ремень с кобурой.

— Забодало, если честно, — сказал Федор. — Зарплата три копейки, а люди в спину плюют… Ладно, отдохнули — и хорошо…

— Все, что ли? — не понял я. — Домой?

— Тебе, Витенька, лишь бы бухать, — ответил Федор. — А надо и работать иногда. Помогите барахло закинуть!

Мы с Романом загрузили в «буханку» коробки, мангал и рюкзак. И лопату. Федор устроился на водительском сиденье. Я посмотрел на пляж. Я помнил тот день в подробностях. Тогда было здорово. Жаба не сдохла, и Федька распух.

— Готовы?! — спросил Федор. — Тогда поехали. Витя, можешь бухать по пути.

Потом пробирались сквозь просеки и, само собой, заблудились, Федор свернул не туда и начал беседу про микропутов.

— Я помню этот фильм, — говорил Федор. — Еще черно-белый, его во «В гостях у сказки» показывали. Правда, один раз. Лилипутам там хреново жилось, и тогда они завели себе микропутов — и их дрючили… Не, ну оно и понятно, всегда так. У меня сосед на пилораме работает, как его начальник натянет по самые помидоры — так сосед дома пацанов своих строить начинает. Отжиматься заставляет, воду носить — хотя у самого насос. Бабу мордует. И всегда при мне, чтобы я видел.

— Зачем? — не понял Роман.

— Чтобы я не сомневался, что он мужик и не зассыт на пятнадцать суток заехать.

Федор собрал соплей, плюнул через окно.

— А ты? — спросил Роман.

— А…

Федор поморщился.

— Я? Я и говорю — забодало меня в этой мусарне, все за дерьмо тебя держат…

Мы выехали с просеки на щебенку.

— Смотрите, Сначиха! — Федор радостно указал пальцем. — Комбикорм в Михалях стырила!

По обочине дороги шагала Снаткина. Как всегда, с велосипедом. Я узнал Снаткину по спине, у нее спина круглая, и всегда ей этот зеленый пластиковый плащ мал, и всегда казалось, что вот-вот этот плащ проиграет и спина вырвется на волю.

— Вот жаба старая, ничего ее не берет! — восхищенно сказал Федор. — Я как-то в очереди за макаронами стоял, так она меня за шкирку вышвырнула, сказала, что не стоял…

Через раму велосипеда Снаткиной перевешивался мешок, на багажнике синело пластмассовое ведро.

— Нам потом макароны так и не достались, между прочим… — вспомнил Федор.

Он стал снижать скорость, «буханка» затряслась.

— Женщина с пустыми ведрами — к прорухе, женщина с мешком комбикорма — к удаче, — сказал Роман.

— Это Сначиха к удаче-то? — усмехнулся Федор. — Да от ее рожи вся удача за сто километров разбегается. Помнишь, как она за нами в Нёмде гналась?

— Нет, — ответил я.

— Ага, а я помню. Типа мы ее грузди оборвали. А грузди в лесу общаковые, между прочим. Я нашел возле пня куст, а она увидела, идет, руками машет как ведьма настоящая. Я в панике, рву грибы, а грузди-то сопливые, сквозь пальцы проскакивают… А мне клюшкой по хребту зафигачила, синяк целый месяц держался! Правда, в последнее время она в лес не особо… А теперь еще комбикорм скрысила…

— Откуда тут комбикорм? — не понял я. — Тут лес вокруг. Сено, наверное…

— Там фермер бобыльствовал, — ответил Федор. — В Михалях. Сыр козий хотел варить, пять гектаров клевером засеял, кормами запасся, бочку поставил, коз шотландских завез.

— И что? — спросил Роман.

— Заболел, — ответил Федор. — Вроде в Киров его увезли, ну не знаю, как там. Коз волки сожрали, а барахло растаскивают помаленьку… Сейчас мы эту ведьму немного поучим…

Федор стал сруливать к обочине.

— Да оставь ее, — сказал я. — Пусть себе катит.

— Не, я ей давно хотел припомнить… Потом, она комбикорм сперла…

— Брось, Федь. На хрена тебе старуха? Палку, что ли, вписать хочешь?

— Да пугну слегонца, пусть обосрется, как я тогда… Вы молчите, я сам!

Федор коварно ухмыльнулся.

— Я этой калоше припомню…

Неожиданно Снаткина остановилась, обернулась и подняла руку.

— Вы видали?! — воскликнул Федор. — Совести ни копейки у тетки! Еще и голосует!

Снаткина стояла, махала рукой — получалось угрожающе, казалось, что Снаткина грозит кулаком. Федор затормозил напротив, выскочил из машины, подбежал к Снаткиной.

— Нам куда? — спросил Федор, галантно улыбаясь.

— Туда, — махнула рукой Снаткина.

— До города, что ли? — спросил Федор.

— А ты будто не знаешь, где я живу? — ехидно поинтересовалась Снаткина.

— Да откуда я должен знать?

— Ты Федька-мусорный, — Снаткина кивнула на форму.

— Ладно, ладно… — улыбнулся Федор. — В заднюю дверь залазь. Пацаны, помогите!

Роман дернул за ручку, толкнул дверцу. Снаткина тут же решительно вставила в «буханку» велосипед. Я полагал, что будут проблемы с мешком и Федор поможет закинуть, но он не торопился, делал вид, что давление в шинах проверяет. Тогда я вылез и хотел Снаткиной помочь, но она справилась сама — одной рукой захватила мешок за горло, другой крепко впилась в низ, спина у нее раздулась треугольником, как у штангиста: Снаткина засунула в машину и мешок.

— Нормальная бабуська, — сказал Роман, когда я вернулся.

— Это Снаткина, — сказал я.

Федор вернулся за руль, Снаткина взобралась в салон, устроилась на сиденье.

— Езжай давай, — велела Снаткина. — Чего стоишь?

— Да еду, еду…

«Буханка» тронулась с места.

— А в мешке что, бабушка? — поинтересовался Федор.

— Пшено, не видишь, что ли?

— Пшено? — усмехнулся Федор. — Зачем же вам пшено?

— Белок кормить, — огрызнулась Снаткина.

— Зачем же вам белки?

— А твое какое дело?! Ты рули, а не оглядывайся, на столб наткнешься.

— А чек у вас на пшено…

— Во тебе чек! — неожиданно яростно произнесла Снаткина и выставила Федору кукиш. Федор, кажется, растерялся. Во всяком случае, про комбикорм не спрашивал.

Снаткина сидела, тяжело дыша, налившись, как помидор, выставив перед собой толстые ноги в галошах. Роман поглядывал на нее с опаской. Федор рулил. Солнце висело еще высоко, но поперек дороги уже протягивались туманные полосы.

— Во городок-то, — сказала вдруг Снаткина. — Не городок, а конюшня!

— Почему конюшня? — спросил Роман.

Снаткина уставилась на него:

— Ты нездешний, что ли? Мордвин?

— Почему мордвин? — не понял Роман.

— Вот и молчи, — посоветовала Снаткина. — Мы вот с его бабкой еще в пакгаузе работали.

Снаткина указала на меня. С этим доводом спорить было сложно, Роман отвернулся.

— А его бабка мою сестру двоюродную дурой считала, — Снаткина указала в спину Федора. — Частушки про нее сочиняла.

Федор промолчал, Снаткина прочитала:

Щебенка сменилась крупным грейдером, машину затрясло, внутри загрохотало; Снаткина схватилась за велосипед, смотрела на меня злым глазом.

— У меня сестру Маруся звали, — объяснила она Роману.

— Понятно…

— А вот твой дед не воевал даже, а всем рассказывал, что ветеран, — сказала Снаткина Федору, когда грейдер кончился.

— Он ветеран, — возразил Федор. — У него награды…

— Сексот он, а не ветеран, — хохотнула Снаткина. — Ты на чердаке-то поищи, там у него фуражка синенькая валяется! По своим, сука, работал, а потом в газете за бутылку про себя напечатал — ветеран, мол! Ага, ветеран… Шурин его в поликлинике работал, вот все ранения и написали в карточках. Ветеран…

Федор обиженно сощурился.

— И ты в него, парень, — сказала Снаткина. — В мусарне служишь… Сучья кровь, с ней не вывернешься…

— А вы где мешок взяли? — Федор снова попытался сбить Снаткину.

— Мать-то твоя была хорошая, — не поддалась Снаткина. — Из Красного на Волге, приехала сюда зачем-то, лучше бы там и жила, жива бы была, бухгалтером работала.

— Мама…

— Это бабка твоя ее умогилила, — перебила Снаткина. — Живьем девку жрала, без передышки, и днем и ночью ее грызла, жидовкой звала. Пока у той рак не нашли. А как рак начался, так она с ней за стол за один не садилась, заразиться боялась!

Федор покраснел, прикусил губу.

— Мать-то твоя на кладбище, а бабка твоя по клюкву еще ходит.

Снаткина не утерпела и наклонилась поближе к Федору:

— Отца твоего подучила — чтобы в ребра жену кулаком тыкать. Синяков больших нет, а болит неделю. Вот он и тыкал, и тыкал. Бабы в бане с ней мылись, так у нее все бока желтые были. Нарочно так все делала…

Федор промолчал. Снаткина села.

— Тут у всех рак, — спокойно сообщила она Роману. — Место такое, гнилое. И люди гниют… Гнилью воняет, в магазин зайдешь как в морку…

— Это из-за болот, — возразил Федор. — Болота собирались осушать.

— Это не из-за болот, — сказала Снаткина. — Болота не воняют! Ты на больницу посмотри, врачи что, дураки? Все отсюда разбежались, кому охота раком болеть?! Электростанцию построят…

Вспомнив про станцию, Снаткина развеселилась.

— И это очень хорошо, — обрадовалась она. — Очень!

Снаткина повернулась ко мне:

— Твоя мать тут чуть не умерла, желудок у нее заболел. Ее в Ярославль отправили, она там трубку глотала с радиацией. И эта радиация всю гниль-то повытравила. Жива еще?

— Да, — ответил я.

— Жива! Станция — это хорошо! — повторила Снаткина. — И бабка твоя не дура была — подальше отсюда дочь отправила.

— Что же ты сама отсюда не уедешь? — спросил, не оборачиваясь, Федор. — Если город тебе так уж поперек горла — уезжай! Дом у тебя отличный, с руками оторвут…

— Да вот не хочу я отсюда уезжать! — крикнула Снаткина. — Остаться хочу! Посмотреть хочу, как все тут к чертям провалится! Как вы все тут завоете!

Снаткина вскочила на ноги, нависла над Федором:

— Посмотрю, как ты заюлишь, как сучка…

«Буханку» тряхнуло, Федор влетел в ухаб, Снаткина потеряла равновесие и упала на Романа и отчасти на велосипед.

— Все живы? — спросил Федор с удовольствием.

— Вези ровнее! — крикнула Снаткина.

Но ровнее не получалось. Или Федор не хотел ровнее. Снаткина пробовала выбраться из велосипеда, но не получалось — дождевик застрял полой в звездочке и намотался на зубцы. Снаткина дергала руками, велосипед вскидывался и бодал рулем Романа. Со стороны могло показаться, что Снаткина старательно месит Романа кулаками и между ними что-то делает велосипед. Я убедился, что в велосипедах кроется определенное коварство, в них довольно легко запутаться, у меня такое случалось два раза.

Машину подбрасывало. Иногда Роману было больно, он морщился, когда Снаткина слишком уж нажимала локтем или велосипед приходился педалью в печень. Мешок с комбикормом вел себя гораздо приличнее.

— Да остановись же! — не выдержал Роман. — Тормози!

Федор задавил тормоза.

Снаткина упала на пол, Роман снял с себя велосипед. Федор обернулся.

— Я хочу, чтобы вы… Все… Хочу, чтобы вы немного помолчали… До города все молчат! Витенька, можешь бухать.

— Ты мне рот не затыкай! — рыкнула Снаткина.

Я подумал, что сейчас Федор предъявит пистолет. Это вполне соответствовало бы ситуации. Но Федор взял себя в руки.

Мы поехали дальше, а я решил последовать совету Федора — открыл пиво и стал пить. Лучше пить. Роман пересел от Снаткиной подальше. Снаткина молчала. Федор иногда угрожающе свистел. А я думал, что сегодня стоит заглянуть в «Растебяку». Забегу в гостиницу, накидаю страничку, а потом в «Растебяку». Поужинаю. Посижу по-человечески. Поем и выпью. Лягу спать пораньше. Проснусь попозже. Напишу главу «На пути механизации и автоматизации», начну главу «Дружба народов и сотрудничество». Или «Потребкооперация и пищевая промышленность». Мы въехали в Чагинск со стороны бетонки и военного городка, остановились на улице Кирова недалеко от стадиона. «Стадион «Рекорд» — кузница рекордсменов».

— Дальше поезд не идет, — объявил Федор. — Прошу освободить вагоны. Витя, выпусти!

Я открыл дверь, Снаткина вышла из машины и уставилась на меня:

— Ты… Ты, значит…

Я испугался, что сейчас она мне непременно сообщит какую-нибудь гадость, но Снаткина сказала:

— Тебе ведь бабка велела — не возвращаться.

— Я…

— Уезжай отсюда.

Федор нетерпеливо посигналил. Снаткина достала из «буханки» велосипед, наклонила его на подставку. Федор наблюдал.

— Твой отец шелудивым был — и ты, парень, шелудивый, — сказала ему Снаткина. — И дед твой сексот.

Снаткина схватила мешок и выволокла из машины. Мешок тяжело упал на асфальт, Снаткина напряглась, подняла комбикорм и закинула его на раму велосипеда.

— Я за тобой посмотрю, сучонок! — пообещала Снаткина Федору.

И покатила велосипед по улице Крупской, двигая под зеленым плащом круглыми лопатками.

Федор глядел ей вслед. Роман хмурился. Я пожалел, что Хазина здесь нет — сказал бы что-нибудь умное.

— И что молчите? — мрачно спросил Федор.

Роман хихикнул. И я не удержался. Это было смешно. На лице у Федора образовалось растерянное выражение.

— Да пусть живет, ведьма старая, — сказал он. — Мне плевать, если честно. Это мой комбикорм, что ли?

— Комбикорм — это частная собственность, — заметил Роман.

— Да, может, она реально пшено купила, — скривился Федор.

— Пшено и пахтанье, — сказал я.

— Ладно-ладно, понятно все с вами. Вас-то куда закинуть? В гостиницу?

— Меня в магазин, — сказал Роман. — Хочу минералки.

— А ты, Вить?

Я хотел в гостиницу. Все-таки поработать. Доделать главу про грязелечебницу, которая внесла свой вклад, возможно, начать про водокачку. Конечно, адмирал Чичагин не строил водокачку, но, вполне возможно, предвидел это в своих пророческих снах.

— Ладно. Как хотите…

Свернули с Крупской на Кирова, за перекрестком у столба стояла машина ДПС и скучал сержант Белкин, тот, ночной. Федор остановился, заглушил мотор и направился к патрульным.

— Что-то случилось, — сощурился Роман. — Что-то не то…

Сержант Белкин докладывал Федору, тот кивал, глядя в сторону.

— Что-то здесь не то… — шептал Роман.

Сержант Белкин вертел жезлом, Федор упирал руки в бока, пинал асфальт.

— Ты сам где живешь? — спросил я.

— В Рязани. Но в Москву думаем перебираться, аудитория там больше…

— В Москве?

— Да. Отец хочет ансамбль небольшой, пока материал собираем. Сейчас брат как раз в экспедиции на Урале. Там еще сохранилось кое-что.

— Понятно.

Вернулся Федор, уселся за руль, хлопнул дверцей.

— Что там? — спросил я.

— Да пацаны, — ответил Федор. — Домой не вернулись. Кристинкин Костян и еще один, Кудряшов, кажется… Нет, Куприянов. Думали, на рыбалку сорвались, но нет, похоже…

— Сын Кристины? — переспросил я.

— Ну да. Она еще тогда прибегала, на празднике, говорила, что делся куда-то…

— Так ищут его?

Федор зачем-то включил дворники.

— Ищут? — повторил я.

— Слушай, ее придурок уже отрывался, — нервно сказал Федор. — Я в прошлом году его в Номже чуть с товарняка не снял, он тогда на «Байконур» собирался.

— Куда? — спросил Роман.

— На «Байконур».

— Зачем?

— Я-то откуда знаю? — Федор нащупал трещинку в лобовом стекле, ковырял ногтем. — Я не знаю… сказал, смотреть, как ракеты взлетают… Дебил!

Федор громко постучал себя пальцем по лбу.

— Дебил, — повторил Федор. — У нее получился полный дебил!

Федор достал сигарету.

— Я же говорил ей присматривать за своим придурком… — Федор хрустнул пальцами.

Я не знал, что сказать. Белкин остановил бензовоз и теперь беседовал с водителем.

— Надо дело открывать… — негромко сказал Роман. — Так всегда… в таких случаях…

— Без тебя не знаем! — рыкнул Федор. — Говорил же этой суке держать его на поводке…

Федор стукнул кулаком в стекло.

Некоторое время мы молчали.

— Ладно, — Федор выдохнул и откинулся на сиденье. — Ладно, никуда не денется. Побегает — и вернется.

Я хотел подумать что-то оригинальное, но мысли были все сплошь банальные и тупые.

Я проснулся, некоторое время думал и записывал в блокнот. Про мужика, обесчещенного снежным человеком, и про незадачливую похитительницу бисера. Про мужика мне история нравилась, а после того как Роман сказал, что это похоже на «Смерть Ивана Ильича», нравилась еще больше. Из этого действительно могла получиться абсурдистская экзистенциальная повесть. Вчера Роман сказал, а я всерьез не принял, а сейчас, с утра, этот внезапный смысл возник передо мной во всей своей беспощадности. Я вдруг стал придумывать эту повесть, она завертелась в голове, обрастая персонажами и деталями, и в этой повести было место и благородному адмиралу Антиоху Чичагину, беззаветному просветителю, внутреннему демократу и стороннику вариоляции, и бестолковой похитительнице стекляруса Елене Кичигиной, и великому архитектору Елкину, несостоявшемуся строителю воздушных кораблей, и Марыле Родович — я давно хотел поместить ее хоть в какую-нибудь книгу за имя и песни, и Снаткиной, первой красавице города, копившей год на павловский платок, проснувшейся в майское утро раньше всех и первой прибежавшей на площадь возле вокзала…

Я плотно погрузился в мысли, и когда в дверь загрохотали, с трудом смог вернуться к текущей действительности. В дверь действительно пинали, наверняка Хазин. Я спрятал блокнот и открыл, на самом деле Хазин.

— Тебе подкинули? — спросил он.

Под ногами у Хазина стоял прозрачный пакет из плотного полиэтилена, в котором темнело нечто мохнатое размером со среднюю собаку, например с бордер-колли.

— Нет, — ответил я.

— А мне подкинули. Утром выхожу, а под дверью этот мешок. Это знак?

Хазин зачем-то подвинул мешок мне, хотя мне этого мешка ничуть не хотелось.

— Не знаю. Почему обязательно знак?

— Это она! — громко прошептал Хазин. — Маргарита! Сначала подкинула мне молибденового клопа, теперь дохлого…

Хазин потрогал мешок носком кеда.

— Дохлятину.

— Куда ты его, кстати, дел? — спросил я.

— Кого?

— Клопа.

— Здесь, — Хазин похлопал по карману. — Держу на всякий случай при себе. А то Шмуля на него тогда покушался, еле отбил…

— Это, вероятно… енот, — предположил я.

Енот, любимый енот Карла Линнея.

— Енот? Нет, смысл железного клопа в общих чертах мне ясен, но енот? Что значит енот?!

— Не паникуй…

— Не паникуй?! Легко тебе говорить! А вдруг это метка?! Послание? Типа бычьей головы в койку? Предупреждение! А я даже не понимаю, о чем меня предупреждают!

Хазин вошел и зачем-то затащил пакет с енотом. Пакет расползся, словно енот внутри был жидкий.

— А Шмуле ничего не подбрасывали?

Хазин внимательно разглядывал мой номер.

— Не знаю, я его не видел…

— Понятно. Енот — это ведь собака?

— Типа того. Из рода песьих… Или псовых.

— Все тогда ясно, — сказал Хазин. — Это мне намек — прибьют как собаку.

— Да брось… За что прибивать-то?

— Да не знаю, мало ли…

Хазин начал чесать руку.

— Может, я по пьянке им что-нибудь брякнул…

— Кому?

— Не знаю кому, мы тут с половиной города бухали. Брякнул, а они теперь вот… Жир, так сказать, семейства…

Он кивнул на мешок с енотом.

— Обиделись. Слушай, я на этом чертовом празднике как… не очень буйствовал?

— В пределах нормы. Про станцию «Мир» стихи прочитал…

Хазин зарычал и пнул стену.

— Но Светлову понравилось, — успокоил я. — А так… За Зинаидой Захаровной волочился.

— Может, это ее муж? У нее муж есть?

Хазин уставился на пакет с дохлятиной.

— Вряд ли, — сказал я. — Да и волочился ты так… в меру.

Хазин снова пнул стену.

— Возможно, хотели Роману подложить, но перепутали двери.

Я попытался утешить Хазина, но он, похоже, был безутешен.

— Да не мучайся, Хазин. Надо все выяснить, спуститься к администратору…

— К кому спуститься?

— Ну, я не знаю. Наверное, тут есть коридорная, или что-то вроде…

— Коридорная тут Маргарита, — напомнил Хазин. — Точно, это она, — добавил он севшим голосом.

— Да погоди, может, не она еще…

Хазин махнул рукой:

— Выясни, Вить, а?

— А сам-то ты что? — не понял я. — Сам и выясни…

— Да некогда мне, — Хазин поглядел на меня красными и трезвыми глазами. — Некогда.

— То есть? Что значит «некогда»?

Хазин уселся в койку. И точь-в-точь как вчера Федор принялся толкаться ногами и лязгать пружинами.

— Как мы и думали — этот сучонок Крыков соскочил. — Хазин хотел плюнуть, но не плюнул, некуда.

— Точно соскочил?

— Точно. Ну и предложили мне.

— Что тебе предложили?

Хазин замер в койке.

— Короче, Механошин предложил мне подготовить День города. Крыков там сделал уже кое-что, подрихтовать немного осталось, короче, несложно. Сам знаешь, все эти праздники один на другой похожи — гармонь да насос. Я сначала не хотел… Но бабки хорошие обещают.

Хазин поднялся из койки.

— Бабки?

— Бабки. Но бабки — не самое главное. Сам понимаешь, таких людей полезно иметь в друзьях…

— Хазин!

Я хлопнул в ладоши, погромче, чтобы до этого дурака дозвенело.

— Хазин! У них друзей не бывает! А Крыков, похоже, не такой идиот, как нам казалось…

— Я уже согласился, — вздохнул Хазин.

Теперь он пнул мою койку.

Когда-то Федька притащил со свалки такую вот койку и сделал батут, поставил во дворе и прыгал, и чуть не сломал ногу, застряв между пружинами и рамой.

— Ногу сломай, — посоветовал я.

— Ногу?

Хазин посмотрел на ногу.

— Ногу бы можно… — Хазин постучал по колену. — Ногу можно, но я… я бабки взял, Витя.

Хазин перестал лязгать пружинами, сидел и смотрел испуганными глазами.

— Ну так верни, в чем проблема-то?

Хазин молчал.

Мы молчали. Электровоз. До линии не меньше полукилометра, а он гудел словно под окном, впитывал рогами электричество, дребезжал красными листами обшивки, разогретый солнцем снаружи и моторами изнутри; я в детстве любил ходить на станцию и смотреть, как заряжаются электровозы.

— Может, в «Чагу» сходим? — предложил я.

Хазин помотал головой.

— А книга? — спросил я. — Ее как — дописывать? Одному мне?

Неохота. Вдруг я отчетливо понял, что мне не очень-то хочется дописывать «Чагинск: люди, пути, годы».

— С книгой в силе, доделывай, — заверил Хазин. — Все заплатят, не переживай, Механошин подтвердил.

Не повезло. С другой стороны, повезло, заплатят, Хазин прав, бабки-то нужны.

И адмирал Чичагин. Я вдруг понял, что успел привыкнуть к адмиралу, что не хочу его оставлять на полдороге.

— Ты фотки скинуть не забудь, — напомнил я. — Надо отобрать для верстки.

— Да, скину вечером. Ладно, Вить, пора бежать.

Хазин замер в дверях.

— Кстати, — сказал Хазин. — Этот, из музея…

— Бородулин, — напомнил я.

— Ну да, Бородулин просил тебя зайти.

— Зачем?

— Не знаю. Загляни к нему.

Хазин удалился. Дохлого енота забыл. Наверняка нарочно. Я выглянул в коридор, никого. Ладно. Я быстренько собрался, выставил енота в пакете в коридор и сбежал на первый этаж.

Гостиница была как обычно пуста, в будке администрации никого. Я вспомнил, что видел гостиничных работников всего лишь один раз — когда заселялся, полную девушку. Ну и Маргариту Николаевну, разумеется, однажды она даже мыла в коридоре полы.

На улице тоже было немноголюдно, Чагинск отсутствовал; я отправился в музей, а на обратном пути решил заглянуть в «Растебяку», съесть что-нибудь с сыром.

Я шагал по тротуару мимо бывшего ателье, мимо коммунхоза, мимо «Бытовых товаров» с синей вывеской, справа замок, слева молоток, мимо милиции… на скамейке возле милиции сидела Кристина в дурацком платье.

Кристина.

Она успела меня заметить, отступать было глупо, да и некуда.

— Здравствуй, Витя.

Я подошел.

— Здравствуй, — ответил я.

Она выглядела плохо. Волосы слиплись и спутались, глаза дикие. Я не знал, что ей сказать, стоял и глядел, а она сидела.

— У меня сын пропал. Два дня как пропал, а они ничего не делают.

Кристина кивнула на милицию.

— Федор…

— Они ничего не хотят делать! — перебила Кристина. — Дело… дело открыли… А все равно ничего не делают!

— Я больше чем уверен, они делают все, что требуется.

Это прозвучало глупо.

— Витя, я знаю… — Кристина старалась смотреть в глаза. — Я знаю, что ты с этими… Которые атомную станцию строят.

— Да я…

— Витя! Витя, послушай!

Она вскочила со скамейки и схватила меня за запястья. Руки у нее постарели и похудели, покрылись пятнами и царапинами.

— Витя, поговори с ними! С Механошиным или с этим — длинным! Или еще с кем-нибудь, ну ты же их знаешь! Витя!

Кристина смотрела. У нее были серые глаза. Серые, хотя я помнил их карими. Нет, действительно карие глаза — мне всегда нравилось, что у Кристины карие глаза. А они оказались серыми.

— Витя, ну поговори?! Пусть они прикажут, пусть пришлют вертолет! Витя, пожалуйста, Витя…

Кристина вдруг принялась мелко и быстро целовать мне лицо. Я на секунду растерялся, а потом осторожно ее отстранил.

— Я поговорю. Обязательно поговорю…

Она не отпускала.

— Пожалуйста, Витя!

Она продолжала держаться.

— Они это будто нарочно, я не понимаю… ничего не понимаю, почему они не вызывают вертолет? Раньше они всегда вызывали!

— Я поговорю, — пообещал я. — Постараюсь сегодня же, думаю, получится…

Подъехала милицейская машина, из нее выбрался грузный мужик и, обмахиваясь папкой, поспешил к крыльцу. Кристина отпустила меня и поторопилась к этому мужику. Я быстренько отправился дальше, растирая запястья, Кристина что-то кричала.

Серые глаза.

Это была ее идея — сфотографироваться. Не знаю почему, однажды она зашла с утра и объявила, что мы идем в фотосалон. Вчера мы ни в какой фотосалон не собирались. Но Кристина, оказывается, собиралась. Она нарядилась в джинсы и в оранжевую рубашку, на плече болталась сумочка, я спросил, с чего это мы вдруг должны фотографироваться, а она ответила, что у нас ни одной фотографии, это никуда не годится. Бабушка моя посмотрела на Кристину, улыбнулась и вдруг сказала, что это хорошая идея, а то у нас и правда ни одной карточки нет. Бабушка выдала денег, напомнила, чтобы перед фотографией я подстригся, а при фотографировании не моргал. Спорить сразу и с бабушкой, и с Кристиной я не мог, поэтому согласился.

Мы отправились за Федькой.

Федька строил будку, хотя собаки у него пока не было. Получалось с запасом, в случае чего в этой будке можно переночевать, Кристина рассмеялась, а Федька сказал, что это для кавказской овчарки, ее вот-вот должны из Кировского питомника привезти. Фотографироваться Федька не соглашался. Кристина убеждала, но он только отсмеивался и крыл крышу будки маслянистым рубероидом.

Кристина разозлилась и сказала, что Федька дурак, без него обойдемся. И мы отправились фотографироваться.

Фотоателье в Чагинске располагалось в том же Доме быта, что и парикмахерская. Я стричься не планировал, но Кристина сказала, что надо.

В парикмахерской дежурил старый мастер; Кристина утверждала, что надо сделать «модельную», он согласился и, зевая, сделал полубокс, так что я стал похож на придурка. Кристина поморщилась, намочила расческу в фонтанчике и прическу поправила. И мы спустились на первый этаж в фотографию.

Тут работала женщина. Она усадила меня на стул, а Кристину поставила рядом.

Я думал, сейчас она сунет Кристине в руки букет бумажных цветов или гитару, а мне наденет фуражку из художественного ассортимента, развешанного на стенах, но женщине было все равно. Она велела мне смотреть прямо, а Кристине сосредоточиться и не вихляться.

Мы почти сфотографировались, но тут прибежал запыхавшийся и нарядный Федька. В костюме, белой рубашке и в галстуке. Его мама увидела нас в окно и отправила Федьку следом, так он, во всяком случае, объяснил. Композиция разрушилась, пришлось Кристине сесть, а мы с Федькой встали по сторонам. Фотограф долго выстраивала кадр, веля встать правее, потом левее, называла нас «женихами» и ругала Федьку за наглое лицо; минут через пять она успокоилась и сделала фото, про птичку не сказала. Готовность через три дня.

После Дома быта мы заглянули в баню, попили в буфете лимонада и съели коржиков. Федька начал икать, а Кристина сказала, что надо нам каждый год фотографироваться — тогда будет видно, как мы растем и меняемся.

Через три дня я пошел забирать фотографии; Федьку загнали, а Кристина отправилась окучивать картошку. Я забрал фотографии и попросил сделать еще одну. Крупную, где Кристина без меня и Федьки. Глаза у Кристины там были определенно карие.

Возле краеведческого музея паслась лошадь.

Некоторое время я смотрел на эту довольную лошадь, не очень понимая, настоящая ли она: все-таки музей находился практически в центре города, отсюда до музыкальной школы рукой подать — и вдруг лошадь. Не бесхозная, судя по круглым бокам, но вполне самостоятельная. Я думал: есть ли в наши дни в наших широтах дикие лошади? Она щипала траву, мимо лошади я прошел в музей.

По поводу приближающегося праздника вход в музей сделали бесплатным, но наплыва посетителей не наблюдалось. Выставка-продажа «Здоровец», гудевшая ранее в фойе, прекратила работу, вместо нее монтировалась выставка-продажа «Белорусская обувь и косметика»: два человека привешивали к потолочным конструкциям демонстрационные боты, а девушка в белорусской народной рубашке расставляла на витринах баночки и тюбики. Рекламный стенд извещал, что ветеранам войны и труженикам тыла по предъявлении документов скидка до 30 %. Пахло одеколоном и кремом для рук.

Я прошел в выставочный зал.

Похоже, что здесь тоже происходила смена экспозиции. Верстовой знак больше не встречал посетителей, забор, разобранный на доски, лежал вдоль стен, столб, утыканный светцами, исчез вовсе, сильно пахло опилками, центр зала занимал черный конь. Медведи, пострадавшие от мышей, виновато стояли кислыми мордами в угол.

Я почувствовал, как заболела голова. Еще сильней захотелось в «Чагу». Только что я встретил лошадь снаружи музея, что само по себе странно, и, войдя в музей, опять встретил коня, что было еще более странно. Разумеется, это не настоящий конь, из папье-маше, но…

Потер виски.

Конь никуда не делся. Конь адмирала Чичагина в натуральную величину. Богатырского такого вида, с необъятной шеей и могучими ногами. Я не удержался и протянул руку, чтобы потрогать тяжелую букефалистую морду…

Конь был не из папье-маше: пальцы наткнулись на короткую мягкую шерсть, на плотную теплую кожу, я успел почувствовать под этой кожей мускулы и отдернул руку.

На секунду подумал, что конь живой — мало ли, забрел, заблудился, друг наружной лошади… Заметил информационную табличку.

«Пересвет Александр на коне. Дар музею от мецената Сарычева А. М.».

Никакого Пересвета на коне не сидело, конь был одинок, но…

— Здравствуйте!

Появилась женщина, от нее затхло пахло кремом для рук, но по уверенному движению лица я опознал музейную работницу.

— Здравствуйте, — приветливо повторила женщина. — Вы к директору?

— Да… Мы здесь работаем, книгу пишем… Про Чагинск, вы, наверное, знаете?

— Да, он говорил. Давно пора про Чагинск книгу написать, у нас тут много интересного происходило.

У музейной работницы были толстые, похожие на знаки вопроса семейные уши. Дочь Бородулина. Или сестра.

— Директор предлагал поработать в архиве, — сказал я. — Возможно, там есть материалы для нашего исследования.

— Наверняка есть. У нас здесь много чего, картотеки, архив леспромхоза, часть архива ГубЧК…

— Это то, что нам нужно, — сказал я.

— Я очень рада, но… — женщина вздохнула. — У нас тут сами видите… хаос некоторый.

— Смена экспозиции?

— Совершенно верно. Получили финансирование, и как-то все быстро завертелось-закрутилось, буквально за два дня… Удивительно…

— Поздравляю. Но мы… мы договаривались с директором насчет архива, — напомнил я.

— Архив… — женщина нахмурилась. — Директор сейчас в область уехал — насчет фондов договариваться. А ключ от архива у него в сейфе. А ключ от сейфа он с собой… случайно забрал… — Женщина развела руками.

— В архив не попасть, — констатировал я.

— Да, не попасть. Но отец послезавтра приедет, тогда заходите.

Послезавтра.

— А это? — я указал на коня. — Зачем конь?

— Это же Пересвет! — пояснила дочь Бородулина. — То есть пока конь, а всадник потом будет. Это как в Эрмитаже, помните, — там кони с рыцарями? Так и у нас будет.

— Пересвет?

Дочь Бородулина кивнула:

— Пересвет на коне. Вы же знаете, что Пересвет тесно связан с Чагинском. Он останавливался здесь…

— Проездом на Куликовскую битву? — уточнил я.

Дочь Бородулина покраснела и неприветливо прищурилась.

— Не боитесь мышей? — спросил я. — Возьмут — и сожрут. — Я указал на коня.

— Так вот как раз отец и поехал. Там фирма есть, она электронными отпугивателями торгует. Поставим здесь — и все! К тому же Сарычев пропитал коня особым составом.

Сарычев пропитал коня особым составом — это звучало хорошо. Хазину бы понравилось.

— А где же сам… Пересвет? — спросил я.

— Еще не готов, — ответила дочь Бородулина. — Сарычев не взялся, надо заказывать в Москве, там есть фирмы. Они могут сделать.

В этом я не сомневался.

— А вы знаете, что Пересвет — покровитель квантовой физики? — зачем-то спросил я.

— Квантовой физики?

— Компьютеры, лазеры, варп-двигатели…

— А атомные станции? — спросила дочь Бородулина.

— Атомные станции — это святой Патрик, — ответил я. — Он ими заведует. Знак «Радиационная опасность» — есть всего лишь счастливый клевер, это общеизвестно.

— На любом поле полно таких клеверов, — сказала дочь Бородулина. — А почему Пересвет квантовой физикой руководит?

На секунду я растерялся.

— Это общеизвестно, — ответил я. — Пересвет — это в сущности свет в превосходной степени, сверхсвет. Лазер, если уж совсем упрощать. А лазер — это плотный поток фотонов, индуцированный квантовым генератором. Поэтому квантовые физики и считают Пересвета своим покровителем.

Теперь уже дочь Бородулина задумалась.

— Получается, если у нас будут атомную станцию строить, то покровителем будет святой Патрик?

На этот вопрос я с ходу ответить не смог. Похоже, смотрительницу серьезно занимал вопрос покровителей. А я подумал, кто может быть покровителем бумажного комбината. Кирилл и Мефодий, пожалуй.

— А вы бывали на атомных станциях? — спросила смотрительница.

— Да, на нескольких. На Обнинской, на Ингалине…

— Интересно… И как, на них есть музеи?

Дочь Бородулина хотела иметь свой атомный музей, с подчиненными, с верстовым столбом, с чудо-подковой, с бюджетом и с чучелом святого Патрика.

— Да, разумеется, — ответил я. — На каждой станции есть свой музей. Там выставлены разные экспонаты, проводятся экскурсии, привозят школьников и пенсионеров. Это очень интересно и познавательно.

В глазах Бородулиной вспыхнула алчная льдинка.

— У всех работников музея на атомной станции двойной оклад, — сообщил я. — Отпуск девяносто дней и бесплатный проезд.

— Куда?

— На юг. В Геленджик. В Лоо.

— Это очень интересно…

Дочь Бородулина положила руку на коня, стала постукивать по нему пальцами: из коня извлекался пустой барабанный звук, отчего я подумал, что маэстро Сарычев овладел технологией изготовления надувных чучел.

— Мне бы все-таки поработать в архиве, — вкрадчиво сказал я.

Бородулина вздохнула.

— К сожалению, не получится, — ответила она. — Ключ у отца сейчас…

В зал заглянул человек и сказал, что там привезли плитку, надо принять по накладной.

— Мне пора идти, — Бородулина пожала мне руку. — Приходите через пару дней. До свидания!

Бородулина удалилась.

Я остался один в зале музея, примерно между конем и наказанными углом медведями. У коня были очень настоящие лучистые глаза, как живые, с правильной сизой дымкой.

Еще один день.

Я вернулся в фойе. Мне захотелось купить ботинки из Гомеля, но я взял себя в руки и купил освежающее средство с ароматом огурца. Лошадь на улице все так же безмятежно паслась на клумбе, я подумал, что это хорошо.

После музея следовало перекусить. Пожалуй, после музея я бы предпочел вареники в столовой доручастка, но теперь у меня не было машины и Хазина, так что я, прикинув расстояние, отправился все-таки в «Растебяку».

Я шагал по улицам, разглядывал город.

На Советской до сих пор росло много ирги и работала «Перетяжка мебели». Однажды с бабушкой мы отвезли сюда на тачке старый диван, везли три часа с перерывами, останавливаясь и отдыхая. Этот диван нам перетянули, но набили его слишком туго и чем-то похожим на рыбьи кости, так что спать на нем стало окончательно невозможно.

Тренировочная трехэтажная башня возле пожарной части просела на правую переднюю сваю, но держалась.

Книжный магазин все еще назывался «Верхне-Волжский», в нем поубавилось книг, но открылся отдел с видеоплеерами и прокат кассет.

Ларек с мороженым расширил ассортимент и теперь в правой части предлагал зоотовары.

В «Галантерее» обосновалась «Галантерея М».

«Растебяка» гостеприимно ждала гостей.

Под зонтики рядом с витриной вынесли несколько пластиковых столиков, я устроился за крайним, возле липы, и заказал рыбную растебяку и томатный сок. Обслуживала меня Ирина, она предложила к растебяке сухой рассольник с белыми грибами, тушенными в сметане, или тост с пастой из опят и черным перцем.

Я предпочел опята.

Растебяку принесли сразу, а пасту из опят обещали через десять минут.

Растебяка оказалась на высоте, а пасту из опят подали на куске бородинского зернового с двумя пластами маринованного огурца. Томатный сок был как томатный сок, но черешок сельдерея и табаско в стакане присутствовали; в «Растебяке» явно готовились к атомной станции. Я даже решил попробовать мороженое с землянично-мятным конфитюром, но заявился Хазин.

Хазин заметно нервничал и заказал пресныши с черникой.

— Ты не представляешь, как все запущено, — сказал Хазин, усевшись за стол. — Ты не представляешь, какой тут бардак… Они опять переиграли весь план! У тебя есть костюм? Ты же всегда таскаешь с собой костюм?

— Зачем тебе?

— Первый этап строительства, — пояснил Хазин. — Неожиданно он завершился сегодня. Будут торжественно перерезать ленту, а я снимаю.

— А костюм-то зачем?

— Это же торжественный прием, телевидение приедет.

— Областное?

— И областное, и центральное. Все должно быть на высоте.

— Костюм есть.

Хазину принесли пресныш, он был горячим, черника булькала через сахарную пудру и вкусно пахла, сверху таял шарик мороженого.

— А тут, похоже, быстро учатся, — Хазин оценил пресныш. — Достойное качество…

— Думаю, это повар, — предположил я. — Наняли кого-нибудь. Знаешь, если честно… «Растебяка», кажется, хороша. Думаю, она опережает Чагинск лет на десять.

— Хороша-хороша. Съездим за костюмом?

— Ладно.

Я доел, допил томатный сок, и мы поехали в гостиницу.

Хазин припарковался не перед входом, а чуть с краю и выходить не спешил.

— Что? — спросил я.

— Боюсь подниматься в номер.

— Почему?

— Я открою дверь, а там опять енот. Знаешь, так и стоит перед глазами…

Хазин помахал ладонью перед лицом.

— Странно, когда день начинается с трупа енота, — сказал Хазин.

— Ну, может, его там и нет…

Хазин вздохнул:

— Здесь, Витенька, как-то странно. Безотносительно енота. То есть сильно страннее обычного, ты не думаешь? Ты же провел здесь все детство…

— Я тут жил только на каникулах.

Хазин закурил, прислушиваясь к работе двигателя.

— Что-то не то, — печально сказал Хазин.

— Троит, кажется, — предположил я.

— Да нет, не с машиной. Тут. Здесь. В Чагинске. Мне никогда не подбрасывали енота…

Хазин заглушил машину.

— Не зацикливайся, — посоветовал я. — Бывает.

— Бывает… Кстати, а почему ты не сходишь в свой старый дом? Или к бабушке на могилу?

«Шестерка» потрескивала остывающим двигателем. Хазин курил и нервничал.

— Да во всех маленьких городах на первый взгляд странно. Помнишь, в Завражье?

— Музей куртки Тарковского, — вспомнил Хазин. — Я потом рассказывал, мне никто не верил, между прочим.

Хазин достал из бардачка зеркальце, стал смотреться.

— Я, кстати, все это дело разведал — настоящая… — Хазин изучал себя в отражении. — Когда «Сталкера» снимали, Кайдановскому ни одна куртка не нравилась, а те, что нравились, на плечах не сидели. Тогда Тарковский психанул и снял свою. Так что это еще и Сталкера куртка. Забавно…

Хазин спрятал зеркальце.

— Сейчас забавно, а через двести лет можно туристический маршрут прокладывать, — сказал я. — Фестиваль проводить, сувенирку печатать, кружки разные, ручки. Так часто случается. Современники думают говно, потомки говорят реликвия.

— Кстати, хорошая идея, — усмехнулся Хазин. — Фестиваль «Куртка Сталкера». Надо кому-нибудь подкинуть.

— А можно еще «Носки Тыбурция», — предложил я.

— «Носки Тыбурция» — это нашей гостиницы название.

— Я думал «Труп Енота».

Хазин невесело хмыкнул:

— Несмешно. Ладно, Витенька, пойдем. Надо переодеться в партикулярное и спешить на молитвенное собрание. Заряжайте ружья, братья. Поедешь?

— Нет. Ты меня, кстати, направил в музей, а Бородулин уехал. Облом.

— Да-да, редкая сука этот Бородулин… Слушай, а у тебя костюм гладить не надо?

— Нет.

Мы выбрались из машины и отправились в гостиницу. В холле пахло хлоркой, ступени лестницы свежевымыто поблескивали.

— Жаль, что от Чичагина ничего не осталось, — сказал Хазин в холле. — Какой-нибудь завалященький ботфорт, очки или там треуголка. Можно было вокруг него устроить музей. Как в Болдине. Там от Пушкина один стол, остальное все новоделы, и ничего, народ в восхищении…

Мне немедленно представился портрет Пушкина, переходящий в стол.

И вдогонку портрет Чичагина, переходящий в ботфорт.

На втором этаже гостиницы было прохладно, пахло гнилыми яблоками. Или влажными обоями. Я быстро проследовал к своему номеру, вошел. Хазин перебежал за мной, захлопнул дверь за собой, прислушался к коридору.

— Витя, давай скорее! — зашептал Хазин. — Скорее!

Я достал из шкафа костюм в чехле. Года четыре назад, после событий в Коряжме, я пришел к выводу, что, отправляясь в поля, неплохо иметь костюм. Хороший костюм оказывает впечатление, даже если человек не догадывается, что он хороший. Человека, знающего в костюмах толк, он впечатляет еще больше.

— Надо бы погладить…

— Сойдет и так!

Хазин отобрал у меня костюм и стал быстро переодеваться, не забывая ругать Механошина и некоего Зуева: этот Зуев должен был выпилить из фанеры пять ростовых фигур, но две из них украл…

Пыльная собака. Тут всегда водились пыльные собаки, они приходили со старого рынка и валялись, всегда валялись здесь; Федька утверждал, что в этом месте особая пыль, если валяться в ней, то блохи дохнут.

— …Ничего нет! Нужен был гелий — нет, пришлось за баллоном в область посылать. Как тут работать? А стулья? Обычных стульев нет! Купили стулья в клуб, так все растащили — пришлось и за стульями посылать…

Хазин уныло ругал воров и бездарей, которые не умеют ничего, и воровать не умеют, воруют тупо и нагло, без огонька.

Старый рынок давно снесли, но собаки все равно ходили сюда, в эту пыль, пыльная собака медленно брела вдоль дороги.

— Спасибо, — поблагодарил Хазин. — А я никак не заведу, а, наверное, стоит. Знаешь, фотографу костюм…

— Кстати, Хазин, на памятнике он в треуголке?

— Что?

— Чичагин? В треуголке?

— Не знаю, там не видно…

В дверь постучали, Хазин перепугался.

— Ты что?

— Это она! — прошептал Хазин и спрятался за шкафом. — Она!

Я усмехнулся и открыл дверь.

Это была действительно Маргарита Николаевна. У ног ее лежал тот же самый утренний пакет с енотом.

— Здравствуйте. А где… хозяин?

— Он вышел, — сказал я.

— А… Тут просто ему передали.

Маргарита Николаевна указала на пакет.

— Енота?

— Это бобер, — поправила Маргарита Николаевна. — Свежий.

— Зачем?

Свежий бобер.

— Сарычев просил передать, — сказала Маргарита Николаевна. — Сказал, что вы вроде как заказывали.

— Я не заказывал никакого бобра!

Из-за шкафа выступил Хазин.

По-моему, мы не заказывали бобра. Впрочем…

— Это вы сами разбирайтесь. — Маргарита Николаевна переместила мешок с бобром за порог, в номер. — Он просил передать. Забирайте!

Маргарита Николаевна, похоже, впечатлилась костюмом, поглядывала на Хазина с интересом.

— Я не заказывал, — повторил Хазин. — Он меня неправильно понял, я его хотел… в смысле… Прекратите меня преследовать! — потребовал Хазин.

— Хороший бобер. — Маргарита Николаевна потыкала мешок ногой. — Килограммов тридцать. И жирный. Лучше вам его в холодильник. А то в жару завоняет.

— У меня холодильник не работает, — соврал Хазин.

— А у меня аллергия. Я от морской свинки чихаю, а тут бобер.

На всякий случай я хмыкнул носом.

— Бобра хорошо в печи томить, — посоветовала Маргарита Николаевна. — С укропом. Но сначала его надо отходить хорошенько…

— Кого? — неосторожно спросил Хазин.

— Бобра.

Маргарита Николаевна окончательно переместилась в номер. Я вдруг подумал, что опасения Хазина по ее поводу не совершенно беспочвенны, Маргарита Николаевна определенно решительная женщина.

— Всякую водную дичь, прежде чем готовить, надо хорошенько ремешком отходить, — объяснила Маргарита Николаевна. — Что налима, что бобра, что нутрию, тогда вкуснее получается, тает во рту. Или вы не есть его собираетесь? — Маргарита Николаевна вопросительно поглядела на Хазина.

— Есть, — тут же заверил Хазин. — То есть я его вообще не собираюсь ничего…

— Можно в огороде закопать, — посоветовала Маргарита Николаевна. — Метра на полтора. И тогда ни один крот на огород два года не полезет.

Бобр. Крот. Маргарита Николаевна.

— Крот огороду главный враг, — пояснила Маргарита Николаевна. — Всю морковь сожрет, оглянуться не успеешь. А еще бобра можно вот так…

Маргарита Николаевна принялась описывать методы использования бобра.

С бобра можно было содрать шкуру. Раньше из них шили боярские шапки — оно и понятно, мех жесткий, может выдержать касательный сабельный удар. Но и тяжелый, каждый день так не поносишь, да и не ходят сейчас в меховых шапках. Шапки нельзя, но можно делать чудные чуни по типу «прощай, молодость», в таких ревматизм переносится легче, особенно их велосипедисты уважают, ноги в них заживают очень быстро, и ни одна моль не сожрет.

И отличные получаются мягкие игрушки, всем известно, что пыль на бобрах не оседает.

Опять же от хоря известное средство. Если хори повадились к курам или в гусятник, то надо сделать так — взять ненужную железную бочку и положить на дно двухдневного бобра. Немного его пожулькать вилами, после чего набить в железо гвоздей, чтобы они остриями внутрь смотрели. Бочку вкопать до трети рядом с птичником, и все — за ночь в нее набьются все окрестные хори.

Или же сало взять. В хвосте бобра хранилось пахучее сало, это сало стоило вытапливать в чугуне со свежими еловыми шишками и мазать от диатеза, от экземы, от рожи помогает, но не всегда. Если после бани растереться докрасна шерстяной рукавицей, покрыться салом и закутаться простыней на ночь, то отступают десять болезней. Если же этим салом, хоть самым малым количеством, намазать мебель, то никакие клопы не страшны.

При слове «клопы» Хазин вздрогнул, Маргарита Николаевна же продолжала озвучивать неисчислимые бобровые преимущества.

Салом бобровым отваживается чесоточный клещ.

Сало это — верное средство, чтобы окна зимой не замерзали.

Если добавить часть топленого бобрового сала в олифу и положить поверх масляной краски, то в темноте краска такая красиво светится.

Есть, впрочем, в бобре и другое сало, нутряное, особенно полезное. Его, само собой, в чугуне не вытопить, нужно тонкости знать, сначала перетереть капустной рушкой, а затем аккуратно выпаривать на водной бане. Вот именно нутряное сало помогает от желудочного, от язвы, от колик, от кишечных камней, от радиации. Если есть по чайной ложке натощак, то всю радиацию из организма выделяет. Вот в Курске тоже есть станция, так там за килограмм бобриного сала бензопилу можно взять.

— …Или та же нутрия, — рассуждала Маргарита Николаевна. — Многие врут, что она тот же бобер, но это не так, у нее все устроено по-другому…

От зубной боли и от слабости костей правильно использовать бобриный зуб, поскольку бобер известен зубовной достаточностью. Толченый зуб можно добавлять в пасту для чистки или принимать внутрь, смешав с льняным маслом в должной пропорции.

Если ты увлекаешься подледным уженьем, то подбей на валенки бобриную шкуру — не будешь скользить и не промокнешь в самые весенние сопли.

Ну и струя. Если ты все же увлекаешься подледным ловом, смешай перетертую струю с отваренным «Геркулесом», скатай шарики — и ни один лещ мимо не прошмыгнет.

Хазин впал в некоторое оцепенение, стоял и смотрел на Маргариту Николаевну, а я на всякий случай записывал в блокнот, кто его знает.

Маргарита Николаевна рассказывала и рассказывала, я начинал постепенно погружаться в странное состояние, отмечая поверх мерцания сознания, что никогда не мог представить столько тонкостей и нюансов в применении обычного, казалось бы, зверя. Маргарита Николаевна рассказывала обстоятельно и сочно, со знанием дела перечисляя лучшие бобриные качества, эти качества казались неисчерпаемыми.

Ведь бобровый ус известен издавна. Если какой мужик пристрастен к белому, то лучше сделать так: треть наперстка жженой пробки, треть наперстка перги, треть паленого бобриного уса. Все тщательно измельчить, смешать и мужику подсуропить, главное, чтобы выпил. А если уж выпьет, то потом даже на пиво смотреть не сможет, она сама, Маргарита Николаевна, так своего первого мужа выправила, лучше тетурама, а он уж и зашивался, и кодировался, и в «Оптималь» ходил три года.

А в прошлом году в Дорофееве к женщине повадился лис-хохотун. Как вечер, так сядет под окном и неприлично тявкает, хихикает так, словно человек какой. И нет бабе никакого покоя, видит, что лис, а поближе подойти страшно: а вдруг не лис вовсе? Так без сна и жила, измучилась, исхудала. И когда невмоготу стало, эта женщина обратилась к бабушке, и вот эта бабушка ее и научила. Возьми, говорит, бобриную спину, и как лис пожалует, кинь ему со словами: «Бобра возьми, от меня отойди! Бобра забери, ко мне не ходи! Бобер твой, я не твоя!»

Когда дело дошло до лиса-хохотуна, я очнулся. Маргарита Николаевна явно была готова рассказывать еще.

— Спасибо, — оторопело сказал Хазин. — Это очень интересно.

Он взял мешок с бобром, отнес его к холодильнику и спрятал на нижнюю полку.

— Если вам чугун нужен — я принесу, — предложила Маргарита Николаевна.

— Если вас не затруднит, — сказал я. — Чугун нам пригодится.

— А сейчас нам пора! — высоким голосом проговорил Хазин.

— Да-да, мне тоже, — спохватилась Маргарита Николаевна. — Много дел, много дел…

Маргарита Николаевна поощрительно похлопала Хазина по плечу и удалилась.

— Мы опаздываем, Витя. У нас мероприятие.

В несколько восхищенном состоянии мы покинули номер.

По пути к котловану Хазин шмыгал носом и не фотографировал, вел машину несколько рассеянно. А мне казалось, что я чувствую запах бобра, хотя, если честно, я не знал, каков у него запах, не знал, но интенсивно его обонял.

Мы остановились на холме над Ингирем.

— Я тебя предупреждал, — сказал Хазин. — Эта женщина опасна. Это же энэлпэ какое-то, боевая суггестия, я словно провонял бобром…

Хазин достал платок, попытался протереть одежду, но запах, по-моему, только усилился.

— Когда бобры, какая фотосъемка? — грустно спросил Хазин.

— Надо себя заставлять, — ответил я. — Соберись, Хазин, ты теперь государев человек.

Хазин достал из бардачка бутылку минералки. Выпил.

— Я сломал ногу. Но вынужден плясать пасодобль.

Хазин собрался с духом, и мы покатились с холма, и дальше за РИКовский мост, к котловану.

Был день — из тех, что я люблю. Небо поделилось между облаками и солнцем, по земле плясали облачные тени, солнце вспыхивало в реке, с холма налетал ветер, не жарко и не холодно.

— Приехали, — сказал Хазин. — Мы приехали.

Между дорогой и котлованом была утрамбована приличная стоянка, Хазин пристроился с краю площадки, стал фотографировать котлован. Он заметно увеличился в ширину и в глубину. Синие бытовки опять отодвинулись дальше к лесу, бульдозеры, грузовики и экскаваторы копошились глубже. Съезд в котлован отсыпали торжественным красноватым гравием, горы такого же гравия возвышались у края, граничившего с Ингирем, на противоположной стороне ямы белел дюнами песок. Работа шла.

— Быстро тут все у них… Ого!

Хазин присвистнул и указал рукой. На городском берегу слева от маслозавода над шиферными крышами поднималась красно-белая мачта сотовой связи.

— За три дня подняли, — с уважением произнес Хазин. — Не в каждом большом городе есть, умеют, когда захотят.

Он достал из кармана мобильник, проверил.

— А сети пока нет…

— Думаю, к Дню города появится.

— Точно! — Хазин постучал себя по лбу. — А я и не догадался, красиво…

Я стал записывать в блокнот.

— Что пишешь, Витя?

— Адмирал Чичагин продвигал громоотводы, — объяснил я. — То есть фактически занимался безопасным использованием электрической энергии. Можно сказать…

— Не, — перебил Хазин. — Нечего натягивать бобра на грелку, это не подверстаешь. Адмирал Чичагин не был покровителем сотовой связи, тут ничего не поделаешь.

Жаль.

Но все равно гигиенист и подвижник. Отец громоотводов. Возможно, покровитель пожарных…

— Слушай, Вить, а зачем им вообще бумажный комбинат? В стране что, бумаги не хватает?

Хазин поставил широкоугольник, взял общий план.

Возле съезда в котлован дежурил новенький бульдозер. К широкой блестящей гусенице был приставлен помост со ступенями, на крыше кабины установлены мощные колонки, вокруг расставлены пластиковые кресла. В сторонке дежурили два телевизионных фургона. Из их дверей к аппаратуре протягивались кабели, самих телевизионщиков было не видно, они караулили внутри.

Хазин азартно фотографировал фургоны. Я сначала не понял зачем, потом увидел: фургоны напоминали дохлых крыс, животы были раздавлены — и из них тянулись черные кишки. Чуть поодаль телевизионных стояли машины администрации, я узнал джип Механошина, но сам мэр отсутствовал.

На штабеле бревен отдыхали рабочие в оранжевых комбинезонах и белых касках. Они сидели рядками и походили на птиц, Хазин сфотографировал и их.

— В два должны начинать, — сказал он. — Задерживаются…

— Что?

— Светлов еще не приехал, — пояснил Хазин. — Какая баня без нагана…

Показался синий пикап. Я не успел заметить откуда, то ли со стороны Нельши, то ли из-за котлована, может, со стороны льнозавода, пикап оказался рядом, возможно, выскочил из-под моста. Из-под моста, привязанные к ржавому тросу, протягивались сплавные боны, на них сидели тетки с корзинами блестящего белья, курили и барахтали в воде ногами. Я представил, как Светлов сидит в машине, смотрит на этих теток и думает.

— А вот и начальство… — Хазин поправил галстук. — Начальство, как всегда, задерживается, но, как всегда, успевает вовремя.

Светлов появился из машины, и вокруг случилось оживление. Из черного джипа тут же выскочил Механошин, из других машин другие, из телевизионных фургонов просыпались люди с микрофонами и камерами и стали делать вид, что работают. Рабочие, скучавшие на бревнах, очнулись и дружным движением оказались возле трактора, так что я подумал, что это ненастоящие рабочие. У меня чесалась голова. Зинаида Захаровна тоже откуда-то возникла.

— Начальство — это как дрожжи, — объявил Хазин. — Стоит им угодить в сортир, как сразу начинается определенное движение.

Техника притихла, рабочие и гости стали рассаживаться на лавках напротив бульдозера. Зинаида Захаровна притащила охапку цветов и теперь раздавала их присутствующим.

Хазин сфотографировал Светлова на фоне котлована и песчаных дюн, на фоне праздничного трактора и на всякий случай сфотографировал теток-курильщиц под мостом, и еще вокруг, людей и местность, окрестности.

— А врио пока нет… — пробормотал Хазин.

— Что?

— Врио нет… а Шмуля здеся… Глянь!

По мосту шагал Роман. Он был в обычной одежде, я не узнал его сразу.

— Козак козака видит издалека, — сказал Хазин. — Мне нравится Шмуля, жаль, что он из Кинешмы.

— Он не из Кинешмы, — поправил я.

— Да нет, врет… Я помню, три года как ездил в Кинешму, видел там его афишу, он с филармонией выступал, а теперь идет… Смотри, у него голова похожа на орех. Знаешь, есть такие одиночные арахисовые орехи, вот так и у Шмули.

Голова у Романа не сильно походила на орех. А Хазин ненадолго загрустил и неожиданно рассказал, как в детстве мечтал жить в орехе. Не как Дюймовочка, нет, в нормальном человеческом состоянии, но чтобы дом у него был похож на орех.

Одна небольшая комната, и чтобы как внутри скорлупы. И никогда не выходить, смотреть с высоты в окно.

— Шмуля знает свой гешефт. — Хазин сфотографировал пересекавшего реку Романа. — Шмуля не пропадет, при чем здесь пляски… Эй, Ромик, тебе бобра с утра не подкидывали?!

Роман подошел к нам.

— Представляешь, сначала мне подкинули клопа, а сегодня вот бобра, — пожаловался Хазин. — Ты зачем здесь? Плясать будешь?

Я все прикидывал — о чем думал Светлов под мостом.

— Не буду, — сказал Роман. — Вить, я к тебе…

— Витенька — это к тебе, — ухмыльнулся Хазин. — А между прочим, в «Растебяке» сегодня фондю-пати, Ромик, ты как насчет вечером по фондю?

Засигналили, мы обернулись. С холма съезжал желтый автобус, он долго и аккуратно спускался к мосту, по правилам перебирался на левый берег; мост шатался, тетки снизу хохотали, кажется, на них что-то сыпалось.

— Ну как хотите, — сказал Хазин. — А я пойду вечером…

Хазин сфотографировал автобус.

— Вить, я хотел с тобой поговорить…

— Кстати, вы в курсе, что Механошин заказал в Астрахани целую фуру ершей? — перебил Хазин. — Три тонны, между прочим…

— Зачем? — не понял я.

— Для ухи. Он хочет сварить самую большую в мире уху.

— Зачем такая уха? — спросил Роман.

— Во-первых, для Книги рекордов. Во-вторых, какой праздник без ухи?

— Сегодня ухи нет, — возразил я.

— Ухи нет, но есть культура! Пабло Воркутэн будет делать музыку!

Хазин подмигнул Роману.

Из телевизионного фургона возник синюшний оператор и стал настраивать камеры.

— А какой сегодня праздник? — спросил Роман.

— Открытие котлована, — ответил я.

— Разве принято открывать котлован?

Механошин тщательно инспектировал помост у трактора и проверял крепость каждой ступени. Светлов о чем-то беседовал с Зинаидой Захаровной, левой рукой показывая на котлован, правой на город. Зинаида Захаровна соглашалась.

Из желтого автобуса выскочил мальчишка и стал вытаскивать за собой гусеницу, сплетенную из красно-сине-белых воздушных шаров. Гусеница упиралась, застревала в дверях, мальчишка дергал ее за усы и бил по морде, но ничего не получалось, только резиновый скрип. Хазину это очень понравилось, он оставил Механошина и переключился на вытягивание гусеницы.

— Открывать можно что угодно, — сказал я. — Главное, делать это искренне.

Механошин проверял микрофон и отдавал указания звукооператору.

— А потом, это не открытие котлована, это закладка стройки. Краеугольного камня.

Из задних дверей желтого автобуса выбралась девчонка, я ее сразу узнал, Аглая Черпакова с перемотанным горлом. Она подбежала к мальчишке, и они принялись стараться вдвоем, дергали рывками — казалось, что они вытягивают из автобуса длинный трехцветный язык. Через минуту гирлянда оказалась на воздухе и попыталась взлететь.

— Ребята!

Из автобуса выступила Нина Сергеевна.

— Ребята, прекратите баловаться!

— Да она дрыгает! — ответила Аглая.

— Аглая, прекрати безобразие!

Подъехал еще один желтый автобус с людьми; некоторых я уже видел на празднике в клубе, люди толпились, растерянно оглядываясь.

— Ладно, мне тут надо поговорить… Ромик, не переживай, про Воркутэна я пошутил, он сейчас в Волгореченске!

Хазин поспешил к автобусу и стал распределять прибывших перед трактором, выстраивая кадр. Появились люди в униформе «Растебяки», принялись расставлять столы, расправлять скатерти, открывать бутылки, раскладывать бутерброды и фрукты.

Светлов стоял уже чуть в стороне, держал в руках желтую пластиковую папку, отгонял ею набежавших с реки слепней и обмахивался от жары.

— А эти пацаны так и не вернулись, — сказал Роман.

Ветер натянул гирлянду из воздушных шаров, Аглая и мальчишка подошли слишком близко друг к другу — и гирлянда образовала почти кольцо. Нина Сергеевна тут же принялась Аглаю за это отчитывать, а мальчишка корчил за спиной заведующей рожи.

— Там эта девушка… — сказал Роман. — Ну, та… Ее «Скорая» забрала.

— Куда? — спросил я.

— Не знаю, в больницу, наверное. Она камень кинула. Ты ее, кажется, знаешь?

Я хотел бы жить в орехе, понял вдруг я. Вспомнил мультик про мышонка, он свил себе гнездо и подвесил его к длинному стеблю над полем — когда дул ветер, его качало. В восемь лет я точно хотел жить над полем и качаться на стебле.

— Ты ее знаешь? — снова спросил Роман.

— Она камень кинула?

— В патрульную машину. В стекло. Все растрескалось.

— И что? — спросил я.

— Не знаю… — Роман смотрел на борьбу Аглаи с гирляндой. — Понимаешь, я мимо шел и увидел. Она разговаривала с ментами, а потом вдруг раскричалась. Они стали уезжать, а она в машину камнем запустила.

— А «Скорая» при чем?

— Менты ее в «уазик» затолкали, а потом и «Скорая» приехала.

Хазин фотографировал Нину Сергеевну.

— Ее Кристина зовут?

— Да, — сказал я.

— Это ведь ее сын пропал? — спросил Роман.

— Да, кажется…

— Она кричала, что его не ищут.

Хазин рассадил и расставил гостей, Механошин примеривался к микрофону.

— Она кричала, что его не хотят искать.

Механошин оглядел присутствующих.

— Слушай, Ром, давай потом, хорошо?

Светлов кивнул.

— Мы начинаем торжественное открытие начала строительства! — немедленно объявил Механошин. — Здравствуйте, друзья!

Присутствующие захлопали. Аглая и мальчик сделали движение, будто пытались выбить из шариковой гирлянды пыль, гирлянда рванулась в небо, но Аглая и мальчик успели ее приструнить.

Механошин зачем-то постучал по микрофону.

— Здравствуйте, здравствуйте! Перед тем как приступить к открытию нашей стройки, я хочу сказать несколько важных слов!

— А куда он мог тут пропасть? — спросил Роман.

— За этот небольшой промежуток времени сделано необычайно много, — сообщил Механошин. — Мы наметили фронт работ, и они, как вы видите, ведутся! Причем, как я вижу, со значительным опережением графика!

Механошин указал на котлован.

— В рекордные сроки завершен подготовительный этап строительства. Сейчас идут работы на грузовом дворе, скоро начнет прибывать оборудование. Проводятся гидрологические исследования в районе Нового моста, скоро там планируется строительство дамбы — первой дамбы в будущем каскаде Ингирьского водохранилища. Я хочу подчеркнуть, что компания НЭКСТРАН планирует создание на территории нашего района широкого промышленного кластера. А это дороги, это энергетика, налоги и новые рабочие места — это инвестиционный климат! В начале нового тысячелетия именно готовность региона к инвестициям будет показателем для дальнейшего развития. Это понимаем не только мы — это четко понимает руководство области…

Механошин говорил, я подумал, что он, похоже, хороший чиновник: хороший чиновник умеет складывать фразы, практически не задействуя мозг. Никто, впрочем, особо его не слушал, все ожидали, когда мэр закончит, чтобы приступить к бутер-бродам.

— Праздник открытия котлована, — задумчиво произнес Роман. — Это… так бывает?

— Со временем привыкаешь, — ответил я. — И задаешься такими вопросами меньше.

— Интересно…

— Я был на празднике открытия сети прачечных, я был на открытии коптильного цеха «Стикс» — это не шутка, на презентации рыболовного салона «Немезида» мне подарили японский фидер, меня сложно чем-либо удивить.

— «Немезида»?

— Можешь не верить, но это чистая правда. И «Немезида», и «Стикс».

Светлов сказал что-то на ухо Зинаиде Захаровне, та рассмеялась, а Светлов направился к нам.

— …Фактически мы здесь, в Чагинске, начинаем новую индустриализацию. Перед нами поставлены задачи по увеличению ВВП и восстановлению уровня производства, прирост экономики для нас — не пустые слова…

Подошел Светлов, спросил:

— Как дела?

— Нормально, — ответил я. — Отличный праздник открытия котлована, нам очень нравится.

— Пожалуй, соглашусь…

Светлов придирчиво оглянулся на стройку.

— Это лучший праздник открытия котлована, — сказал он. — Обычно все проще, будничней, а тут… А вы как, не нашли еще?

— Чего? — не понял я.

— Идею.

Светлов помахал рукой телевизионщикам.

— Нет пока, — ответил я. — Ну, то есть… Идеи летают в воздухе.

Я хотел рассказать про несчастного, павшего жертвой половой неразборчивости сасквоча, но подумал, что это глупо.

— Ищите скорее, Виктор. Музы пьют только свежую кровь.

Алексей Степанович подмигнул Роману.

— Думаю написать про адмирала Чичагина, — сказал я.

— Про Чичагина? — удивился Светлов.

— Ну да. Чичагина ведь сюда фактически сослали.

— Да? Не знал… Напомните?

— Адмирал, вышедши в отставку, но оставаясь весьма уважаемым человеком, предложил прожект об облегчении бремени помещичьего крестьянства и размышление о реформе государственного управления. Ее величество хотело принять эти идеи к рассмотрению, но недруги сделали все, чтобы Чичагина оклеветать. Он впал в немилость и был сослан в свое имение. Впоследствии его мысли были восприняты Сперанским. Можно сказать, он был первым декабристом…

— …Дул странный ветер в Таганроге… — проговорил задумчиво Светлов.

— Вас что, действительно интересует литература? — оживился вдруг Роман.

Он стоял чуть в стороне, но, услышав про Таганрог, приблизился.

— Конечно, — приветливо ответил Светлов. — Чрезвычайно интересует. Наша компания поддерживает сразу несколько литературных премий…

— Зачем? — с искренним недоумением спросил Роман.

С обидой даже, как мне показалось.

— …Мы осознаем весь масштаб поставленных перед администрацией района задач! И мы принимаем на себя ответственность перед гражданами нашего города. Восстановление энергетической системы станет…

Механошин на тракторе явно почувствовал себя неуютно, он то и дело находил взглядом Светлова, но Светлов был занят, объясняя нам подлинный смысл литературы; я же оценил ослепительную странность этой ситуации и на мгновение представил ее в виде живописи. Вице-президент корпорации НЭКСТРАН на открытии котлована в городе Чагинске во время речи стоящего на бульдозере мэра Механошина объясняет ведущему танцору ансамбля «Курень Большака» онтологию творчества и его, этого творчества, назначение. Кажется, Хазин тоже что-то почувствовал — я заметил, что он, фотографируя мероприятие с разных ракурсов, то и дело снимает нас.

Роман слушал, и я слушал.

— …Все дело в оправдании. Оправдание примитивно, а задача проста: человек должен писать стихи, рисовать картины, сочинять музыку. Это — сеть, только в нее можно поймать…

— И почему же он это должен?

— Разумеется, мы обратим внимание на отрасль дорожного строительства, которая сегодня, надо признать, находится в отстающих. Но с помощью новых технологий мы сумеем преодолеть…

— Видите ли, в этом и кроется некая ущербность всей космологии… Вы действительно хотите узнать?

— Хочу.

— Хорошо, я отвечу. Давным-давно…

— Кажется, в прошлую пятницу, — подхватил Роман.

— …На строительстве будут задействованы лучшие специалисты…

Светлов рассмеялся уже искренне.

— Вы видите, как все здорово?! — воскликнул он. — Это же чудесно, вы не находите?!

— Прокладка новых дорог и строительство мостов заложат устойчивые тенденции к дальнейшему развитию…

Роман хмурился.

— Но ведь всегда вопрос в цене…

— …Позволит вывести наш район на первые места, позволит преодолеть отставание и… и позволит нам достойно представлять нашу область на всероссийском уровне!

Механошин, распростертый обязанностями на трибуне, страдал от невнимательности начальства, отчего речь, произносимая им с бульдозера, стала запинаться, и чтобы компенсировать это, Механошин стал говорить громче.

И отчаяннее, некоторые слова словно прокрикивая.

— …Безусловно, наша задача и цель — это благосостояние жителей. Мы рассчитываем, что наш район выйдет на лидирующие позиции…

…Он не может больше ничего сказать, он потратил Слово свое на людей.

И теперь это Слово звенит в каждом, дело лишь в степени…

… Позволит поднять уровень жизни, обеспечить нашим детям возможности образования и культурного развития…

…Но он все так же любит слушать, о, какой он прекрасный слушатель…

…Любовь к своей земле, любовь к малой родине — это залог любви к большой Родине!

…Хуже, я это знаю. Каждый, кто может сказать, — сказать должен. Иначе…

…В каждом живет патриот нашего края!

Механошин замолчал.

Стало тихо.

Светлов обернулся на Механошина.

Тот застыл перед микрофоном и дышал, кажется, у него кончились слова.

— Я довольно много читал в детстве, — сказал Светлов. — Сейчас, к сожалению, читаю реже, много пустых дел, но… сейчас я читаю… с большим пониманием. Виктор, вы говорите, что почти придумали тему?

— Тема — это сложно…

— Это не просто фундамент, это базис! — с новыми силами включился Механошин. — Основа, которую мы закладываем под наше будущее! И мы, жители Чагинска, готовы внести свой вклад в наше большое общее дело! Могу пообещать — мы не пожалеем ни сил, ни времени, чтобы наши планы осуществились! И я хочу поздравить жителей Чагинска со скорым сюрпризом! — сказал Механошин. — Благодаря личному содействию Алексея Степановича Светлова скоро в нашем городе заработает сотовая связь!

Механошин кивнул Светлову.

Присутствующие захлопали. Светлов улыбнулся.

Темы нет.

— Подчеркиваю — это личная инициатива Алексея Степановича, — повторил Механошин. — По плану наш район должен быть подключен к сотовой связи через три года, но Алексей Степанович договорился с… договорился… и через месяц мы сможем без проблем общаться со всем миром! Первый город после областного центра!

Механошин указал на вышку.

— Да держи ты ее! — крикнула Аглая.

— Да я держу! — крикнул в ответ мальчик.

— Аглая!

Гирлянда извивалась на ветру.

— А теперь слово предоставляется Алексею Степановичу! — Механошин сделал приглашающий жест. — Алексей Степанович! Пожалуйста!

— Я отойду. — Светлов преобразился и поспешил к бульдозеру.

Ловко запрыгнул на гусеницу трактора, затем переступил на помост, пожал руку Механошину.

— Здравствуйте! — Светлов поприветствовал собравшихся, помахал рукой. — Я присоединяюсь к тому, что сказал наш уважаемый Александр Федорович…

— Так ты придумываешь книгу? — спросил Роман.

— Да, — сказал я. — «Чагинск — столица русского вольнодумства».

— Почему вольнодумства?

— Ты герб Чагинска видел?

— Да… Там звездочка, рыбка… и трюфель вроде…

— Звездочка — это шестерня, трюфель — это чага, а рыбка — это ерш. А ерш — стихийный бунтовщик, символ русской вольницы. Когда работник вступал в ватагу Разина, он в качестве посвящения должен был съесть живого ерша.

— Это правда?

— Мы постараемся сделать нашу работу хорошо, — пообещал Светлов. — А теперь, я думаю, мы закончим официальную часть и немножко перекусим…

Светлов легко спрыгнул на гравий.

— Погодите! — позвал с помоста мэр. — Погодите, осталось самое важное!

Светлов остановился.

— Друзья! — Механошин слегка охрип. — Друзья, мы решили доверить честь открытия нашей стройки Алексею Степановичу Светлову!

Светлов хотел возразить, но не успел — Зинаида Захаровна вручила Светлову бутылку с шампанским, Аглая и безымянный мальчик возвысили над ним гирлянду из воздушных шаров, Хазин фотографировал.

— Просим! — воскликнул Механошин. — Просим!

Светлов, похоже, не очень понял, для чего ему вручили эту бутылку, но Механошин ловко спустился с помоста и стал шепотом объяснять Светлову, что и к чему. Судя по сопроводительной жестикуляции, Светлов должен был разбить шампанское о бульдозер, тем самым открыв новую эру, причем не только в истории Чагинска, но и всего Нечерноземья.

Светлов колебался.

— Бутылку должна разбить женщина, мне кажется… — смущенно сказал он. — Если уж следовать традициям… Друзья, бутылку должна разбить женщина…

— Я могу!

Аглая, не выпуская гирлянду, потянулась к бутылке, Светлов тут же ловко спрятал шампанское за спину.

— Аглая! Аглая, прекрати немедленно!

Подоспевшая Нина Сергеевна попыталась схватить внучку за руку, но Аглая уклонилась. Сама Нина Сергеевна потеряла баланс и несколько упала на Светлова, и он снова оказался быстр — выставил шампанское перед собой. Нина Сергеевна машинально схватила бутылку. Заиграла официальная музыка. Нина Сергеевна закрыла от ужаса глаза.

— А вот и наша героиня! — объявил Светлов. — Ура!

— Ура! — воскликнул Механошин. — Ура!

Все одобрительно захлопали, а Механошин уже подталкивал Нину Сергеевну с бутылкой к трактору. Хазин фотографировал. Усатый бульдозерист занял место в кабине.

— Здесь веселее, чем я опасался, — сказал Роман.

Нина Сергеевна не особо сопротивлялась, Механошин проводил ее к бульдозеру, присутствующие хлопали и подбадривали. Бульдозерист запустил двигатель. Присутствующие хлопали.

Нина Сергеевна коротко, как об голову, разбила бутылку шампанского о гусеницу.

— Ура! — воскликнул Механошин. — Ура!

Ветер подул сильнее, вырвал гирлянду из рук мальчика. Шаровая плетенка распрямилась, Аглаю чуть подбросило. Хазин фотографировал.

Гирлянда крутилась и рвалась на свободу, Аглая упорно ее не отпускала. Внимание всех зрителей окончательно переключилось на нее. Аглая боролась с гирляндой.

Светлов смеялся.

Роман слегка улыбался.

Нет, это действительно было смешно.

— Аглая! — взвизгнула Нина Сергеевна. — Аглая! Прекрати!

Аглая разжала руки. Гирлянда распустилась, сетка, сдерживавшая шарики, лопнула, и они разом оказались в небе, стали быстро подниматься. Бульдозерист, похоже, решил, что это сигнал, сдвинул трактор и повел его к съезду в карьер.

Присутствующие оживились, устремившись к накрытым столам. Хазин снимал. Зинаида Захаровна пробежала мимо нас с пятью бокалами шампанского в пальцах. Нина Сергеевна безнадежно отчитывала Аглаю. Механошин что-то объяснял тележурналистам. Аглая смотрела в небо.

— Здесь решительно весело, — снова подошел Светлов. — Чагинск определенно милый городок…

— Здесь хранится самая большая в Центральной России подкова, — сообщил подоспевший Хазин.

— Подкова? — заинтересовался Светлов.

— Считается, что это подкова с коня самого Пересвета.

— А при чем здесь Пересвет? — не понял Светлов. — Разве он… бывал здесь?

— Есть такие предположения, — кивнул Хазин. — Здесь у реки жил… отшельник такой, типа старец… иеромонах. Так вот, Пересвет перед Куликовской битвой к нему ездил за благословлением.

— Что вы говорите… — покачал головой Светлов. — А я и не помню…

— Да! — продолжал Хазин. — И этот иеромонах каким-то особым образом благословил копье Пересвета — чтобы все насквозь прошибало! Так и получилось — пробил Кирибеевича как фанеру!

— Два мальчика пропали, — вызывающим голосом сказал Роман. — Три дня назад.

— Что? — спросил Светлов.

— Ромик, ты чего? — с укоризной прошептал Хазин. — Праздник же… Давай потом…

Роман поглядел на меня, я промолчал.

— Эти вопросы так не обсуждаются, — Хазин взял Романа за локоть и попытался отвести в сторонку.

Но Роман не сдвинулся.

— Два мальчика, — повторил он громко. — Школьники. И их никто не ищет, вы считаете…

— Пересвет — покровитель лазера, — сказал я.

Светлов, похоже, удивился по-настоящему. Он словно забыл про котлован, задумался, смотрел на реку. Повисла пауза. Зинаида Захаровна с шампанским поглядывала в нашу сторону. Светлов молчал.

— Ладно, я пойду, — сказал Роман.

Роман направился к мосту.

— Погодите, — остановил его Светлов.

Роман обернулся.

— Александр Федорович! — позвал Светлов. — Можно вас на минутку?!

Механошин оторвался от журналистов и подбежал к нам.

— Да, Алексей Степанович?

— Александр Федорович, тут у нас к вам вопрос, — Светлов кивнул на Романа.

— Да, конечно…

Механошин тяжело дышал, смотрел на Романа с испугом.

— Вы, полагаю, в курсе, что в городе пропали школьники? — спросил Светлов.

Механошин вытер вспотевший лоб рукавом, облизнулся.

— Да, в курсе, — сказал он. — Действительно, ситуация неприятная, трудные подростки из неблагополучных семей… В одной мать-одиночка, в другой… Там известная семья, криминальная составляющая очень велика… Но мы держим ситуацию на контроле.

— На контроле? — прищурился Светлов.

Хлопнула бутылка шампанского, Механошин с отчаянием оглянулся на столики, где разливали вино и раздавали сэндвичи с лососем. Рабочие в синих комбинезонах обступили столики и с удовольствием ели бутерброды и угощались напитками.

— Я ежедневно связываюсь с начальником милиции, — сказал Механошин. — Уголовное дело открыто, создана рабочая группа, проводятся мероприятия…

Соврал. Я отчетливо увидел, что Механошин соврал. И Светлов увидел, что Механошин врет. И Механошин понял, что Светлов это увидел.

— Дело сложное, — Механошин перешел на шепот. — Сами понимаете, Алексей Степанович, тут много разного…

— То есть? — спросил Светлов.

— То есть это все очень непросто, — Механошин стал говорить еще тише, еле слышно. — Мы готовим праздник, мы начинаем большое дело, временно исполняющий обязанности губернатора…

— Дети-то пропали, — перебил Роман.

Механошин прервался и уставился на Романа. Кажется, мэр не знал, что сказать, кусал губы. Светлов с интересом щурился.

— Если дети пропали — это одно дело, — выдохнул Механошин. — Если пропали… А если они сбежали? Если у них в семьях было насилие — и они сбежали?

— Но искать-то их надо? — не отступал Роман.

— А мы ищем! — нервно произнес Механошин. — Мы делаем все, что в наших силах. Ситуация трудная, я бы сказал, необычная, все-таки не каждый день… Думаю, нам надо попросить содействия у соседей…

— А может… — Светлов задумался. — Может, мы поступим по-другому?

— Да, слушаю.

Механошин услужливо склонил голову. Его голова тоже была похожа на орех.

— Может, мы объявим общий поиск? — предложил Светлов.

— Поиск… — растерянно огляделся Механошин. — Но мы и так ведем поиск, лесничие, милиция, я подключил лесхоз…

— Да-да, это все очень правильно и верно…

Светлов дружественно положил руку на плечо Механошина.

Хазин фотографировал, стараясь, чтобы на фоне Механошина и Светлова просматривался холм, или трактор, или растерянное лицо Нины Сергеевны.

— Лесхоз это, безусловно, хорошо. Но достаточно ли ресурсов у лесхоза?

— Достаточно… — неуверенно сказал Механошин. — Я распоряжусь…

— А что, если нам сделать так… Объявить сбор добровольцев, организовать транспорт, рации, горячее питание? Разбить местность на поисковые квадраты?

— Но…

Механошин стал растерян.

— Это…

— Финансирование я беру на себя, — заверил Светлов. — Да, кстати, пожалуй, нужно прямо сейчас объявить…

— Но…

Механошин не успел возразить, Светлов вернулся к покосившемуся помосту.

— Друзья, минуточку внимания! — попросил Светлов.

На него не очень-то обратили внимание, и мне почему-то представилось, что сейчас Светлов выстрелит из револьвера в воздух и внимание будет, но получилось по-другому.

Светлов свистнул. Резко и громко, совершенно неожиданно, я заметил, как дернулась в толпе Нина Сергеевна.

— Друзья, я хочу обратиться к вам с важным заявлением, — сказал Светлов. — Я сегодня узнал, что в нашем городе произошло несчастье — пропали два ребенка. Городские власти во главе с Александром Федоровичем делают все возможное, но у меня возникла отличная мысль!

После свистка присутствующие разом повернулись к Светлову.

— Мы можем помочь в поисках, — сказал Светлов. — Все, кто может, завтра в восемь часов собираются на Центральной площади. Мы отправляемся в лес и прочесываем его по квадратам. Думаю, у нас все получится!

Механошин спешил к помосту. Зинаида Захаровна хлебала шампанское. Хазин фотографировал. Роман… Не знаю. Мне показалось, что Роман… поражен происходящим. Так.

Жить в орехе отличная, вневременная идея.

Площадь была плотно заполнена всякими людьми и техникой, я не ожидал, что соберется столько. Три синих автобуса с буквами NXR, красно-белый пожарный автобус с помятыми боками, несколько пыльных «пазиков», рабочие вахтовые «Уралы» лесхоза, пассажирские желтые маршрутки с проржавевшими порогами, несколько старых крепеньких «буханок», две «Скорые помощи» и десяток обычных легковушек. Людей, наверное, человек триста или больше, люди стояли между машинами, отчего я не узнал Центральную площадь; только Чичагин, забранный черной пленкой, возвышался тяжелым знакомым силуэтом.

Над толпой говорили в мегафон, но разобрать получалось плохо, голос цеплялся за головы толпы, и звук словно подъедался слушателями, до нас почти ничего не долетало.

Припарковались в акациях и сирени, я предлагал подойти поближе и послушать, но Хазин сказал, что и так все понятно — когда все поедут, мы поедем, а толкаться сейчас смысла нет, ему не нравится в толпе.

Хазин был слегка пьян, от него кисло несло коньяком, но место за рулем Хазин уступать наотрез отказался, сказав, что поведет аккуратно, он не сволочь какая-то, злился, ему не хотелось ехать в лес, а хотелось в «Чагу» освежиться. Да и мне, признаться, хотелось в «Чагу», давно там не был…

Я с легкой печалью вспомнил первые здешние дни, когда каждое утро мы начинали в «Чаге» с прозрачного золотистого, и это было хорошо. Роман смотрел в окно, собран и молчалив, его волновала погода.

Я сказал, что погода для поисков самая подходящая. Хазин закурил и заявил, как все это невыносимо глупо и бездарно, что Ромик прав — погода сомнительная, сейчас солнце, а потом как ливанет, что надо всего лишь вызвать пару вертолетов и реальную поисковую группу с собаками — и они быстро все найдут, а вот это стадо на площади затопчет все следы — это раз, потеряется само — это два, а те, кто не потеряется, будут неизбежно зажалены свирепыми местными клещами прямо в муди, и это еще не самое худшее.

— Я боюсь выходить по утрам из номера, — с пьяной капризой жаловался Хазин. — Это неудивительно — я выйду, а там она с бобром. Стережет.

— Она там всегда стережет с бобром, — философически заметил Роман. — Это, я бы сказал, определенная данность.

— Может, тогда вообще не стоит сопротивляться? — спросил я. — Кстати, куда ты дел бобра?

— Никуда, — ответил Хазин. — Там он так и лежит, в холодильнике. Ромик, тебе бобр не нужен?

— Нет, спасибо.

— Хороший такой, — подмигнул Хазин. — Крупный, ость как гвоздь. Выжмешь из него струю… Ах, Ромик, знал бы ты, как хороша бобровая струя…

Хазин с тоской поглядел себе на ноги, на педали, на площадь.

— Если тебе, Рома, нужен бобр, я знаю чувака, который тебе уступит отличный экземпляр за исключительно мелкий прайс…

Хазин достал из бардачка фляжку. Я подумал, что терплю Хазина слишком давно.

— Оставь себе, — сказал Роман. — Тебе, несомненно, нужнее. Струя, ворс… что там еще?

— Можно сделать валенки, — сказал я. — Наверное.

Мимо проехал Сарычев А. М. на своем чучел-мобиле, помахал нам рукой, мы приветствовали его в ответ. Хазин скрутил крышку, вытряс из фляжки каплю в рот.

— У меня сегодня полно работы, — вздохнул Хазин. — Этот дурацкий День города… поперек горла, если честно… Я должен работать, врио может снова приехать, а мы по лесам шаландаемся…

— Так не шел бы, — неприветливо сказал Роман. — Тебя что, за жабры волокли? Это же добровольное.

— Ага, попробуй не пойди, доброволец… — Хазин плюнул в окно. — Все пошли, даже моя Зизи…

Хазин закурил.

— Вот если бы бобра мне подбросила Зизи, я бы не стал сопротивляться, если честно… Зизи меня конкретно волнует, — вздохнул он. — Сытный бабец, в твоей Кинешме таких нет…

— У нее муж вроде сварщик, — сказал Роман.

— Нет у нее никакого мужа, — ответил Хазин. — Я незамужних чую…

Роман не ответил.

— Смотри мне, Шмуля, ты тут хлебалку свою не растопыривай, если что, я Зизи забил…

Роман презрительно пожал плечами. Хазин стал мелко курить и жаловаться, что чагинская поездка крайне неудачна, приходится работать не покладая рук, ни отдыха, ни покоя, а между тем буквально через линию расположено ЦПХ швейной фабрики, возможно, одно из последних в Нечерноземье, компактное, но все же с некоторым выбором, впрочем, все зря, мы-то едем в лес, в поля и кручи, а мог бы с Зизи гулять в стогах и душистом кипрее.

Хазин мечтал, жаловался и курил.

— Слушай, Вить, а эта девка, она кто? — спросил он. — Эта твоя знакомая?

— В смысле? — не понял я.

— Ну она что, начальству местному родня какая?

— Не знаю… Нет вроде.

— А что тогда Светлов за нее вписался?

Хазин выпустил дрожащий дым в потолок.

— Светлов вписался не за нее, — уточнил я. — Он предложил помочь найти детей.

— Угу… — Хазин выкинул окурок в окно. — Конечно-конечно, я охотно верю, детям помочь… Хотя…

Сигарета потрескивала, Хазин смотрел на огонек.

— Хотя, может, ты и прав, Витенька, — сказал Хазин рассудительно. — Может, и прав… Светлову нужен пиар, если мы найдем в лесу этих уродцев, ему в плюсы… Слушайте!

Хазин подпрыгнул.

— А может, это Крыков, а?!

Я, если честно, не понял, при чем здесь Крыков?

— Это точно Крыков! — Хазин достал следующую сигарету, прикурил. — Это в его стиле, подлая тварь все рассчитала…

— Может, все-таки пояснишь? — спросил я.

Мимо проехал человек на черном мотоцикле «Днепр», Хазин помахал ему сигаретой.

— Крыков сделал вид, что соскочил, а сам все это и устроил! — Хазин поперхнулся и принялся кашлять, указывая сигаретой на площадь.

— Это он о чем? — спросил Роман. — Кто такой Крыков?

Хазин кашлял, не забывая затягиваться и указывать.

— Крыков договорился с этой дурой, она спрятала своего спиногрыза, а сама бегает тут и вопит на каждом углу: спасите, помогите, дети пропали! А местные мусора ничего не могут найти, потому что и искать нечего! Как комбинация?

Хазин оторвал у сигареты фильтр и теперь курил так.

— Ерунда, — сказал Роман. — Зачем такое городить?

— Затем, что сейчас мы поедем в лес, будем весь день бродить, кормить комаров и слепней, а потом, ближе к вечеру, когда мы все убодаемся, Алексей Степанович Светлов найдет потерявшихся пацанов под ракитовым кустом! А мы все будем этому благодарные свидетели!

Хазин ожегся, ойкнул, растер окурок ладонями.

— Отличная идея, — сказал он. — Ты прав, мы недооценивали Крыкова, он крут…

На губе у Хазина надувался коричневый волдырь ожога.

— Может, все-таки взять коньяку? — предложил Хазин.

— Не стоит, — возразил я. — В лес идем.

— Мы недавно уже ездили в лес, ничем хорошим это не кончилось, — напомнил Хазин. — Переносить эти муки легче с коньяком. Тут в одном месте продают прямо с завода…

— Хазин, а ты можешь и не ходить вовсе, — снова сказал Роман.

— Нет уж, я пойду! Я хочу посмотреть!

— На что?

— На идиотов в лесу! Вот ты, Шмуля, можешь здраво ответить на вопрос — зачем ты поперся в эти поиски? Тебе что за разница? Это твоя баба, что ли?

Роман не ответил.

— Вот с Витенькой понятно, он с ней зажигал, между прочим, — сказал Хазин. — В детстве. Тискал ее в кустах перезрелой смородины.

В кустах перезрелой смородины. Хорошо.

— Ты жил здесь?! — удивился Роман.

— На каникулы ездил, — ответил я. — Давно, к бабушке…

— Да-да, бабушка Апоплексия, дедушка Катурач… — сказал Хазин, ощупывая ожог языком. — Кстати, в книге это неплохо смотреться будет. Привнесет личный момент. Автор был охоч до местных девок, а теперь пишет книгу про балалаечный завод и адмирала Чичагина.

— Отъезжаем! — послышался мегафонный призыв. — Отъезжаем!

Добровольцы зашевелились и стали распределяться по машинам.

— Жизнь — есть беспрерывное участие в чужом пиаре, — глядя на это, сообщил Хазин. — Массовый человек, особенно в провинции, не субъектен: либо пиар осуществляется над ним, либо он служит орудием этого пиара. Классовая борьба трансформировалась, микробы и сталь заменены рекламными титрами…

Хазин замолчал, воодушевление отступило, он с отвращением смотрел на мир с водительского места.

— В чем дело? — спросил Роман.

— Мне кажется, это уже придумано, — печально сказал Хазин. — Какой-нибудь Наум Хомский все это давно прописал в своих протоколах. Зимой, в перверсивном Беркли…

— Все придумано, с этим ничего не поделаешь, — зевнул Роман. — Иди повесься, Хазин…

Хазин потер лоб и понюхал пальцы.

— Фотки только скинуть не забудь, — напомнил я. — Кстати, а почему ты фотоаппарат не взял?

— По лесу с камерой? — хмыкнул Хазин. — У меня и так уже вся шея отваливается… Да что там фотографировать?

Машины на площади дружно загудели, Хазин запустил двигатель.

— Однажды я ездил в Усть-Цильму, — сказал Хазин. — И это ничем хорошим не закончилось…

Машины по одной выбирались с Центральной площади и выстраивались в колонну на Набережной. Я думал, что поедем через РИКовский, но колонна свернула на Новый мост, затем двинулась к северу, растянулись на километр. Передние машины начали гудеть.

— Погуди, Хазин, — сказал я.

— Зачем? Я и так чувствую себя…

Я погудел.

— Это знак, — пояснил Роман. — Они могут услышать. Дети в лесу.

— «Они могут услышать…» — передразнил Хазин. — Взяли бы сирены, тогда бы все услышали…

Мы перебралась через Новый мост и повернули в сторону Коммунара.

— Мою бабушку в Коммунаре кормили медвежьими котлетами, — вдруг вспомнил я.

— А моя бабка вырезала «Калевалу» на ячменном зерне, — тут же сказал Хазин.

— Ты говорил, что дед.

— Бабка ему помогала. Держала резец.

К северу от Чагинска сосновые леса. Возвышенность, мало болот, песок и сосны, тысяча километров леса на месте древнего моря, редкие прозрачные реки.

— Мой дед вырезал «Калевалу» на ячменном зерне, — сообщил Хазин, обернувшись к Роману.

— На финском или в переводе? — уточнил Роман.

— В переводе, разумеется, — ответил Хазин через некоторое размышление. — Смотрите, дятел!

Хазин указал на обочину, я дятла там не увидел.

Асфальт кончился, «шестерка» загремела по грейдеру, впереди идущие машины подняли пыль, скорость пришлось снизить. Хазин рассказывал, что в его семье всегда была любовь к миниатюрному: например, его дедушка собирал модели яхт, а его двоюродный дядя был женат на лилипутке, а она, между прочим, пела в казачьем хоре. Роман молчал. Мне нравилось ехать сквозь пыль, мир за пылью исчез, Хазин болтал про дятлов, их дикие нравы и про то, что разъяренный дятел однажды напал на его тетю-лилипутку и едва не пробил своим стальным клювом ее хрупкое темечко.

Минут через десять езды колонна свернула в лес, здесь пыли не было. Хазин вилял между деревьями и продолжал цеплять Романа, рассказывая то про одного мужика, у которого было три соска, но, несмотря на это, он был полковником казачьего войска, то про женщину-есаула, которая купила через интернет патент, образовала свое казачье войско, женское, и раздавала своим казачкам титулы и привилегии. Хазин был изобретателен, а Роман терпелив. Хазин плел про сувенирщика, ему заказали двести медалей «За особую верность» к выставке немецких овчарок, но выставка сорвалась, тогда сувенирщик продал медали одной некоммерческой организации и их торжественно вручили кандидатам, Роман снисходительно улыбался, не знаю, я бы на его месте уже давно сорвался.

Потом мы приехали.

Я не узнал это место. Раньше тут был сплошной лес, сейчас мы стояли на широкой просеке, скорее всего подготовленной для будущей линии электропередачи.

Народу оказалось еще больше, чем на площади. Машины вытянулись так далеко, что головные автобусы не были видны; люди выходили из машин и собирались вокруг милицейского автобуса, мы тоже отправились туда.

Я заметил среди приехавших Светлова и Механошина и других из городской администрации, заметил дочь музейного начальника Бородулина, еще кое-кого, но основная часть была вольными горожанами. Также увидел молодых людей в странных пестрых маскхалатах, которые размывались при каждом движении.

— Охрана, — прокомментировал Хазин. — А вдруг вепрь? Или марал? Поднимут на клыки — и вся история на фиг…

Светлов был одет в спортивный костюм, сидел на пороге пикапа, пил воду из синей бутылки.

Егерь с мегафоном рассказывал, как надо действовать. Стараться не отрываться друг от друга, всегда видеть соседа, не торопиться, смотреть под ноги, поиск — дело обстоятельное. Весь лес разбит на квадраты, они отделены друг от друга либо техническими просеками, либо противопожарными бороздами, наша задача — охватить как можно более широкий квадрат, исключить его из поисков. Механошин, наряженный в рыбацкий камуфляж и подвернутые бродни, слушал с вниманием.

Егерь еще что-то говорил, но я искал Кристину. Ее не было. Ну или я ее не видел.

— Я думал, фотографии раздадут, — сказал Роман.

Хазин плюнул.

— Увидишь шибздика — хватай, зачем тебе фотография? — спросил он. — Ты что, думаешь, в лесу много пацанов шастает?

Роман пожал плечами.

— Выстраиваемся в цепь! — объявил егерь. — В цепь, друг от друга пять метров!

В цепь! В цепь!

Народ стал разбираться в цепь. К нам подошел Федор, понюхал-поморщился, посмотрел на Хазина, вздохнул.

— А я не виноват, — объяснил Хазин. — В вашей скотобазе я не могу оставаться трезвым, потому что душа…

Хазин потыкал себя в грудь большим пальцем.

— У тебя, сатрапейро, нет души, тебе не понять… И у Витеньки давно нет, он ее продал за три горчичника…

Хазин хихикнул.

— Была душа, остался голый хрен… А вот у Шмули пока еще чуть-чуть есть, капелька на донышке, — Хазин кивнул на Романа. — И он пока терпит, но скоро сопьется…

— Понятно, — сказал Федор, выдал компас и показал карту.

— Восставший из стекловаты — вот имя для меня! — трагично сообщил Хазин.

— Ваш квадрат, — Федор очертил пространство на карте. — От третьего отсюда столба, по сигналу поворачиваете в лес. Каждому положен свисток…

Федор выдал свисток почему-то Хазину, Хазин немедленно свистнул.

— Свистим по цепи, — сказал Федор.

— Я всегда свищу по цепи, — огрызнулся Хазин.

— Если что-то заметили — три свистка. Два свистка — остановка. Свисток — продолжаем путь. Все запомнили?

— Я всегда три свистка, — заверил Хазин. — Три свистка — и сразу в лес.

Федор улыбнулся и отправился дальше. Вдоль по просеке проехала «Скорая».

— Выступаем! — объявил егерь. — Выступаем!

Мы вступили в лес. Справа от нас шагал мужик в серой лесхозовской робе, кажется, я видел его… где-то я видел его. А слева шагала девушка в джинсовом костюме, очках-гоглах и туристических ботинках, явно не чагинская, скорее всего из команды Светлова.

Цепь разворачивалась, постепенно погружаясь в сосны; шагали не спеша, на расстоянии метров трех друг от друга.

— Зачем мы здесь ищем? — Роман оглядывался. — Как можно в этом лесу заблудиться? Тут же все видно…

Лес похож на парк. Ледник, когда-то спустившийся сюда, выровнял песчаные дюны в широкую равнину, на которой могли удержаться лишь сосны, синий хрустящий мох и редкий можжевельник; во все стороны видно далеко.

— Легко, — ответил я. — Если такого леса километры. Даже если умеешь ходить по солнцу.

— Заблудиться можно в трех соснах, — согласился Хазин. — Моя тетя пошла за лисичками, подвернула ногу, растерялась и ночевала в лесу. В километре от ближайшего жилья. На следующий день ее нашел сосед с собакой.

— Почему тогда не взяли собак? — спросил Роман.

— Они давно сожрали своих собак, — хмыкнул Хазин.

Это не так, я видел недавно пыльных собак, хотя они вряд ли были хоть на что-то способны.

— В Чагинске нет служебных собак, — сказал я. — Да и слишком много времени прошло, след бы не взяли.

Просторный лес. Сосны выросли и стали в два обхвата, между ними протянулась поисковая цепь.

— Я знал одного атамана, он работал вахтером и разводил сенбернаров, — рассказывал Хазин. — Его мать в школьной столовой работала и каждый день по два ведра объедков выносила…

Больше всего я люблю июньский солнечный лес. Старые сосны разогреваются, смола тает, становится вязкой, и воздух пропитывается деревом и хвоей, и каждый вдох заливает легкие. Можно лечь на землю между кочек и смотреть вверх.

— Он из них унты шил, а потом продавал полярникам…

В ясный день, когда ветер поверху, сосны начинают шептать.

— У него такая фишка была — в каждом унте сверху и внутри обязательно ухо.

— Какое ухо? — спросил Роман.

— Обычное. Сенбернар — крупный пес, из него сразу два унта получается, и в каждом по уху, одно левое, другое правое.

Лучше бы Хазин на самом деле остался в городе. Я устал от него в этой поездке.

— Я в детстве читал рассказ про мальчика, — сказал Роман. — Он жил на опушке леса и каждый день после школы смотрел на сосны. И воображал про то, что они думают. И так он жил, смотрел на деревья, гулял, а потом у него кожа стала превращаться в кору.

— Был козаком — стал деревом, — не удержался Хазин. — Сплошь и рядом такое случается.

Я этот рассказ тоже читал, как называется, не помню.

— Ромик, тебя сюда позвали людей искать, а ты всякую пургу про дубосеков гонишь, — сказал Хазин. — На хрена ты вообще пошел?

Роман не ответил.

— Ты что, Рома, в придворные плясуны метишь?

По цепи покатился свист, и Хазин свистнул, так что у меня сыграли барабанные перепонки.

— Отвянь, пожалуйста, Хазин, — попросил Роман.

Девушка в гоглах шагала хорошо, но свистела плохо, или свисток у нее был неисправен — скорее пищала.

— Какая-то дура, — прошептал Хазин и помахал девушке рукой.

В августе я начинал смотреть на карту. Очень не хотелось уезжать, но отъезд был неотвратим, как первое сентября. Я ненавидел осенние поезда, и каждый раз в августе придумывал, как хорошо не трястись двое суток в пассажирском, а двинуть напрямик, через лес. Я любил лес и придумывал отправиться на север по тропам вдоль берегов рек, по солнечным просекам, по проселкам и лесовозным дорогам.

Я мечтал об этом дождливыми темными вечерами: погрузить на мопед палатку и спальник, привязать канистру с бензином и поехать домой не в вонючем плацкарте, а самому. Никуда не торопиться, останавливаться у ручьев, ловить рыбу, собирать рыжики, покупать в магазинах безымянных рабочих поселков консервы, макароны и сахар, ночевать в брошенных деревянных домах, обедать в столовых. Через две недели выбраться к Вологде. Я смотрел на карту и не находил к северу от Чагинска ни городов, ни деревень, ни дорог — только лес и железную дорогу, уходящую от Данилова к Котласу. Но почему-то я был уверен, что там все это есть. Дороги, поселки, мосты и реки, городки, которых нет на карте, пельменные с самыми вкусными пельменями, с котлетами, с толченой картошкой, с квасом из зеленых еловых шишек. Мир. Но не наш, не совсем наш, в нашем не осталось узкоколеек, деревень на холмах, бочек с солеными грибами. В августе начинались дожди, я закутывался в настоящее стеганое одеяло и мечтал. И потом мне еще долго снился этот выдуманный лес, он мне и сейчас иногда снится.

Лес и песчаные дороги.

— Все неправильно организовано, — опять начал Хазин. — Поиск по-другому делается, по уму, а не как здесь…

— Ну да… — усмехнулся Роман. — Один ты у нас умный.

По цепи покатился свист. Хазин свистнул, но свисток на этот раз подавился — и звук получился как у соседней девушки.

— Не пыли, Шмуля. Ты тут посторонний, езжай в свою Кинешму.

Цепь из поисковиков углублялась в лес и постепенно разворачивалась в веер.

— И что? — спросил Роман. — Ну и посторонний. Местным-то, похоже, плевать.

— А тебе не наплевать? — усмехнулся Хазин.

Роман не ответил. Девушка в очках сорвала мухомор, шагала теперь с мухомором, живописно. Мне мухоморы не попадались.

— Да у них тут каждый год кто-то по пьяни исчезает, — сказал Хазин. — Это обычное дело, ты статистику посмотри…

— По Чагинску? — уточнил Роман.

— По Чагинску у своего мусорского друга Теодора спросите, — посоветовал Хазин. — А по России статистика мутная. Куча народу исчезает — и нет их больше. Ты думаешь почему?

— Я не знаю почему, — ответил Роман. — Но ты что, считаешь, что людей искать не надо?

Хазин хмыкнул, поднял подвернувшуюся палку и со свистом размахивал.

— Рома, а ты с детства плясками занимаешься? — спросил он.

— А при чем здесь это?

— Да так, — Хазин подозрительно ухмыльнулся. — Витенька, помнишь, у тебя в «Пчелином хлебе»? Там такой… логопед Стрекалов. Тоже ножками сучить любил…

Логопед Стрекалов. У меня такого, по-моему… А может, и был, я стал «Пчелиный хлеб» забывать, зачем там логопед…

— Так вот, его убило молнией.

Хазин врал, я точно вспомнил — никакого логопеда Стрекалова, тем более убитого молнией.

— Он полез антенну поправлять, а тут вдруг гроза…

Шагали и смотрели по сторонам, Хазин трепался, мох хрустел. Воздух постепенно разогрелся сильнее и начал слоиться, холодная полоса — теплая полоса, отчего казалось, что я то и дело запинаюсь, и все время приходилось смотреть под ноги.

— При чем здесь молния? — спросил Роман. — Хазин, ты связь с реальностью окончательно не теряй…

Роман в чем-то прав, лес прозрачен и просматривался хорошо, заблудиться в таком сложно. Местные дети тут пропали бы вряд ли, даже я в таком лесу не потерялся бы, главное, не утрачивать связь с реальностью.

— При том, что у меня брат троюродный электрик, — не унимался Хазин. — Так он порассказывал всякого…

Хазин выдержал некоторую паузу, мы прошли метров триста. Я начал сильно жалеть, что Хазин поперся с нами.

— Количество электриков, погибающих каждый год, всегда примерно одинаково. Значительных отклонений от нормы почти не случается. То есть каждый год их словно забирают…

Все-таки Хазин чересчур приложился с утра.

— Хазин, ты не пробовал быть трезвым? — спросил я.

— Их электрический дед забирает, — не ответил Хазин. — Типа плата за электричество.

— Хазин, ты дебил, — не выдержал я. — Зачем ты нажрался с утра?

— Не, Вить, ты не так понял! — Хазин схватил меня за руку. — Не плата за киловатты и часы, а плата за электричество! За электричество как стихию! У каждой стихии свой покровитель, пахан вроде как. У воды водяной, у земли земляной, у огня…

— Огневушка-поскакушка, — вставил Роман.

— Ну, вроде как. У электричества есть такой…

— Демон Максвелла, — продолжил Роман.

— Шмуля, ты не безнадежен, — Хазин хлопнул Романа по плечу. — Да, типа того. Только электрики называют его дедом…

— Электрический дед? — уточнил я.

— Ага. Так вот, этот дед за пользование электричеством собирает… ну как бы плату. Понимаешь, когда ты становишься электриком, ты как бы забиваешься с этим дедом, признаешь, что тебя рано или поздно может шибануть. Ты как бы заранее готов быть принесенным в жертву, а там уж как вывезет…

— Это ты к чему? — спросил Роман.

— К тому, что, если человек с детства танцами занимается, у него со временем дубенеют яйца!

Хазин неожиданно расхохотался так обидно и громко, что услышала девушка в очках, повернулась. Роман плюнул. Хазин же пришел в бодрое настроение.

— И я написал стихи по этому поводу, — сообщил Хазин.

Я без вдохновения подумал, по какому именно поводу Хазин написал стихи: про электрического деда или про дубовые яйца потомственных танцоров? Бред, зачем все это, бред, снова бред, тупые шутки…

— А фотографический дед есть? — спросил Роман. — Фотодед?

Хазин остановился и уставился на Романа.

— Что такое?

— А ты вот зачем про это спросил? — нахмурился Хазин. — Про фотодеда?

— А что?

— Да так. Разное бывает, к этому нельзя легкомысленно относиться…

Хазин многозначительно покривился. А я подумал, что сейчас Хазин расскажет про фотоаппараты-убийцы.

— Это не так легко, как тебе, Шмулик, представляется, с этим не шутят…

— Да мне вообще ничего не представляется.

Послышался свист, Хазин свистнул в ответ.

— Знаешь, Рома, я двадцать лет занимаюсь фотографией, понавидал…

Хазин придал голосу дембельские обороты.

— У меня был приятель, однажды он купил на рынке аппарат, старый «ФЭД-2», и внутри…

Снова послышался свист. Два свистка. Мы остановились.

— Нашли что? — оглянулся Роман.

Девушка в гоглах стояла далеко слева, а кто находился справа, отчетливо видно не было, белая шапочка поверх можжевельника.

— Повезло, — сказал Хазин. — Не пришлось до вечера по этим дебрям болтаться… Слушайте, калеки, раз день все равно испорчен, пойдемте потом в «Растебяку»! Ромик, там козакам пятнадцать процентов скидки на баранье седло…

Солнце поднялось выше, стало жарче, а лес — капитальнее. Над мхом и можжевельником клубился воздух, уже не прозрачный, цвета кипятка; стоило надеть кепку. Пространство было заполнено тишиной. Не застывшей тишиной, опускающейся обычно под вечер, а полуденной, живой и яркой, которую ощущаешь совершенно иначе, через свет, через дыхание, кожей. Когда тихо только вокруг тебя, на расстоянии руки, а дальше начинается движение, и кажется, что ты слышишь течение воздуха, кажется, что слышишь свет.

— Ладно, — сказал Хазин. — Ладно, басурмане, уговорили.

Хазин достал из кармана куртки плоскую коньячную бутылку. А из другого кармана три железные стопки в кожаном футляре.

— Хазин, мы вроде делом заняты, — напомнил Роман.

— Работа делу не помеха, — ответил Хазин.

— Я не буду пить, — отказался Роман.

— Молодец, — согласился Хазин. — Молодец, Шмуля, правильно, бухой танцор баллонам не хозяин. Береги, короче, честь смолоду.

Хазин послал Роману поцелуйчик. Роман опять плюнул.

— Вить, а ты? — Хазин протянул бутылку.

Я не хотел коньяка, особенно в жару, но подумал, что выносить пьяного Хазина абсолютно трезвым слишком сложно. Тридцать граммов.

Хазин налил в железную стопку, это вкусовых качеств не улучшило, коньяк оказался ожидаемо паршивый, теплый. Пожалуй, я бы его выплюнул, но не хотелось выслушивать от Хазина очередную гадость, коньяк скатился в желудок ржавой дробью, и я немедленно раскаялся в своей слабости.

— Дрянь какая, — с отвращением сказал Хазин. — Но в этом есть смысл. Дрянь можно растворить только дрянью…

Свист.

— Эй, Вить! — Роман помахал ладонью у меня перед лицом. — Свистнули вроде. Продолжаем искать.

Хазин что-то сказал, но я не расслышал.

Мы отправились дальше.

Кристина говорила, что лес как море. В него можно идти и идти, а конца ему не будет. Я спорил, говорил, что нет, конец всегда есть, ты будешь идти-идти-идти и выйдешь к тундре, пусть через месяц или два. Кристина лишь улыбалась. Федька смеялся, говорил, откуда ты знаешь про море, ты нигде дальше Судиславля не бывала, Кристина улыбалась и говорила, что лес — это как море, она в этом уверена.

Я тоже не очень верил, я на море был и в лесу был, мало общего. Но Кристина говорила, что мы ничего не понимаем, мы слепошарые дураки, лес — это море.

Однажды она, как всегда, забежала с утра. Постучала. Я выглянул. Кристина стояла, привалившись к забору, в джинсах и сером свитере, я понял, что она собралась в поход. Пора, сказала Кристина, сегодня я покажу тебе море, ты зря не верил.

Я быстренько оделся и вылез в окно.

Мы зашли к Федьке. Он спал и, как обычно, не хотел никуда идти: сегодня его бабушка варила первую клубнику, и он рассчитывал на пенки с маслом, но потом, как всегда, согласился.

Мы выбрались на дорогу, ведущую к Макарьеву, и встали к солнцу спиной.

Федька ругался, что мы фантастические дураки: вместо того чтобы по-человечески спать, собрались черт-те куда и непонятно зачем, какая разница, похож лес на море или не похож? А если и похож — какой от этого толк? Вот он знает тут в семи километрах деревню, там все дома заброшены, можно туда сходить, полазить по чердакам и трубам, там часто интересное находится. Его брат нашел в трубе золотой крест, между прочим.

Но с нами пошел.

Лес был такой же чистый и просторный, шагалось по нему легко, но невыспавшийся Федька здорово ругался. Рассказывал, что мужики три дня назад видели в этом районе пегую щенную волчицу, а если есть такая волчица, то и волк ее где-то рядом бродяжит, имейте в виду. Кристина отвечала, что летний волк сыт и не опасен, на что Федька сомневался: волк не дурак — легкую добычу мимо не пропустит. Но мы с Кристиной должны сказать ему, Федьке, «спасибо», потому что он взял верное средство от волков — сигареты «Рейс». Волки не дураки, прокуренное мясцо не любят и всегда нападают на тех, кто не курит. Поэтому все охотники курят.

И Федька тут же предложил нам закурить. Мы с Кристиной отказались, а Федька сказал, что без техники безопасности в лесу нельзя и сейчас он непременно закурит. Федька зажег сигарету, но покурить у него не получилось: после первой же затяжки Федька задохнулся и долго с захлебом кашлял. Кристина заметила, что смысл в курении определенно есть — волков он своим бабьим кашлем наверняка распугал за сто сорок километров, а Федька распсиховался и сказал, что ему все это надоело. Что если мы дураки и ненормальные, то можем и дальше в свой бессмысленный лес шпарить, а он лично домой.

И отправился обратно.

Кристина его немного поуговаривала, шагая рядом, но Федька надулся и послал ее. Кристина отстала. Я думал, что она теперь тоже передумает, скажет — ладно, море в другой раз, так получилось, но Кристина заявила, что ей плевать на Федьку.

И мы двинулись дальше.

Без Федьки было лучше. Сначала Кристина злилась и шагала молча, потом стали говорить, Кристина рассказывала мне про то, что хочет сначала в педучилище, а потом на филологический, хочет уезжать. А я не очень знал, что мне рассказать, поэтому вспоминал книги.

Мы шагали и шагали, а вокруг не менялось ничего, лес был все так же прозрачен и залит солнцем, верхушки деревьев качались на ветру. Иногда я чувствовал, что шагать становится труднее, и догадывался, что начинается подъем; иногда становилось прохладнее, и я понимал, что рядом река, солнце смещалось у нас за спиной. Чем дальше мы погружались в лес, тем медленнее становилось время.

Я поглядывал на запястье, мы шли почти три часа. Сам бы я уже давно повернул, все-таки это было странно — не по делу ходить в лес. Но Кристина шагала легко и уверенно, словно она давно собиралась как следует прогуляться. Я все хотел спросить, зачем ей это море. Но не решался, думал, что сама скажет, когда придем.

Но прийти мы никак не могли. Кристина не останавливалась и говорила, что я пойму, когда увижу.

Через пару часов я увидел.

Мы поднялись на старую просевшую гриву. Поднимались долго, а когда поднялись, я понял, что пришли. Кристина ничего не стала объяснять, села на кочку, я сел рядом.

Чагинск растворился далеко-далеко за спиной, я почти забыл его, мы остались одни среди километров. Мир за спиной исчез, другой, новый был перед нами, до него оставался шаг. Спрыгнуть с кочки. Но мы сидели и смотрели. Хотелось идти дальше. Но я знал, что если мы отправимся дальше, то вернуться будет невозможно. Мы сидели и смотрели.

Синий лес далеко и вниз, покачивался в волнах разогретого воздуха и сливался с небом — да, похоже на море.

Я сказал Кристине, что она права — лес похож на утреннее море. Кристина улыбнулась и сказала, что я не понял. Что дело не в цвете…

Она вдруг замолчала и оглянулась.

Мы просидели на гриве час, смотрели. Я хотел взять Кристину за руку, но так и не решился.

Возвращение получилось другое, время как будто втягивалось лентой в рулетку, и мы шагали быстро.

На выходе из леса встретили Федьку. Не думал, что он будет дожидаться.

Федька сидел на дереве и курил. Он сказал, что, едва мы ушли, так сразу и началось — волки озверели просто, целая стая пожаловала, матерые волчары, пришлось выкурить полпачки и теперь его сильно тошнит.

Вернулись домой в темноте. Лес как море.

Я посмотрел влево: девушки в выпуклых очках видно не было. Сосны и солнце между ними. Я хотел сказать про это, но Хазин опередил.

— Кажется, по мне кто-то ползает, — сообщил он.

Мы с Романом промолчали.

— Не, точно ползает. — Хазин потрогал себя под мышкой. — Витенька, ты не мог бы посмотреть мне на спину? Вдруг это все-таки клещ?

— Клеща нельзя почувствовать, — сказал я. — Это муравей.

— Какой-то шустрый, скребет ногами… Ах ты…

Хазин подскочил к сосне и крепко потерся о нее спиной.

— Так ты его только разозлишь, он еще глубже вгрызется, — предостерег я.

— Не успеет, раздавлю тварюку…

Хазин почесался о сосну сильнее, затем сунул руку под ворот и долго там ковырялся, в итоге достал нечто черное и скомканное размером с горошину. Определить, что именно — грязь, насекомое, слипшаяся нитка, — было, пожалуй, невозможно.

— Я же говорил, тут везде клещи… Энцефалит-батюшка, рожа-матушка…

— Клещей нельзя давить, — заметил Роман. — Они так больше заразы впрыскивают.

— От клещей помогает жженый бобровый ус, — напомнил я.

— Жженый бобровый уд, — исправил Хазин. — Достаточно им тщательно натереться — и все чики-пуки! Зо шпрехт Маргарита! Правда, Рома?

— Да, — согласился Роман. — Так оно все, Хазин, и есть. Уд и чага. Чага и уд.

Хотелось пить, мы забыли прихватить воду.

— Хазин, тут клещи не водятся, — успокоил я. — Они траву любят, им мох сухой не нравится.

— В соснах нет клещей, — Роман стукнул по дереву. — Тут хорошие сосны.

— Хорошие сосны на Ленинградке, — сказал Хазин. — У меня был один приятель, он написал про это песню, его звали Паша…

Роман поморщился.

— Извини, Рома, что наступил тебе на больные яйла, — тут же добавил Хазин. — Но ты сам меня спровоцировал, я не виноват.

И немедленно свистнул в свисток, но ни справа, ни слева никто не отозвался. Хазин немедленно свистнул громче, ничего. Я поглядел налево. Никакой девушки в очках. И справа никого, деревья. Мы расходились веером и окончательно разошлись.

— Я предупреждал, — сказал Хазин. — Заблукались.

— Не могли заблудиться, — возразил Роман. — Мы все время слева от солнца шагали. Можно развернуться и шагать обратно…

— Да ты у нас Кожаный Клык, как я погляжу! — перебил Хазин.

— Тут негде блудиться, — повторил Роман.

— Знаете, я знавал одного Романа, он увлекался бесконтактным джиу-джитсу.

— И что? — спросил Роман.

— Там ему все яйла отбили.

Роман с испугом глянул на меня, видимо, опасаясь, что Хазин поверх коньяка словил солнечный удар. Кстати, похоже, глаза у Хазина подозрительно помутнели и распухли.

— Хазин, возьми себя в руки, — посоветовал я. — Чего-то ты дуришь.

— Да все нормально, Витенька, — харкнул Хазин. — Я так и говорил — заблудимся. И заблудились…

— Мы не заблудились, — попытался успокоить я. — Ты же видел карту, тут негде…

— Да, может, это фуфловая карта! Может, они ее нам нарочно такую показали!

— Зачем? — удивился Роман.

Хазин схватился за голову, потер ее, словно гальванизируя мысль, но получилось, если честно, не очень.

— Ты заблудишься, а они тебя поймают, — сказал Хазин. — Поймают и вырежут на хрен всю струю… как бедолаге маркшейдеру… Придешь в «Растебяку», а тебе…

— Просвет, — громко сказал Роман.

— Нет никакого просвета, есть вечное скитание меж обглоданных камней…

Но впереди действительно показался просвет. Лес стал реже, и мы увидели просеку.

— Мы сделали крюк и вернулись! — объявил Хазин и обидно рассмеялся. — А все потому, что твой друг сатрапейро Пёдор плюнул нам в спину!

— Мы не могли вернуться, — возразил Роман. — Мы бы пересеклись с другими…

Логично. Но Хазин не думал внимать голосу разума.

— Мы вернулись — и мы мудаки! — объявил Хазин. — Мы мудаки, потому что отправились в лес. Надо было сидеть дома, что хорошего в лесу? Мы что, дикие звери, Рома? Каждый раз, когда ты делаешь хоть малое движение, ты участвуешь в чужом пиаре… Смотрите! Смотрите же!

Хазин остановился и указал истерическим пальцем:

— Смотрите, какой потрясающий пень!

Я посмотрел. Пень находился на границе леса и просеки и действительно был выдающимся, в половину человеческого роста, покрытый равномерным зеленым мхом, яркой травой, острыми белесыми грибами — весьма живописный пень.

— Вы видите?!

Хороший пень, подумал я, красивый, я раньше такого не видел. Его словно ландшафтный дизайнер сделал. Альпийский пень. Кажется, от сосен не остается пней, слишком мягкая древесина, слишком быстро гниет, полгода — и никакого пня не остается. Хорошие пни от берез. Наверное, из дубов получаются отличные пни, но дубы никто не пилит, а сами они не падают. Хороший вечный пень из лиственницы, из лиственниц сделаны сваи Венеции, на лиственницах стоит Амстердам, из лиственниц рубили дома поморы, в лиственницу нельзя вбить гвоздь.

Зачем-то я все это вспомнил.

— Надо было камеру взять…

Хазин восхищенно ходил вокруг пня, разглядывая его с разных сторон.

— Мы вообще-то тут людей ищем, — напомнил Роман.

— А наверху?! — не слышал Хазин. — Вы видите?! Рома, ты как артист должен знать в этом толк…

Изо мха торчал небольшой фиолетовый цветочек. Или красный. Между фиолетовым и красным.

— Эдельвейс, блин… — сказал Хазин. — Рома, так, значит, ты танцуешь с самого раннего детства?

Роман не ответил.

Хазин мерзко подмигнул и дунул в свисток. Звук получился задушенный и тощий.

Все-таки обычный чертополох, но здесь, на пне, он смотрелся живописно.

— Привези мне, папенько, цветочек аленький…

Хазин облизнулся и потянул руку к цветку.

— Подарю его Зизи, она разбирается в культуре…

Из-под мха выскочила мышь и мгновенно вцепилась в Хазина.

— А-а-а! — заорал Хазин.

Скорее от испуга и неожиданности, чем от боли.

Яростная мышь впилась в середину ладони, на перекрестье ума и жизни, Хазин бешено попытался ее стряхнуть, но мышь, похоже, накрепко застряла зубами в коже. Маленькая, острорылая, очень хищная с виду мышь с обкушенным хвостом.

Хазин орал, матерился, размахивал рукой; мышь болталась по ладони серым лоскутом, не разжимая прикуса. Ни я, ни Роман не знали, как себя вести при нападении мыши, поэтому несколько растерянно наблюдали за схваткой.

— На! — выкрикнул Хазин. — На, сука!

И яростно сжал кулак. Мышь получилась внутри.

Кулак побелел на костяшках и покраснел в остальных местах, и задрожал, словно мышь, пытаясь вырваться, ела этот кулак изнутри. На лице у Хазина стремительно сменялись энергичные выражения.

Я отчего-то вспомнил Храброго Портняжку, который сначала семерых побивахом, а потом ладонью выдавил из камня воду, и подумал, что сейчас Хазин выжмет мышь.

Но Хазин выдохнул и ослабил хватку.

— Все? — спросил участливо Роман. — Удавил?

— Заткнись! — прошипел Хазин. — Заткнись, Шмуля…

Я не знал, что можно посоветовать в подобном случае.

— Еще шевелится, гадина, скребется… — сообщил Хазин. — Сейчас я ее поучу…

Левой рукой Хазин вытянул из кармана куртки бутылку, зубами скрутил пробку и быстрым глотком выхлебал коньяк до дна, вытер рукавом выступившие слезы.

— А мальчик-то не забыл, — драматически сказал Хазин. — Мальчик все помнит…

Зашвырнул бутылку в лес и интенсивно потряс рукой с мышью. Разжал пальцы.

Недвижимая мышь сиротливо лежала на ладони Хазина, не шевелясь, казалась неповрежденной, бездыханной.

— Поздравляю, Хазин, — сказал Роман. — Теперь ты практически Беовульф.

— Надо ее потыкать, вдруг жива, — предложил я. — На всякий случай.

Хазин протянул мышь мне.

— Не, сам давай, — отказался я.

Хазин снял с плеча сухую сосновую иголку и попробовал проверить ею мышь, но та неожиданно пришла в себя и снова укусила его в руку, в этот раз в край ладони.

В этот раз Хазин заорал уже с неподдельной болью. Сжать кулак он не успел, мышь поразительно ловко прыгнула в мох. Хазин попытался ее немного раздавить и потопал ногами, но надолго его усердия не хватило, Хазин отступил и стал бешено тереть ладонь о куртку.

— Лучше высосать яд, — посоветовал я. — А так ты инфекцию только вглубь загонишь…

— Какой яд, это же мышь?! — в волнении воскликнул Хазин.

Он сжал пальцы, стараясь выдавить из ранки кровь, но кровь не выступила.

— Трупный, — сказал я. — В пасти мыши всегда присутствует трупный яд. Если он попадет в рану… Некроз, паралич, все дела…

Хазин потянулся губами в ранке.

— Не советовал бы, — посоветовал Роман. — Во-первых, у тебя во рту тоже полным-полно бактерий, например стафилококков. Попадут в рану…

Роман причмокнул.

— Вплоть до ампутации, — пояснил он. — А во-вторых, мышиные бактерии могут перейти тебе в желудок — и бац! — геморрагический синдром!

Роман неприятно скривил щеку и выставил клык.

Хазин опустил руку.

— Что же делать? — спросил он.

Я хотел сказать, что, скорее всего, поздно что-то делать — мышиная зараза уже впиталась, но сказал по-другому:

— Надо прижечь. Сигаретой.

Хазин тут же закурил.

— Прижигание не поможет, — возразил Роман. — Нужно промыть рану. Водой или спиртом. Коньяком!

Хазин растерянно огляделся: в какую сторону он зашвырнул пустую бутылку, не помнил.

— Нет коньяка…

Роман развел руками. По просеке потянуло горячим ветром. Хазин погасил сигарету.

— Не переживай, Хазин, — сказал Роман. — Не все после укуса заражаются. Хотя…

Роман сделал вид, что задумался, потом сказал:

— Есть один старинный казацкий способ…

— Да ладно, Рома, ты сейчас скажешь мне, что надо поссать на руку! — угадал Хазин. — Старый анекдот.

— Человеческая моча стерильна. Кроме того, в ней есть полезные соли…

— Сам себе на руки ссы! — крикнул Хазин.

Роман равнодушно улыбнулся.

— Надо позвать остальных… Там была «Скорая»…

Хазин несколько раз попытался свистнуть, но свисток окончательно заклинило.

— Что делать?! — Хазин спросил с отчаянием.

— Мне кажется, надо идти налево, — сказал я.

— Да при чем здесь налево? — заорал Хазин. — У меня заражение!

И Хазин сунул мне под нос ладонь с раной.

— Да нет у тебя никакого заражения.

— Это все из-за железного клопа, — сказал Хазин. — Это был подклад.

— Что такое «подклад»? — поинтересовался Роман.

Хазин стал объяснять. Роман хихикал. Мы перебрались через пожарную канаву и вышли на просеку. Эта была не такая широкая, как предыдущая, и непроходимо заросла голубичными и малиновыми кустами. И пахло здесь малиной, хотя до самой малины было еще далеко, и земляникой.

— Я знал одного Романа, он украл у своей бабки барометр, — сказал Хазин. — А бабка ему сделала подклад на кладбищенской земле. Его потом по всей правой стороне ударом разбило. На хрена я в этот Чагинск поехал, Витя, сука, это ты меня заманил…

— Я тебя не заманивал, — возразил я.

Малина и смородина.

— Заманивал-заманивал. Мы правильно идем? Витя, проверь по компасу!

— Туда.

Но Хазин стал требовать компас, я достал и сунул ему.

Хазин бессмысленно вертел компас в руках, стрелка не двигалась.

— Там сзади задвижка есть, — подсказал Рома.

— Как у твоей бабы в Кинешме! — тут же ответил Хазин.

Роман отвернулся.

— Да ладно, Ром, не обижайся, это ведь правда… Как тут?

Хазин с трудом вытянул ногтями задвижку, стрелка качнулась и указала.

— И что? — спросил Хазин. — Север там, а нам куда идти?!

— Лучше идти назад, — сказал Роман. — Обратно.

— Я в этот лес не хочу! — тут же заявил Хазин. — Мы там опять заблудимся! Пойдем лучше по лесосеке! Туда!

Хазин махнул рукой:

— Что стоите?! Пойдемте!

— Лучше все-таки через лес, — настойчиво повторил Роман. — Неизвестно, куда эта просека…

— Эй! — перебил Хазин, помахал раненой рукой. — Меня крыса укусила!

И времени почти нет… Мы по лесу три часа перли, еще три часа, что ли, переть?

— Роман прав, лучше через лес, — согласился я. — Так будет короче.

— Я не пойду через лес, — твердо сказал Хазин.

— Ты что, Хазин, мыши испугался? — спросил Роман.

— Я не пойду, — помотал головой Хазин.

— Как хочешь.

Роман перепрыгнул противопожарную борозду, направился в лес.

— Думаю, лучше нам не разделяться, — сказал я.

И пошагал вслед за Романом.

— Валите… — плюнул вдогонку Хазин. — Валите, сволочи…

Догнал он нас через минуту. Продвигались не очень быстро, но скоро Хазин начал отставать снова, приходилось останавливаться и дожидаться.

— Меня в детстве, между прочим, тоже непростая мышь покусала… — бормотал он. — Это был… баргузин…

— Баргузин — это ветер, — поправил Роман.

— Чтоб ты понимал… Руку дергает… — уныло пожаловался Хазин.

— Столбняк, — вздохнул Роман.

— Столбняк?!

— Столбняк не дергает, — сказал я.

— Но ты же не знаешь, у тебя не было столбняка… Погодите… тут шестьсот километров всего…

Мы не слушали. Минут через двадцать Хазин остановился окончательно. Он тяжело дышал и вытирал пот со лба.

— Наверное, я все-таки промою рану…

Он отошел в сторону, долго расстегивал пряжку ремня, ойкал и кряхтел.

Мы с Романом на всякий случай отступили.

— Не могу! — всхлипнул Хазин. — Не получается никак, я сух, как сердце Зизи…

— Вить! Может…

— Хазин, пошел на фиг, — сказал я.

Мне абсолютно не хотелось мочиться на руку Хазину, это было странно.

— Я могу, — предложил Роман.

— Да пошел ты, Шмуля…

Мы с Романом пошагали дальше.

Хазин снова брел за нами, матерясь и хрипя в свисток.

— Однажды адмирала Чичагина ранило в бою турецкой пулей. Следовало сразу прижечь порохом, но в разгар схватки было не до этого. А после боя верный денщик адмирала Прохор промыл его раны из собственного, так сказать, водопровода. Чем предотвратил антонов огонь.

Это сказал Роман. Кажется, и у него началось восхищение, я заметил, тут у всех начинается восхищение.

— Тебе, Шмуля, меня обоссать хочется, — заметил Хазин. — Я тебя знаю, будешь потом своим друзьям рассказывать… Песню какую-нибудь похабную сочинишь…

— Как знаешь, — пожал плечами Роман. — Тебе жить.

— Да-да, знаю, это весело, Шмуля. Приехал городской лох фотографировать провинцию, был укушен дикой мышью и помер от этого на обочине…

Хазин хлюпал носом — то ли смеялся, то ли наоборот.

— Поразительная история, — говорил он. — Можно сделать пьесу… В стиле Островского… Нет, Булгакова! Молодой, идеалистически настроенный доктор приезжает в уезд… а там… а там баргузин!

— Тебе не кажется, что это все бред? — спросил Роман.

— В принципе, в пределах нормы, — ответил я.

— В пределах?

— Ага. Такой средний накал. Бывает гуще…

Мы снова вышли к противопожарной борозде. И малиннику за ней.

— Я же говорил! — воскликнул Хазин. — Заблудились.

— Надо отдохнуть, — сказал я. — Посидеть немного, все равно от других отстали.

— Обед к тому же, — напомнил Роман.

— Тебе лишь бы жрать, — устало сказал Хазин. — А еще танцор… А мы, кстати, до какого времени искать собирались?

— До вечера, наверное. Или пока не найдем.

— Витенька, а на фига нам тут до вечера маяться? — спросил Хазин. — Мы сами заблудились, так что нам теперь надо самим спасаться!

— Надо отдохнуть, — повторил я.

И сел на край канавы, на мягкую землю.

Солнце приятно грело спину, я быстро уснул и увидел сон про каменные реки.

— Каждый интеллигентный человек должен выдавливать из себя Сартра, — рассуждал Хазин. — Страсть к философии и деконструкции — есть проявление самых вульгарных черт образованного человека. Это пошлейшая страсть, навязанная французскими контркультурными извращенцами, иссушает душу, это алжирский ветер, выедающий глаза всем, кто еще способен смотреть…

Вероятно, это мне снилось. Даже во сне Хазин проникал мне в голову и позволял себе хозяйничать. Это было настолько невыносимо, что я мощным усилием проснулся.

Хазин и Роман действительно разговаривали. Лениво, позевывая, похоже, их тоже разморило. Малинник…

— В смысле, не просто мышь? — спрашивал Хазин. — Бешеная то есть?!

— Почему бешеная, другая. Это типа мышь, которая…

Роман громко вдохнул.

— Мышь-хранитель, — сказал он. — Страж пня.

— Страж пня? — переспросил Хазин сонно. — Шмуля, ты что, перегрелся?

Хазин звонко постучал пальцем по лбу.

— Мышь-хранитель?! — повторил он. — От кого может мышь охранить?

— От тебя, например, — перебил Роман. — От тебя же она пень охранила.

Хазин подул на ладонь.

— Рома, ты что?

— Заметь, она два раза на тебя набросилась — не подозрительно ли это? Обычно мышь всегда атакует один раз…

— Можно подумать, тебя кусали! — плаксиво перебил Хазин.

— Меня не кусали, но если рассуждать логически, то шанс быть покусанным мышью дважды в один день весьма невелик. Мышь явно выждала и нанесла второй удар. Если видеть в этом определенный знак…

— Здесь нет никакого знака… — возразил Хазин. — Нет…

Я потрогал голову. Малинник. В малиннике легко угореть, особенно в жару, в жару дышишь чаще обычного. Похоже, я надышался.

— Мышь — безусловный носитель протестантской парадигмы, — сказал я. — Из-за нее разбился бомбардировщик «Максим Горький».

Роман посмотрел с сомнением уже на меня.

— У меня кружится голова, — сказал Хазин. — Пацаны, мы явно угорели…

— Лучше уйти… Лучше идти вдоль канавы…

Я попытался встать, сильно качнуло, сел обратно.

— Если человека кусает дикая собака, ее отстреливают, отрезают голову и в санэпидстанцию везут, проверяют на бешенство, — сказал Роман. — Если находят бешенство, то делают уколы.

Я попытался встать еще раз, получилось.

— Надо вернуться, — вдруг заявил Хазин.

— Зачем? — не понял я.

— Надо найти эту мышь, могу поспорить, она там сидит, на пне…

— Хазин, ты что? — я поглядел на Хазина с непониманием.

— Что-что?! Не тебя дважды в день укусила бешеная мышь!

Я представил, как Хазин охотится на мышь и отрезает ей голову.

— А вообще… есть в этом нечто невыносимое…

— А зачем ты ее хотел убить? — поинтересовался Роман.

— Ты идешь себе по жизни, а тебя на каждом повороте поджидает бешеная мышь… Витя, как так?

— Прекрати истерику, — сказал я. — Мышь обычная, лесная, откуда у нее бешенство?

— У меня сотрясение мозга уже было, — пожаловался Хазин. — Мне еще бешенства не хватает! Знаешь, меня не первый раз мышь кусает! Меня еще в детстве кусало!

Роман набрал воздуха, чтобы сказать, но промолчал.

— Мне кажется, нас гипнотизируют, — сказал он.

— Это малина, — успокоил я. — Тепловой удар… Лучше отсюда убираться.

— А в малине шушун, — добавил Роман. — Гипнотизирует…

— Он послал мышь! — кривнул Хазин. — Шушун!

— Пойдемте отсюда, — сказал я.

Я пошагал по канаве. Не спеша, не делая резких движений, шушуна в малине быть не могло, а медведь вполне себе. Хотя малина еще не поспела… но он мог прийти… отдохнуть.

Роман и Хазин тащились следом.

— Фотодед — редкая сволочь, — говорил Хазин. — Когда я еще на пленке сидел, то он частенько гадил… Пять кассет купишь, одна обязательно с браком… А при проявке как гадит… Иногда я думаю, что это одна тварь…

— Кто? — поинтересовался Роман.

— Ну этот, дед. Фотодед. Земляной дед, водяной, электрический. Один. Везде! Сидит, ждет под камнем, точит жало…

Хазин замолчал. Впереди, метрах в трехстах, стояла желтая маршрутка.

— Мы что? Вернулись в начало? — спросил Роман.

— Эй! — закричал Хазин. — Эй, я здесь! Мне помощь нужна!

Хазин, запинаясь и размахивая подбитой рукой, побежал к машине. Мы с Романом побрели за ним.

— Интересно, — сказал Роман.

— Что?

— Да вот это… Как мы так смогли? С дороги сбиться?

— Тепловой удар, — объяснил я. — Ну и… Лес. В лесу ничего не стоит заблудиться.

В лесу тебя подстерегает мышь и гипнотизирует йети.

Хазин разбудил меня в семь.

В этот раз он стучал робко и прилично, я даже подумал, что это не Хазин, а Роман, или Маргарита Николаевна, или кто-нибудь из жителей Чагинска скребется с челобитной в горсти. Но, к сожалению, это оказался Хазин.

— Смотри! — требовательно всхлипнул Хазин. — Смотри что!

Я приоткрыл дверь, и Хазин тут же просунул в нее руку.

Рука у него неприятно увеличилась, наверное, в полтора раза, разбухла, приобрела бордовый цвет и гладкую структуру, вены под кожей почернели и стали как паутина.

— У меня уже пальцы не шевелятся, — сообщил Хазин. — Не шевелятся, Витя!

Но пальцами он пошевелил, впрочем, со вполне различимым скрипом и без надлежащей амплитуды. Паршиво пошевелил.

— Заражение крови. — Хазин вошел вслед за рукой. — Я так и знал.

Надо признать, Хазин выглядел действительно скверно. Рука у него явно болела, такая рука не болеть не может, кроме того, от нее исходил ощутимый болезненный жар. И, похоже, чтобы этот жар заглушить, Хазин ночью опять пил — разило от него немилосердно.

Хазин оглядел мою комнату, увидел графин с водой, схватил его и выдул половину, прямо из горлышка, захлебываясь и обливаясь.

— Хотел сам ехать, — сказал Хазин, напившись. — Не могу. Ни передачу воткнуть, ни рулить… Пальцы немеют, и больно…

— Надо было вчера в больницу, а не бухать.

Хазин прорычал неразборчивое.

Ясно, тянуть нельзя. Я обрядился в спортивный костюм.

Но Хазин собирался тянуть. Он по привычке бухнулся в мою койку и огляделся, остановив воспаленный взгляд на холодильнике.

— Ничего нет, — предупредил я. — Хазин, пойдем в машину, отвезу тебя в больницу.

— Да-да… Что-то пахнет у тебя странно…

Хазин понюхал в сторону холодильника.

— Она что, и тебе подкинула?

Я не успел ответить.

— Дикая баба… Знаешь, Чагинск богат бабами, они пьют чагу и совсем немножечко кровь…

Хазин громко выдохнул и подул на руку.

— Буйная баба.

— Поехали, Хазин. С рукой действительно плохо, лучше не тянуть.

— Подождать надо. Там она, в коридоре, я видел…

— Нет там никого.

Я выглянул в коридор, пусто.

— Никого. Путь свободен.

— Точно? А то набросится, а я с такой рукой не отобьюсь. А у нее явные планы…

— Не переживай, Хазин, — успокоил я. — Твоя интимная неприкосновенность в безопасности.

— Смотри, Витя, ты обещал!

Я зашнуровал кеды, мы вышли из номера. Коридор гостиницы был пуст, но по линолеуму тянулась широкая мокрая полоса. Словно что-то тащили — кожаный мешок с костями.

— Вот! — указал Хазин. — Видишь?!

— Пол моют, — успокоил я.

Мы быстро миновали коридор, спустились по лестнице, сели в машину. Хазин управлять не мог, держал распухшую руку наперевес и поскуливал, пришлось рулить мне.

От гостиницы до больницы меньше километра, можно и пешком, но пешком Хазин капризно отказался. Поехали.

Руль подрагивал, видимо, успели подбить диски, но мне казалось, что это тряска от Хазина. Его лихорадило, Хазин кашлял и дергался, и его состояние заметно передавалось машине. На автомобильный мост «шестерка» Хазина взобралась с трудом, Хазин проклинал паршивый бензин и боялся, что ему отнимут руку, а когда спускались, проклинал Чагинск, меня и сволочь Крыкова, который подписал его на эти все приключения почти даром, боялся, что сдохнет от заражения.

Сразу за поворотом с моста показалась больница.

Городская районная больница имеет богатую историю. Антиох Чичагин, еще будучи гардемарином и приезжая в родовое гнездо на вакации, неоднократно составлял прожекты по организации крестьянского здравоохранения и школы для повитух. В крае широко ходили желудочные недуги — от грубой пищи, частых неурожаев, использования в качестве провианта осота, щавеля и березовой коры; от дороговизны соли в уезде свирепствовали кишечные паразиты и бесчинствовал кровавый понос, от родовой горячки погибала каждая двадцатая роженица, а каждый четвертый новорожденный погибал и вовсе непонятно от чего, а в дальних урочищах завелись колдуны и шарлатаны, лечившие выкатыванием и порошком из мышиных костей. Изобилие чаги в окрестностях отчасти помогало, но в целом можно было с уверенностью сказать, что медицина в уезде отсутствует прочно.

Антиох, будучи последовательным гигиенистом и гуманистом, предлагал открыть в Чагинске постоянную шпиталь, в которой осуществлялся бы прием некоторым отставным полковым врачом, ну или другим эскулапом, готовым послужить своему народу. Прожекты эти были одобрены Медицинской коллегией, однако как раз случилась очередная турецкая война, и Антиох оказался на долгие годы оторван от родных краев ратными заботами.

В годы царствования Александра Благословенного мысль об открытии в Чагинске врачебной части регулярно посещала и прочие просвещенные умы. Помещик Брусницкий, ученик и, можно сказать, духовный преемник Антиоха Чичагина, завещал на это предприятие сумму и был готов отдать под лечебницу старый барский дом на косогоре. Была составлена комиссия по рассмотрению, однако по каким-то неизвестным причинам ее деятельность окончилась ничем. Наставшие времена оказались нелегкими: Отечественная война, возмущения в губерниях и возмущение в Санкт-Петербурге, жизнь, повернувшаяся на новый непонятный лад, — все эти негоразды однозначно помешали развитию медицины.

В результате больница была основана лишь в середине девятнадцатого века как земская общедоступная лечебница, укомплектована попечением меценатов-лесопромышленников, взявших на себя строительство трехэтажного кирпичного корпуса. После революции больница еще несколько раз расширялась. Во время войны здесь работал госпиталь и мастерская по производству ихтиоловых мазей.

В начале семидесятых больница была полностью перестроена, открыты хирургическое отделение и отделение легочных болезней.

— Здесь лечился сам Кржижановский, — сказал Хазин, ткнув пальцем в трехэтажный корпус.

— Здесь лечился адъютант фельдмаршала Паулюса, — сказал я.

Когда под Сталинградом сдались в плен остатки шестой армии, фельдмаршал и некоторые высшие офицеры были помещены в Чернцы, в спецлагерь, а всех обормотов помельче отправили сюда. Здесь они быстро обустроили бараки, стали перевыполнять план в сплавной и смолокурке и сотрудничать в комитете «Свободная Германия», а в пятьдесят третьем их отпустили. Все отправились в Германию, кроме адъютанта фельдмаршала, который не спешил возвращаться, опасаясь, что реваншисты не простят ему сдачи в плен. Адъютант остался в Чагинске и устроился в «Музлесдревк», поскольку еще до войны работал на мебельной фабрике в Кобленце. Он быстро наладил производство древков и фанеры, но однажды угорел в сушилке и был доставлен в районную больницу, где ему оказали всю надлежащую помощь. После чего он написал открытое письмо Конраду Аденауэру…

Я с трудом остановился.

— Лучше Кржижановский, — возразил Хазин. — Адъютант фельдмаршала Паулюса в краеведческом вопле… Витя, от подобных пассажей лучше держаться, что мне тебя учить… Теряешь хватку.

Машину тряхнуло, Хазин зашипел от боли.

— Терпи, Хазин, приехали…

Я сбросил скорость и повернул в ворота районной больницы, по сторонам от ворот стояли серебристые ракеты. В шестьдесят пятом году, проездом из Москвы в Киров, здесь лечился от острой зубной боли…

— Только не говори, что здесь лечили Гагарина, — попросил Хазин.

Приемный покой находился в сыром п-образном дворе; окна были забраны решетками, а внутрь вела неприветливая дверь, обитая пухлым черным дерматином.

— Казематненько… — сказал Хазин. — Нам точно сюда? Это не покойницкая случаем?

— Морг чуть дальше, — указал я. — Кажется, рядом с котельной.

— Очень удобно, — сказал Хазин. — Но все равно эта черная дверь меня невыразимо будирует… Тут точно лечат?

Я вспомнил историю про Габриэля Гарсию Маркеса, который всю жизнь страдал мокнущей экземой, приехал в СССР и был вылечен фельдшером гостиницы «Украина» мазью за тридцать восемь копеек. Так вот там была точно такая же дверь, будущий лауреат Нобелевской премии верно отметил, что главное не дверь, а то, что за нею.

— Но я не страдаю экземой, — заметил Хазин.

— Ты и не Маркес, — сказал я.

Мы выбрались из машины, Хазин толкнул дверь. В приемном покое оказалось гораздо светлее, чем снаружи. И уютнее. И…

— Клеенки, — сказал Хазин. — Пахнет клеенками, слышишь?

Медики отсутствовали, Хазин умилился, уселся на лежанку и стал дружески гладить клеенку.

— У моей бабушки была точно такая же…

Он подул на руку.

— Смотри, какая толщина пропитки! — Хазин теребил скатерть. — Как раньше делали! Какое качество! Помнишь, как Рогожин?! Укрыл Настасью Филипповну, так только через три дня завоняло…

Хазин понюхал воздух.

— Да уж… Запах детства… И цвет детства…

В стенах, крашенных давнишней зеленой краской, были просверлены многочисленные отверстия, причем недавно; из дырок сочился красный кирпичный прах, несколько пугающее зрелище.

— Бегемота расстреляли, — оценил Хазин. — Зачем?

Я не смог ответить.

— Странно, — сказал Хазин.

— Что?

— Дырок насверлили, а ничего не приделали. И насверлили… как попало… Дры-дры-дры… Где все? Я тут погибаю…

Хазин постучал ногой по стеклянному шкафу, и почти сразу показалась заспанная медсестра.

— Что у вас? — буркнула она не глядя.

Хазин протянул ей руку.

— Ожог, вижу, — утвердительно сказала медсестра. — В кастрюлю, что ли, сунул?

— Меня сюда мышь укусила, — пожаловался Хазин.

Я кивнул, подтверждая.

— Понятно, — сказала медсестра. — Подождите, я сейчас.

Медсестра удалилась, мы снова остались одни.

— Я однажды два месяца в такой больнице пролежал, — сказал вдруг Хазин. — Угорел на сепараторе, такое случается…

— Ты работал на сепараторе? И на нем можно угореть?

— Все возможно в этом мире. Знаешь, это был весьма необычный…

В приемный покой вошла женщина в синем халате, доктор, и уставилась на нас. Хазин потряс и протянул руку.

— Что случилось?

— Меня два раза укусила гигантская мышь, — показал Хазин.

— Крыса? — уточнила доктор.

— Нет! Это была именно мышь! Никогда не видел такой огромной! Эта мышь… конкретная мышь…

— В процедурную давайте, — махнула рукой доктор. — Рану промыть, там посмотрим.

Мы отправились в процедурную. Я предполагал, что она найдется за дверью, но там обнаружился лишь коридор, и мы долго пробирались по темному ходу, заставленному железными ящиками и бочками. Хазин болтал.

— Доктор, мне не впервой такое, — говорил он. — Меня раньше кусали, но в этот раз не обошлось — смотрите, вся рука разбухла…

Хазин пытался показать руку доктору, но она шагала слишком быстро. А я вовсе отстал, зацепившись рукавом за штырь, торчащий из стены. Меня дожидаться не стали, я остался в коридоре и некоторое время избавлялся от штыря. Хазин, доктор и медсестра повернули за угол и скрылись. Но я слышал Хазина, он жаловался и врал.

Я остался один в коридоре и подумал, что сейчас погаснет свет и послышатся зловещие шаги, но ничего такого не произошло. Рукав пришлось порвать. После чего я быстро дошел до поворота, направо обнаружился такой же длинный коридор, в конце дверь с табличкой «ПРЦД-2». Процедурная ничем не отличалась от приемной, только стена не иссверлена и на стеллажах множество автоклавов. Доктор писала за столом, медсестра промывала руку Хазина фурацилином.

— Витя, скажи им! — попросил Хазин плаксиво. — Надо укол сделать…

— Да сейчас все вам сделаем, — заверила врач, не отрываясь от бумаг. — Потерпите…

— У него воспаление, — сказала медсестра. — Я чувствую узлы на запястье.

— Какие узлы?! — перепугался Хазин. — Какие еще узлы?!

— Ему антикоагулянты бы надо, — сказала медсестра.

Доктор отодвинула бумаги, достала из стеклянного шкафа стакан с градусниками, вдруг уставилась на меня. Зубная паста на лице или еще что, скосился в зеркало — ничего, все нормально.

— Что? — спросил я.

Доктор продолжала смотреть.

— Витя, что происходит?! — перепуганно спросил Хазин. — Какие тромболитические?! Мне от бешенства надо…

— Хазин, не пыли, — сказал я.

— Что значит «не пыли»?! У меня какие-то узлы!

Доктор сунула Хазину градусник и посмотрела на него свирепо, Хазин замолчал.

— Нам можно поговорить? — спросил я.

Доктор молча вышла в другую дверь, я за ней. Мы оказались в обычном больничном коридоре с зелено-белыми стенами и старинными плакатами про пользу витаминов, физкультуры и закаливания.

— Доктор, я хочу кое-что прояснить…

— Надо провести анализы, — сказала доктор. — Померьте температуру.

Сунула градусник. Я послушно пристроил его под мышкой.

— Подождите здесь немного, — сказала доктор. — Я должна сообщить…

— О чем сообщить?

Но доктор убежала по коридору, я остался один. Ненавижу больницы, в них всегда воняет сыростью и хлоркой.

Я стал разглядывать плакаты, я видел их много раз, в детстве, но сейчас плакаты изменились. Выцвели, пожелтели, от этого лица физкультурников стали безнадежные; раньше они лучились уверенным оптимизмом, я верил, что гимнастика, витамины и воздушные ванны оказывают оздоравливающее действие, сегодня, глядя на трансформацию физкультурников, я подозревал, что физкультура им на пользу не пошла.

В коридоре показался следующий доктор, бодрый мужчина в свежем накрахмаленном халате. Доктор улыбался и пах туалетной водой. Другой доктор, новенький какой-то.

— Салахов Рамиль, — улыбнулся доктор. — Главврач Чагинской районной больницы.

Мы пожали руки.

— Виктор…

— Мы встречались, — сказал Рамиль. — На банкете в клубе. Не помните?

Я не помнил, если честно.

— Да-да… — сказал я. — Вы, кажется…

— Я вручал подарок. И цветы. Прекрасный был вечер, прекрасный прием…

Салахов с тоской посмотрел на плакат с цингой.

— Да… — вздохнул Салахов. — Старье… У нас тут все так и есть, к сожалению. Сокращение единиц, сокращение окладов. А ФАПы закрывают, народ к нам едет, а у нас… Работать некому. Специалисты бегут.

— Да, — сказал я. — Это ужасно.

— У нас и кардиологическое отделение было, — пожаловался Салахов. — Представляете? Медицинская авиация. На том месте, где сейчас готовят котлован, там взлетное поле, если у кого-то случался приступ, мы вызывали вертолет.

— А сейчас?

— А сейчас мы его везем на «Скорой» в Верхневолжск. Это два с половиной часа, сами понимаете, ни о каком «золотом часе» речи быть не может…

Послышался вскрик Хазина.

— Это ваш друг? — спросил Салахов.

— Хазин? Коллега. В том смысле, что мы вместе над книгой работаем.

— Как интересно… Про что книга?

— Про Чагинск. Краеведческая литература. Хазин фотограф, мы как раз работали — и вдруг мышь! Это может затруднить, сами понимаете.

— Да… Иногда мыши действительно кусают… Надо было вам вчера вечером обратиться…

— Вчера мы были заняты, — сказал я. — Поисковая операция — до вечера по лесу бегали…

— Да, мы тоже участвовали. Надеюсь, что мальчиков найдут.

— Сегодня поиски продолжаются, — сказал я. — Я бы хотел успеть…

— А как вы сами себя чувствуете? — вежливо перебил Салахов.

— Я? При чем здесь я?

— Видите ли… — Салахов смутился. — Это не всегда так безобидно, как представляется. Когда вас кусает мышь…

— Но меня не кусали! — теперь уже я перебил. — Это Хазина, у него рука…

Я указал на «ПРЦД-2».

— Точно! — Салахов хлопнул себя по лбу. — Знаете, совсем что-то замотался, извините, пожалуйста. Но все равно… Вам градусник дали?

Я вспомнил про градусник, достал. Тридцать семь. Салахов забрал градусник.

— Температура пограничная, между прочим, — нахмурился Салахов. — Это необычно. У вас, как показалось нашему терапевту, несколько воспалены лимфоузлы… Разрешите?

Не успел я разрешить, как Салахов схватил меня пальцами за шею и принялся ощупывать. Я растерянно стоял.

— Знаете, Виктор, нам, наверное, лучше пройти ко мне в кабинет, — сказал Салахов. — Там есть все необходимое.

— А что случилось-то?

— Пройдемте все-таки…

Кабинет Салахова располагался на втором этаже. Я ожидал мебели и кресел, но больше всего кабинет напоминал склад старого медицинского оборудования: два зубоврачебных кресла, одно гинекологическое, что-то из арсенала физиотерапии, аппаратура для ЭКГ и приборы неизвестного назначения. Стол главврача располагался в углу и был завален серыми папками и бумагами.

— Ремонт затеяли, — объяснил Салахов. — Знаете, Алексей Степанович обещал помочь с техникой, вот готовим помещения. Присаживайтесь!

Я устроился на железном стуле. Салахов присел на зубоврачебное кресло.

— Буду откровенен, мы весьма надеемся на содействие компании НЭКСТРАН, — сказал он без лишних предисловий. — Возможно, включения в какой-нибудь проект, в конце концов, нам не так уж и много требуется! Что такое в сущности город? Школа, больница, библиотека, если не будет больницы, город умрет.

— Вы совершенно правы, — сказал я. — Больница очень нужна. Все-таки…

— Думаю, надо взять у вас анализы, — сказал Салахов.

— Какие анализы? — не понял я.

— Кровь, биохимия. Ну и посевы, разумеется.

— Посевы? Зачем посевы?

— Да ерунда! — отмахнулся Салахов. — Меры предосторожности, не более того.

— Меры предосторожности?

— А, это моя паранойя, — отмахнулся Салахов. — Вы поймите меня правильно, лучше пережать, чем недожать… С начала этого лета восемь случаев, так что безопасность… Особенно в условиях скученности. Мы не можем допустить очагов.

— Чего очагов? — спросил я.

— Лептоспироз, — негромко произнес Салахов. — С мая восемь случаев, шесть лесорубов, два трелевочника.

— Их покусали мыши?

— Как ни странно, да. В этом году необыкновенное нашествие грызунов, прямо Австралия какая-то…

Появилась медсестра с железным ящиком для автоклава.

— Вы не против? — переспросил Салахов.

Я согласился. Медсестра тут же принялась брать кровь, сначала из пальца, потом из вены.

— У нас раньше и инфекционист был, — жаловался Салахов. — И ревматолог. А офтальмологическое отделение? Лучшее в области ведь! И ничего не осталось, ничего…

Медсестра принялась брать анализы по второму разу.

— На всякий случай, — пояснил Салахов. — Лаборатория у нас сами понимаете… Но мы сделаем посевы, посмотрим сыворотку, скоро все узнаем.

— Но меня не кусала мышь, — устало сказал я. — Это Хазина укусили.

— Вы были рядом в этот момент?

— Да…

Я отметил, что замедлил секунду с ответом, словно бы усомнился в том, что я действительно присутствовал с Хазиным в момент покуса.

— В этом-то и проблема. Мыши в целом чрезвычайно заразны, а лептоспира может содержаться на шерсти, в слюне, везде. Так что предусмотрительность не помешает, Виктор.

— Но разве… лептоспироз может так быстро… начинаться? — спросил я.

— Обычно не так быстро, — ответил Салахов. — Обычно несколько дней, но в последнее время все меняется… ваш друг Хазин, насколько я помню, склонен… к злоупотреблениям?

Салахов вздохнул и огляделся, словно ища поддержки у медицинских устройств.

— Склонен, — сказал я. — Более чем.

— Вот и понятно. Иммунитет ослаблен, печень дряблая, так что… Лучше провериться. А вы из группы контакта. И температура у вас…

— Нет у меня никакой температуры…

Я потрогал лоб. Холодный.

— Давайте померим еще, — предложил Салахов.

Медсестра тут же подала мне градусник. Я воткнул под мышку. Градусник теплый, неприятный, словно его недавно уже держали под мышкой. Теплый посторонний градусник.

— Мы их вовремя диагностировали, отдельную палату выделили, лечили как-то. Вылечили, но… тут главное успеть. А потом удар по организму серьезный, там же не один лептоспироз, там целый букет, там туляремия, там бешенство, столбняк, паразиты, в конце концов.

— Бешенство?

— В принципе, бешенство у нас не встречалось давно, но ручаться нельзя. Сарычев уверяет, что по весне три раза бешеных лис встречал. Так что… Дайте градусник, пожалуйста.

Я достал градусник, протянул доктору.

— Так я и предполагал, — сказал Салахов. — Тридцать семь и пять. Давайте-ка пройдем…

Салахов задумался.

— А давайте, Виктор, вы у нас немного отдохнете, — предложил Салахов.

— То есть?

— Полежите денек, дождетесь результатов анализов, отдохнете как следует.

— У меня сегодня планы…

— Ну какие планы? — с укором произнес Салахов. — С этими вещами шутить нельзя, все может произойти… крайне быстротекуще.

Я рассчитывал быть убитым сосулькой, это достойная смерть для писателя-неудачника, единственное, что может осветить жизненный путь посредственности, — нелепая смерть. Споткнуться о корни, убиться о пень. Но в смерти от лептоспироза тоже имелись свои изящные преимущества, особенно с учетом того, что мышь меня не кусала. Это почти как у Томаса Вулфа.

— Я сегодня собирался в лес…

— Какой лес, Виктор?! — Салахов потряс руками. — Вам лучше не ходить в лес… То есть поход в лес абсолютно исключается, я бы так сказал.

— А как же я…

— Посмотрим, — Салахов успокаивающе похлопал меня по плечу. — То есть все будет зависеть от прогнозов и результатов…

Не каждый достоин участи Эмброза Бирса, лично я согласен на сосульку. Сосулька лучше, чем клещ, лучше, чем мышь. Да, самое оригинальное быть убитым черепахой, но такого заслуживают личности масштаба Эсхила.

— Что с вами? — Салахов щелкнул пальцами у меня перед носом.

— Задумался.

Салахов замолчал. Посмотрел на часы.

— Виктор, не переживайте так, — успокоил он. — Знаете, я бы сам с удовольствием немного полежал в нашей больнице. Лечат здесь не на столичном уровне, но зато покой, свежий воздух. Вы знаете, что по нашей стороне железной дороги тянется реликтовая роща? Она идет от Номжи к старой грязелечебнице и к нам, сюда…

Я вдруг подумал, что мне, возможно, действительно стоит полежать денек в больнице. Эта мысль была, признаться, неожиданна.

— А Хазин?

— О нем позаботятся, не переживайте. Его на всякий случай поместим в изолятор, с такой рукой это правильное решение. Ему прокапаться не мешало бы. Да и вам, честно говоря, не повредит…

Прокапаться. Мне понравилось это слово. Я хотел бы прокапаться.

— Виктор, давайте пройдем в палату.

Салахов взял меня за локоть и проводил из кабинета до палаты.

— Занимайте свободную койку, я пришлю сестру, — сказал он.

Я вошел в палату.

Двенадцать коек, три заняты. Выкрашенная в синий дверь туалета. На подоконнике глобус. В окно виден зеленый забор и угол корпуса из белого кирпича. Возле окна в койках лежали желтого цвета мужики под капельницами, то ли спали, то ли без сознания. И еще один мужик у противоположной стены дремал, положив газету на лицо.

Я выбрал койку, лег и вытянул ноги. Зевнул.

Бред. Забавный такой бред, мухи по потолку ползают. А я лежу в койке с подозрением на лептоспироз. Теоретически…

Я стал вспоминать, трогал ли я вчера мышь, мне казалось, что нет, но кто его знает, я мог забыть. Хазин мог схватить меня за руку и передать микробов, все могло.

В последнее время в моей жизни подозрительно много мышей.

В детстве я читал книжку про то, что мыши — это такие отдельные люди. Не про то, что любят в книгах или в мультиках показывать, когда на зверей натягивают человеческие повадки и прочее, а про то, что они реально люди. Когда-то человек и мышь имели одного общего предка, потом произошло роковое разделение: человек пошел своим путем, мышь своим. Не все мыши такие, большая часть из них настоящие тупые животные, но некоторые животные только с виду. А из-за того что человечество распространилось, распространились и крысы — главные враги мышей. И вот мыши придумали начать войну…

Сосед слева проснулся, снял с лица газету.

— …Полчища крыс атаковали людей на Преображенской площади… — задумчиво прочитал сосед слева.

— Что? — спросил я.

— Красиво, — ответил сосед. — Крысы атаковали. Тебя с чем положили?

— Не положили пока, анализы делают.

— Ну, если тут, то уж положат. А подозревают что?

— Не знаю пока. Инфекцию. Моего друга вчера укусила мышь.

— А я кочегар, — сказал сосед. — В Коткишевской школе. Летом-то работы нет, а на меня как раз колосник упал.

Я немного подумал, как на соседа мог упасть колосник. Представлялось, что такая деталь, как колосник, всегда находится снизу, но потом подумал, что, может, сосед как раз и прочищал печь снизу.

Он листал газету со светлой улыбкой. Я прилег на койку. Сосед зевнул и спрятал газету в тумбочку, ему явно хотелось поговорить.

— Ты, значит, инфекционный, — сказал кочегар с непонятным удовольствием. — А я гнойный. А эти двое рыбаки…

Сосед указал на желтых мужиков возле окна.

— Эти самогонкой отравились, третий день не шевелятся.

Желтые рыбаки действительно лежали вытянуто и недвижимо.

— Че-то у них там внутри сломалось, — сказал кочегар. — Расстроилось.

— Может, их в область надо было? — предположил я. — Если действительно отравились…

— Поздно, — сказал сосед. — Надо было сразу, а они сразу в воде сидели.

— То есть?

— Ну, нажрались утром на рыбалке, уснули. Прочухались днем — хреново, решили в реку залезть, течением промыться, залезли. Бабы их нашли на берегу, «Скорую» вызвали, а они уже не видят ничего. Короче, печень отлетела.

Я подумал: почему сосед гнойный, если на него упал колосник? Но уточнять не стал.

— То есть тут… все вместе лежат? — спросил я. — В одних палатах?

— Если не перелом, то да. Поломанные отдельно, туберкулезники еще отдельно, старухи.

— Старухи?

— Лето же, — пояснил кочегар.

Связи я опять не уловил, но решил не переспрашивать.

— В прошлом году на картошке мою бабку змея укусила, — сказал кочегар. — Несильно, даже в поликлинику не возили. Так у бабки после этого характер сильно испортился. Деда чуть не убила.

— За что?

— Да как всегда — чай спитой в цветы вытряхивал.

— Зачем? — не понял я.

— Удобрение же, — пояснил кочегар. — А бабка задурила…

— Ясно.

Я вдруг почувствовал усталость и решил немного полежать. Снял кеды, вытянулся на койке. Сосед лег и достал книгу. В принципе, Салахов прав, можно отдохнуть денек.

— Надо было эту змею съесть, — сказал сосед. — Если съесть змею, то не умрешь от яда.

— А если мышь укусила?

— Не знаю. Меня ондатра кусала как-то. На зимней рыбалке. Сидел, окуньков на коромысло потряхивал, а потом клевать перестало. Я думал, щука подвернулась, решил коромысло на ложку поменять, достал леску, а тут из лунки она.

— Ондатра?

— Да, — радостно сказал кочегар. — Мохнатая такая рожа — как выставится! Выставилась и смотрит. А я взял ей и окуня сунул — она схватила и слопала. Ну, я еще одного кинул, она слопала. Короче, пять штук я ей скормил, прожорливая крыса оказалась. А потом хотел ее погладить, а она как цапнет! Ладонь насквозь прокусила, но как-то так удачно, что кровь почти не выступила. Зубы острые. Я рассердился, а она нырк в лунку.

Кочегар рассмеялся, вспоминая.

— Боялся, что рука заболит, а ничего, за два дня зажило. Через неделю опять поехал на рыбалку в то же место, едва лунку пробурил, как она выставилась. Ондатра эта, я ее сразу узнал. Она так посмотрела — и обратно нырнула. А через пять минут мне вот такого леща притащила.

Кочегар показал руками.

— Да…

— Паша, — вдруг вспомнил кочегар и протянул руку.

Я пожал, успев отметить круглый белый шрам на ладони.

— Виктор.

Рукопожатие у Паши было кочегарским, я едва не поморщился; сильнее я встречал лишь у одного писателя-натуралиста.

— Ондатру можно есть, — сказал кочегар Паша. — Она как кролик. Я сам не пробовал, но пацаны говорили. Они электроудочками часто ее били, не выбрасывать же. Но я не стану. Мы с этой ондатрой вроде как подружились, как я буду их теперь жрать?

Тут Паша начал врать, что с той зимней ондатрой они наладили дружбу, он угощал ее сухим собачьим кормом, а она ловила ему рыбу. Причем в рыбе ондатра разбиралась и приносила всегда вкусную, никаких голавлей, никаких язей и красноперки, а все лещи да судаки, видно, знала, где зимовальная яма. Я слушал с удовольствием, люблю такие истории — сказка, рассказанная в странном месте, дорогого стоит.

— А летом я ее уже не видел, — сказал Паша. — У меня раньше «Днепр» был, я на нем и летом, и зимой ездил, а потом «Москвич» купил, с машиной все-таки удобнее. Особенно в городе…

Что есть город? Больница, школа, столовая доручастка, несколько улиц, погрязших в пыли, холм. На холме дома, под холмом река.

— Может, она это как-то почувствовала?

— Может, — согласился я. — Это не исключено…

Запросто. Любая ондатра легко чувствует разницу между «Москвичом» и «Днепром». И исход однозначен.

— Жаль, кормят тут дерьмово, — пожаловался сосед. — Одни макароны с луком. Я два года назад здесь лежал — рыбу жареную давали. Страшненькую такую.

Я вдруг вспомнил про страшненькую рыбу. Наверное, году в девяностом. Родители тогда разводились, и я прожил у бабушки все лето до самого сентября.

В магазинах не было ничего, кроме рожков, а как-то раз завезли рыбу. Тощую, плоскую, с недовольным костистым рылом. Все ее накупили, а как есть, не знали. Если жарили, то по вкусу она получалась как вата, да и мало этой ваты было в каждой рыбине.

Я все думал: зачем тогда эту костистую рыбу ловили, если ее все равно никто не ел? Кошки не ели. Бессмысленное занятие — ловить ее, везти, покупать, жарить и выкидывать, нет ничего бессмысленнее. С другой стороны, практически все, что нас окружает, бессмысленно…

— А сейчас вообще рыбы никакой нет, — сказал Паша. — Одни макароны и жилы… я не люблю, когда жилы. Вот в Мантурове в больнице лежал, там хорошо кормили…

Паша замолчал.

Я надеялся, что он еще что-нибудь расскажет про благородную ондатру, но кочегар Паша начал травить другие истории, почему-то необычайно похожие одна на другую. В этих романах женщины мучились разными сложными проблемами, мечтали ходить замуж то за молодых командиров, то за начальников почты, иногда за бухгалтеров. Сначала я слушал и удивлялся бездумности этих басен, убогих на фоне ондатры, потом вдруг понял, что Паша рассказывает истории, добытые из газет. А про ондатру рассказал настоящее. У него действительно была знакомая ондатра.

Впрочем, скоро Паша устал и снова устроился подремать, а у меня не получилось, я поворочался и отправился к Хазину. Хотел посмотреть, что с ним, но встречная медсестра сообщила, что ему поставили противостолбнячную сыворотку и он сейчас спит. Спросила, не успел ли я что-нибудь съесть? Я не успел, и она отправила меня сдавать мочу, а после обеда обещала флюорографию; обед же полагался лишь с завтрашнего дня.

Время подбиралось к полудню, стало заметно жарче, несмотря на открытые окна; воздух застаивался в коридорах больницы, было душно, старая архитектура.

И температура, я ощущал, по крайней мере, тридцать восемь и решил слегка погулять. Подышать.

Двинул к парку.

Тут росли сосны, примерно как в грязелечебнице, толстые, с треугольными широкими кронами. Всю рощу пронизывали посыпанные песком дорожки, они заплетались вокруг деревьев и встречались друг с другом, и почти возле каждого дерева стояли кованые скамейки. Я сел, вдохнул глубоко и услышал музыку. Думал, что в ушах, но к музыке добавилось задорное пение из дальнего конца рощи, я отправился посмотреть.

На скамейке сидели три старушки в ситцевых халатах и с хорошим настроением. У одной старушки в руках была маленькая гармошка с колокольцами, бабушка играла на инструменте и запевала тоненьким голосом, остальные старушки лихо подхватывали.

Я улыбнулся, бабушки, увидев с моей стороны одобрение, запели веселее.

Бабушки задорно исполнили еще несколько частушек, в которых основными действующими лицами являлись мэр Механошин и шушун. Эти персонажи встречались в разных местах Чагинска и с разными последствиями друг для друга, в большинстве своем для главы городской администрации последствия были, мягко говоря, неоднозначны. Иногда в эти взаимоотношения включалась и жена мэра:

Необычно. Насколько я понимал, с шушуном периодически медведились как сам Александр Федорович, так и его супруга. Действительно необычно. Я вышел из больницы, в которую зачем-то лег сегодня утром, отправился погулять в реликтовую рощу — тут песенные старушки поют про распущенность провинциальной элиты. Разумеется, в старушках этих ничего такого уж необычного, ведь лето, в это время года старушки в больнице нередкие гости, а их музыкальная доблесть может происходить из участия в хоре пенсионеров. Да, вряд ли в коллективе пенсионеров поощряются подобные сочинения, возможно, это отдельная протестная секция, теневой хор, это прекрасно, когда в дружном теле хора пенсионеров есть своя «Красная капелла».

— А вот этот шушун — он больше человек или животное? — спросил я. — Или, может, больше дух?

Бабушки перестали петь и играть и стали увлеченно рассказывать про шушуна. Что в дальних лесах за Ингирем обитает некий кряжистый лесовик, ягморт, покрытый шерстью, сам примерно той же породы, как в Кужбале, только больше и сизый. Шушун этот сам по себе живет, людей не жалует, но и не трогает без причины, любит, чтобы его уважали. А если кто его не уважает или жадничает в лесу и метет все, как сука потная, ягморт за этим строго смотрит, так-то. Может замутить или в кружало сунуть, а одного мужика он вроде как того.

Бабушки захихикали, а та, что с гармонью, сыграла характерную пиликающую музыку.

— Мужик тот пошел смолу драть, — сказала старушка. — Сам он из Зобнина, а пошел на Олений бор, там сосна смолистее. Дерет-дерет, вдруг чувствует — сзади ему в шею дышат. Хотел бежать, а шушун-то и не пускает, держит крепко, обхватил. Ну и давай.

Гармонистка снова пиликнула.

— Обеспечил его, значит, — сказала старушка.

— Что? — не понял я.

— Обеспечил.

Бабушки засмеялись, а я догадался.

— А откуда это все известно стало? — спросил я. — Кто рассказал?

— Сам мужик и рассказал. Напился и рассказал своей бабе, а та и разнесла. Его потом в баню не пускали, и в очереди никто с ним не стоял.

— И с работы уволили, — добавила другая старушка.

Бабушки опять рассмеялись.

— Но это ему все на пользу пошло, — сказала старушка с гармонью. — Он стал травы хорошо искать. Зверобой искал, золотой корень, сабельник. Он ищет, а баба сушит и продает. Лучше, чем раньше, стали жить.

— Вот и получается — обеспечил, — добавила первая старушка.

Несколько озадаченный такой развязкой, я отправился гулять дальше, бабушки исполнили вслед исключительно вольтерьянское:

Механошин на пруду Вчера выловил манду.

Поскользнулся на манде И сломал себе муде.

В этих рифмах было нечто знакомое; я подумал, что их мог вполне придумать с утра Бородулин, ведь кто-то же их придумывает, вряд ли сами бабушки. Крепкий мужик, раскидав до обеда две машины дров и хлопнув белой, сидит на скамейке, смотрит на опостылевший мир и сочиняет крамольные строфы. Например, Хазин вполне мог быть этим мужиком, если бы родился и жил в Чагинске. Мог бы собирать металл в старых колхозах, менять в доме подгнившие венцы, стрелять весной по уткам, засыпать счастливым.

Частушки оборвались; я оглянулся и увидел, что к старушкам подошла Снаткина с велосипедом и стала старушек отчитывать. Я не слышал, по какому именно поводу, но она их явно ругала, грозила рукой. Старушки сидели смирно, прижавшись друг к другу, и почтительно слушали. Снаткина сдержанно бушевала, потом вдруг выхватила у центральной старушки гармонь и швырнула ее в кусты. Старушки вздрогнули. На секунду я испугался, что сейчас Снаткина кинется на них с кулаками, но она лишь махнула рукой и покатила велосипед дальше.

Сам я тоже не хотел со Снаткиной встречаться, перебежал к корпусу, спрятался за березой, а потом прокрался вдоль стены.

На скамейке за углом курили двое пациентов в синих пижамах.

— Доброго здоровья, — сказал я.

Мужики подвинулись по скамейке, я сел.

— У меня язва, — сообщил один. — Будут прижигать. А у тебя что?

— На него мышь напала, — ответил другой. — Теперь чумку подозревают.

А у меня свищ.

Он сделал движение, словно хотел показать свищ, но спохватился, а я понял, что свищ у него на ноге.

— И туляремию, — на всякий случай добавил я.

— Да, туляремии тут полно… Садись, друган, покурим.

Я курить не хотел, но на всякий случай сел рядом.

— Ты морковный сок перевариваешь?

— Да, — ответил я.

Мужик передал мне бутылочку с морковным соком.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье. Приходи вечером, у меня еще есть. Я сам не могу его, а тетка моя жмет и жмет.

— Спасибо, — сказал я. — Я люблю морковный сок.

— А тебя где мышь укусила?

— В лесу. Но она вообще-то не меня искусала, а моего фотографа, а я там рядом стоял…

— Понятно.

Мужик протянул мне сигарету. Я взял и неожиданно закурил. Сигарета оказалась крепкой, у меня выступили слезы.

— А в лесу чего делали? — спросил язвенник. — Пацанов искали?

— Да, прочесывали.

— И где?

— К северу за Ингирем, — я махнул рукой. — Там.

— К северу это плохо, — поморщился тот, что со свищом и с безымянными сигаретами. — К северу самое паршивое дело.

— Вроде ничего там, проходимо, — сказал я. — Лес чистый такой…

— Это и плохо, что проходимый, — со свищом закурил безымянные сигареты. — Чем проходимей, тем дальше и уйдут. А расстояние тут самое главное, каждый километр снижает вероятность…

— Тут вертолет нужен, — затянулся язвенник. — С вертолетом все лучше, может, и найдут.

Тот, что со свищом, промолчал.

— Сегодня МЧС приезжает, — сказал я. — Может, и вертолет пригонят. По квадратам будут работать.

— Надо было сначала вокруг города проверить, — сказал тот, что со свищом. — А потом уже вертолетом.

— Зачем вокруг города? — спросил язвенник.

— Ну как зачем? Вот там, например, карьер роют, — указал в сторону РИКовского моста. — А в этом месте зыбун всегда был, сразу за мостом. Вроде сверху клевер, а под ним ямы, там всегда трава качалась. А они карьер раскопали.

— Ну и что?

От сигареты запершило в горле, я закашлялся. Тот, что со свищом, сочувственно разогнал дым ладонью.

— Мы пацанами любили по карьерам лазать, — сказал свищеватый. — Там ракушки всякие, чертовы пальцы, отпечатки разные, а однажды мы нашли трилобит. Мы его потом в музей отнесли, а этот гад Бородулин объявил, что он сам его откопал.

Действительно, в музее имелся внушительный трилобит. И этот козел Бородулин рассказывал, что сам его откопал. Я помнил этот трилобит и всегда мечтал найти такой же, узнаю старика Бородулина.

— Так вот, меня в таком карьере однажды до пояса засосало. Хорошо, мужик мимо шел, вытащил. Вот я и говорю…

В окно над нами выставилась медсестра:

— Процедуры! Больные, вас что, по сорок раз звать надо?!

Мои соседи вскочили и торопливо побежали в корпус, я остался и докурил, а потом решил все-таки обойти здание, но получилось только до угла, потому что там я снова услышал знакомый голос.

— Умерла! — рассказывала Снаткина. — Умерла, но гнить не стала, потому что черным хлебом питалась. Если питаться одним черным хлебом и сладким чаем, то не гниешь потом, а постепенно засыхаешь. Вот она так и умерла. Вечером чай попила, а утром уже как путная лежала, во сне подровнялась. Повезло ей, не мучилась вовсе…

Снаткина каким-то образом оказалась здесь. С минуту назад она отчитывала музыкальных пенсионерок, теперь разговаривала за углом.

— А у меня-то грыжа опять вылезла, — говорила Снаткина. — Как лето, так грыжа. Компрессы прикладывала, не помогает…

Я вспомнил краденый комбикорм.

— Человек — сам по себе грыжа, — продолжала Снаткина. — Это он снаружи шкурой удерживается, а внутри сплошная грыжа. Годы идут, шкура тончает и тончает, вот грыжа из-под нее и лезет, то тут, то там. Я к этому Салахову хотела зайти — чтобы лечение назначил, а он мне так и сказал — иди-ка ты, с грыжей, у меня тут без тебя калечных хватает. А мне лечение требуется, между прочим…

Я потрогал лоб и с некоторым неприятным удивлением обнаружил испарину и явную температуру. В затылочной же части головы почувствовалось словно два наполненных дробью рюкзачка, лямки от которых тянулись на виски, отчего голова крайне неприятно скручивалась.

— Яму рыли-рыли и дорылись — газ ядовитый пошел, три бульдозериста уже задохнулись, их ночью увозили. Этот газ потом будут в баллоны закачивать — и продавать во Францию…

Мне стало немного страшно, что этот голос звучит не за углом, а непосредственно в моей голове. Бациллы лептоспироза проникли в организм и запустили разрушительное действие. Я несколько с испугом выглянул из-за угла и с облегчением убедился, что голос принадлежит Снаткиной. Она, опираясь на велосипед, стояла возле стены, но почему-то одна, видимо, ее собеседница выглядывала в окно, а теперь скрылась. Меня Снаткина заметила.

— Ну что же ты? — спросила Снаткина. — Что же ты делаешь-то?

— Я? Я книгу пишу…

— Ты не книгу…

Снаткина замолчала и уставилась в рощу. Забавный эффект — солнце над рощей расслоилось надвое, как сквозь линзу, одно успело на шаг вперед, другое отстало, и теперь на сосны светило два луча.

— Опять за свое, — сказала Снаткина. — Я же говорила им…

Снаткина угрожающе пошагала с велосипедом к соснам. Через минуту оттуда послышались нервные звуки гармони. Оставаться на улице не хотелось, я опасался, что, куда бы я ни отправился по территории больницы, везде встречу Снаткину с велосипедом и грыжей. Кажется, сегодня у Снаткиной боевое настроение, не хотелось попасть под ее злую руку; велосипед весит немного, но, если катать его каждый день на протяжении десятилетий, руки хорошенько прокачаются, упражнение «молоток»…

Подумал, что стоит подняться в палату и немного отдохнуть, точно, отдохнуть…

Я отправился вдоль стены корпуса, но вышел к зеленому забору, а когда пошагал вдоль забора, вышел к моргу, но вокруг морга я бродить не стал и вернулся в корпус, к себе в палату.

Кочегар Паша спал. Я лег в койку и стал думать, что можно, пожалуй, свалить. Температура, дробь в голове, но нечего здесь делать, пусть Хазин загорает, у него, похоже, действительно лептоспироз, а я бы домой. В гостиницу. То есть не в гостиницу, а на поиски. Сегодня второй день, поисковики продвинулись так далеко, что им, перед тем как добраться до места, приходится три часа идти по уже отработанному лесу через жару. Я представил, как они все сейчас шагают через лес в леспромхозовских костюмах, и решил, что стоит остаться в больнице, поспать до вечера и уже вечером вернуться в гостиницу.

Я укрылся одеялом, рыбаки у окна не шевелились, я выпил морковный сок и сразу уснул, от жары и от температуры, от усталости, Чагинск утомил меня.

Вечером в палату заглянул Салахов.

Я спал, Салахов подкрался и тихо сел рядом. Глаза я не стал открывать, наблюдал из-под ресниц. Салахов сидел и сидел, ничего не делал, наверное, минут пять. А потом догадался, что я проснулся, и стал щупать пульс, вроде как заботиться о здоровье. Тогда я открыл глаза.

Я зевнул и сел. Голова кружилась.

— Я так и знал, — сказал Салахов. — У вас жар.

У меня действительно был жар, я чувствовал это, даже не трогая лоб. Щеки горят, и глаза сухие.

— Посмотрите… — Салахов принялся водить пальцем у меня перед глазами, так быстро, что я не успевал за ним следить.

— Голова кружится, — сказал я.

Упившиеся рыбаки отсутствовали, постели убраны, капельниц нет.

— Это от обезвоживания, я велю принести регидрон.

Кочегар Паша проснулся и жалобно спросил:

— Доктор, может, дренажи снимем? Уж и не отходит ничего, а они торчат, как лапки лягушачьи. Щекотно…

— Завтра снимем, на процедурах… Кстати, там ужин начинается.

Паша быстренько убежал.

— А вам, Виктор, только завтра ужин выпишем. Завтра на обед сардельки, кстати.

— Заманчиво, — сказал я. — Но я завтра собирался отправиться домой… То есть… в гостиницу. Знаете, Рамиль, у меня на самом деле полно работы, эта книга… Она идет не так легко, как мне представлялось…

Я рассказывал про работу, Салахов кивал, я понимал, что он не очень слушает.

— Виктор, у нас к вам небольшая просьба, — вкрадчиво произнес Салахов, когда я замолчал. — Давайте мы вас оформим как инфекционного, хорошо? Инфекции у нас до сих пор опасаются, так что лишний больной нам не помешает. Особенно такой больной. Пациенты, скажем прямо, питаются не очень полноценно, лишнее довольствие нам весьма кстати. А вы, разумеется, можете не лежать, с утра уйдете…

— С утра? — перебил я.

— Лучше с утра. Понимаете, все-таки нужно соблюдать некоторую видимость… Кстати, как вам в палате?

— Нормально. Но я хотел…

— Ясно-ясно, мы переведем вас в отдельную.

— В изолятор? — поморщился я.

— Зачем в изолятор? В отдельную палату, вам там будет удобнее, у вас пульс за сто двадцать и давление, вероятно, скачет. Мне кажется, вы слегка переутомились, — сказал сочувственно Салахов. — Это случается с людьми вашей профессии. Писать книги… Думаю, это весьма утомительная работа.

— Когда как, — ответил я. — Потом, опять же смотря про кого. Если…

— У нас есть отличная палата, — перебил Салахов. — Вам в ней будет удобно.

Вошла медсестра, посмотрела на меня настороженно и вручила Салахову медицинскую карту, я успел прочитать на обложке свою фамилию.

Салахов долго смотрел в бумаги, изучал результаты анализов, морщился, кряхтел, так что у меня возникли нехорошие предчувствия.

— Что там? — осторожно спросил я.

Написано красной шариковой ручкой. Имя, фамилия, год рождения.

— Ничего страшного, — заверил Салахов. — Обычная ерунда… Посевы еще не готовы, если честно…

Выцветшими чернилами.

Салахов мялся. А медсестра делала вид, что поправляет постели. Я молчал.

— Как, кстати, дела на стройке? — спросил Салахов.

— Немного приостановлены, — ответил я. — Светлов направил рабочих на поиск. Но в целом все идет по плану. К осени планируют начать заливку фундамента.

— Да, станция… Никогда не думал, что в Чагинске будет атомная станция, это фантастика…

— НЭКСТРАН бумажный комбинат строит, — поправил я.

— Конечно, — понимающе улыбнулся Салахов. — Конечно, бумажный комбинат. Знаете, здесь давно собирались построить комбинат — кажется, в девяносто четвертом. Американцы еще хотели.

— Американцы?

— Да, прилетали на вертолете. Они там опустились, на левом берегу, где земляничники. Одна американка набрала полбанки и была в восторге. Им тогда здесь понравилось, помню… Но комбинат они почему-то так и не построили.

— А сейчас построят, — сказал я.

— Построят… И это хорошо!

Салахов изобразил некоторый энтузиазм и похлопал меня по колену.

— И это хорошо, — повторил он. — Это очень хорошо! При каждом большом предприятии наверняка будет…

Салахов замолчал, слегка покраснел и покосился на медсестру.

— Я хотел сказать, что жизнь в Чагинске, безусловно, изменится. К лучшему. Мы все давно хотим, чтобы жизнь изменилась. Наш город заслуживает этого.

— У руководства тоже очень большие планы, — согласился я. — Промышленный кластер, экономический расцвет. Откроют новый вокзал, возможно, техникум бумажной промышленности…

— Мы все только за! — воскликнул Салахов. — Давно пора думать о будущем, молодежь бежит…

Салахов замолчал, покраснел сильнее.

— Я хотел сказать, что молодежь не видит перспектив, я не имел в виду этот конкретный случай с мальчишками… я уверен, что ребят найдут…

— Найдут, — согласился я. — Дети всегда бегут, вы правы.

— Да… Я сам бегал, чего уж… — сказал Салахов. — Так хотелось сбежать, хоть куда-то…

Салахов виновато улыбнулся.

— В детстве люди другие, — сказал он. — Лучше. Поэтому и пытаются бежать.

А потом уже не пытаются. Кстати, у меня племянник есть, в газете нашей работает. Хочет про вас статью написать.

— Про меня?

— Да. Он сам немного литературой занимается, рассказы посылает. Вы не против с ним побеседовать?

— Нет, — сказал я.

— Спасибо!

Салахов потер лоб. За окном действительно вечер, сумерки.

— Не хотите капельницу? — спросил Салахов.

— Что?

— Прокапаться, я вам предлагал. Витамины, электролиты. Этим летом тяжелая погода, у многих проблемы с сосудами, а капельница помогает. Отличная поддержка организма.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Попозже.

— Подумайте. Я бы рекомендовал вам все-таки отдохнуть пару деньков.

Я хотел отказаться в очередной раз, но Салахов опередил.

— Давайте вы завтра решите? — сказал он. — Утро вечера, как говорится.

Поспите, подумаете, на завтрак у нас каша. Вкусная каша.

— Хорошо, я подумаю.

— Вот и славно!

Медсестра взяла карту и покинула палату, Салахов тоже засобирался. Мне показалось, он хотел еще что-то сказать, но он промолчал.

— А как Хазин? — вспомнил я.

— С ним все отлично, — заверил Салахов. — Поставили ему антибиотики и диклофенак, стал как новенький.

— Его уже кусали в детстве, — пояснил я.

— Всех кусали в детстве, меня лично несколько раз, — сказал Салахов. — Однажды меня укусила черепаха.

Всех кусают, какая без этого жизнь?

— Это случается чаще, чем можно предположить.

— Да, мне говорили. Но это очень больно. Черепахи на редкость грязные твари. Хазина мы, кстати, прокапали, если хотите, можете его навестить. Он в восьмой.

Салахов поднялся с койки.

— Отдыхайте. Я попрошу сестру принести вам чай с печеньем.

Салахов вышел. А сестра задерживалась с печеньем, я прождал ее двадцать минут и отправился к Хазину. Искал долго, восьмая палата почему-то обнаружилась в другом крыле. На изолятор она не походила, обычная палата. Я сначала послушал, потом толкнул дверь.

Хазин сидел на полу у батареи.

Мне показалось, что он пьян. Когда я заглянул в палату, Хазин поманил пальцем.

Алкоголем от него не пахло, однако выглядел осоловело и босиком.

— «Курочка Ряба», — сказал Хазин.

— Что?

— «Курочка Ряба». В ней все!

Понятно. Я хотел уйти, но Хазин неожиданно быстро заговорил:

— Мышь! Мышь есть зло! Чистое зло! Вспомни — она разбивает золотое яйцо!

А что такое золотое яйцо?! Это символ Воскресения! Мышь отрицает Воскресение!

А ты понимаешь, кто может отрицать Воскресение?!

— Да, понимаю. Хазин, ты устал, тебе стоит отдохнуть…

— Я не устал! Не устал! Это они… Витя, ты должен понимать, ты же сам все время барахтаешься…

Рука у него была забинтована и размером с голову, сквозь бинты проступала зеленка.

— Витя! Я не хочу тут сдохнуть! — жалобно сказал Хазин. — Не хочу! Это позорная смерть, на хрена я на это согласился…

Нытье Хазина утомляло.

— Они собираются сделать мне переливание! — сообщил Хазин. — А зачем переливание? Мне это не нравится! Спроси почему.

— Почему?

— У меня не было кровопотери! — истерично ответил Хазин. — Если нет кровопотери, зачем переливать кровь?!

Логично.

— Потому что тут черт-те что творится! — сказал Хазин. — Крыков не дурак — вовремя соскочил, а я, кретин, не понял… Теперь не выпустят, поздно, станции «Мир» трындец…

Хазин всхлипнул, попробовал протереть глаза перемотанной рукой, но не получилось, зашипел от боли и стал дуть на бинты.

— Ты этого еще не понимаешь, а я понял…

Хазин выпучил глаза и замолчал.

— Он здесь! — прошептал Хазин. — Он давно здесь, Витя!

— Кто?

Хазин замолчал и насторожился. Он осторожно поднялся с пола и на цыпочках подкрался к двери.

— Слушает! — так же шепотом сообщил Хазин.

Прижался ухом к беленому дверному стеклу.

Абсолютно в невменяемом состоянии, подумал я. «Курочка Ряба»…

— Салахов! Слушает, что мы говорим!

— Зачем? — спросил я и с удручением заметил, что тоже шепчу.

— Его послали, все же понятно…

Хазин сильно хлопнул ладонью по стеклу, оно едва не вылетело, звякнуло, а Хазин резко распахнул дверь и выглянул в коридор.

— Шустрый, собака, — Хазин потер нос. — Шустрый…

Хазин лег в койку, повернулся лицом к стене.

— Знаешь, почему они все такие шустрые, то здесь, то там… Вселенная гораздо больше, чем представлялось раньше… Но она не может быть настолько огромной, она бы не успела расшириться в такие размеры, скорость света конечна…

На кафель палаты от меня падала ушастая тень.

— Вселенная огромна, потому что расширялась со скоростью тьмы, растекалась бескрайней мысью… — бормотал Хазин. — Знаешь, Витя, есть такой рассказ… «Комната Изабель»… Это самое страшное, что я читал в жизни… Ужас. Ужас сжимает пространство, ломает время, скоро мы сожмемся в черную точку, в ничто, все идет к этому, все идет… Если научиться заваливать задник, то объем возникает там, где его нет и быть не может, понимаешь?! Вот и все умение! А все задники завалены давным-давно…

Я потрогал ухо. Тень потрогала ухо. Уши горячие. Хазин не в себе. Не в себе и банален пуще обычного. Скорость тьмы… Впрочем, что можно ожидать от человека в таких условиях?

— Мы сами виноваты, Витя! Ты и я! Никто нас не заставлял, мы сами… Ты был писателем, я был художником, теперь мы композиторы… Мы композируем тьму. Мы много лет облизывали тьму! Мы генерировали тьму, мы раскрашивали пустоту, мы утверждали, что это не тьма, когда придумываешь правильное название, все звучит лучше…

— Тебе надо поспать, — посоветовал я.

— Я и так сплю, — ответил Хазин. — Сплю… Тьма отвечает, Витя… Я умру от укуса мыши, так и не проснувшись, а ты… ты тоже мимо не пройдешь… Мышиный дом, Витя! Мышиный дом во все пределы… Шерсть, дерьмо, лептоспироз! Жрите!

Хазин повернулся на спину.

Я передвинул табуретку, сел к Хазину ближе. Он протянул перебинтованную руку. Я осторожно дотронулся. Она пульсировала, точно в ней у него билось еще одно сердце.

— Шмуля этот не дурак, — сказал Хазин. — Не дурак… Трудно выстоять, Витя, практически невозможно… Память стирается, мы не железные…

Больше Хазин не сказал ничего. Замолчал и скоро уснул, а я отправился к себе.

Кочегар Павел еще не вернулся, палата оставалась пустой.

Я лег в койку и почувствовал, как тяжесть из головы проникла в плечо и в шею. Если съесть укусившую тебя мышь, то тебе перейдет ее сила, ее мудрость и власть.

Хазин трепло и нытик. Немного заболел и тут же наделал в штанишки. Надо завтра зайти к нему, завещает мне камеру, «шестерку» и мокасины. Железного клопа и сердце Маргариты Николаевны. «Комната Изабель», попробую поискать.

Я разлепил глаза. Веки прикипели, ресницы ссохлись, пришлось помогать пальцами — большой книзу, указательный кверху, так и разлепился.

Я лежал в прежней палате. Кочегар Паша, любивший читать газеты, исчез, но на соседней койке обосновался пузатый пятнистый старик. Если бы не вздымавшийся живот, я бы подумал, что старик мертв. День был солнечный, я чувствовал сильный голод; старик пыхтел, старался жить.

Из коридора послышался высокий голос.

Вроде Салахов, так мне показалось, похож, но несколько дребезжащий, как сквозь ребристую жестяную банку.

— …видимо, все-таки шок. Знаете, странная ситуация, я с такой никогда не встречался — человека укусила мышь, а на следующий день шок, практически кома, так мы думали. Но оказалось не кома, что-то вроде летаргии. Человек уснул и уже несколько дней лежит…

Хазин.

Я понял, что Салахов рассказывал про Хазина. Хазин впал в летаргию, лежит несколько дней без движения, прогноз неясен. Доигрался…

Почему несколько дней? Еще вчера я с ним разговаривал.

— …я не знаю, что делать. Специалистов этого профиля у нас нет, возможно, надо пригласить из области, но никто сейчас не поедет…

Я сел.

Шея болела и голова, и пить хотелось.

В палате, несмотря на тяжелого старика, воздух был легкий и хвойный, воздух проникал в открытое окно, и дышалось легко.

Попробовал встать.

Голова закружилась, меня повело, я свалился в койку, а койка ударила в стену. Грохнуло заметно, и через минуту в палату вбежал Салахов. Некоторое время он смотрел на меня, как на покойника.

— Здравствуйте, — сказал я.

Салахов промолчал.

— Здравствуйте, — сказал я погромче.

Собственный голос неприятно прогремел в голове.

— Виктор… — промямлил Салахов. — Как себя чувствуете?

Я хотел пожаловаться на головокружение, но подумал, что это закончится капельницами и анализами.

— Отлично, — сказал я и в подтверждение улыбнулся. — А где Хазин?

— Вы три дня проспали, — не ответил Салахов. — Как уснули, так и… три дня. Мы хотели вас в область везти.

Три дня.

— А где Хазин? — повторил я.

— Хазин? — удивился Салахов. — А, Хазин! Ваш коллега… Так его на следующий день выписали.

— Выписали? У него же рука как мяч была!

Салахов сделал вид, что вспоминает Хазина, хотя я прекрасно видел, что он его помнит, просто кривляется или что-то изображает.

— Мы его на второй день выписали, — сказал Салахов. — Рука у него пришла в норму, анализы неплохие, зачем человека держать? А вы… вы, Виктор, нас удивили. Знаете, вы нас изрядно удивили… Вспомните, у вас аллергических приступов никогда не случалось?

— Вроде нет. То есть я не помню…

— Возможно, в детстве были, — сказал Салахов. — Или неявные. У моей жены на скумбрию так — иногда незаметно, а порой разнесет, что не узнаешь. У вас как на скумбрию?

— В пределах нормы, — ответил я.

В палату зашла кошка — от этого мне стало легче, кошка рыжая и треугольная.

В сущности, все кошки треугольные, если кошка любит пожрать, то это заметно меньше, а если сама по себе кошка, то треугольность заметно проступает.

— Я посоветовался с коллегами из области, они рекомендуют вам еще пару дней полежать. Мало ли что? Все-таки реакция нетипичная, мы ни в чем не уверены. Так что не исключено — пару дней надо еще понаблюдаться.

— Пару дней?

— Да, парочку. Ну-ка…

Салахов приблизился и стал снова оттягивать мне веки и заглядывать за них. Осмотром главврач, похоже, остался удовлетворен.

— Прекрасно, прекрасно… — Салахов похлопал меня по плечу. — Знаете, Виктор, я думаю…

Треугольная кошка вопросительно мяукнула, Салахов вздрогнул и поглядел на нее с испугом.

Кошка мяукнула еще.

— Отдыхайте, я пришлю медсестру, — сказал Салахов и торопливо удалился.

Я вспомнил, что Салахов обещал отдельную палату, однако это не отдельная палата: свободные койки присутствовали и сосед имелся.

Кошка мяукнула снова и неожиданно запрыгнула на койку к соседу и как ни в чем не бывало улеглась ему на живот. Я подумал, что это, скорее всего, его кошка. Пришла из города, отыскала хозяина и улеглась на него, лечит внутренней силой.

Некоторое время я разглядывал верную кошку и ждал медсестру, но медсестра все не появлялась и не появлялась, тогда я стал смотреть в окно, там ничего не было…

На бревне возле забора сидел Федька с цинковым ведром. В ведре шевелился картофельный мешок, почему-то я подумал, что там курица. Федьку отправили отнести курицу за линию двоюродному дяде, он смастерил инкубатор и собирался разводить несушек, а Федька один за линию идти боится, к тому же с ведром не особо побегаешь.

Федька поднял мешок.

В ведре обнаружился башкастый белый кот. Не совсем белый, грязный, со свалянной в репьях шерстью, одновременно матерый и вялый. Морда хорошенько расцарапана, царапины успели затянуться, но из-под коросты выступает розовая сукровица.

Федька сказал, что это старина Чуга, ему девять лет, он слепой и блюет каждый день, надо его нарушить. А может, двенадцать ему. И если бы он не блевал — еще ничего, а так бабушка сердится, все половики в рыгалове, а еще на печку лезет со своей блевотой. Пробовали его в парк носить, чтобы травку поискал лечебную, но он такой бестолковый, что ничего не может, только мойву может жрать. Так что лучше утопить, чтоб не мучился, а бабка завтра котенка нового возьмет.

Я понял, зачем Федька пришел. Одному топить Чугу было страшно. Мне захотелось слегка Федьку проучить, сказать, что сегодня мы едем на реку жуков обирать, но подумал, что это чересчур, надо Федьке помочь. Кристину решили не звать, вряд ли она согласилась бы идти топить Чугу, надо самим управиться.

В конце Сорока лет Октября был пожарный пруд, направились сначала к нему.

Но пруд обмелел из-за жары и оказался чересчур прозрачен: если кинуть в него мешок с Чугой, все видно будет. Да и всплывет, решили к реке, там-то уж наверняка. До вторых песков километра два, пошли туда. Правда, через километр пришлось свернуть, поскольку навстречу попадалось множество купальщиков, а мы с ведром смотрелись подозрительно. Поэтому мы пошлепали напрямик через картофельники и скоро умудрились в них заблудиться.

Заблудиться в картофельниках смешно. Я видел синий сосновый бор на противоположном высоком берегу Ингиря, видел бледные радуги над водой и стрелы стрижей над радугами, а еще дальше серебристые рогатки высоковольтной ЛЭП и лес, поднимающийся к востоку; реку я не видел, но воздух был ею пропитан. Десять лет назад по Ингирю еще гнали сплав, и по берегам до сих пор догнивали топляки, мокрая древесина смешивалась с красной глиной и водой, я любил этот запах с детства, для меня так пахло лето.

Ингирь был рядом, но добраться до него не получалось — картофельные участки нарезали кое-как — вдоль, поперек, наискосок, пробираться по бороздам неудобно, а если поперек, то кусты ломаются, портить чужую картошку нельзя, поэтому мы шагали вдоль. Федька устал, я взял ведро и сам его потащил, Чуга оказался тяжелый. Добраться до реки не получалось, потому что вышли к старицам и долго пытались их обойти, но старицы заканчивались то непроходимым осотом, то вязкими торфяными протоками. Мы бродили туда-сюда, Федька предлагал перебраться через старицу по старой поваленной рябине, я собирался искать сухопутный переход. Чуга вяло шевелился в ведре, иногда поднимая над бортиком трясущуюся голову.

Федька потыкал кота пальцем и сказал, что старица — это ничего, в принципе, подходяще. Вода в старице была торфяного оттенка и наверняка теплая, тут же никакого течения, успела достаточно прогреться. Я не очень понял, а Федька объяснил: когда, например, мама котят топила, то всегда делала это в воскресенье, когда в бане оставалась теплая вода. Топить в холодной — это живодерство.

Я спросил — он что, хочет Чугу в старице утопить, Федор кивнул, сказал, что надо подумать. Я сказал, что место неудобное, Федор промолчал.

Берега у старицы были крутые и заросшие травой, так что подступиться к воде не получалось, мы шагали вдоль. Тропинка заросла разлапистым подорожником, его было необычайно много, и Федька сказал, что он сюда обязательно вернется, соберет подорожник, засушит и сдаст в аптеку — подорожник всегда принимают. И чагу. Но чагу надо знать, где она чаще растет, вокруг города уже всю пооббивали, а далеко нужен мотоцикл с люлькой. А еще он сказал, что, по слухам, скоро в больнице начнут принимать чертовы пальцы, из них какие-то настойки станут делать или порошки для ран. Я сказал, что про чертовы пальцы не знаю, а в Канаде, например, колорадских жуков сдают по весу, из них потом выжимают кислоту для чистки труб. Федька сказал, что это правильно, если бы у нас такое разрешили, он бы за лето на мопед накопил. А то у нас жуков полно, а принимать их никто не хочет, а они мерзкие, их курицы и те не жрут. Зато у нас спитой чай принимают, а у него бабка накопила целый мешок, но сдавать не разрешает. Я не понял, зачем ей такая заварка. Федька ответил, что бабка такой использованный чай запаривает в липовом корыте и держит в получившемся настое ноги, это помогает от сосудов, от усталости и вообще от всего, но рано или поздно он этот мешок утащит.

Мы шагали вдоль бесконечной старицы; отсюда был хорошо виден город на холме, над холмом восходило многоэтажное белое облако, похожее на Эверест, я давно заметил, что в Чагинске самые красивые облака. Они с утра сосредотачиваются над Ингирем, собираются в дирижабли, холодный воздух, текущий с Волги, толкает их на север, они замирают перед чагинским холмом, а потом, собравшись с силами, взлетают над горой как с трамплина. И уже на высоте расслаиваются, разбегаются стайкой или проливаются дождем. Я сказал, что скоро может пойти дождь, но Федька, взглянув на холм, ответил, что пойдет вечером, вот послушай. Чуга действительно бурчал животом и скреб когтями. Жрать сильно хочет, пояснил Федька. А все кошки перед дождем часов за пять начинают жрать, готовят запасы на время непогоды, а вдруг две недели дождь продолжится.

Федька сказал, что устал и тоже хочет жрать. Из дома мы ничего не взяли, думали, что быстро обернемся. А аппетит нагулялся. Федька сбегал на картофельник и притащил два куста мелкой синеглазки, сказал, что так делать не надо, но мы в безвыходной ситуации, поэтому нам разрешается. Развести костер и запечь. Федька копал яму, я собирал дрова. После весеннего разлива вокруг стариц осталось полно сушняка и бересты, набрал быстро. Федор достал из кармана зажигалку. Ту самую, с помощью которой чуть не сжег в прошлом году стог, с американским орлом. Зажигалка ковбоев, путешественников и мотоциклистов. Я спросил, как он ее отыскал в том самом стогу, а Федька сказал, что зажигалка с виду бронзовая, а на самом деле из нержавейки, а достал он ее магнитом, а магнит выбил из сгоревшего мотора. Дрова покидали в яму, подожгли. Сушняк горел быстро, угли получались мелкие, что надо, мы сидели вокруг костра, подкидывали сушняк и земляные комья.

Я рассказал про Фредди Крюгера, а Федька про Кристину. Что Кристина украла у него пластиковые часы. То есть не наверняка украла, но подозрение есть.

Я возразил, сказал, что вряд ли это Кристина, а Федька ответил, что я плохо ее знаю, летом она хорошо прикидывается, а зимой совсем другая.

Зимой она злющая. У нее шубы нормальной нет, так мать ей свое пальто перешила. А техничка в школе это пальто узнала и рассказала, над Кристиной все смеяться стали. Кристина побесилась денек, а потом стала в этом клетчатом пальто нарочно ходить как дура. Ходит и от этого бесится. От всего бесится, Федька ей хотел подарок сделать — купил варежки из верблюжьей шерсти, и вот эти варежки она носить отказалась, колются, видите ли. А от них и тепло, и польза — если, например, спать в таких носках, то спишь гораздо лучше. А она бесится, а, между прочим, никто не виноват, что у Кристинки папаша был алкоголиком, а потом сбежал…

Костер прогорел, мы покидали в золу картошку, засыпали сверху землей и снова развели огонь, но уже не такой сильный, чтобы жар получался равномерный.

Федька неожиданно завелся и стал ругать Кристину еще сильнее. Что у него по математике проблемы начались, он попросил, а она послала, а ей бы это ничего не стоило. Можно подумать, самая умная, а у самой с головой хоть не балуйся — лунатичка!

Я в это совершенно не поверил, Кристина не была никакой лунатичкой, у лунатичек другие глаза, моя троюродная сестра лунатичка. Не то чтобы заядлая, по крышам не бегает, но в целом на учете состоит. Но Федька утверждал, что все равно лунатичка, и мать привязывает ее к раскладушке брезентовыми ремнями. Ей один врач из дурдома посоветовал от лунатизма сочинения писать — чтобы мозг утруждался и по ночам гульбы не требовал, так Кристина целых две пачки бумаги испортила.

Федька рассказывал про Кристину, а мне было почему-то очень хорошо это слушать. Я знал, что Федька врет или придумывает, но это все равно было здорово. Чуга в ведре лежал спокойно, так что я понадеялся, что он умер сам по себе, но он мяукнул.

Есть хотелось, и мы не дотерпели, разгребли золу и выковыряли из нее картошку. Она получилась как всегда: с одного бока подгоревшая, с другого — сырая, но все равно вкусная.

Наевшись картошки, отправились дальше. В месте, где старица впадала в реку, через протоку была перекинута жердь, по ней выбрались на берег.

Мне казалось, что пора и приступить, но Федька никак не мог определиться с местом: то круто ему было, то как-то не так, то течение слишком сильное, то мелко. Потащились вдоль реки. Я изрядно устал, но Федька все пер и пер вперед. Если честно, не думал, что Федька будет маяться с котом, а вот оказалось. Впрочем, Федька уверял, что дальше полно удобных мест.

Но на глиняном выходе сидели пацаны, подманивали на горох подлещиков. Федор сказал, что поблизости нельзя, если узнают, что мы пришли кошку топить, настучат нехило, потому что живодеров не любят. Лучше за поворотом.

За поворотом был каменный выступ, булыжников много и крупные, но Федька сказал, что камни не дело, могут Чугу ушибить, лучше насыпать в мешок песка — так и мягко, и надежно, надо на вторые пески идти.

До вторых добрались через час, свалились на теплый песок.

Я спросил, почему кота назвали Чугой. В честь Чагинска? Федька ответил, что Чагинск здесь ни при чем. Когда бабка взяла котенка, она назвала его нормально, Мурзик, но потом Мурзика придавило дверью, и скоро он покрылся коростой, похожей на чешую. Бабка Федьки намазала котенка скипидаром и засунула в старый валенок, одна голова наружу торчала. Продержала его день, а когда достали, шерсть на коте свалялась и стала серебристой как сталь. Поэтому кота стали называть Кольчугой, а потом укоротили до Чуги. К тому же у него очень тяжелая голова, как чугунная, тяжелее остального тела, так что, когда Чуга ходил, голову всегда к земле прижимало. Она и сейчас у него тяжелая, возможно, это кот с самой тяжелой головой.

Федька достал Чугу из ведра и сунул мне.

Чуга спал. Сложно было определить, тяжелая ли у Чуги голова, я сказал, что да, не хотелось спорить.

Сидели на пляже. Чуга проснулся, и я отпустил его бродить по песку вокруг.

Федька сказал, что он не знает, что делать. Если он притащит Чугу домой, бабка его, Федьку, убьет, у ней сейчас приступ особой подлости, потому что мать уехала на переподготовку и бабке приходится самой стряпать, а от этого она в ярости.

Я сказал, что никакой проблемы нет, надо выпустить Чугу — и все, пусть сам с собой разбирается. Чуга тут не пропадет — в соседнем поле полно мышей, лягушек и кротов, их сможет наловить даже слепошарый кот-пенсионер. Кроме того, в кустах много куликов, они так и шастают туда-сюда — знай лапы растопыривай, сами запрыгнут. Федька сказал, что выпускать кота нельзя, его в первую же ночь загрызет еж или лиса. С лисой я был согласен, насчет ежа сомневался, мы поспорили, справится ли еж с Чугой, решили, что если матерый, то да.

Чуга лег на песок. Выглядел он сильно паршиво, я не сомневался, что он издохнет в ближайшие дни.

Федька долго молчал, потом сказал, что подарит мне зажигалку, если я разберусь с Чугой…

Заглянула медсестра. Она явно увидела треугольную кошку, но никак на нее не прореагировала, возможно, это было обычным здесь делом, такие кошки.

— Сестра, мне бы поговорить…

Но медсестра погрозила пальцем, приложила его к губам, нахмурилась и исчезла. Поговорить не получилось. Я поднялся с койки. Качало хорошо, но я кое-как собрался и отправился гулять.

Я спустился с больничного крыльца и вышел на ведущую в рощу дорожку. Навстречу, двигаясь всем телом и крупно вздрагивая в разных его местах, шагала Снаткина с велосипедом. Велосипед определенно сопротивлялся. То есть издали казалось, что он не поддерживает Снаткину в пути, а, напротив, изо всех сил старается ей помешать, выворачивает против движения переднее колесо, цепляется левой педалью за юбку и поджимает тормоз. Но Снаткина на эти капризы особого внимания не обращала. Здороваться и общаться со Снаткиной не хотелось, я быстро отступил в сирень и замер.

Забавный эффект, размышлял я. Снаткина попадается мне со странной частотой, куда бы я ни отправился, она там или есть, или в скором времени объявляется. Понятно, что такие старухи, как Снаткина, способны находиться во многих местах одновременно, но почему она пересекается именно со мной?

Снаткина приближалась с пыхтеньем и металлическими звуками, поравнявшись с сиренью, остановилась и затихла.

— Эй, — позвала Снаткина. — Эй, ты!

Я вступил в кусты поглубже.

— Переезжай ко мне, — сказала Снаткина.

— Зачем? — не понял я.

— Жильцом, — ответил Снаткина.

И громко отправилась с велосипедом дальше. Я вернулся на дорожку и, глядя в спину Снаткиной, подумал, что она недалека от истины — человек, в сущности, грыжа, прикрытая разной толщины кожей, стоит коже утратить эластичность — и грыжа лезет, не удержать; некоторые в результате покрываются грыжами с ног до головы, так и ходят. Как грыжа с ножками.

Это требовало обдумывания, но едва я сделал несколько шагов, как заметил вдали Федора, отчего снова укрылся в кустах. Федор мимо не проходил, так что я простоял в сирени минут десять, а потом осторожно вернулся в корпус. Решил сходить в столовую и позавтракать, однако до столовой не добрался, уже на подступах натолкнулся на плотную стену влажного запаха каши, какао и жареного лука, пробиться сквозь которую у меня не получилось. Пришлось отступить и подняться на второй этаж, в палату.

Кошки в палате не было, скрылась по делам, а старик по-прежнему лежал на спине и спал; на койке напротив моей сидел парень лет двадцати.

— Виталик! — он приветливо улыбнулся.

— Виктор…

Виталик как Виталик, худой и мелкоглазый.

— Рад познакомиться, — сказал Виталик.

— Да-да…

Виталик держал на коленях внушительный коричневый портфель, на меня этот портфель заранее произвел угнетающее впечатление, обычно в таких начинающие литераторы носили свои заветные труды, у меня самого такой имелся.

Старик на соседней койке трудно закашлялся и стал содрогаться, отчего зазвенели оконные стекла, Виталик покосился.

— Кажется, Протягин, — пояснил я. — Надышался радоном в бане, еле мужика откачали.

— Понятно, — кивнул Виталик. — Я тоже им как-то, дрянь редкая…

— Радоном? — с удивлением уточнил я.

— Угу. — Виталик откинул крышку портфеля. — Сначала думали, что в бане угорел, котряло-то не по-детски. Но угар отпускает, а от этой дряни… Месяца полтора вертело…

Виталик с сочувствием поглядел на старика и сунул руку в портфель. Я загрустил сильнее — по всем правилам Виталик должен был достать рукопись дебютного романа, но он достал синюю книжицу.

— Потом отпустило, — Виталик поморщился. — А как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Да, это ужасная история…

— Какая? — не понял я.

— С грызуном. Человек вышел в лес, на него напал грызун — и туляремия.

Я потрогал голову. На висках словно надулись плоские шишки, и кожа на этих шишках была шершавой и плотной…

— Да… Впрочем, с Хазиным всегда что-то такое… То кот, то мышь.

— С Хазиным? — озадаченно спросил Виталик.

— Ну да. На Хазина в лесу набросилась мышь, у него потом рука распухла, как кабачок, инфекция попала.

Виталик обернулся на дверь, убедился, что она открыта и путь к отступлению чист.

— Но разве мышь напала… на этого… Хазина?

— А на кого же еще напала мышь? — негромко уточнил я.

— На вас, Виктор.

На всякий случай я посмотрел на свои руки, никаких видимых повреждений на них не обнаружил.

— На меня?

— Да, на вас. На вас набросилась мышь.

Я посмотрел на тяжело дышащего соседа, но с его стороны никакой надежды не поступило. Виталик улыбался с сочувствием, словно на меня напала не мышь, а тигр, по крайней мере.

— На меня не нападала никакая мышь, — сказал я. — Мы шагали по лесу, и мышь напала на моего соседа… то есть на моего товарища, Хазина. Он неплохой фотограф, и мышь набросилась именно на него.

— А где же он тогда? — спросил Виталик. — Где этот Хазин?

— Его выписали, — ответил я.

— Вы уверены? — вкрадчиво поинтересовался Виталик. — Если вы говорите, что она искусала Хазина, то почему тогда его выписали? Почему в больнице лежите вы?

Ответить на это я с ходу не смог.

— Впрочем, я к вам по другому вопросу, — Виталик улыбнулся. — То есть по редакционному заданию, от «Чагинского вестника».

Виталик протянул удостоверение. «Чагинский вестник», корреспондент В. М. Салахов.

— Мы давно хотели взять у вас интервью, — сказал Виталик. — Надеюсь, вы не против?

— Нет. Я, кстати, сам хотел в газету заглянуть, в архиве поработать. Александр Федорович должен был позвонить вашему главреду…

— Кондырину, — подсказал Виталик.

— Кондырину, точно. Я вашу газету с детства читал, она тогда называлась «Ленинская правда».

— Вот и хорошо. — Виталик достал из портфеля диктофон. — Тогда я начну понемногу.

Виталик стал настраивать микрофон, а я надел тапочки. Под кроватью оказались пестрые матерчатые тапочки на тонкой резиновой подошве. Видимо, они полагались мне, я отметил, что тапочки приятны для ног и совпадают по размеру.

— Вам удобно здесь? — Виталик оглядел палату. — Может, лучше на улице? Там скамейки, воздух свежий…

Виталик сделал рукой неловкое движение, символизирующее свежий воздух, и из портфеля угрожающе выставилась распухшая пачка листов. Рукопись из провинциальной газетной жизни. Все пьют, спят с Екатериной Егоровной, все несчастливы и слегка шовинисты.

— Я еще слишком слаб, — сказал я. — Лучше здесь. На улице сквозняки.

— Вот и отлично. — Виталик наконец справился с диктофоном. — Виктор, прежде всего хочется задать вопрос, интересующий большую часть жителей Чагинска: у нас действительно строят атомную электростанцию?

Я улыбнулся.

— Чагинск — прекрасный город, — сказал я. — Город с богатой историей, с историей, в которой было все — и подвиги, и сложные страницы, свои взлеты, свои падения. Безусловно, минувшее десятилетие выдалось нелегким, однако мы планируем переломить эту разрушительную тенденцию.

Виталий придвинул микрофон поближе.

— Но, насколько я понимаю, первоначально компания НЭКСТРАН планировала построить здесь целлюлозный комбинат. Не так ли?

— Совершенно верно, — сказал я. — Однако Алексей Степанович Светлов привык смотреть на вещи шире. Через несколько лет потребление бумаги сократится, а потребление энергии вырастет. Выигрывает тот, кто смотрит на двадцать лет вперед.

— Однако мы понимаем, что просто так нельзя вместо бумажного комбината построить атомную электростанцию, — сказал Виталий. — Это понятно всем, и играть с подобными вещами опасно.

Я вздохнул. Голова начала побаливать, возможный старик Протягин гудел и булькал, в приоткрытую дверь уже тянуло столовой, хлоркой и вечными больничными мокрыми тряпками, а из портфеля пугающе выглядывала рукопись с обмятыми углами. Я опять представил, что мог сочинить Виталик, стало грустно.

— Жители Чагинска не готовы к атомной станции, — сказал Виталик.

Наверняка у этой рукописи дебильное название.

— К атомной станции никто никогда не готов, — ответил я. — Но потом всем нравится. В АЭС много плюсов.

— Много плюсов — этого не отнять. Но есть один минус, который перевешивает все. Хотя с момента Чернобыльской аварии прошло пятнадцать лет, срок не такой уж большой, чтобы из памяти выветрилось, скорее напротив. К тому же сложно отрицать некоторый пугающий факт… Насколько мы помним, аббревиатура Чернобыльской станции — ЧАЭС…

Виталик, похоже, не тупой. Или редактор Кондырин не настолько тупой. Они не тупые, они хитрые.

— Если в нашем городе построят атомную станцию, она будет называться ЧАЭС. Напрашиваются вполне себе прозрачные параллели…

Я подумал, что недооценил Виталика, ошибся, голова не работала три дня, видимо, кровь застоялась, а Виталик не так прост, старателен Виталик.

— Насколько стало известно нашей редакции, общественные слушания не проводились, — сказал въедливый Виталик. — И общественность взволнована.

Виталик разозлил окончательно. Какие слушания…

— Думаю, озвученные вами проблемы носят исключительно умозрительный характер, — сказал я. — Дело в том, что границы Чагинского городского округа проходят по правому берегу Ингиря. Следовательно, строительство ведется на земле, которая Чагинску не принадлежит.

— Но атомная станция — это не тот объект, который следует строить в непосредственной близости от города, — сказал Виталий. — В конце концов, Чернобыль не единичный случай, был еще Тримайл-Айленд, были проблемы на японских станциях.

Подготовленный Виталик. Надо сходить в «Чагинский вестник», поговорить с редактором Кондыриным, странно, что я не сделал этого раньше.

— Думаю, жители Чагинска могут спать спокойно, — заверил я. — Объект, строительство которого ведется за РИКовским мостом, абсолютно безопасен. Полагаю, что с экологией все будет сильно получше, чем сейчас, поскольку для функционирования предприятия необходима вода. Много воды, причем требуется вода чистая. Можете успокоить чагинцев — через три года в Ингире станет ловиться стерлядь.

Виталик достал блокнотик, записал про стерлядь и будущее.

— Это чрезвычайно интересно, — сказал он. — А то город взбудоражен строительством, ходят самые невероятные слухи, жители надеются на изменения к лучшему… А к лучшему ли будут эти изменения?

— Это понятно, — сказал я. — Изменения всегда пугают. Но… Дело в том, что Алексей Степанович Светлов рассматривает Чагинск как модельный проект. Более того, как точку отталкивания.

— Точку отталкивания? — не понял Виталик.

— На базе чагинского объекта планируется испытать прорывные технологии.

Треугольная кошка появилась снова, в зубах она несла крупную улитку. Кошка запрыгнула на койку и положила улитку под бок Протягина. Не знал, что такие бывают.

— Еще вопрос, если можно.

Можно, чего уж. Может, она ее в аквариуме сперла. У главврача.

— Ваша дебютная книга «Пчелиный хлеб» опубликована несколько лет назад. Ее заметили читатели и неплохо приняли критики, с вами связывали определенные надежды…

Виталик нравился мне все меньше и меньше, гадкий Виталик.

— Вас называли голосом современной прозы…

Виталик разочаровал меня фундаментально. Голосом современной актуальной прозы называла меня критик Беседина, я два раза неосторожно с ней пересекся, после чего она подло распустила слух, что я импотент, да еще и унылый. Разумеется, потом Беседина оправдывалась, утверждая, что имела в виду всего лишь хорошо маскируемую творческую недостаточность, отсутствие элементарного стилистического слуха, фимоз фантазии и пошлость замысла, но я ее не простил, в ответ распустив слух, что Беседина злостно пренебрегает интимной гигиеной. Подло, но сама виновата. С тех пор каждый раз, когда меня называли голосом современной прозы, мне вспоминалась эта неприятная история.

— Однако со времен «Пчелиного хлеба», насколько я знаю, не опубликовано ничего крупного. В чем причина вашего молчания?

Понятно. Если Виталик знает про голос современной прозы, то знает и про все остальное, и теперь этот Виталик глядит на меня на облезлой койке облезлой палаты, а в голове у него про фимоз, глухоту и прочую недееспособность. И ему, несомненно, нравится думать именно так. Что я литературный импотент и ничтожество, которого едва не загрызла мышь.

Захотелось послать Виталика, однако я понял, что, если сейчас вышвырну его из палаты, он одержит моральную победу. И будет про это знать, будет радоваться, что уделал писателя, пусть и не самого известного, но ни разу не печатавшегося за свой счет. Осознав это, я немедленно испытал практически забытое чувство презрения к себе, я, человек, написавший «Пчелиный хлеб», поддался на проверенный развод провинциального журналюги. Ладно.

— Есть несколько причин, — ответил я. — Прежде всего оловянная чума.

— Оловянная чума? — Виталик записал в блокнот. — Интересно…

— Да. Вы знаете, что такое оловянная чума? Это когда при определенных условиях оловянные детали начинают распадаться как прах. Такое может произойти и с текстом. Знаете, когда ты плотно работаешь над книгой, наступает момент, когда текст начинает собираться, словно сам по себе…

Виталик машинально коснулся портфеля.

— В книге прорастают логические связи, и она пускается жить во многом независимо от автора, вроде как сама. Но довольно часто возникает и противоположная ситуация — когда книга, пройдя определенный рубеж, начинает разваливаться. Она словно пережевывает себя, ненавидит себя, отрицает…

Неплохо, кстати. Синдром аутоиммунного ответа, книга против своего создателя. И это действительно так, все мои книги, которые я начинал после «Пчелиного хлеба», жрали и ненавидели сами себя, распадались под тяжестью собственного совершенства; я идиот — убеждаю Виталика.

— Пережевывает и рассыпается, как вампир при солнечном свете, — повторил я. — Да, ее можно попробовать склеить, связать, сделать вид, что так и задумывалось, но… каждый писатель понимает, когда начинает лепить халтуру. И в этот миг велик соблазн…

Случайный Протягин застонал во сне, треугольная кошка обняла его сильнее, я отметил, что улитка не потерялась в этой композиции, необычайно к месту.

— В мои тексты «странным образом» прокралась оловянная чума, — сказал я. — Я пытался с этим бороться, пробовал противостоять, но по большей части без толку. Если это начинается, то уже не остановить.

Человек жив, пока по нему тоскует хотя бы одна кошка. Я кретинически сижу на пружинной койке и оправдываюсь перед Виталиком из «Ежедневного экстаза». Возможно, меня все-таки укусила мышь, но я этого не заметил. Теперь у меня душевный лептоспироз, воспаление костного и головного мозга.

— Возможно, вы стали относиться строже к своему творчеству…

— Я не стал относиться строже, — сказал я. — И это не вопрос мастерства, это вопрос веры. Мои книги стали рассыпаться как олово, и я ничего не смог с этим поделать. Книги, знаете ли, очень чувствительны, вероятно, они почувствовали, что я сам перестал верить в них. И они ответили. Перестали складываться.

Виталик поглядел на меня хитро, словно стараясь определить, говорю ли я правду.

— А другие причины? — спросил он. — Кроме… чумы?

Дотошный Славик. То есть Виталик. Впрочем, он мог быть и Славиком. Это мог быть вообще посторонний, он ни капли не похож на Салахова, между прочим.

Виталик быстро скосил глаза на портфель.

— Когда у меня не получилась третья книга подряд, я начал кое-что подозревать, — сказал я. — А потом и вовсе плюнул на эти упражнения и занялся пиаром. И сразу пошло. Я перестал беспокоить Вселенную своим лепетом, и она в благодарность активировала материальный успех.

Виталик поглядел на меня с явной завистью. Ему мечталось вступить в сделку с мирозданием и обменять искру таланта на груды финансовой стабильности.

— То есть больше вы книги не пишете? — несколько саркастически спросил он.

— Почему же не пишу? Пишу. И гораздо чаще, чем раньше. Прекрасные книги, нужные людям и востребованные обществом. В основном о славных путях. Славный путь достойного сына, славный путь города славы, иногда о каком-нибудь заводе, завод выпускал мирные балалайки, но, когда пробил час, он за три дня научился делать приклады для винтовок. Так что…

— Это «Ямаха», — перебил Виталик. — «Ямаха» сначала делала фортепиано, потом истребители, я читал в энциклопедии.

Невоспитанный Виталик, прочитавший энциклопедию, зачем ко мне пришел, и так тошно, три дня без сознания, открываешь глаза — Виталик, лучше бы обратно в летаргию, там хорошо, там ни снов, ни тревог, ни Виталика.

— «Ямаха» всего лишь частный случай общей перспективы, — сказал я. — Школьный рюкзак есть историческая проекция прусского солдатского ранца. Леденцы «монпансье» приготовляли на дроболитных башнях. У них «Ямаха», у нас «Музлесдревк».

Виталик быстро записывал. Я подумал, что зря подсказал ему название статьи, пусть бы помучился, вряд ли он в состоянии сочинить приличный заголовок. Нет, все, хватит, пора изобразить недомогание и поставить точку в этом репортаже с видом на труп улитки, я зверски устал от этого Виталика.

— Кстати, локфикшн… Прикладная литература популярна не только в России, этот вид искусства неплохо развит в той же Японии, например. Там при каждой крупной компании существуют особые корпоративные писатели. Они пишут книги по годам. То есть художественно осмысляют историю компании за каждый пройденный год, вписывают ее в историю Японии и во всемирную историю. У нас, кстати, такое тоже востребовано…

В глазах Виталика промелькнул лютый интерес, я вдруг понял, зачем он приплелся. Дело тут не в интервью, разумеется. Этот Виталик явно что-то пронюхал и теперь надеется. Во мне же видит конкурента, штатного литератора группы НЭКСТРАН, и заранее люто за это ненавидит. Они с дядюшкой придумали план, чтобы я не вышел из летаргии, а я им назло вышел.

Бред…

Я пощупал лоб, холодный. Надо отсюда выбираться.

— Виктор, но мы же с вами понимаем, что эти… произведения… Они не имеют значительной культурной ценности. Это…

Виталик вдруг заметил мертвую улитку, но особо не удивился; я подумал, что кошки-улиточницы в Чагинске нередки.

— Это больше из области ремесла.

— Виталий, понимаю ваш скептицизм, — сказал я. — Но ничуть его не разделяю. Во-первых, ценность литературы определяется не сейчас, эта ценность раскроется лишь в будущем. И история Чагинска, города трудовой славы, через сто лет будет гораздо интересней популярной нынче беллетристики. Во-вторых, во всем мире наблюдается рост продаж нон-фикшена…

Я вдруг подумал, что это сон.

Все это похоже на сон.

— Я читал «Пчелиный хлеб», — сообщил Виталик.

Мне стало обидно, что мою книгу прочитал в том числе и Виталик, я не хотел ей такой судьбы.

— Я читал «Пчелиный хлеб», забавная книжка…

— Пошел вон, — сказал я.

— Что? — не понял он.

— Пошел вон, — повторил я. — Беседа окончена.

Я думал, он обидится, но Виталик лишь пожал плечами, поднялся и вышел. Рукопись так и не достал. Правильно, глупо сначала говорить человеку, что у него бессилье и узость, а потом предлагать оценить свои труды.

После визита этого Виталика мне стало полегче, я собрался попробовать посетить столовую второй раз, однако передумал, едва выйдя в коридор: каша, похоже, подгорела. Дождусь обеда. Точно, дождусь обеда, посмотрю, что там и как, а потом свалю в «Растебяку». Пора отсюда выбираться, визит этого Виталика меня насторожил.

Я лежал, раздумывая, чем заниматься дальше. Вернуться в гостиницу, отдохнуть, начать главу про больницу…

Надо найти Хазина.

Надо поговорить со Светловым.

Надо отомстить Виталику. Взять его книгу, помариновать недельку, а потом сказать, что следует много работать. Ничего не читать, само собой, я не читаю книги с идиотскими названиями.

Может, потом…

Предполагаемый Протягин перестал храпеть и булькать, неожиданно сел.

И кошка его села. Мне вдруг стало страшно, что он все-таки помрет. И останется сидеть мертвым.

Я совершенно ясно осознал, что пора уходить. Сейчас Протягин сдохнет, почему его подложили в мою палату…

Я вскочил с койки и выбежал в коридор.

Медсестра, одна из тех, кто измеряла мне при поступлении температуру, уже спешила по коридору с картой в руке.

— Там человеку плохо! — крикнул я.

Медсестра подошла, заглянула в дверь.

— Ему плохо! — повторил я.

Медсестра прикрыла дверь и улыбнулась.

— У меня к вам чудесная новость, — сказала она. — Отличная новость!

Медсестра стала с глубокомысленным видом листать карту. За эти три дня карта, как показалось, стала определенно толще, теперь из нее торчали разноцветные бумажки, а на обложке я заметил восклицательный знак.

— Сегодня пришли анализы, — улыбнулась медсестра. — У вас все в порядке, вы абсолютно здоровы…

— Это хорошо, — сказал я. — Но Равиль… ваш главврач говорил, что у меня может случиться повторный приступ…

Я боялся, что сейчас из двери вывалится мертвый Протягин.

— Нет, — улыбнулась медсестра. — Это маловероятно. У вас неплохие анализы, никаких серьезных патологий, так что мы вас выписываем.

— Выписываете?

— Уже выписали. Главврач уже распорядился, так что вы…

— Там ему плохо, — я указал на дверь палаты. — Действительно, плохо.

Послышался звук, похожий на стон. Медсестра перестала улыбаться и вошла в палату. Я не стал дожидаться ее возвращения и поспешил на выход.

Быстренько сбежал на первый этаж. На крыльце сидели вчерашние старушки, в этот раз они не пели, а слушали радио. Я огляделся, не заметил в окрестностях ни Снаткиной, ни Федора и быстро пошагал к роще.

Можно в гостиницу не заходить, сразу в «Растебяку», возьму две и холодного.

А потом поработать. Пусть я не особо в форме, но книга сама не напишется, День города…

Я попытался вспомнить, когда День города, но не смог, видимо, от летаргии. Кстати, про летаргию надо подумать. Когда выберусь из Чагинска, надо сходить в нормальную больницу, пройти обследование: УЗИ, анализы сдать, кровь, глазное дно, кардиограмму, с чего я вдруг валюсь в летаргию? Надо провериться.

На скамейке в роще дремал Роман в зеленых шлепанцах и с пакетом, в пакете были чипсы и апельсины.

— А я к тебе, Витя, — сказал Роман. — Заглянул в приемный покой, а мне говорят — тебя выписывают, вот и решил подождать. Как дела?

Как дела.

— Да что-то я… устал. Вырубился и проспал три дня. Убодался, видимо.

— Странно… — сказал Роман. — Такое с тобой раньше случалось?

— Нет вроде бы. Но все случается впервые, первая любовь, первая летаргия. А ты что здесь делаешь? Ты же вроде… в Кинешму собирался?

— Не поехал.

— Почему?

— Ну… трудно сказать. Я участвую в поисках.

Я не понял.

— В поисках пропавших ребят, — уточнил Роман.

Мне вдруг захотелось спросить, не нападала ли еще на кого-нибудь мышь, но подумал, что это будет слишком.

— И как поиски? — спросил я. — Что-то есть?

— Сегодня было восемь человек, — сказал Роман.

— Что?

— Восемь, — повторил Роман. — Рабочие с карьера и я. Почти никто не приходит. Собственно, серьезные поиски длились только два дня… в тот день и в следующий. А потом все меньше и меньше людей приходило…

Роман достал ноги из шлепанец, пошевелил пальцами, я заметил мозоли и ссадины.

— И как? По результатам?

— Никак, — ответил Роман. — Мы прочесывали то же направление, за Ингирем… Ничего, короче. Слишком много времени прошло, знаешь, по статистике, самый эффективный период поисков — сутки после пропажи. Потом вероятность обнаружить пропавшего… крайне невелика.

— Я завтра с вами выйду, — сказал я.

— Да, завтра…

Он замолчал и потрогал мозоль на большом пальце левой ноги большим пальцем правой. Роман загорел. Лицо обветрилось, появившаяся щетина была неожиданно светлой; с сосны упала шишка. Мы вместе задрали голову и увидели белку.

— Знаешь, эта девушка… — Роман смотрел вверх. — Она приходила вчера. Кристина. Приходила.

— Она тоже с нами отправилась, хотя ее отговаривали. Но она недалеко прошла. Ей плохо стало.

Роман достал пачку сигарет.

Интересно, сколько нервных клеток гибнет при летаргии? Наверняка немало.

Я сильно отупел.

— Я к тебе вчера заглядывал. — Роман закурил. — А вчера ты еще в коме…

— Я не в коме, я спал.

— Спал? А мне сказали, что это от инфекции… Типа тебя мышь цапнула. А мышь ведь вроде Хазина…

— Так бывает, — сказал я. — Мышь нападает на одного, а в коме лежит посторонний.

На это Роман не нашел, что ответить, и мы покинули территорию больницы.

Вышли на Спортивную. Раньше на Спортивной было что-то спортивное, кажется, парашютная вышка — в каждом городе имелась парашютная вышка.

— Мы куда?

— В гостиницу. Хочу… слегка помыться… Три дня летаргии даром не прошли.

Роман кивнул.

Раньше на Спортивной были дома с двориками, теперь дворики сровняли, и фасады словно выворачивались наружу, пялились окнами, неприятно даже, региональный эксгибиционизм. Кажется, раньше палисады не одобряли. То ли в тридцатых, то ли в шестидесятых. Как элемент мещанства. Чтоб народ не погрязал почем зря в своей петрушке. Вот в старых городах палисады… А тут наоборот. Нет палисада — нет прошлого, история города отражается палисадом. А тут заборы. Вызывающе высокие, некрашеные, дома окнами наизнанку, зато все остальное густо забрано досками, а часто и не досками, а неошкуренными комлями; здесь явно жили сомнительные и гадкие эльфы, любители собак — про злую собаку уведомлялось по два раза на каждом заборе, но, пока мы шагали мимо этих окон и заборов, ни одна собака голоса не подала.

Спортивная кончилась, подошли к железной дороге. На путях стоял состав из ржавых угольных вагонов, коричнево-черных и покореженных, он терялся в обоих направлениях, бесконечный состав; мы полезли под вагонами, я ушибся спиной, Роман перемазал голову вишневым солидолом. На перроне перед вокзалом мы сели на скамейку, Роман попробовал счистить солидол, но сделал хуже, растер масло по волосам, волосы стали темно-вишневого цвета.

На другой стороне железной дороги не было солнца, я предположил, что электрическая железная дорога — как река, не пускает через себя тучи, Роман же сказал, что погода, похоже, портится.

В «Культтоварах» красили стену, рядом открылась будка с ремонтом обуви, в библиотеке через дорогу происходили серьезные улучшения, к зданию пристраивали то ли склад, то ли котельную.

— В этой библиотеке бывал Колчак, — сказал я. — Раньше это не афишировали, однако сейчас никто не делает из этого тайны.

— А с виду новая, — сказал Роман.

— Снаружи и есть новая. А внутри — скобяная лавка купца Кузьбожева.

Кузьмы Кузьбожева, скобяные и москательные товары.

— В ней в одну из дождливых октябрьских ночей тысяча девятьсот девятнадцатого года нашел кров и приют адмирал Колчак. Проездом в Белую гвардию. Позже здесь наросла библиотека.

— Библиотеку, кстати, посещал Гайдар, — сказал Роман. — Там есть табличка.

В Доме быта меняли витрины, мутное затертое и впитавшее пыль зеленоватое стекло отправляли на покой, вместо него ставили блестящее и прозрачное.

— Россия, — пояснил я. — Сегодня Колчак, завтра Гайдар, сегодня ты, а завтра я…

— И в гроб от одного питья, — добавил Роман.

В фойе гостиницы было пусто. Где-то в глубине здания играла музыка из народного репертуара, дежурная в будке администрации привычно отсутствовала; я подошел к стойке, постучал. Никто не появлялся, я постучал посильнее.

— Смотри, чага, — Роман указал на стойку. — Красивое дело, не видел раньше.

— Это кап, — сказал я.

В капе были проковыряны дырки, карандаши и ручки торчали из этих дырок. Кап напоминал лысого ежа.

Я постучал в будку третий раз, никто не появился.

— Сколько времени? — спросил я.

— Час, — ответил Роман. — Сейчас обед, все отдыхают.

— Здесь всегда отдыхают.

— Сиеста…

Я перевесился за стойку и снял с доски ключ от своего номера.

— Мне кажется, это… не лучшая идея, — сказал Роман.

— Рома, забей.

— Не, я к тому, что стоит дождаться…

Мы поднялись на второй этаж, двинулись по коридору, я остановился у дверей Хазина, постучал. Хазин не отозвался. Я толкнул дверь. Закрыто.

— Я видел его, — сказал Роман. — Вчера. Выходил из мэрии.

— Выходил?

— Или входил. Не знаю, он сделал вид, что меня не заметил.

Хазин, значит, здоров и ходит в мэрию как на работу, а я три дня в бессознательном состоянии, открываю глаза — и начинается…

— Мутный тип этот Хазин, — сказал Роман.

Я не стал спорить, направился дальше по коридору, остановился перед своим номером, открыл.

Я здесь больше не жил. Я не увидел никаких своих вещей, а чужих, напротив, было много.

— То есть?

— Меня тоже выселили, — сказал Роман. — Немного не продлили номер.

— Вы же вроде должны на День города выступать, — вспомнил я.

— Да, должны… Но они что-то там переиграли… Короче, позавчера съехал.

Я отчего-то подумал, остался ли в холодильнике бобер? Захотелось посмотреть, но входить я не решился, расположение и характер предметов в комнате подсказывали, что отныне в моем номере обитает решительная женщина, такая вполне могла поместить в холодильник прыгающий капкан или насторожить в морозилке арбалет.

— Эй!

Послышался металлический звук, я обернулся.

По коридору приближалась Маргарита Николаевна со стаканом чая, я не заметил, откуда именно она возникла — то ли из-под лестницы, то ли из каморки со швабрами. Маргарита Николаевна стучала по подстаканнику чайной ложкой, производя металлический звук.

— Эй, в чужой номер нельзя! — сказала Маргарита Николаевна.

— Да мы и не собираемся… — Роман отступил от порога.

Маргарита Николаевна приблизилась и узнала.

— А, это ты, — улыбнулась она. — Выписали тебя, значит.

— Куда? — спросил глупо я.

— Ну…

Маргарита Николаевна произвела стаканом круговое и поразительно безнадежное движение, после которого сомнений не осталось.

— Витя, тебя выписали, — сказал Роман.

— Почему меня выписали? — не понял я.

— Так сказали, что все. — Маргарита Николаевна отхлебнула из стакана. — Вроде как в дурку тебя свезли.

Роман с удовольствием хохотнул.

— Почему обязательно в дурку? — спросил я.

— Ты вроде крысу сожрал.

Роман уже смеялся.

— Крысу сожрал, — повторила Маргарита Николаевна. — Всырую.

Я не стал разубеждать ее, Маргарита Николаевна снова отпила чаю.

— Не в дурку, что ли? — с разочарованием спросила она.

Я не стал разубеждать еще раз.

— Понятно. Бывает… А бобра зачем заморозил?

И на этот вопрос я отвечать не стал.

— Мы не виноваты, номеров мало, мы бабу и заселили. — Маргарита Николаевна понюхала воздух. — Баба теперь живет. Водомерная. Водомерка.

Видимо, на эти мысли Маргариту Николаевну навели бродни и теодолит.

— Гидролог, — предположил Роман.

— Водомерка, — сказала Маргарита Николаевна. — Вон, видишь?

Маргарита Николаевна указала на теодолит.

— Понятно, — сказал я. — Такое случается.

— Вот я и говорю…

Маргарита Николаевна с интересом оглядела номер, бродни ее явно манили.

— А где мои вещи? — спросил я.

— Там, в кладовке… А ты с бобром учудил… — Маргарита Николаевна покачала головой. — Водомерица как холодильник открыла, так и заорала. Думала, обезьяна мертвая лежит.

— Откуда здесь обезьяна? — недоуменно спросил Роман.

Маргарита Николаевна сочувственно погладила несведущего Романа по плечу:

— Бобер же, не обезьяна. — Маргарита Николаевна постучала ногтем по передним зубам. — Но мы его выкинули. Коптить поздно — в нем же в плесе чистый жир. А жир сразу портится. Если плес отрубить, еще бы полежал… Ладно.

Она отобрала у меня ключи и закрыла комнату.

— Пойдем. Вещи заберешь, они в кладовке лежат.

Кладовка была основательно оборудована для жизни: топчан, маленький телевизор, чайник, на стене блистал золотом роскошный плакат Паши Воркутэна с широким автографом. Роман скривился.

— У нас как лето — так дураки, — дружески пояснила Маргарита Николаевна Роману. — Зимой вроде ничего, а летом… Как чирьи лезут. Каждый год, каждый год. Я в пятиэтажке на третьем этаже живу, так как май — эти сволочи в унитаз кошку дохлую кидают. Каждый год! Каждый год!

Маргарита Николаевна яростно топнула ногой:

— И все — канализация не работает, жить нельзя!

— А прочистить никак? — неосторожно спросил Роман.

— Как кошку прочистишь? Надо ждать, пока размякнет. Это кажется, что кошки круглые, а там одни жилы на самом деле…

Я посмотрел на руку, нет, на самом деле никаких следов от укуса.

— Я все-таки не понимаю, почему меня выселили? Номер оплачен на месяц вперед.

— Бывает и такое, — сказала Маргарита Николаевна. — Тут уж ничего не поделаешь.

Хороший ответ.

— А Хазин? — спросил я. — Фотограф, он на том же этаже жил. Он где?

— А, дебильный… — Маргарита Николаевна улыбнулась.

Улыбнулась определенно загадочной улыбкой, так что мне подумалось, что подозрения Хазина были небеспочвенны.

— Дебильного тоже вроде… — Маргарита Николаевна подергала щекой. — Увезли.

— В больницу? — уточнил я.

— Не знаю куда, я же не смотрю за ним. Приехали и увезли, сказали, что жить больше не будет. Я комнату сразу убрала.

Маргарита Николаевна отдернула занавеску, за ней оказался стеллаж, на котором обнаружились мои вещи.

Я перебирал сумки, стараясь сделать из трех одну, трамбовал тряпки, распихивал одежду, чтобы сверху устроить ноутбук и термос. Роман и Маргарита Николаевна за этим наблюдали, отчего мне казалось, что они заодно.

— Хорошо, что дебильный съехал, — сказала Маргарита Николаевна, глядя на мои упражнения. — Проходу от него никакого не было.

— Что? — я оторвался от термоса.

— Дебильный, — Маргарита Николаевна указала вдоль коридора. — Всю неделю слюни пускал, так и хотелось тряпкой съездить…

Забавно.

В одну утрамбовать не получилось, в две. Я расписался в квитанции, и мы спустились на первый этаж. Маргарита Николаевна нас пристрастно провожала.

— Куда думаешь? — спросил Роман. — Остановиться где есть?

— Сейчас узнаю. Позвонить можно?

Маргарита Николаевна разрешила. Я зашел за загородку и позвонил Механошину. Ответила секретарша, сказала, что Александр Федорович занят, лучше позвонить ближе к вечеру, Александр Федорович приезжает всегда ближе к вечеру. Понятно.

— До вечера можно вещи оставить? — спросил я.

— Ну мы же их из кладовки взяли уже, — сказала Маргарита Николаевна. — Я выдавать выдаю, а оформлять не могу, печать нужна.

Маргарита Николаевна злорадно улыбнулась. Я подумал, что неплохо бы ей пойти в задницу, но вслух не сказал. Направились к выходу. Я подумал, что вряд ли увижу вестибюль этой гостиницы еще раз, и Маргариту Николаевну, и тоскливый коридор, и бабу-водомерку, ее я, впрочем, и так не видел, но грустить по ней не собирался.

— Жить, что ли, негде? — смилостивилась Маргарита Николаевна вслед.

Я не ответил этой бессовестной женщине.

— Так иди к ненормальной, — посоветовала Маргарита Николаевна. — У ней свободно всегда.

Мы покинули гостиницу.

Из «Мотоблока и дрели» раздавались противоречивые звуки.

— Снаткина, кажется, комнаты сдает? — спросил я. — А, ты же не знаешь…

— Да нет, сдает точно. Я сам у нее живу.

— Что?!

— У Снаткиной и живу, — повторил Роман. — Комнату снимаю.

— Как?

Необычное чувство, помутнение в голове. Мышь укусила меня в прошлом веке, я впал в стихийную летаргию и проснулся в новом веке, в нем все поменялось, теперь у ветрил микропуты.

— Она действительно сдает комнаты. Пойдем?

Оригинально. В высшей степени. Снаткина. Меня выгнали из гостиницы, и теперь я живу в сарае у Снаткиной, в таких условиях я должен писать книгу «Чагинск: город-труженик, город-солдат». Надо найти Хазина, узнать, что происходит, куда он делся и как дела с фотографиями.

— Роман, а Хазин, он был на поисках?

— Нет, — ответил Роман. — Там знакомых никого. Разве что Светлов.

— Светлов приходил?

— Кажется, да.

— Что значит «кажется»? — не понял я.

— Сначала его вроде нет, — ответил Роман. — Мы приезжаем на автобусе, выходим в квадрат, час шагаем через лес цепью. Потом он появляется. Я вижу, как он идет, он же долговязый, его за километр видно. А потом, на обратном пути, в автобусе его снова нет. Наверное, его подвозят на полпути. Но я не очень уверен.

А вот что Хазина нет, уверен.

Хазин растворился. За эти дни он должен был подготовить фотографии. Памятник, карьер, лучшие люди. Интересно, как дела с памятником? Чичагин до сих пор из папье-маше?

Хазин исчез, а Роман ищет. А мог бы плясать в Саратове.

— Рома, скажи, пожалуйста… ответь то есть.

— Да? — Роман обернулся.

— А тебе-то какое до всего этого дело? До поисков этих?

Роман потрогал нос.

— Не знаю. Зацепило…

— Пойдем в «Чагу», — предложил я. — Что-то… надо отдохнуть.

Роман кивнул.

«Чага» была открыта, Люся сидела в кресле у стены склада, курила и смотрела перед собой. Сказала, что пиво есть, а тары окончательно нет, всю побили эти скоты в комбинезонах, так что они сегодня закрыты. Я протянул ей термос, Люся налила два литра.

На запад проехала оранжевая дрезина.

Я пил из термоса, Роман из крышки. Пиво было теплым, но вкусным, хлебным, плотным; из термоса оно пилось легче, чем из кружки, питье из термоса — неплохой выбор, пиво непонятным образом приобретало некоторую округлость. А может, мне это казалось, я пролежал в больнице три дня, потом был Виталик, треугольная кошка и печальное ощущение.

— Интересное место, — заметил Рома. — Тут должны подавать чай из чаги…

— Люся! — позвал я. — А ты чагу в чай не крошишь?

— Я в пиво ее натираю, — ответила Люся. — Для горчинки.

Роман поглядел в кружку, а я не стал в термос глядеть, подумав, что это неплохо. Пиво с чагой. Уезд издревле славился своими искусными пивоварами, чаговое пиво было известно далеко за его пределами, по легенде рецепт был составлен самим Антиохом Чичагиным и с тех пор практически не менялся, классическая схема: вода, солод, хмель, чага. Вкусно. Легкий, едва уловимый трюфельный аромат.

Люся принесла нам глиняную кружку с сушками.

— Чага для жёлчи хорошо, — сказала Люся. — А если с пивом, то еще лучше, лечебное получается. Если подморозить — то от язвы, а если нагреть — то от запора.

Чага помогает от язвы и запора, это прописывал в своих записях еще сам Чичагин.

Люся удалилась в помещение кафе, мы с Романом остались. Надо как-нибудь прийти сюда вечером, думаю, тут хорошо.

— Мне ее жаль, — сказал Роман.

— Кого? Люсю? Люся счастливый человек.

— Эту девушку. У которой ребенок пропал.

Роман пил чаговое пиво из алюминиевой крышки.

— Всех жаль, — говорил Роман. — И родителей второго мальчика, Куприяновых. Жили вроде люди, все нормально, ну как нормально, планировали что-то, собирались к морю на машине поехать. И все, кончилась жизнь и не будет ее никогда…

Ну да, жили же люди, собирались в Витязево, там море, там тепло, вареная кукуруза в кастрюлях, и на каждом дереве самостоятельный наглый сверчок, а если подождать, то из колючих кустов выскочит тонкошеяя пугливая птица.

И приготовлены спиннинг и блесны, пачка кассет с фотопленкой, чтобы хватило на месяц, маленькую газовую плитку нашли, с палаткой договорились, и кончилось вдруг. Утром все еще было и было в обед, а вечером ничего. И не изменить.

— Я видел ее глаза, — сказал Роман. — Как у умирающей собаки.

Я осторожно поглядел на Романа. Он говорил всерьез. Такие пошлые вещи можно произносить только всерьез.

Человек — как чага. Нарастает.

Дом Снаткиной на углу улицы Сорока лет Октября и улицы Кирова оставался крепок, не просел и не покосился, но цветом стал похож на жирафа — краска на стенах неравномерно выгорела, и сквозь красноватый сурик пробивались желтые пятна. Три широких окна на фасаде украшали причудливые, с многоэтажными волнами и завитушками синие наличники, окна на боковых стенах выглядели проще — углы и ромбы на наличниках, а сами оконные проемы узкие и невысокие, словно в дом перенесли окна из тесных довоенных изб — скорее всего, так оно и было.

Дом, как и большинство домов Чагинска, был крыт шифером, но сама крыша заметно отличалась от таких же серых соседских — имелось невиданное для архитектуры Центральной России слуховое оконце, от которого к коньку вела ажурная кованая лесенка; две высокие трубы венчали затейливые оцинкованные терема, дождевые желоба и водостоки украшала металлическая бахрома, а еще на коньке примостился флюгер в виде летящего лебедя. На противоположной части крыши поднималась в небо антенна, сваренная из двух вил и похожая на оленьи рога, и над этой антенной возвышалась пружинная игла громоотвода: полагаю, адмиралу Чичагину решительно понравился бы такой дом.

Дом окружал модный прозрачный забор, составленный из ажурных штакетин, под забором росли незнакомые белые цветы, эти же цветы росли под окном моей комнаты. Окно выходило на Кирова, улицу, отсыпанную песком и щебнем; машины по ней ездили редко, окно я с вечера не закрыл, в комнату нанесло лепестков, красиво. И тихо. В гостинице такой тишины не было, там все время кто-то ходил по коридору.

Роман разбудил меня в шесть и сказал, что пора, в семь от почты отправляется автобус с поисковиками, надо успеть умыться и попить чаю, позавтракать не получится: плиткой можно пользоваться только во второй половине дня — не потому что Снаткина запрещает, а потому что электричества нет. Роман добавил, что утром местные варят свиньям, а Снаткина, по его словам, грешит на самогонщиц, здесь каждая баба брагу ставит, а гонят по утрам, когда электричество дешевое. После начала строительства мэр Механошин объявил бой самогоноварению, и улицы, на которых ощутимее прочих прозябло это зло, в первой половине дня отключались от электросети. Так что Роман принес термос и черные пряники. Я ненавижу теплый чай, но другого не было, а пряники оказались неплохими, заварными, вязкими, сладкими в меру; и еще Роман притащил пучок мелкой петрушки.

Роман жил в соседней комнате, сама Снаткина обитала в глубине дома — то ли в зале, то ли в сумеречной спальне, то ли в одной из отгородок, по размерам напоминающих шкаф; Роман так и не смог определить, где именно.

Я съел три пряника, выпил две крышки пахнущего железом сладкого чая, собрался и подумал про книгу, я должен писать книгу…

В голове, несмотря на утро, оставался липкий булыжник, с таким булыжником никакие книги писать нельзя, лучше в лес. Верно, в лес, проветриться.

Я закрыл дверь моей комнаты на крючок, сделанный из гвоздя, и направился к выходу.

Внутри дом Снаткиной отличался обстоятельностью: трехметровые дощатые потолки, лежащие на широких лиственничных балках, стены из круглых бревен, блестящих и золотистых, словно отполированных; он ничуть не напоминал дом моей бабушки, тот был прост и самоделен, даже в детстве я легко доставал пальцами до потолка, а стены были оклеены толстыми синими обоями, скрывавшими фанеру, которая, в свою очередь, скрывала сбитые скобами отработанные шпалы. Снаружи, чтобы не было видно, бабушка обила дом вагонкой и покрасила в желтый цвет. Бабушка любила желтый: все цветы у нее были желтыми, и забор желтый, и баки для воды выкрашены в желтый.

Я осторожно заглянул в зал.

Солнце светило сбоку, в комнате плясала встревоженная пыль, словно Снаткина недавно прошла здесь, оставив после себя серебристое кружение. Я не решился зайти, странно было бы зайти и увидеть Снаткину. Вопрос с ее присутствием оставался непроясненным, Роман до сих пор не мог понять, когда Снаткина находится в доме, а когда нет, но твердо уяснил, что она обычно появляется неожиданно, вроде с утра ушла в магазин — и вдруг тут.

Я вышел на веранду.

Здесь стоял диван и стол, а по стенам были развешаны предметы, присущие верандам: бамбуковый спиннинг с инерционной катушкой «Нева», связка керосиновых ламп, мотки алюминиевой проволоки для парников, корзины и несколько проводных радиоприемников, а на бечевках вдоль окна — мелкие вяленые рыбешки. Я попробовал сорвать одну, но рыбешка окаменела и не поддалась, я подумал, что она висит тут уже не один год и за это время обрела не пищевой, но дизайнерский смысл. Дверь в чулан — толкнул, закрыто. Натянул кеды, спустился по лестнице.

В огороде наблюдались следы утренней работы: вскопанная грядка, горки выполотой травы, сломанная лопата. Самой Снаткиной я не заметил, но из сарая доносились железные звуки. Наверное, Снаткина поднималась с рассветом. Встречаться с ней я не намеревался.

Роман сидел на пне возле колонки и набирал воду в пластиковые бутылки.

— Воду с собой возьму, — пояснил он. — В лесу жарко очень. Сегодня от Вокзальной отъезжаем.

Роман знает названия улиц, коготок увяз.

— Тут недалеко, — Роман указал пальцем.

И направление знает, все, обратной дороги нет.

— Долго ты тут собираешься оставаться?

— Не знаю, — ответил Роман. — Отпуск взял. Сейчас лето, работы все равно мало.

До Вокзальной пять кварталов и две улицы. С Кирова повернули на Пионерскую, встретили двух человек, они с отвращением шагали в сторону котельной, а на Вокзальной площади не было никого. Роман сказал, что основные люди соберутся к семи, но никто к семи не явился; я предложил подождать пятнадцать минут, потом уходить, но в семь ноль пять подъехал автобус. Мы забрались в салон и уселись на задних местах, двери закрылись, поехали. Сразу, не дожидаясь остальных.

— Эй! — позвал Роман. — Еще должны подойти! Еще люди!

— По пути подхватим, — ответил водитель. — Они там соберутся, мне позвонили…

Автобус рванул, и нам с Романом пришлось схватиться за поручни, из-под сиденья выкатилось пустое ведро и стало громыхать по проходу. Роман попытался его поймать и ушибся о поручень лбом.

— А почему мы еще людей не подождали? — спросил Роман. — К вокзалу еще люди подойдут…

— Сейчас тормознем!

Автобус действительно остановился на перекрестке с Любимова, и в салон вошли мужики, семь человек. Они, не здороваясь, расселись по передним сиденьям, автобус поехал дальше.

— Водитель! — уже не так уверенно сказал Роман. — Давайте еще подождем!

Но водитель не услышал.

Мужики молчали и курили прямо в салоне. Я пытался понять, кто они и почему здесь. Мужики вроде как мужики, в рабочих костюмах, на строителей с котлована не похожи, скорее всего местные, лесхозовские или с какой-нибудь пилорамы; на нас мужики не оборачивались.

За грузовым двором железной дороги водитель свернул в район послевоенных бараков, разросшихся вокруг сплавной, и стал пробираться по опилочной дороге вдоль Ингиря. Автобус кидало, мы с Романом держались за поручни с трудом. Ведро продолжало греметь по салону, но его никто не ловил, мужики на ведро не реагировали, сидели строго.

— Непонятно… — прошептал Роман. — Раньше мы тут не ездили…

Автобус вырулил к сплавной. Я, как ни странно, здесь никогда не был и сейчас разглядывал контору с интересом. Она закрылась лет десять назад или раньше, теперь вместо нее остался фундамент, поросший лебедой. Здесь автобус снова отстановился, в него вошли еще три человека и так же молча сели.

— Я никого из них раньше не видел, — прошептал Роман.

Я не знал, что ответить. Чагинск не Ярославль, но народу в нем не так уж и мало, а всех одна Снаткина знает.

После сплавной водитель свернул в переулки и следующий раз остановился возле хлебозавода, выбежал и купил себе буханку черного.

— В прошлый раз другие были, — сказал Роман. — Может…

— Это глупо, — перебил я. — Ты чересчур подозрительный. Хотя мы можем выйти…

Роман не стал выходить.

Водитель откусывал от буханки и рулил, мы выехали на Набережную, затем спустились к РИКовскому мосту. Над котлованом поднималась рыжая пыль, экскаваторы и бульдозеры работали, грузовики вывозили песок в сторону Нельши. Мост под автобусом ощутимо дрожал, я подумал, что его за последние дни изрядно разъездили.

— Теперь в другом месте ищем, — сказал Роман.

Автобус повернул к Кужбалу, и следующие двадцать минут нас трясло по крупному грейдеру, трясло так, что разговаривать особо не получалось, приходилось держаться за ручки сидений.

Примерно за Михалями с грейдера свернули на тесную лесную дорогу, я с радостью отпустил поручень и выдохнул.

— У меня тоже кошка была, — громко сказал Роман. — Масиком звали.

Роман выразительно разглядывал дыру на сапоге, видимо, зацепился за сучок, пропорол. При чем здесь Масик?

— Так этот Масик мог залезть в пол-литровую банку, — сказал Роман. — Каким-то образом он мог уменьшаться в размерах, словно сдувался, хотя на самом деле был довольно крупным…

Я осторожно поглядел на Романа. Зачем это он? При чем здесь кошки? Я вчера полдня с этими кошками пересекался, теперь и Роман туда же…

Я почесал подбородок.

— Потом мы Масика, само собой, съели, — громко сказал Роман. — Как раз на сковородку хватило.

Я едва не поперхнулся.

А мужики не оглянулись. Занятно.

Роман выразительно скосил глазами вправо, я тоже скосился и увидел, что задняя дверь заблокирована замком. Это меня не очень насторожило, в каждом втором автобусе такое — чтобы безбилетники не выскакивали, выход через водителя. Автобус явно рейсовый, ничего удивительного. А вот то, что мужики не оглянулись на съеденную кошку…

Я сделал вопросительное лицо, Роман указал большим пальцем за окно. Автобус перемещался по лесу, и я этот лес не очень узнавал, хотя к северу от Чагинска весь лес одинаковый — сосны, чистый, без подлеска, не разберешь.

Роман заметно волновался.

Мы ехали по лесной дороге, потом по просекам, водитель то и дело поворачивал, я сначала считал эти повороты, потом сбился; солнце же сквозь облака проглядывало плохо. Остановились на одной из просек, похожих на предыдущие, возле кучи срубленных сучьев.

— Приехали! — объявил водитель. — Выгружаемся.

Мужики организованно вышли. Видимо, пилорама все-таки, на них народ дрессированный. Слишком дрессированный…

Мы вышли за ними.

— Вчера мы искали в другом месте, — сказал Роман. — Там холмы…

— В другом? — словно удивился водитель. — Может быть… Мне сказали здесь искать, я ищу в квадрате, мне как сказали, я так и ищу. Стройся!

Мы выстроились перед автобусом. Мужики продолжали курить. Слишком много курят.

— Сейчас мы… — водитель сверился с компасом. — Пойдем…

Сверился с картой, сделал на ней отметку и указал ручкой в лес.

— В северном направлении, — сказал он. — Продвигаемся, как обычно, цепью, держим направление, свистим в свисток. Свистки у всех? Свистнули!

Мужики достали свистки и свистнули, и Роман свистнул.

— Отлично! Идем на север, не забываем свистеть, не растягиваемся и не теряемся, если что-то находим — зовем остальных. Если ясно, один свист.

Мужики свистнули. Они не спешили, переминались с ноги на ногу, и я понял, что лучше нам пойти первыми. Я зевнул и направился в лес. Роман понял и пошагал за мной.

Я быстро оглянулся и убедился, что остальные не отстают.

— Нам лучше оторваться, — шепотом сказал Роман. — От этих…

Мы ускорили шаг и скоро отдалились от остальных метров на пятьдесят, я отметил, что прочие не прочесывали лес веером, а перемещались за нами. Неприятно, когда чувствуешь, что за тобой идет стая.

— Мне кажется, эти поиски тут никому не нужны, — сказал Роман.

— Ну это понятно, — согласился я. — Шансы невелики, вот и не ищут. Сам же говорил: не нашли в первый день — не найдут никогда… А сколько уже прошло…

— Нет! — громко прошептал Роман. — Это как раз и непонятно! Шансов нет, а они ищут! Все знают, что шансов нет, но, тем не менее, ищут. Для чего?

Я затруднился.

— Я знаю для чего, — ответил сам Роман. — Это имитация! Поиски — это имитация!

— А ты почему ищешь? — спросил я. — Участвуешь в имитации?

— Возможно, эти поиски проходят нарочно не в тех местах, — сказал Роман. — Чтобы мы ничего не обнаружили.

Я не очень понимал, зачем это делать. Поиски либо ведут, либо прекращают.

— Чушь, — сказал я. — Продолжать поиски для имитации… чего?

— Поисков, — ответил Роман. — Чтобы потом, если что, отчитаться.

— Зачем тогда ты здесь?

Роман не ответил, дернул щекой, сдвинул полу куртки и продемонстрировал мне небольшой, напоминающий томагавк топорик.

— Для самообороны, — пояснил Роман.

Глупо, подумал я. Если бы они собирались нас убить, сделали бы это издалека, пристрелили бы — и готово, никакой томагавк не поможет. Роман стал шагать еще быстрее, я не поспевал, все-таки Роман танцор и с физикой у него все в порядке. Так мы шагали, пожалуй, минут десять, потом Роман замедлился.

Я дышал с трудом, чувствуя, как от напряжения дрожат колени. А Роману, похоже, хоть бы что, не запыхался даже.

— Люди исчезают, — сказал Роман. — Их никто не может найти, словно и не было их, я думал об этом… А мне как раз надо было ехать плясать… Надоело… А тебе правда все равно?

— Да всем все равно, — ответил я. — У нас мясорубка едва закончилась, продохнули слегка…

— Но ты же знаешь ее, — сказал Роман.

— Кого?

— Кристину.

— Мы немного дружили раньше… Знаешь, Рома…

Свистели. Звук доносился слева и то исчезал, то снова проявлялся. Мужиков не было видно, похоже, мы оторвались от них.

— Зачем свистят? — спросил Роман.

— Может, чего-нибудь нашли, — предположил я.

— Не пойдем! — сказал Роман. — А вдруг это…

— Брось, Рома! — оборвал я. — Зовут же.

— Не знаю…

— Рома, у тебя паранойя, — сказал я. — Это от Снаткиной флюиды, за ней и раньше такое водилось.

Я постучал по виску.

— Что водилось? — осторожно спросил Роман.

— Странное. Она, например, сестру свою уговорила.

— Куда уговорила? — не понял Роман.

— Под поезд. Этот дом, в котором мы живем, раньше они в нем вместе жили, а теперь Снаткина одна. А сестра ее была красивая, да только как-то раз под поезд бросилась…

— Правда, что ли? — испуганно спросил Роман.

— Нет, конечно. Но ты поверил.

— Я не совсем поверил…

— Но мог бы?

Роман кивнул.

— Это называется уездное бешенство, — пояснил я. — Рэднек-синдром.

— Что?

— Пасторальный невроз, кукуйский амок, мухосранские обсцессии, много терминов. Но суть одна. Городской житель приезжает в маленький городок, живет в нем некоторое время, а потом начинает примечать пугающие странности. Местные не так просты, как хотят казаться, местные что-то скрывают, слишком часто топят бани и вечером ходят под окнами. Местные в этом пространстве постоянно живут, у них иммунитет. А постороннего человека может жестко плющить. Вот Хазина, например, тоже накрывало. Но с тобой что-то… быстро… потек кукухой. Поздравляю…

— А сам-то ты? — спросил Роман. — Сам ты ничего упорно не замечаешь?

Вышли к островку голубики, ягод, впрочем, еще не было.

— Я устал, — сказал я. — Последние недели… не самые легкие выдались. Видимо, вспышки на солнце, я всегда на них плохо реагирую…

— Вспышек не регистрировалось, — заверил Роман. — Про вспышки в газетах предупреждают, никаких вспышек.

— Ну, может… озоновый слой… Выгорание.

Озоновый слой истончился и пропускает больше радиации, чем в состоянии переварить мой организм, от этого кипит подкорка, надо попить травки. Зверобоя или, может быть, мяты, чаги, безусловно. Выгорание, однако.

— Тебе не кажется странным, что тебя укусила мышь — и ты три дня провалялся без сознания? Разве это нормально?

Я сорвал несколько листочков голубики и пожевал. Вся польза черники, брусники и голубики в листах, а не в ягодах, но на вкус все эти листы — дрова дровами, как пенопласт.

— Меня не кусала мышь, — поправил я. — Она Хазина укусила, ты же сам видел.

— Вот именно! — подтвердил Роман. — Тебя не кусала, но в больнице тебя продержали. Зачем? Что случилось в эти три дня, пока тебя не было?!

Послышался свист. Направление то же, но сам звук чуть ближе. Ближе. Голубика хуже черники. Но если в пирог, то наоборот. Голубика с брусникой, а сверху сахаром посыпано, самый лучший пирог.

— Я не знаю, что случилось, — сказал я. — Я без сознания был.

— А я в лесу был, я тоже не знаю…

— Надо с Хазиным пообщаться, — сказал я. — Он должен лучше знать, ты говорил, что он в мэрии был.

— А еще мне кажется, что за мной следят, — не услышал Роман.

Роман огляделся. И я не удержался. В лесу было пусто, где-то наверху шумел ветер, никого.

— Зачем кому-то за тобой следить? — поинтересовался я.

С Хазиным действительно надо поговорить, куда он делся вдруг? Я хотел еще вчера с ним побеседовать, после того как к Снаткиной заселился, но вчера я на самом деле устал, ноги не мог оторвать. Вернемся, найду Хазина, он наверняка знает…

— В этом городишке происходит черт-те что. Тебе не казалось, что за тобой следят?

— Рома, тебе надо попить чаги. И с мятой. Кому нужно за тобой следить?!

— Кто знает…

Снова свистнули, теперь чуть ближе. Роман дернулся и стал всматриваться в лес.

— Что еще? — спросил я.

— Свист не такой! — прошептал Роман. — Не из свистка!

Я прислушался. Свист действительно необычный, скорее не свист, а гудение, и гудение это медленно приближалось к нам. Вроде как…

— Рома, возьми себя в руки…

Но Роман выхватил топорик, остановился и принялся озираться.

— Рома!

Свист на самом деле звучал, пожалуй, слегка угрожающе, так что мне самому захотелось вооружиться камнем.

— Рома, а ты как питаешься? — спросил я.

— В кафе…

— А у Снаткиной питаешься?

— Чай пью…

Свист приближался. Такой глиняный, будто в глиняную сопелку кто дудел. Дремучий свист.

Роман озирался, сжимая топор.

— Лучше спрятать, — посоветовал я.

— Почему это?

— Так они будут знать, что ты знаешь, и станут действовать осмотрительнее.

Роман засунул топор за пояс.

— Лучше нам не останавливаться, — сказал я.

— Да, точно…

Пошли дальше.

— А про Снаткину… ты точно пошутил? Про поезд? — спросил Роман.

— Она странная…

— Она всегда странная, — сказал я. — Не обращай внимания, скоро отпустит.

— Когда меня выселили, я по улице шел… а она навстречу…

— Я же говорю — она всегда такая. Куда бы ты ни шел — всегда встретится. Сущность такая. А на квартирантов у нее чутье, у нее все время какие-то агенты жили.

— Агенты?

— Снабженцы, — уточнил я. — Закупщики всякие, кооператоры и заготовители.

— От нее… пахнет еще…

— Ментолом, — сказал я. — У нее всегда в карманах вьетнамский бальзам.

— От всего? — иронично осведомился Роман.

— Нет, от кладбищенского.

Роман достал бутылку и стал пить.

— Снаткина похороны любит, — сказал я. — Старушки вообще это дело уважают, а Снаткина так особо. Редкие похороны пропускает.

— Зачем?

— Ненавидит местных. Приходит плюнуть на их могилы саркастической желтой слюной. Ее родственники уже много раз гоняли.

— Ты шутишь?

Я хотел сказать, что в некоторых условиях шутка может быть одновременно и шуткой, и правдой.

— Нет, — сказал я.

— А мазаться-то зачем?

— Гигиена. Если часто на кладбище ходить, начинает казаться, что от тебя… пованивает. Вот она и мажется.

Метрах в тридцати прямо перед нами из-за сосны выступил водитель автобуса. Свистнул. Свисток испорченный, похоже, в полноздри. Помахал рукой.

— Вы куда пропали? Свищу вам свищу…

Он снова свистнул.

Не похоже на прежний свист.

— Ищем, — ответил Роман.

— Ищем, — подтвердил я.

— Все, сворачивайтесь, — водитель плюнул вбок. — Дождь собирается.

И указал на небо.

— Какой дождь? — спросил Роман.

— Проливной, — ответил водитель. — По рации передали. Скоро и начнется.

— Так не похоже на дождь… — Роман понюхал воздух. — Сухо же.

— Да где сухо, Кужбал давно залило, к нам идет. Возвращаемся к автобусу, а то через полчаса не выедем, все торфы развяжет…

— Мы еще походим, — сказал Роман.

Водитель посмотрел на нас с любопытством.

— Да, мы еще походим, — повторил Роман. — Мы же на поиски приехали, вот и поищем.

— Вы чего, мужики, не слышите меня, что ли? — водитель улыбнулся. — Ливень приближается. А до города пятнадцать километров.

А от водителя пахло хлебом, наверное, умял целую буханку.

— Мы походим, — сказал я. — Поищем еще.

— А где я вас потом искать стану? — раздраженно спросил водитель.

— А чего нас искать, мы и сами выйдем, — заявил Роман.

Водитель смотрел то на меня, то на Романа. Но не с удивлением, а с досадой.

С досадой. Ему-то какая разница…

— Не пойму… — водитель облизался.

И огляделся.

И вот как он огляделся, мне не понравилось. Он оглядывался так, словно искал поддержки. У кого-то там, в глубине леса. И поэтому я сказал:

— Да все нормально, я тут все детство проходил. Чагинск ведь на юге, правильно?

Я указал на юг.

— Ну да, на юге… А дождь…

— А дождя мы не боимся, — сказал я. — Наоборот, приятно, после такой жары, освежающе.

— Я тоже дождь люблю, — заявил Роман и вышвырнул пустую бутылку в сторону. — Я из Карелии, там все время дождь.

И просвистел, как он поет и танцует под дождем и снова и снова от этого счастлив.

— Вы это точно серьезно? — водитель сунул руки в карманы. — Решили пешком обратно?

— Да все нормально, — зевнул я. — Погулять охота, а заблудиться не заблудимся, у нас же компас.

Роман показал компас.

Водитель думал. А Роман настороженно чесал левую руку.

Остальных видно не было.

Водитель не мог придумать, что ему сказать. Роман шарил глазами по сторонам. Я трогал пальцем камень в кармане и пытался понять, что сейчас про нас думает этот мужик. Что городские мудаки не знают, чем еще себя занять, лишь бы не работать. Что городские мудаки накурились в сторонке и теперь их неслабо кроет. Что городские придурки — настоящие придурки, нравится им вдоль и поперек шастать по лесу.

— Что-то я все-таки не понимаю, — водитель пожал плечами. — В чем проблема-то? Почему ехать не хотите?

Маялся чего-то водитель, объевшись хлебом.

— Да ни в чем, — сказал я. — Погулять решили. Я три дня в больнице провалялся, хочу хвоей подышать, а то голова раскалывается.

— Пятнадцать километров, — повторил водитель.

Мы промолчали.

— Ну ладно, — пожал он плечами. — Ваше дело. Тут просеки везде, не заблудитесь, наверное…

— Не заблудимся, — заверил я. — Здесь захочешь — не заблудишься.

— Правильно, — согласился водитель. — Тогда я пойду.

— Угу, — кивнул Роман.

— А то развезет дороги, не вылезем… Сейчас все трактора на стройке, автобус не вытащить. Бывайте…

— До свиданья, — сказал я.

Водитель пошагал в сторону юга.

— Валим отсюда! — процедил Роман. — Скорее! Скорее! Валим!

Роман быстро пошагал на север.

Это все напоминало сюрреалистическую настольную игру, что-то вроде «Винкеля». Мы по очереди кидали кости, нам выпадали одни шестерки, из-за чего мы то и дело проскакивали мимо финиша, начинали сначала и снова бежали по кругу.

Я утомился от этой игры, но остановиться не получалось, по какой-то причине мы бросали и бросали кости и брели через лес, через реки, заходили в «Чагу» и в «Растебяку», снова бросали и снова брели. Минут через десять мы выбрели к очередной противопожарной борозде.

— Опять канава… — поморщился Роман. — Они тут везде, что ли? Куда ни пойди, везде канава… Видел, как он знаки подавал? Водила?

— Ты думаешь, подавал?

— Точно.

Роман пристально оглядывал лес. Обычный пустой лес.

— Этот водила сразу мне не понравился, — приговаривал Роман. — Вчера дед водил, он каждый день водил, а этого я в первый раз сегодня видел, я сразу понял… Рожа у него хитрая…

Тут у всех рожи хитрые, подумал я.

— Они хотели нас грохнуть, — неожиданно заключил Роман. — Я почти в этом не сомневаюсь.

— Зачем? — спросил я.

Роман не ответил.

— Я не знаю… Возможно, мы что-то узнали. Мы же… Мы бухали с этим ментом… с Федором… Он по пьяни мог проболтаться о чем-нибудь.

Я попытался вспомнить, но не получилось, вспомнил рожу Федьки и то, как он ожегся шашлыком.

— Вроде бы он ничего не говорил… ничего такого, во всяком случае.

— Ты сейчас можешь этого не понимать, — пояснил Роман. — Но потом поймешь! Может, через год. И чтобы ты этого не понял, тебя решили убрать.

Роман произнес это так серьезно, что я насторожился сильнее. Не от того, что меня собрались шлепнуть неопознанные леспромхозовцы, а от того, что стал опасаться за Романа. Пока я лежал в беспамятстве в районной больнице доктора Салахова, Роман пережил определенные потрясения и теперь не полностью адекватен.

— Мы что-то явно узнали, но мы не знаем, что мы узнали, — повторил Роман. — А вот когда мы поймем…

Роман угрожающе сощурился.

— Ну хорошо, — не стал я спорить. — Может, ты и прав. Предлагаешь на них напасть?

Роман не предлагал напасть на мужиков, а предлагал потихоньку двигать домой. Я хотел сказать, что пятнадцать километров по лесу для таких, как мы, — это до вечера не управиться, но…

Мне этот водитель тоже не нравился. Поэтому мы двинулись на юг вдоль борозды и через полчаса оказались на просеке. Однако Роман сказал, что по просеке идти опасно, могут подстеречь, надо все-таки через лес. Я возразил, что в лесу подстерегут еще проще, в лесу подстеречь как нефиг делать, а по дороге может поехать грибник какой-нибудь или лесник, в случае чего подбросит. Роман стал думать.

— Ты прав, — сказал он. — Они не ждут, что мы по просеке пойдем…

Мы двинулись по просеке. Роман молчал, напряженно всматриваясь в пространство перед собой и то и дело оглядываясь. Я не всматривался. То есть умеренно всматривался. Я, разумеется, понимал, что вокруг происходит нечто странное, но это странное вполне укладывалось в логическое пространство уездного бешенства, и уже здесь, внутри этого поля, не происходило ничего экстраординарного.

Я проспал три дня после того, как не был укушен мышью, это да. Но ведь медсестра вполне могла перепутать пузырьки и вместо живительного витаминного коктейля вкатить мне тройную дозу снотворного — вот и три дня, хорошо, что не четыре.

И куда-то пропал Хазин, как раз укушенный. Я был больше чем уверен, что Хазин спутался с администрацией. А Крыков, скорее всего, действительно свалил, и Хазина уговорили на его место, так что он загружен работой, День города… скоро.

Меня выселили из гостиницы, поселив бабу с теодолитом, такое сплошь и рядом.

Романа выселили из гостиницы, поместив вместо него инженера-связиста. Роман нервничает.

Теперь мы живем у Снаткиной. И что делать дальше?

Я думал. Во-первых, книга. Я же должен дописать книгу «Чагинск: земля перги и чаги», она востребована читателями, читатели ждут ее. Во-вторых…

Что во-вторых, я не знал. Если книга пошла в отмену, то мне здесь особо делать нечего, надо возвращаться. Есть два перспективных проекта; один перспективный, если Чагинск накроется — я не очень расстроюсь, наоборот, обрадуюсь, меня достал Чагинск, я устал от него, он не такой, каким я его помнил.

Через два часа прогулки Роман скис, стал останавливаться чаще: вытряхнуть камушек, завязать шнурки, посидеть на сухаре. Я тоже устал, ноги после больницы дрожали. К тому же было ясно, что мы заблудились. Мы несколько раз поворачивали на другие просеки, сверялись с компасом, пытались вернуться. Роман ругал себя, а я не мог понять, почему так. Раньше я бродил по лесу и всегда знал, в каком направлении возвращаться. Сейчас нет. Наверное, из-за того, что дома в Чагинске у меня не оставалось. Я не очень боялся, что мы заблудились окончательно, не сомневался, что к вечеру выйдем. Или к утру.

Но начался дождь, с редких капель, потом они потяжелели, и над лесом повисла низкая серая вата, не ливень, но занудный бесконечный дождь. Мы промокли и свернули в лес, здесь было суше, однако скоро мы умудрились потерять просеку, и вернуться к ней не получилось. Компас направление показывал весьма приблизительное, но другого определить мы все равно не могли — и отправились в указанном стрелкой. Надо было куда-то идти. Правильная тактика в таких ситуациях — сидеть на месте, однако я сомневался, что нас будут искать. Даже наверняка не будут.

— Поэтому нам надо выйти к реке, — рассказывал я. — Вокруг Чагинска три реки и железная дорога. Если держаться хотя бы приблизительно на юг, выйдешь либо к Нельше, либо к железной дороге…

Рома молчал. Как-то он слишком погрузился в себя, я пытался его разболтать.

— Рано или поздно мы выйдем. Если мы окончательно заблудились, то мы можем выйти в верховья Ингиря. Ингирь отличается от Нельши, его нельзя спутать, другая вода…

Роман молчал.

— Главное, вовремя устроиться на ночлег. Если заблудился, к ночлегу лучше подготовиться заранее, а не в последний момент. Топор есть, поставим шалаш. У тебя нет спичек? У меня есть — значит, не замерзнем…

Я болтал и болтал, нарушая тишину, которая постепенно становилась все гуще. Наверное, мне самому не нравилась эта тишина и я пытался заполнить ее своим голосом.

Скоро моя тактика сработала, Роман разговорился. Но рассказывать начал сущую ерунду, в основном про то, что он в последнее время не может никуда дойти, не шел в комнату — попал в другую, а шел в комнату — порвал мениски. И дело никакое доделать не получается, и все это еще до Чагинска началось, наверное, это связано с проблемой двухтысячного года, думали, что проскочили, однако никуда мы не проскочили, просто перестали различать. А это самое важное — различать, он это недавно понял, а раньше не различал, как в очках…

Шли.

Около четырех часов дня мы услышали сигнал электровоза и двинулись в его сторону. К шести выбрались к Нельше, к крайнему дому.

Сейчас в Нельше пять домов, раньше было пятнадцать; во время войны здесь располагалась районная маслодельня, и масло отсюда поставлялось в воюющий Сталинград. Единственная улица 2-я Отдельная была засыпана свежими опилками, я умудрился запнуться за корягу и упал в них. Опилки немедленно распространились под мокрой одеждой, расползлись и стали колоться, и я знал, что от этого никакого спасения нет.

До Чагинска нас довез порожний грузовик, возвращавшийся на карьер.

Над РИКовским мостом висела туча, дождь затянул город, наступили сумерки; мы, хлюпая по лужам, пробирались через мглу. Роман промерз, икал и трясся; шагали по улицам мимо старой музыкальной школы, мимо «Культтоваров» и книжного, а дальше «Растебяка» светила оранжевыми фонарями сквозь вечернюю муть и распространяла запах печеного хлеба и мяса, не зайти в нее было невозможно. Пускать нас не хотели, я стал звонить Механошину, пустили.

Кафе было заполнено рабочими с карьера, мы устроились возле стены, заказали две растебяки, двести водки и четыре пива. Для начала выпили водки, мы промокли и замерзли, водка была кстати. Роман занюхал мокрым рукавом, а я, выждав минуту, выпил полкружки пива, и это было хорошо, я закрыл глаза и убедился, что действительно хорошо.

Водка с пивом подействовала сразу, стало теплей, легче и осмысленней.

Я подумал, что сейчас выпью, закушу, а потом еще выпью. В превентивных целях. Съем растебяку. Возьму с собой пирожков с картошкой, с семгой и с яблоком. По пути куплю в магазине три бутылки бельгийского. Залезу в койку, стану есть пирожки, запивать пивом и слушать, как дождь по шиферу стучит. Кажется, под койкой я видел валенки, надену на ночь.

— А я сыр люблю, — сообщил Роман.

— Рад за тебя. Что думаешь дальше делать?

— Будем искать.

Принесли растебяки на деревянных досках. Роман попытался резать ее ножом, но я показал, как надо — кусать и не выделываться. Сегодня растебяка оказалась особенно хороша, запеченная и одновременно сочная. Повар не пожалел рыбы, и, похоже, это был действительно судак, не пожалел сыра и рубленой зелени, и когда растебяка испеклась, влил в нее черпак янтарной налимьей ухи; под растебяку мы выпили еще водки.

Аппетит разыгрался. Стало теплее, я снял куртку и чувствовал, как вода испаряется с одежды, в «Растебяке» было тепло и хорошо, и…

Выпили еще.

— Наверное, я ошибался, — сказал Роман. — Наверное, никто не собирался нас… преследовать…

— Конечно, не собирался. Мы никому не нужны. И это печально.

Я налил еще водки, а Роман сказал, что непременно закажет груздей в сметане, после горячих закусок полагается отведать холодных, а грузди — это что надо.

Я отсоветовал, указав на то, что грузди пойдут лишь в августе, а сейчас они наверняка прошлогодние, вместо груздей лучше взять жаренных в сметане карасей, если караси приготовлены правильно, это вкусно. Роман согласился с карасями, мы заказали по тарелке.

— Ты был прав. — Роман взялся за пиво. — Никому мы не сдались… Слушай, если дождь начнется, то он будет идти и идти, так мне почему-то кажется…

— Дождь будет всегда.

Быстро подали карасей. На глиняных тарелках, с печеной картошкой в мундирах, сметанным соусом и маринованными опятами.

Мы допили водку и закусили карасями.

Караси оказались приличными. Отлично пожаренными, мелкие кости полностью растворились, мясо стало нежным, но и плотным одновременно, размер средний. Кожица хрустящая, панировка правильная, сметанный соус густой.

— Вкусно, — сказал Роман. — Витя, ты сечешь в жратве…

— Немного… Девушка, еще порцию! И два «Кологривс-кого»…

Официантка приняла заказ.

Я чувствовал, что водка ударила в голову необыкновенно приятно, в «Растебяке» подавали хорошую водку и отличных карасей, пиво неплохое, хотя в «Чаге» гораздо лучше… Жаль, что «Растебяка» далеко от дома Снаткиной, я мог бы заглядывать сюда каждое утро, есть сырники, тут наверняка чудные сырники…

— Тут хорошо, — сказал Роман.

— Тут нормально.

В кафе вошел Федор, осмотрелся, заметил нас.

— Опять бухаете, — с завистью вздохнул Федор и сел за наш столик. — Молодцы. А мы без выходных третий месяц…

Про выходные он, думаю, приврал.

— Мы не бухаем, — возразил Роман. — Мы возвращаемся с поисков, промокли, решили пообедать.

— А, поиски… — Федор покачал головой. — Чего-нибудь нашли?

Федор достал сигареты, хотел закурить, передумал.

— Нет, не нашли, — ответил Роман. — Погода испортилась.

— Погода да, паршивая… — Федор с тоской поглядел на пиво, а потом в окно. — День города скоро, а тут прохудилось все…

— Мы ничего не нашли! — с вызовом повторил Роман.

— Ничего и не найдете, — Федор поморщился. — Всем же ясно, пацаны на лыжи встали… Может, рванули куда. Да наверняка рванули, у нас в области сорок бегунков каждый месяц, я не могу каждого ловить…

Федор не выдержал, закурил.

— А милиция что? — спросил я.

— А что милиция? У нас ГСМ на три недели в месяц отпускаются, как я буду работать? Опрашиваем соседей, друзей, родителей…

Федор огляделся. Смешной день сегодня, все озираются.

— Слушай, Витя, я по-хорошему тебе скажу… Кристина, она… Ну не самая образцовая мать. Это она сейчас спохватилась, бегает, рожу расцарапав, а так за пацаном своим не следила ни хрена! Одни кобели на уме, это же все знают…

Федор быстро выкурил сигарету и тут же закурил следующую.

— Да-да, сейчас ты скажешь, что она была хорошая, была, да. Так и мы с тобой детьми были. А потом…

Он поморщился. Пепельницы на столе не нашлось, и Федор стряхнул пепел в пустую кружку.

— Я как из армейки вернулся, дурак, хотел на ней жениться, прикидываешь? — Федор брезгливо поморщился. — Она же письма писала, а я как вернулся, мне порассказали…

Я с ужасом подумал, что сейчас и он порасскажет, но Федор промолчал.

— Я тогда расстроился, сидел, не знал, что делать. А мне как раз командир предлагал в Москву переехать, в Шереметьево устроиться, я почти уехал… Но батя сказал, в ментовку идти, я пошел, кручусь теперь…

Федор замолчал. На хрена он зашел сюда?

Я доедал растебяку. Козел Федор, все было хорошо, явился, накурил, наболтал, все испортил, растебяка остыла и стала похожа на столовский пирог с рыбой, последний карась засох.

— Я ей помочь хотел, — сказал Федор. — Даже после того, как она родила, предлагал на заправку устроиться, блатнейшее место, так она меня послала! За это место глотки рвут, а она послала! Болтается, как говно, то тут полы моет, то в столовке работницей, то на ферму, то на почту, за пацаном своим не следила, а сейчас за мной бегает — помоги, помоги! А что я сделаю?

— Не знаю, — сказал я.

И заказал еще пятьсот водки. Официантка, видимо, давно ждала этого шага: графин оказался на нашем столике мгновенно — и три рюмки.

— Выпьешь? — спросил я.

Федор отказался.

— А мы выпьем.

Я разлил водку, и мы с Романом не откладывая выпили. В этот раз водка была заметно хуже, так что подостывшая растебяка составила ей удачную композицию.

Я подумал, что повадки во второй графин заливать водку паршивее, чем в первый, выдавали в «Растебяке» областную сущность, хотя надо признать, в наши дни такие повадки несложно встретить и в столице.

— Погода-то испортилась, — сказал Федор.

— Обычное дело, — согласился я. — Погода портится во всемирном масштабе, тут уж ничего не поделаешь.

— Вселенная приближается к тепловой смерти, — заметил Роман. — Все от этого.

Федор с пристрастием поглядел на Романа:

— А ты… на этого похож…

— Я не похож на него, — мрачно возразил Роман.

— Похож… — Федор ухмыльнулся. — Витенька, ты повторяешься.

— Пошел ты, Федя…

— Погода испортилась, — перебил Федор. — Как строить-то будут? Котлован зальет…

— Все предусмотрено, — заверил я. — Уже подвезли турбонасосы. Насосы, сделанные из самолетных турбин. Работа не будет приостановлена. Слышал, как сегодня гудело?

— Да, что-то слышал… — сказал Федор. — Слушай, а можно договориться, у меня там за домом пруд старый, мне его осушить как-нибудь.

— Надо обсудить…

Принесли хачапури, три штуки. Я точно помнил, что не заказывал их, вероятно, персонал знал, что после растебяки, водки и карасей обычно заказывают хачапури.

Я налил еще водки, мы с Романом выпили и стали есть хачапури. Федор на нас поглядывал с сожалением. Или с завистью. На хачапури я окончательно убедился в областной сущности «Растебяки» — сыр был использован костромской или российский, ни в коем случае не сулугуни, а тесто несло в себе неизгладимую пирожковость, однако это меня не особо расстроило.

— Витя, а ты помнишь, как на телевышку лезли? — спросил Федор. — Ты тогда обосрался неслабо так…

Я улыбнулся.

— Зачем мы туда полезли, не помнишь?

— Да просто так полезли, — сказал я.

— Не, не просто так, а на спор…

Федор не удержался, оторвал кончик хачапури, стал жевать.

Людей в кафе прибавилось, пришли женщины административного вида, работницы налоговой или казначейства, хорошо одетые.

— У меня бабка умела печь березовый хлеб, представляете? — сказал вдруг Федор. — Помнишь мою бабку?

— Да.

— Сука была выдающаяся, везде лампочки поменяла на самые темные, чтоб электричество не качало… Экономила все, экономила, каждый месяц пекла березовый хлеб и заставляла всех его жрать.

— Из опилок? — спросил Роман.

— Не, из опилок не получится. Там под берестой есть такая дрянь коричневая, если ее перетереть, то получается… тоже дрянь…

Федор скривился. А бабка у него была сука, это точно.

— Редкое дерьмо по вкусу, — заверил Федор. — А потом запор две недели. Но бабка трескала и даже толстела. Говорила, что каждый месяц надо съедать по сто граммов — и тогда кровь как новая будет.

— Надо было чагу добавлять, — сказал я. — Тогда бы еще от желудка помогало…

Федор задумался. Мы с Романом ели свои хачапури. Костромской, в сущности, относительно неплох. И тесто — не пересушенное, но и не слишком жирное, с маслянистыми пятнами. Зачем приперся Федор?

— Мне кажется, моя мать туда же, — сказал Федор. — Начинает потихоньку… Говорит, что если запечь березу с пшеном в духовке, то вполне себе ничего. А я-то помню, что это дерьмо…

— А у меня мать плов не умеет готовить, — пожаловался Роман. — Такую замазку варит, а считает, что вкусно, а это не плов, а бурда помойная…

Федор подтверждающе покивал, вероятно, у него мать тоже готовила дерьмовый плов в перерывах между березовой кашей.

— Знаете, мне кажется, это навсегда, — сказал Федор. — Они всегда будут так… А потом раз — и ты сам учишь своего щенка, что березовая каша — это дело, твой отец жрал — и ты, пацан, жри, это полезно для желудка!

— В березовой каше много пищевых волокон, — сказал Роман.

Это сообщение заставило Федора серьезно задуматься.

— Можно уехать, — предложил я. — Уезжай подальше, Федя, пока есть возможность.

— Да, наверное… Мне предлагали, но я…

Федор неожиданно поднялся и удалился на кухню. Я поглядел на улицу. Снаружи у витрины «Растебяки» стояла Кристина. В рыбацком плаще, по которому стекала вода.

Кристина увидела нас и вошла.

— Здравствуй, Витя, — сказала Кристина. — А я смотрю — ты или не ты, а оказывается, ты. А вы…

Она повернулась к Роману.

— Роман.

Кристина пожала ему руку.

— Роман, да, точно… Очень приятно познакомиться. Я вас видела на поисках, спасибо!

Кристина еще раз пожала руку Роману.

— Спасибо вам! И тебе, Витя, спасибо! Если бы не ты, они бы не пошевелились, сволочи.

— Да я…

— Они его боятся, — сказала Кристина. — Этого, длинного… Светлова. Смешно… А как ты с ним поговорил, так они забегали, хоть что-то стали делать, хоть чуть делать… А сейчас опять прекратили, их надо всегда в шею…

Выглядела Кристина плохо и устало. Черные круги под глазами, исхудавшая, со стеклянными глазами. Не было у нее глаз, как у больной собаки, у нее вообще глаз не осталось, стеклянные протезы. Плащ она не сняла, откинула капюшон. Волосы спутанные и непонятного цвета.

— Они говорят, что это из-за погоды, — Кристина улыбнулась, я заметил, что у нее нет половины переднего зуба. — Из-за погоды остановили поиски, но это не из-за погоды, вчера была хорошая погода… Я хотела поговорить с Куприяновыми, родителями Максима…

— И что?

— Я не могу их найти. То ли их дома нет, или не открывают мне… Я не знаю… Что происходит…

Кристина нелепо улыбнулась Роману. Лицо у нее сделалось сухим и острым, подбородок выпятился и стал похож на старушечий башмачок.

— Они говорят, что ребята в леса ушли… — сказала Кристина. — Но они бы не заблудились… не заблудились бы… А вы чего такие мокрые?

Я не успел ответить.

— А я тоже промокла, — сказала Кристина. — В администрацию ходила. Механошин бегает, прячется, не хочет людей выделять… А я замерзла, холодища вдруг посреди дня…

Кристина взяла с тарелки последнего карася и стала машинально жевать.

— Может, тебе взять чего поесть? — предложил я.

— Да, наверное… Налей мне лучше.

Я налил Кристине водки, нам с Романом тоже, но она не стала нас дожидаться, выпила сразу и закусила карасем.

— В администрации меня слушать не стали, — сказала Кристина. — Никто не стал, выставили на улицу, я… я в милицию пошла… Зинаида Захаровна встретилась. Кажется, Механошин какой-то ее родственник, она пообещала с ним поговорить…

Мы с Романом выпили. Вторая стопка дерьмовой водки была менее дерьмовой, я подумал, не заказать ли еще хачапури.

— Я не понимаю, что случилось, — Кристина поглядела на меня. — Все было как обычно…

Она взяла хачапури.

— Тебе лучше пойти домой, — глупо сказал я.

— Да, сейчас… — Кристина обкусывала хачапури по краям. — Федька, сволочь…

Я его как человека просила, а он заладил: «Я разослал ориентировки, я разослал ориентировки…» Он послал ориентировки по железным дорогам, но это же ерунда…

Роман кивнул.

— При чем здесь железная дорога? — сказала Кристина. — Они никогда на железную дорогу не ходили и никуда сбегать не собирались… А они…

Кристина оглядела кафе.

Посетители продолжали пить и есть. Мне захотелось жареной картошки и холодца, я подумал, не позвать ли официантку, в «Растебяке» непременно должен иметься холодец.

— Они не хотят искать, они хотят атомную станцию! — громко объявила Кристина. — Атомную станцию!

— Кристина…

Я попытался ее успокоить. Мне так показалось. А Федор сбежал. Молодец, однако.

— А на хрена вам атомная станция?! — спросила Кристина. — Вы же ничего не умеете, дрова пилите… Вы — дровосеки!

Это Кристина произнесла громко, так, чтобы наверняка услышали остальные.

Они услышали. Но вида не подали.

— Да вам и не нужно ничего, вы ничего и не хотите, только дрова пилить…

И торф еще… Знаете, они планируют выжимать из торфа масло!

Кристина рассмеялась, схватила графин и самостоятельно налила себе водки.

— Они умеют выжимать… Выжимать и жрать, жрать и выжимать…

Торфяное масло наверняка можно намазывать на березовый хлеб, подумал я. Это чудесные, полезные для здоровья продукты.

— Сволочи…

Кристина с трудом дышала. Слишком быстро она опьянела, это опасно с ее комплекцией.

— Девушка! — позвал Роман.

Официантка возникла.

— Нам еще… — Роман поглядел на меня и Кристину. — Еще чего-нибудь… для аккорда.

Кристина скривилась.

— Какао у вас есть? — спросил я. — Или шоколад?

Я заказал три шоколада.

— У них теперь все есть, — сказала Кристина. — А того, что нет, скоро купят… Вы на это надеетесь! Что вы все купите! Купите себе телевизоры, машины…

Официантка испуганно удалилась.

— В Египет поедете со своими бабами…

Кристину никто не обрывал, ели себе.

— Вы же все в Египет хотите…

Кристина выпила. Я подумал, что и мне стоит, чтобы ей досталось меньше, налил себе и Роману.

— Думаете, что все тут судьбу за бороду поймали?! — спросила Кристина. — Не судьбу вы ухватили… Это она вас! Скоро узнаете… Скоро получите!

— Мужики, вы бы бабу свою заткнули, — посоветовал мужик из-за соседнего столика.

— Сам заткнись! — крикнула Кристина.

— Мы отдохнуть пришли, а не эту лажу слушать, — повторил мужик.

— Сам лажак! Чего вылупился? Иди суку свою затыкай!

Мужик поднялся. Роман вскочил из-за стола. У него топор, вспомнил я. Если он сейчас…

К счастью, Кристина кинулась на мужика первой. Ее сильно качало, и я успел перехватить. Роман схватил с другого бока, и вместе мы выволокли Кристину под дождь.

Кристина уснула. Или отключилась. Едва мы оказались на улице, она обмякла и повисла на Романе.

Из «Растебяки» выскочила официантка.

— Милицию, может, вызвать? — с участием поинтересовалась она.

— Нет, мы сами… Она здесь недалеко живет.

— Хорошо.

Девушка протянула мне счет, я оплатил. Официантка немедленно скрылась. Кристина висела на Романе.

— Надо ее отнести, — сказал я.

Надо. Не бросать же.

— К нам? — удивился Роман.

— На хрена ее к нам? Куда-нибудь…

Вдруг подумалось, что неплохо бы оттащить ее в гостиницу, там все равно на ресепшене никого нет, оставим Кристину в уголке, Маргарита Николаевна ее пристроит в каморке и подарит бобра.

— Ты сказал, что она где-то здесь живет?

— Да. Недалеко, в принципе…

Мне не хотелось идти к Кристине.

— Может, ее в гостиницу отнесем? — предложил Роман.

Кажется, он не шутил. Сегодня был трудный день, все мы устали. Все.

— Потащим ее домой, — сказал я. — К ней домой.

Мы перехватили Кристину поудобнее. Она не окончательно отключилась, ноги переставляла, это облегчало задачу.

Свет еще не включили, было темно. Улицы возникали и исчезали перед нами, улицы, вытянутые с юга на север, одноэтажные дома — в этой части города деревянные, различающиеся лишь количеством окон и наличием гаража. Когда генеральный план Чагинска был подан на утверждение Екатерине Великой, государыня весьма разгневалась на составителя, поскольку повсеместно утверждала в империи радиальное градоустройство и не терпела устройства параллельного. Однако адмирал Чичагин, присутствовавший при этом реприманде, убедил императрицу в том, что радиальное устройство удобно для Костромы или Усть-Сысольска, но для Чагинска с его холмом подходит только параллельное. Императрица взмахнула пером, и стало так.

Мы шагали по мелким лужам; когда лужа была слишком большая, я брал Кристину на руки и переносил по краю. Кристина глупо хихикала и пыталась меня обнять. Рома тоже пытался переносить, но сил у него не осталось, и с первого раза он едва не упустил Кристину в забор.

Нам не встретился никто. Возможно, при виде нашей компании предпочитали скрываться, не знаю. Роман помалкивал, думаю, что он, несмотря на опьянение, стеснялся говорить при Кристине. Хотя, по-моему, ей на все было наплевать. А еще мне казалось, что за нами наблюдают. Я подозревал Федора. Наверняка это он. Тащился за нами, чтобы… Чтобы посмотреть. Не зря он из «Растебяки» сорвался…

Надоели. Как они мне надоели. Федор, Кристина — я опять оказался рядом с ними, и они немедленно втянули меня в свои унылые упражнения. Я подумывал, не оттащить ли Кристину на самом деле в гостиницу или еще лучше в ментовку, но тут Кристина ожила и стала мычать. А я узнал ее дом.

Обычный неинтересный чагинский дом, улица Сорок лет Октября. Недалеко от Снаткиной.

Дом был открыт. Впрочем, я знал, где запасной ключ — над козырьком калитки. Когда мы протискивали Кристину в калитку, я успел проверить, и он оказался там.

На веранде возникли затруднения, лестница узкая, и втроем мы не уместились. Кристина попыталась подняться сама и выскользнула. Мне показалось, она довольно сильно ударилась лицом о ступени. После чего вскочила и убежала в дом.

— Все, — сказал я.

— Мне кажется, надо сходить, — сказал Роман. — Посмотреть, как там… Может, она на полу…

— На полу как раз самое то. Меньше укачивает.

— Лучше проверить. Она могла убиться…

Ну да.

— Я давно пытаюсь понять… — сказал я. — В какой момент обычная провинциальная история становится неотличима от лютейшего треша? Мне кажется, что с годами эта граница все тоньше и тоньше.

— Я все-таки схожу, посмотрю, — ответил Роман.

— Давай скорее.

Роман вошел в дом, а я остался на веранде и сел в кресло.

Долгий день. В Чагинске слишком долгие дни. День начинается и не может остановиться, и ты не можешь остановиться…

Дверь веранды была открыта, дождь усилился и теперь нагонял в дом влажный прохладный воздух.

Вернулся Роман, закурил. Раздобыл сигареты у Кристины, наверное.

— На полу в спальне валялась, — сказал он. — Переложил на койку. Пойдем?

— Дождь.

— Витя, весь день дождь…

Я сидел.

— Пойдем, я устал…

Роман выступил под дождь и быстро вернулся на веранду.

— Дождь… Какой-то маслянистый.

Роман выставил руку под дождь, лизнул палец.

— Кислый…

Я тоже выставил и лизнул. Капли действительно были слегка кисловатые. Хотя это могло и показаться после «Растебяки». Дрянная водка, долгий день.

— Лучше переждать, — сказал Роман. — У меня дядя… прогулялся так, а потом волосы выпали. Кислотные дожди долго не идут…

Мы остались на веранде.

Дождь продолжался.

— Тут все повянет, — сообщил Роман. — Если это настоящий… Все огурцы на хрен повянут…

— И лук пожелтеет, — добавил я.

Я был с этим согласен, сколько себя помнил, в Чагинске всегда выгорали огурцы и желтел лук.

— Слушай, а куда животные в лесу прячутся от кислотного дождя? — спросил Роман. — В норы?

— В норы, — подтвердил я. — Но это временный выход, нора не так безопасна, как им кажется. Потому что из нор сочится радон.

— Радон? — переспросил Роман.

— Радон. Тут повышенный уровень, в каждом подвале плещется. И в банях.

И в норах. Все животные заражены. Ты видел кого-нибудь сегодня в лесу?

— Нет…

— Потому что их нет. Заранее глубже зарылись.

Мы сидели на веранде и смотрели через открытую дверь. Кислотный дождь продолжался.

— А на людей влияет? — поинтересовался Роман.

— А как же. На голову в основном. Помнишь этого… Сарычева? Чучельника? Он все время животных обдирает, от них радона и нахватался. Тронулся башкой, ну, ты же помнишь, совсем с собой не дружит.

— Ну да… А Снаткина?

— У Снаткиной дом наверху, там радона немного, она сама по себе сумасшедшая. То есть она, может, не с детства такая была, но, сколько я ее помню, всегда.

Я вдруг представил детство Снаткиной. Когда видишь старух, никак не можешь представить, что они когда-то были детьми. Боялись, надеялись, думали, были уверены, что мир огромен. Любили, снова надеялись. Потом, непонятно когда, начали стареть. И непонятно от чего. Пошли в лес за грибами, а вернулись другими.

— Жрать опять охота, — сказал Роман. — Как ты думаешь, можем заглянуть в холодильник? Сейчас пожуем, а завтра с утра купим все в магазине. И даже больше.

Хорошая идея. Мы заглянули, но еды в холодильнике нашлось мало: литровая банка соленых зеленых помидоров, колбасный сыр, полбутылки рябиновой настойки. Роман не мог решиться, что выбрать, я взял все. Отправились в большую комнату.

В комнате имелись диван, три кресла, журнальный столик и комод, заполненный старой посудой; я достал рюмки из зеленого стекла и разлил настойку.

— Слушай, а если под такой кислотный дождь попадает кошка? — спросил Роман. — У нее же норы нет?

— Она прячется в ближайшее дупло, — сказал я. — Это все знают.

Помидоры из банки мы высыпали в селедочницу. Зеленые помидоры на вкус — сплошное железо, с виду резиновые и на самом деле резиновые, чем хороши для закуски.

— А что родители сказали? — спросил я. — Когда ты решил остаться здесь?

— Это сложный вопрос… Они сказали, что я свинья… примерно так.

Мы сидели в креслах в большой комнате. Я съел помидор, в нем оказалось много семечек, и они тут же позастревали в зубах.

— Сказали, что я всех подставляю, у них ведь все заранее расписано. Ближайшее время я должен скакать с саблей в зубах и пить водку…

Мы выпили рябиновки, по вкусу она напоминала отвар укропа.

— А этот Федор. — Роман принялся грызть копченый сыр. — Он с вами дружил?

— Ну да.

— Понятно…

Напротив на стене висела пестрая картина с веселыми козаками, а вокруг нее фотографии. Некоторые черно-белые, другие цветные и размытые, третьи полароидные. Фотографии висели кое-как, приколотые булавками, прилепленные изолентой.

— Мы дружили. В детстве все дружат.

Зеленые помидоры удивительно хорошо сочетаются с дрянной рябиновой настойкой, если успеть съесть дольку помидора быстро, вкусовые рецепторы не успевают подать в мозг рвотный импульс.

— Ты правда лазил на телевышку? — спросил Роман.

— Да нет, какая телевышка… Я вообще боюсь высоты. Меня тошнит в самолетах…

— И меня тошнит, — признался Роман. — А в детстве наоборот… Хотел на планере полетать…

— Ну, полетай сейчас, в чем проблема-то?

Роман хрюкнул.

Я выбрался из кресла и подошел к стене. Посмотреть фотографии. Мне казалось, что я там должен быть, мы с Кристиной ведь дружили, и нравилась она мне, и иногда казалось, что я ей тоже нравлюсь.

Меня на стене не нашлось. И Федьки. Кристина и ее сын. Много сына и некоторое количество Кристины.

Кое-где фотографии были приколоты рыболовными крючками. На самом деле крючками, забавно.

Кристина всегда улыбалась, на каждой фотографии старательно улыбалась и строила жизнерадостное лицо. А может, она и на самом деле была счастлива, Кристина и мальчишка на трехколесном велосипеде. Мальчишка щурился и, похоже, собирался чихнуть, из-за его спины торчал куст с белыми цветами — наверное, шиповник.

Я узнал мальчишку и почувствовал, как стало неприятно в животе.

Это был тот самый аэронавт с излишне серьезным лицом и круглыми оттопыренными ушами. Приятель Аглаи, с которым они запускали склеенный из бумаги воздушный шар. Парень, которому я подарил зажигалку, потому что у него отсырели зеленые китайские спички.

На стене висело еще много фотографий. На всех снимках Кристина находилась рядом с сыном. Они стояли под соснами в парке, стояли на эстраде, плыли по реке на резиновой лодке, ели мороженое. Кто-то их фотографировал. Наверное, Аглая. Аглая сама присутствовала на нескольких снимках, она стояла под соснами, кривлялась с Костей на эстраде, висела на турнике. На турнике висели втроем, еще с одним мальчишкой — видимо, Максимом.

— Это сын ее? — спросил Роман.

Он тоже разглядывал фотографии.

— Да.

— Не похож. Наверное, на отца похож. Ты его знал?

Я сказал ему, что мы строим космодром, вдруг вспомнил я. Точно. Что в лесу строят космодром. А котлован роют для подстанции.

— Отца?

— Отца.

— Нет. Я же учиться уехал, сюда не возвращался больше…

— А это что?

Роман ткнул пальцем в фотографию с турником.

— Ничего…

— Да нет, вот тут… вроде блик…

Я пригляделся.

— Или ручкой красной начеркали… — щурился Роман. — Будто стержень расписывали… Не видно… А почему ты не возвращался? — спросил Роман.

— Из-за бабушки. Бабушка просила, чтобы я не приезжал… Но я зачем-то…

Зачем я сюда приехал?

— Короче, пообещали втрое, а делать ничего вроде не надо, знай говняй…

— Почему бабушка не велела сюда возвращаться? — перебил Роман.

Бабушка каждый вечер смотрела новости по телевизору и пила чай с самодельными сухарями. После новостей бабушка прикручивала звук и любила поговорить.

Я вернулся в кресло, а Роман продолжил рассматривать фотографии на стене.

— Ну, бабушка моя была своеобразной женщиной… весьма… — сказал я. — Видишь ли, все мои предки жили здесь. Не обязательно в Чагинске, в окрестностях.

В Номже, в Лесникове, в Высоком. То есть они тут столетиями сидели, и не очень удачно у них это получалось. Поэтому бабушка хотела, чтобы мы с Чагинском порвали. Разъехались подальше.

Разлетелись. Однажды бабушка сказала, что мы слишком долго здесь, гораздо дольше, чем следовало бы. Земля пропиталась нами, нас стало больше под землей, чем на ней, и наши корни стали сильнее нас. Крепкие корни, еще немного — и разучимся ходить. Некоторые уже разучились, присохли здесь, сидят и сидят.

Корни их затягивают в грунт, а надо бежать…

Короче, бабушка не хотела, чтобы я сюда возвращался. Но тут эта гнида Крыков пообещал денег… а у меня как раз межсезонье… напиши книгу про Чагинск, город высокой культуры и славы, про адмирала Чичагина… Ну, я и подписался…

Беги, Витенька, беги.

— Пойду проверю дождь.

Я отправился на веранду, дождь продолжался и оставался кислым, я вернулся, и Романа в большой комнате не оказалось. Я заглянул в комнату Кости, Роман нашелся там. Он включил настольную лампу и сидел за столом, изучая корабль в бутылке.

Хорошая комната.

Диван, старый письменный стол, на столе разобранный магнитофон. Самодельный древний шкаф, много полок с книгами, сундук, очень удобный, кстати, сундук — высокий, с плоской крышкой, в случае чего можно использовать в качестве верстака. И спрятаться можно. Лампа, на ней оранжевые наушники от плеера.

— У всякого уважающего себя пацана обязательно должен быть…

— Тайник? — спросил Роман.

— Угу. Только нам его не найти. В городской квартире можно, а тут… Нужно дом разбирать.

Обычная комната.

— Страшно… — прошептал Роман.

У меня была похожая комната. Правда, без сундука.

— Ничего страшного, — сказал я. — Обычная комната. Я в такой пятнадцать лет прожил.

— Это комната мертвеца..

— Иногда людей находят… Через годы…

— Ты что, не видишь, что это комната мертвеца?! — прошептал Роман. — Это же чувствуется. Я бывал в таких…

Какой чувствительный танцор диско. Но комната и на самом деле… Остывшая. Тихая.

— Ты ошибаешься, — сказал я.

— Может… Да, наверное, ошибаюсь…

Он поставил бутылку с кораблем на стол.

— Витя, как ты думаешь, можно что-то сделать? Они ведь завтра не будут искать. Им действительно на все плевать…

— Что сделать?

— Ну, не знаю… Ты же с этим… со Светловым вроде говорил, поговори еще. Пусть поможет.

— Поговорю, — пообещал я. — Завтра поговорю.

— Хорошо…

Роман постучал ногтем по бутылке.

— Ненастоящий, — сказал он. — Ненастоящая бутылка, из смолы сделана. Сначала он построил кораблик, а потом залил его раствором.

— Пойдем отсюда.

Роман погасил лампу, мы вернулись в большую комнату.

Некоторое время сидели в темноте.

Я думал. Про это сложно было не думать.

— Я прочитал твою книгу, — сказал вдруг Роман. — В ней все несчастны. Ты написал книгу, в которой все герои тотально несчастны…

— «Малая Сунжа — город речной славы».

— Нет, не про Сунжу, про пчелиный хлеб. Там же все поголовно психи и неудачники. А тебе тогда было… сколько тебе было?

— Сорок семь, — ответил я. — Молодым людям свойственно сочинять пессимистические романы. Чем старше писатель, тем веселее книги, не книги, а сплошная комедь. Писатель пишет уже не про пчелиный хлеб, но про помидоровое вино…

Роман отпил рассола. А я еще рябиновки.

— Моя новая книга будет необычайно веселой, — пообещал я. — Это будет оптимистическая поэма становления… и развития государственности среди болот и суглинка Нечерноземья. Ода труду и самоотверженности… Где каждый вносит свой вклад…

Рябиновка дернулась назад, пришлось задержать дыхание.

Только идиот может запускать бумажные шары и клеить корабли в бутылках.

Я не встречал никого, кто бы клеил бутылочные корабли, такие вымерли давно даже в книгах. Хотя… Сын Кристины. Кристина воспитала своего придурка в придурочном духе. И все это закончилось космическим идиотизмом. То есть не закончилось, а вполне себе продолжается, и я уже плотно внутри этого идиотизма, сижу в чужом доме и жую зеленые помидоры…

Рябиновка ударила в нос.

— Нам пора домой, — сказал я. — Рома, пойдем к Снаткиной, дождь кончился… Роман не ответил. Я обернулся. Роман спал в кресле, укрывшись вязаным половиком. Молодец. Мне не хотелось оставаться у Кристины, но и идти одному к Снаткиной тоже. Я попытался его растолкать, отчасти удалось, Роман открыл глаза, долго собирался с мыслями и провозгласил в итоге:

— У меня в голове какие-то щупальца…

После чего уснул снова, укутавшись в половик. Я подумал: не полить ли его рассолом из банки зеленых помидоров, но оказалось, что рассол кончился.

Я пересел в другое кресло и стал смотреть в окно. Из него была видна улица, размытая дождем. По улице текла вода, она словно светилась едва различимым молочным светом.

Радон.

Я услышал голос Снаткиной, и это был не сон.

Я открыл глаза, но Снаткиной поблизости не увидел. Я лежал на диване под дешевым покрывалом с розами. На потолке сидела ящерица. Некоторое время я пытался вспомнить — есть ли в Нечерноземье ящерицы, способные ходить по потолкам, но к окончательному решению не пришел. Возможно, при определенных условиях все ящерицы способны на это.

Напротив в кресле продолжал спать укрытый половиком Роман. Тикали часы, показывали одиннадцать, но я сразу понял, что они сильно спешат: судя по свету, сейчас не раньше семи. А уже Снаткина поучает и рассказывает, как надо, она поучает уже сто лет. Как-то раз я отправился в «Культтовары», Федька сказал, что туда завезли блесны и мужики почти все разобрали, так что лучше поторопиться.

Я поторопился и блесны застал, они оказались без всякого уважения свалены в рыболовной витрине, слева латунные змейки, справа посеребренные ложки. Бабушка дала мне полтора рубля, на них можно было купить либо три простые медные змейки, либо одну ложку. Я, разумеется, собирался купить змейки, поскольку видел, как в прошлом году на такие змейки один дед таскал щурят с локоть. Но тут появилась Снаткина. Она пришла за дихлофосом и мочевиной, ругалась с продавщицей по поводу мятого дихлофосного баллона и отволглой пачки мочевины. Снаткина сказала, что я буду дураком, если не возьму ложку. Почему-то я ее послушал. Жадный Федька накупил змеек, а Ингирь в то лето разлился и нес глину, на змейки никакого клева не было, а на пятнистую ложку щука шла.

Странное воспоминание. А может, я выдумал это, это был мой предрассветный сон, ну что Снаткина могла понимать в блеснах?

Я поднялся из кресла, разбудил Романа. Он проснулся и улыбнулся. Я ему позавидовал.

— Ну и что? — спросил Роман.

— Уходим, — ответил я.

Мы осторожно заглянули в спальню.

Кристина сидела на койке. Снаткина сидела рядом. Перед ними стояла табуретка, на ней стопка блинов на тарелке и банка сметаны. Снаткина намазывала блины, резала их ножом и кормила Кристину, я не видел ее лица, она сидела боком. Снаткина приговаривала:

— Надо есть. Надо ходить. Надо помыться. Сейчас поедим и причешемся, а потом пойдем гулять.

Нас Снаткина не увидела. Мы потихоньку выбрались из дома на крыльцо.

— А как… — Роман оглянулся.

— Снаткина за ней посмотрит, — сказал я.

— Почему? Она ей родственница?

— Может быть. Неблизкая. Тут все друг другу родственники, все четвероюродные братья и сестры, племянники, в кого ни плюнь… Пойдем, сами разберутся.

Дождь продолжался. В небе ни одного просвета, низкая, чуть выше крыш облачность.

— Это надолго, — сказал я. — Если за холм туча зацепится, то может неделю висеть.

— Неделю? — поежился Роман.

— Как-то раз три было.

Роман проверил часы.

— Пора, — сказал он.

— Что пора? — не понял я.

— Скоро автобус отходит.

Какой еще автобус, мне не хотелось ни в какой автобус… Одежда за ночь не высохла, я чувствовал себя разбито, в желудке… похоже, что чертовы помидоры не переварились.

Роман спустился с крыльца. Я за ним. Роман уже шагал к калитке, перепрыгивая через налитые за ночь лужи.

— Рома, ты куда?

— Еще можем успеть, — Роман вышел на улицу. — Пойдем!

Ноги были как тряпичные, и голова каменная, я смог догнать его только на углу Любимова, Роман торопился, широкий шаг, привык скакать.

— Ром, да не будет никакого автобуса, — сказал я. — Вчера был последний автобус.

— Надо все равно проверить…

— Да никто сегодня не поедет искать, — сказал я. — Там глины, вся техника позастревает, вчера же сказали…

— А как им там? — спросил Роман. — Ты представляешь? Несколько дней в лесу, в дождь, в холод…

Я промолчал. Мне хотелось домой. То есть к Снаткиной. Поспать, что ли. У меня в дождь всегда отупение, мозг в голове не двигается, сидит, смотрит наружу.

— Не пойдешь?

— Я лучше в мэрию, — ответил я. — Поговорю там, может, чего узнаю.

Роман ничего не ответил, направился в сторону Вокзальной. Я пошагал в сторону мэрии.

Тротуары были залиты водой, приходилось шагать по обочине. Температура понизилась, я мерз, и это значительно усиливало отупение. После того как меня укусила мышь, я стал хуже думать. Или устал. Почему я пролежал в больнице…

Я не мог понять, как все это получилось. Стремительно, в реактивном помрачении сознания, от которого я не мог оттолкнуться.

Возле мэрии все так же стояли черные машины, правда, сегодня изрядно залитые грязью. Я кивнул милиционеру на посту, вошел в здание.

Здесь продолжался ремонт, шпатлевали и красили стены, пахло керосином, краской и горелой проводкой. Я направился к кабинету мэра, но Механошин показался из него первым. Александр Федорович выступил из дверей энергичной походкой и направился к выходу. Меня не замечая.

— Александр Федорович! — позвал я.

Механошин остановился, долго смотрел в мою сторону, делая вид, что вспоминает.

— А, Виктор! Здравствуйте! — Александр Федорович подошел, пожал руку, спросил: — Как ваше здоровье?

— Спасибо, гораздо лучше…

— Да-да, — Александр Федорович сочувственно покивал. — Я тоже попадал в подобную ситуацию, да… С ондатрой лучше не шутить, можно и пальцев лишиться, вы уж поверьте… А как вообще дела? Как книга?

— Книга в работе. Все идет в соответствии со сроками.

— Прекрасная новость! — обрадовался Механошин. — Знаете, в ближайшее время я собираюсь обсудить этот вопрос с Алексеем Степановичем.

— Да…

И Механошин сообщил как бы по секрету:

— Возможно, мы получим на этот проект дополнительное финансирование.

И тогда сможем издать даже двухтомник! В одной книге история города, а в другой история его граждан. Чтобы показать преемственность и непрерывность нашей традиции. Богатая полиграфия, тираж, будем дарить ее на праздники. Как вам такая идея?

— По-моему, идея отличная, — согласился я. — Но мне все же хотелось бы, Александр Федорович, обсудить с вами еще один вопрос…

Механошин нетерпеливо посмотрел на часы.

— Буквально минуту, — сказал я. — Это важно.

Механошин вздохнул.

— Дело в том, что о пропавших ребятах по-прежнему никаких вестей нет, — сказал я. — Костя Лапшин и Максим Куприянов. Поиски пока не принесли результатов, но это не значит, что они должны прекратиться…

— Да, да, — сказал Механошин. — Поиски, к сожалению, приостановлены по погодным условиям. Сами понимаете, Виктор, в такую погоду это попросту опасно, ветер, похолодание… Но мы держим ситуацию на контроле, не переживайте. Вертолет должен был прилететь еще сегодня, но опять же — погода подвела…

Грохнуло, мы разом обернулись. Маляр уронил банку с краской, по вестибюлю растеклось белое пятно. Механошин покачал головой.

— Поверьте, едва дождь прекратится, поисковая операция возобновится в полном объеме, в этом можете не сомневаться!

— Да, но, может… Может, как-то дополнительно оповестить…

— Мы уже оповестили! Через газету. Раньше у нас радио-узел еще имелся, но сами понимаете, сейчас никто не слушает…

Механошин замолчал, глядя на пятно краски.

— Знаете, Виктор, а что, если вам все-таки обратиться в газету? — спросил Механошин. — Кондырин, в принципе, вменяемый человек… И вы правы, мы не можем сказать, что сделано все. Та же милиция могла бы работать и получше, в конце концов, у них все полномочия…

Он снова замолчал, глядя, как увеличивается пятно. На Африку похоже, заметил я.

— А что, если вам написать статью? — Механошин погрозил пальцем в сторону окна. — Вы — известный писатель, человек незаинтересованный, напишите! Возможно, это их подстегнет!

— Возможно…

— А зайдите к Кондырину прямо сейчас! Обговорите это, обсудите…

— Сейчас?

— Да, сейчас. Кондырин на месте, он с утра на совещании сидел. А я ему позвоню…

Механошин еще раз пожал мне руку и быстро направился к выходу. Я хотел догнать его, поспешил следом, но в дверях на меня выскочил Хазин.

— Витя! — через порог обрадовался Хазин. — Витя! Привет!

Он втолкнул меня обратно в мэрию, схватил за руку и потащил в угол за милицейской будкой.

— Слушай, Витя, ты извини, но я не мог к тебе в больницу зайти! — боботал он. — Они мне какую-то дрянь впендюрили, я вырубился, а на следующий день… это какой-то бред, ты не представляешь, что тут происходит, сейчас тебе расскажу…

С улицы послышался автомобильный гудок.

— Такого бардака я никогда не видал! Крыков оказался не просто сукой, но еще фантастическим мудаком…

Гудок стал громче.

— Слушай, я на секунду, пару слов…

Хазин направился было к выходу, остановился.

— Кстати, Бородулин вернулся, я с ним договорился насчет архива, — сказал Хазин. — Завтра забегай в музей до обеда… а лучше с утра, там есть интересные материалы. Надо заканчивать работу…

С улицы посигналили настойчивей.

— Две минуты! Две! Не уходи, Витенька!

Хазин выбежал из вестибюля.

Маляр кое-как собирал краску с пола, однако получалось у него плохо, белое пятно становилось шире, но маляру было наплевать, он отрешенно водил по полу валиком.

Я отошел к милицейской отгородке.

Надо заканчивать работу. Если Хазин действительно договорился с музеем, то книгу можно допилить быстрее, с архивами все быстрее, обширное цитирование исторических документов — хлеб локфика. Берешь циркуляры, указы, распоряжения, представления и прочие рескрипты, суешь в сканер — и половина материала книги готова. Завтра возьму сканер, ноутбук — и в музей к Бородулину, завтра наверняка продолжится дождь: нет ничего лучше, чем сидеть в дождь в подвале краеведческого музея и сканировать донесения об истинных причинах аварийного состоянии деревянных тротуаров.

Хазин, впрочем, не появлялся. Через десять минут я окончательно понял, что он не придет.

Я отправился на стоянку. Машина Хазина стояла возле труб, Хазина в ней не было. Я подумал, что надо раздобыть велосипед или лучше мопед — передвигаться по Чагинску пешком неудобно, особенно в дождь.

По пути заглянул в хозяйственный и купил полиэтиленовый плащ.

Редакция газеты «Чагинский вестник» занимала двухэтажное здание, расположенное недалеко от почты. Редакция помещалась на втором, на первом — типография. Сейчас типография исчезла, вместо нее первый этаж занимала заготовительная фирма «Лисичка», принимавшая все, что можно: чермет, цветмет, аккумуляторы, макулатуру, грибы, живицу, шиповник, ягоды и, разумеется, чагу. «Чагинский вестник» оставался на втором этаже.

Я поднялся в редакцию. Вдоль стен валялись пачки с газетами и бумагой, поломанная мебель и обломки старинных газетных приборов, опознать которые я не сумел. Помещения были прокурены и безлюдны, впрочем, главный редактор Игорь Кондырин нашелся, он сидел в своем кабинете за монитором, и я сразу понял, что это именно он — такие борзые и одновременно вороватые лица присущи исключительно главным редакторам районных листков.

— Здравствуйте, Александр Федорович должен был позвонить…

Кондырин оторвался от монитора, уставился на меня диким взглядом и отчетливо угрожающе сказал:

— Но не позвонил.

Кондырина я не узнавал, похоже, за время пребывания в Чагинске я его не встречал. Или забыл.

Кондырин глядел с вызовом. Явно ожидал, что я начну давить, а он станет отбиваться, потом перейдет в атаку.

— Здесь какая-то ошибка, — сказал я. — Александр Федорович обещал позвонить. Он предлагает обсудить один важный вопрос…

— Я сейчас занят.

— Вы не поняли, наверное. Механошин.

— Да-да, Саша Механошин…

Кондырин держал руки под столом, и я стал опасаться, что у него там обрез. Сидит себе редактор «Чагинского вестника», читает с экрана передовицу, а на коленях лежит нормальный такой обрез курковой двустволки шестнадцатого калибра.

— Мы с Александром Федоровичем обсудили этот вопрос…

— Да-да, садись.

Кондырин сделал приглашающий жест подбородком, руки из-под стола не стал доставать. Я сел. Кондырин смотрел на меня. Сначала в его глазах никакого просвета не виделось, но минуты через две разум вспыхнул.

— Значит, ты решил его немного вздрючить, — сказал Кондырин.

Я промолчал, а Кондырин достал руки. Они у него оказались бордовые и пузыристые, с явным ожогом; я попробовал представить, где можно получить такой ожог, но не получилось. С одной рукой я еще мог понять — однажды я в бане уронил в котел с горячей водой часы и, прежде чем подумал, успел их достать. Но как можно было ожечь обе…

— Пора его немножечко выставить, — сказал Кондырин. — А то наш Шурик краев не видит.

— Но я не по этому вопросу…

— Это как раз по тому вопросу! Как тебя зовут? Витя?

— Да.

— Ты же, кажется, писатель?

Один — ноль в пользу Кондырина, не отказал себе в удовольствии. Профдеформация. Сущность.

— Писатель, — согласился я. — Работаю с документальной прозой.

— Я тоже работаю…

Кондырин поводил по сторонам руками, словно проветривая их.

— Ты напиши про Шурика, — вдруг предложил он.

— Про…

— Про Мерлушкина нашего, — пояснил Кондырин. — Шурика Федоровича. Про него есть чего написать…

Я задумался.

— Я бы сам написал… — Кондырин болезненно замолчал. — Да я и написал…

Он осторожно и нарочито положил руки на стол, выдвинул их подальше из рукавов, чтобы я увидел, что не только ладони красные, но и запястья. Варили его, что ли?

— Тебя они не тронут, — успокоил Кондырин. — Обоссутся.

Я не стал спорить.

— Обоссутся, я их знаю, — с удовольствием повторил Кондырин. — Ты напишешь, а я напечатаю! И в область отправлю, у меня там завязки есть… Сашенька вздрогнет, а то борзый что-то стал.

Кондырин подул на руки.

— Александр Федорович говорил, что здесь…

— Да! — перебил Кондырин. — Про мусоров тоже нужно написать. А то у них тут с Шуриком благорастворение… Может, чаю выпьем?

— Чаю? — не понял я.

— Погода паршивая, холодно, весь день мерзну. Пойдем, у нас там чайный закуток. Не против?

Я был не против закутка. Мы проследовали в конец редакционного коридора, там слева имелась комнатка: судя по устойчивому химическому вырвиглазу, проявочная, павшая жертвой цифровой революции — ни усилителей, ни сушилок, ничего фотографического в ней не осталось. А имелось три кресла, большой осиновый пень в центре, на нем электрический самовар. Вокруг самодельные полки, на них чай в пачках, три литровые банки с сушками, несколько растрепанных книг. На стенах на гвоздях висела замызганная одежда.

— Рекреационное помещение, — пояснил Кондырин. — Отдыхаем, культурно общаемся. Садись, пожалуйста.

Я опустился в кресло. Оно оказалось продавленным, а еще я стал подозревать, что в нем водятся клопы. На деревянных ножках подозрительные пятнышки, запаха не слышно, но… Неприятно. Я представил: в недрах кресла, как чужие, оживают разбуженные движением и теплом клопы, перемигиваются, устремляются по лазам вверх…

Что ж эти клопы-то привязались, не отпугнуть; куда бы я ни шагнул, они уже там и ждут.

— Я иногда тут ночую, — сказал Кондырин. — Я сам на Кирпичном живу, лень туда ходить, особенно в непогоду, тут лежу. Мне нравится.

— Неплохо.

Кондырин запустил самовар, снял с полки пачку чая.

— Мне хотелось бы поговорить про исчезнувших ребят…

Главред занимался чаем и чайником, меня, казалось, он и вовсе не слышит.

— Непонятная ситуация, — продолжал я. — Складывается впечатление, что детей не ищут.

Я смог разглядеть главного редактора «Чагинского вестника» лучше, однако что-то определенное сказать про него было трудно: лет пятьдесят, пожеванное лицо, небритость, волосы до плеч. Костюм. Волосы до плеч и костюм на рабочем месте выдавали в главном редакторе завязавшего алкоголика, в эту пользу свидетельствовало и увлечение чаем.

Самовар быстро зашумел, Кондырин ополоснул чайник, выплеснул кипяток в угол, поднялся пар.

— «Пчелиный хлеб», между прочим, хорош, — сказал вдруг Кондырин. — Прочитал с удовольствием, спасибо тебе. Живая книга.

Два — ноль, подумал я. В последнее время почти все люди, прочитавшие мою книгу и похвалившие ее, были мне необычайно отвратительны.

— А сейчас что пишешь?

Кондырин не исключение.

— Документальную прозу, — напомнил я. — Про адмирала Чичагина.

— Про адмирала? Тогда тебе надо обязательно взять интервью у его потомков.

Это как раз вовремя. Потомки адмирала. Хорошо бы им оказался тот старик доктор. Или…

Кондырин несколько приосанился, так что я испугался, что он тоже несколько Чичагин.

— Двое! — Кондырин показал два пальца. — Двое только официальных. А сколько прижилых, тебе никто не скажет: кто ж их считал-то? Прапрапрапра… одним словом, правнучка и правнук. Правнучка работает в школе, преподает литературу и русский. А правнук…

Кондырин выловил ложкой размокшую сушку, повисла напряженная пауза.

— Водилой в Коммунаре, представляете? Это чистокровные подтвержденные потомки, есть все записи, я про них материал делал, достойную жизнь прожили.

— Может, тогда адреса… я мечтаю встретиться хотя бы с одним.

— Да, адреса я тебе дам, завтра. Я, между прочим, и сам…

— Что?

— Да нет, ничего. У меня к тебе беседа.

Кондырин поежился, снял с гвоздя жилетку, накинул на плечи. Джинсовая, на спине вышит орел на мотоцикле. Пятна масла. Еще и байкер.

— У меня к тебе, Витя, есть один разговор… — Кондырин открыл банку и высыпал сушки на пень. — В принципе, не разговор, а серьезное дело.

— Слушаю. — Я взял сушку.

Она оказалась каменной, разломал ее лишь со второго приступа, попробовать не получилось вовсе — не грызлась.

— Чагинск городок маленький и, надо признаться, паршивый, — сообщил Кондырин, глядя сквозь сушку. — Я это имею право сказать, я здесь родился и всю жизнь прожил, знаю, что куда… Чагинск — это жопа. Двести лет жопы, это заслуживает уважения…

Кондырин оглядел каморку с заметным внутренним надрывом, на шее натянулись жилы.

— Но в последнее время произошла, я бы так сказал, эскалация.

Кондырин легко раздавил сушку.

— Этому много причин, — сказал он. — Развал Союза, ну да что про это, все знают… А лет шесть назад пришел Шурик. Сначала вроде ничего так, а потом…

Кондырин разломал вторую сушку, положил рядом с первой.

— Потом Шурик немного забурел. — Кондырин залил кипятком заварочный чайник. — Прямо говоря, оборзел, ну, мы-то понимаем…

Кондырин доверительно сощурился, я не стал отрицать.

— А это может создать определенные сложности. Сам он не понимает, что оказался в другой лиге, и попробует играть, как привык. Это закончится катастрофой.

Я разглядел на жилетке оригинальный серебристый значок: упитанный улыбчивый кот-жизнелюб и под ним надпись «Оптималь». «Оптималь» это…

Клуб осознанной трезвости «Оптималь». КОТ «Оптималь», адмирал Чичагин и его потомки всегда выступали за трезвость, а Кондырин, по-видимому, один из паладинов этого клуба. А потомок Чичагина бухгалтер из Потрусова — президент этого клуба, духовный вождь.

И понятно, откуда красные руки: вчера Кондырина посетило жгучее алкогольное искушение, и, чтобы справиться с ним, он погрузил руки в кипящую воду. Или приложил к горячей печке. Или выстегал каждую руку крапивой. А сегодня вечером он пойдет в «Оптималь», и там соберутся остальные борцы, и станут говорить о пагубе и докладывать друг другу о своих победах. Кондырин покажет руки, которые он высек, чтобы они не тянулись к рюмке. Почтальонка Игнатова покажет пальцы ног, которые она зажимала струбцинами, чтобы слабовольные ноги не несли ее в проклятую «Чагу». Инженер Кукольцев предложит товарищам недорогие конденсаторные вериги, с выпуском кнопки в рукав — при каждом сомнительном желании следует нажимать на кнопку и получать безопасный, но болезненный электрический удар.

— Это ничем хорошим не закончится! — громче сказал Кондырин.

Хороший значок. Улыбающийся кот — символ осознанной трезвости, улыбающийся клоп — тотем таганрогских вурдалаков.

— Вы, безусловно, правы, — сказал я. — Ничем хорошим.

— Мы все… я имею в виду жителей Чагинска, испытываем определенные надежды. И эти надежды, как ты понимаешь, связаны с электростанцией.

Кондырин выставил на пень глиняные самолепные кружки. Я понимающе наморщил лоб.

— И нам бы всем очень не хотелось, чтобы эта перспектива была упущена.

— Само собой, — сказал я.

Кондырин начал разливать чай. Кажется, в нем Кондырин разбирался — чай получился ароматным настолько, что перебивал химическую атмосферу каморки.

— К сожалению, у нашего руководства слишком много причин противодействовать проекту, — сокрушенно донес Кондырин. — Вплоть до откровенного саботажа.

— Неужели? — я озабоченно нахмурился.

— Вполне. Тут же у них все схвачено! Все пироги поделены, все копейки посчитаны, каждый свисток в нужном направлении свистит. Невидимая рука рынка. Понимаешь?

— В общих чертах, — ответил я.

Кондырин отставил чайник, я взял кружку. Все-таки самолепная глина отлично подходит для чая. Лучше всякого фарфора.

— Ротанам в пруду щука не нужна, им самим лягушачьей икры не хватает. — Кондырин схватил кружку и стал быстро пить. — А под боком у НЭКСТРАНа не разгуляешься, это же понятно. Большие деньги любят тишину, а какая тишина, если у Шурика тут делянка на делянке?! Прокуратура язык в жопу засунула, но это же до поры. И что это значит?

— Что?

— А это означает одно — они попытаются НЭКСТРАН отсюда выдавить.

Кондырин хватал жадными глотками горячий чай, я подумал, что это он зря. От горячего чая случается рак горла. Точно бывший алкаш, любит горло драть.

— Как?

— Мерлушкин не такой лошок, как любит изобразить. Поиск компромата. Провокации. Подставы. Понятно, что в лоб они ничего не могут сделать, будут с флангов заходить, будут трепать. А такая ситуация может повредить проекту.

— Не исключено. — Я грел руки о кружку.

— Обязательно. — Кондырин тоже стал греть руки.

Косматый прием, волостное НЛП.

— Я бы сказал неизбежно, — Кондырин включил доверительный шепот. — Это неизбежно навредит проекту. Но Саша не умеет иначе, за десять лет он неплохо адаптировался к крысиной сваре и скоро включит крысу. Его раздавят, как клопа…

Я едва не вздрогнул.

— Но вони будет столько, что все разбегутся.

Стали пить. Чай был действительно неплох.

— Ты понимаешь, к чему я веду?

— Понимаю, — сказал я.

— И что думаешь?

— Я хочу написать статью о пропавших.

— О пропавших? О пацанах, что ли?

— Да, о них.

Кондырин снова стал ломать сушки. Судя по всему, у него были крепкие руки — сушки он крушил как арахисовую скорлупу.

— Но мы уже делали о них материал, — сказал Кондырин. — Четыре дня назад.

— Дело в том, что поиски приостановлены, — сказал я. — Я хотел бы вызвать к поискам… новый интерес.

Кондырин накрошил сушки в чашку.

— Хочу написать про это статью.

У него же ошпаренные руки. Как он этими руками мог так легко ломать эти сушки? Или руки у него ошпарены только с внешней стороны? Как он умудрился ожечь исключительно тыльную сторону ладоней?

— Это без проблем. Напечатаем хоть завтра. Приноси материал.

— Спасибо…

— Да всегда пожалуйста. Но если… если по чесноку, задолбались здесь все. Лучше один НЭКСТРАН, чем сорок Мерлушкиных.

Я многозначительно промолчал.

Некоторое время мы пили чай, а когда чай кончился, я направился к выходу. Кондырин поймал меня на верхней ступени лестницы и прошептал:

— Витя, ты там передай, что если что, то у меня на всех тутошних есть по чемодану. Ну ты понимаешь, что я имею в виду?

— Разумеется. Я непременно передам.

На улице слегка усилился дождь. Капли были не кислыми, обычными. Я шагал по Советской в сторону электросетей, потом по Пионерской. На улицах никого, попрятались, мне самому хотелось спрятаться, на всякий случай я сочинял будущую статью.

Каждый год в России исчезает порядка… наверное, двадцати тысяч человек. Данные надо уточнить, впрочем, никто проверять все равно не будет.

Это приблизительно, поскольку точной статистики исчезновений нет с конца восьмидесятых годов. Как правило, за большинством исчезновений стоит криминал или несчастный случай. Однако некоторые исчезновения нельзя объяснить ничем…

Люди пропадают и не находятся никогда… Двое моих знакомых исчезли, и их никто не нашел. Но оба занимались бизнесом, занимались углем, и их исчезновение можно было объяснить. Максим Куприянов и Костя Лапшин от бизнеса были далеки. Однако они пропали. И теперь…

Что после «теперь», я не представлял. Впрочем, я пришел.

Дом Снаткиной промок, свет включен не был, но телевизор работал.

Снаткина присутствовала где-то в глубине, ее наличие определялось по звуку работающего телевизора; я осторожно прошмыгнул в комнату, быстро разделся и забрался в сухую постель. Пару часов…

Поспать не удалось. Я чувствовал, что статью надо написать, поэтому сел, вытянул из-под койки чемодан, открыл. Сканер лежал на дне под рубашками. Это был сканер Хазина, но хранился у меня, удобно влезал в чемодан. Я отсканировал рекламный буклет «Растебяки». Работает. Завтра, когда отправлюсь в архив, возьму ноутбук и сканер. А сейчас статья…

У.н. «Исчезновение», так.

«Каждый год в России исчезает порядка двадцати тысяч человек. Это приблизительные данные, поскольку точной статистики исчезновений нет с конца восьмидесятых годов. Как правило, за большинством исчезновений стоит криминал или несчастный случай…»

В мою комнату вошел целеустремленный Роман.

— Нам надо поговорить с родителями второго мальчика, — с порога заявил он. — Максима Куприянова.

— Зачем?

Не хотелось отрываться от монитора.

— Мне кажется, что здесь… — Роман привалился к стене. — Не то здесь что-то, в Чагинске и окрестностях…

Я вдруг заметил, что за прошедшие дни он слегка обрюзг и стал часто стоять у стены. Я подумал, что, если бы у него вдруг выпала половина волос, он стал бы похож на стоящего у стены Говарда Филипса Лавкрафта.

— Ты прав, Рома, — сказал я. — Здесь заговор. Я об этом узнал сегодня, мне сообщил неравнодушный гражданин.

— Против кого заговор?

— Ну… Всех против всех. Местные элиты увлеченно жрут друг друга и мечтают использовать в этом процессе федеральный бизнес. Ничего оригинального, но обстановка определенно накалена. Только за последнюю неделю поступило сто три полновесных доноса.

— Ты все шутишь. — Роман почесался спиной о стену.

— Нет, я абсолютно серьезен. Неравнодушный гражданин показал мне документы, и вот что я хочу сказать: стук стоит над Чагинском, и стар и млад стучат самозабвенно и с удовольствием. На одну Снаткину восемь анонимок, шестеро доброжелателей обвиняют ее в черной магии, двое в краже комбикорма.

Роман оттолкнулся от стены.

— На тебя тоже набарабанили, — сказал я. — Что ты пел со сцены похабные куплеты. Поступили многочисленные жалобы.

— От кого? — неосторожно спросил Роман.

— От пенсионеров и духовенства.

— Ну хватит, — сказал Роман. — Хватит шутить, Витя! Это невесело, ты-то должен понимать…

— Пожалуй. То есть я понимаю. Шутить здесь нечего.

Мне действительно перехотелось шутить. Да и Роман… Роман недостаточно отвратителен. Не исключено, что это потому, что мы недавно знакомы.

— А вообще, ты прав — им плевать, — сказал Роман. — Сегодня никакого автобуса не прислали. Похоже, поиски действительно прекращены.

Я выключил ноутбук.

— Ладно. Ты действительно собираешься сходить к Куприяновым?

— Да. Может, это что-то прояснит…

— Но милиция с ними уже побеседовала, — сказал я. — Вряд ли они что новое скажут.

— Милиция слишком занята, ты же знаешь, — ответил Роман. — Делит места в охране атомной станции, им ни до чего сейчас. А вот родители…

Роман продолжал понимающе щуриться.

— А я хочу посмотреть на родителей Максима Куприянова. Спросить, почему они своего сына не ищут? Я их ни разу не видел на поиске.

А Роман прав, подумал я. Кристина вот ищет, Роман и тот ищет, а где Куприяновы? Я их не видел… хотя с ними я не знаком…

— А с чего ты решил, что они с нами вообще станут говорить? — спросил я.

— Да я не решил, так, подумал. Представимся журналистами из области.

— Ну…

— Ты же ей обещал, — сказал Роман.

Болтать надо меньше.

Дождь не проливной, но все равно, как всегда, пробирался под пленку, не холодный, противный скорее. Я не мог удержаться — то и дело пробовал капли языком, вода как вода, не кислая.

Мы шагали по Котельной. В западной части улицы располагалась котельная леспромхоза, в восточной Котельная заканчивалась котельной хлебозавода; проезжая часть в качестве шефской помощи была засыпана шлаком, отчего лужи здесь не задерживались.

— Снаткина ей не родственница, — рассказывал Роман по пути. — Она была с матерью Кристины хорошо знакома, вместе работали учетчицами в «Сельхозтехнике»…

— Учетчицами? Что в «Сельхозтехнике» можно учитывать?

— Не знаю, сельхозтехнику, наверное. Подшипники. Там они четыре года работали, а потом мать Кристины в санаторную школу перевели.

Кажется, мать Кристины работала на льнозаводе. Всю жизнь. От этого у самой матери и у Кристины были длинные льняные волосы. Так они говорили.

— И твою бабушку она хорошо знала. Говорила, что прекрасная была женщина. Сумасшедшая немного.

— У Снаткиной все сумасшедшие, — сказал я. — Сумасшедшие, маньяки, дегенераты. Она человеконенавистница.

— Но нас она к себе пустила… — усмехнулся Роман.

— Ну, так всегда к себе кого-то пускает, — ответил я. — Особенно иногородних.

А потом… Потом разное происходит. У нее как-то мужик из Галича жил, так она его в окно выбросила.

У матери Кристины и у самой Кристины были красивые льняные волосы. Кристина говорила, что это от кедровой расчески — если расчесываться кедровой расческой, то волосы всегда здоровые и ровные. Потом она свою расческу потеряла, а на следующий год я ей другую привез. Но Кристина почему-то не очень обрадовалась. То есть обрадовалась, но не сильно, пожала руку.

— Вроде как твоя бабушка с мертвецами разговаривала, — сказал Роман. — Так Снаткина утверждает.

Я опять не ответил.

Мы шагали по Котельной, стараясь держаться подальше от набухших водой кустов. Из переулков выползал туман, пахло дымом — от сырости в городе затопили печи. Шлак сахарно скрипел под ногами. Через пять тысяч лет, когда Земля давно будет оставлена своими повзрослевшими детьми, на чагинском холме приземлится исследовательский корабль. Археологи, лингвисты, криптобиологи. Они возьмут пробы из реки и убедятся, что жизнь восстановилась, они просветят железнодорожную насыпь и опровергнут теорию, что она использовалась не только для перемещения, но и для захоронения, они найдут странную выгоревшую полосу, протяженную с востока на запад, и объяснений этому не будет.

— А сама Снаткина, она кто? — отвлек Роман меня от этих мыслей.

— Местная, — ответил я. — Родилась до войны. Жила. Где-то между шестидесятым и восемьдесят пятым тронулась умом. Замужем… не знаю. Скорее всего, не была, хотя полностью это исключать нельзя. Потом старость, пенсия, велосипеды.

— Да, а почему она с велосипедом всегда ходит?

— Обсцессии, — пояснил я. — За ней в молодости черный мужик гнался.

— Негр?

— Откуда тут негры? Черный мужик, это совсем другое.

Через пять тысяч лет улица Котельная станет великой загадкой древности.

— Одним словом, Снаткина отправилась на Номжу, за смородиной. Она поехала на старом велосипеде…

В шесть утра Снаткина выехала на старом велосипеде, в семь уже была на берегу. В том году черная смородина уродилась и ломала ветки. Снаткина продвигалась по берегу Номжи, собирая смородину в эмалированную кружку. Она скоро набила смородиной рюкзак и собиралась возвращаться домой, но тут, чуть дальше того места, где Номжа сливается с Сендегой, наткнулась на заросли другой смородины. Кусты выше и пышнее, каждый лист покрывал две ладони, а ягода крупная и тяжелая — с крыжовник, гораздо слаще и без косточек. Снаткина высыпала старую кисловатую смородину под берег и стала рвать новую.

Это было легко. Примерно как виноград — новая смородина росла удобными гроздьями и поспела настолько, что осыпалась в кружку безо всякого усилия. Так что по второму разу Снаткина наполнила рюкзак меньше чем за час. Пора возвращаться — наверное, усталость, или на самом деле эта смородина была тяжелее, Снаткина не смогла закинуть рюкзак на плечи и кое-как приставила его на багажник. Однако так крутить педали не получалось, и Снаткина катила велосипед рядом с собой.

Черный мужик ожидал ее там, где сливались Номжа и Сендега. Кожа у него белая, но под ней проступало черное мясо, а одет он был в синюю робу. Снаткина сразу поняла, кто это. Мужик начал ее спрашивать про соседей, а Снаткина пыталась отвечать кое-как. А мужик не отставал, не просто рядом, а начал за руки ухватывать. Тогда она бросила ему рюкзак, и он вроде отстал.

Снаткина почти побежала, но возле дороги на смолокурку черный мужик ее снова догнал. Он был разозлен, и лицо у него заострилось, и он сказал, что сейчас вырвет Снаткиной сердце. Тогда Снаткина бросила ему велосипед. Черный мужик вцепился в велосипед, и до дороги Снаткина успела добраться. И с тех пор без велосипела никуда не выходила.

— И что это за черный мужик? — спросил Роман.

— Может, леший, может, снежный человек. Шушун, короче.

— Плохо придумано, — сказал Роман. — То есть где-то я это, кажется, читал. И не один раз. Типа одна женщина пошла полоскать белье, а там ее осязал водяной.

И этот туда же. Что же они так меня сегодня. Тошнит от сегодня.

— Ты можешь лучше придумывать.

Я захотел послать Рому подальше, однако сдержался.

— Не знаю, почему она такая, — сказал я. — Я ее всегда такой помню — теткой с велосипедом. Велосипед — и зеленый плащ.

— Возможно, у нее нога больная, — предположил Роман.

— Возможно, и нога… Правда, говорили, что нога у ней не случайно болела, а подбили ее.

— За что?

— За записки. Вроде как она потихоньку на весь город писала.

— Стучала, что ли? — поморщился Роман.

— Не, не стучала. Но на каждого жителя писала представления. Что-то вроде характеристик. Писала да в сундук складывала. А потом позвала печника трубу переложить, а он на чердаке эти записки обнаружил да и рассказал всем.

Роман хмыкнул.

— Вот мужики как узнали, так и подловили ее. Поучили слегка.

— Это лучше, — оценил Роман. — Хотя… Это точно Котельная?

— Котельная.

— А нам на Сортовую.

— Откуда узнал? — спросил я. — Адрес то есть?

— А… — Роман махнул рукой.

Снаткина. Она знает все. Знает всех.

— Тут по идее недалеко…

Оказалось действительно недалеко. Чагинск небольшой город, двенадцать тысяч душ.

Я никогда не бывал на улице Сортовой, много не потерял. В отличие от Котельной, Сортовую отсыпали опилками, давно перегнившими в черную почву и проросшими по краям лопухом — в принципе, живописно. Похоже на Рабочую. На Рабочей был сад с японскими яблоками, на Сортовой никакого сада.

Плохая идея. Я не сомневался, что плохая. И не сомневался, что Куприяновы нас пошлют подальше.

— Сортовая, девятнадцать, — сказал Роман. — Похоже, пришли.

Дом Куприяновых оказался обычным пятистенком, два широких окна на фасаде, три по сторонам, высокий чердак с балкончиком, палисад. Яблоня. Кирпичный гараж.

— Как они вообще дружили? — спросил Роман. — Костя же в другом конце города живет? И Аглая…

— Школа. Да и на велике десять минут езды. Что спрашивать будешь?

— Спрошу… Спрошу, может, что известно…

Я хотел повторить, что идея нехороша, предупредить, но решил, что Роман сам должен убедиться.

Калитка оказалась не заперта, мы вошли во двор. Перевернутая скамейка под липами, перевернутые ведра, пустая собачья будка. От веранды до лип была натянута черная пленка, на крыльце лежала недавно разрезанная покрышка — я подумал, что из нее хотели сделать культурного лебедя. Роман собрался постучать, но дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина в халате. Пожалуй, ей было лет тридцать пять, со ссадиной на скуле.

— Здравствуйте, — сказал Роман. — Василиса Петровна?

— Да, Василиса Петровна. А вы?

— Я Роман, а это Виктор.

— Здравствуйте…

Василиса Петровна снова старательно улыбнулась и поставила скамейку, села, мы с Романом остались стоять.

— Возможно, мы не вовремя, — начал Роман. — Но это очень важно.

Василиса Петровна достала сигареты и стала курить. Она ничего не говорила, мы ждали, когда она докурит, а я думал: капнет ли на сигарету? Липы были густые, а пленка дырявая — на нас иногда капало и рано или поздно капнуло бы на сигарету Василисы Петровны. Но она докурила и затушила сигарету сама.

— Я вас слушаю, — сказала Василиса Петровна.

Роман поглядел на меня, я согласно кивнул.

— Дело в том, что мы… — Роман вдруг замолчал.

Василиса Петровна ждала.

— Мы… как бы это сказать…

Я подумал, что липа наверняка изрядно пропиталась дождем, и если стукнуть по стволу, то на нас обрушится тонна воды вместе с пленкой. Роман мялся.

— У нас к вам есть несколько вопросов, — сказал он. — Если вы не против… Понимаю, что это не вовремя…

— Дело в том, что мы представляем интересы Кристины Лапшиной, — сказал я.

Лицо у Василисы Петровны осталось неподвижным, а я вдруг понял, что странного было в самой Василисе Петровне — она двигалась в весьма ограниченной амплитуде, руки и ноги перемещались коротко, каждый жест словно затухал, не заканчивался завершением.

— Мы считаем, что городская администрация не предпринимает достаточных мер для поисков пропавших детей, — сказал я. — Равно как и милиция.

Василиса Петровна стала раздумывать над второй сигаретой. Кто-то на нас вроде бы смотрел, я чувствовал тяжелый, как у ротвейлера, взгляд.

— Да, — сказала Василиса Петровна.

— Компания НЭКСТРАН… та, которая строит электростанцию, она может помочь с поисками, — продолжал я. — У них отличная служба безопасности, они могут содействовать…

— Это хорошо. — Василиса Петровна гоняла сигарету между пальцами. — Нам надо помочь с поисками.

Она положила сигарету на скамейку.

— Ваш сын… Он не говорил чего-нибудь необычного?

— Нет, — ответила Василиса Петровна.

Я не мог избавиться от ощущения, что за нами кто-то наблюдает, скорее всего, так оно и было, кто-то смотрел на нас нехорошим взглядом. Из боковых окон.

— Может, Максим какую-нибудь записку оставил? — спросил Роман.

— Записку? — удивилась Василиса Петровна. — Зачем записку? Какой Максим?

— Максим Куприянов, ваш сын.

— У меня нет никакого сына, мужчины, вы в своем уме?

Василиса Петровна улыбнулась некрасивыми чайными зубами.

Я поглядел на Романа.

— Вы Куприянова? — спросил он.

— Я не Куприянова, — ответила женщина. — С чего вы взяли?

Роман нахмурился:

— Вы кто?!

Женщина нервно вскочила и принялась смотреть на дом.

Я схватил Романа за руку и потащил прочь.

— Я не понял… Это…

— Валим, Ромик, валим!

Через два дома я стал шагать помедленнее.

— Я не понимаю… — растерянно сказал Роман. — Что это…

— Снаткина — чиканутая, — пояснил я. — Она брякнула первое, что в голову влетело. Может, эта баба украла у нее рубероид в семьдесят втором. А может… такая шутка.

— Шутка?

— Ехидная старуха, — сказал я.

Роман выглядел растерянным.

— Ей нельзя доверять, — сказал я. — Да и никому. Все местные… со зверинкой.

Роман достал сигареты.

— Что дальше, Рома? — спросил я.

— Наверное, надо направо…

Точно. Направо — и домой. Надо закончить статью. И продолжить книгу. Роман направился в сторону Котельной.

— Лучше срезать, — сказал я.

— Здесь не срезать…

— По той же дороге возвращаться — плохая примета. Особенно в Чагинске.

Давай теперь налево.

Роман спорить не стал, свернули налево, в заросший сиренью проулок, за которым неожиданно обнаружилась улица Советская. Эта Советская совсем не напоминала ту Советскую, что проходила через центр города, — здесь не было асфальта, не было даже тротуара, перемещались все вдоль проезжей части и протоптали тропинку, в которой стояла вода. Кое-где из этой воды торчали ржавые рельсы, что несколько меня озадачивало, никаких железных дорог в этой части Чагинска не должно было находиться. Возможно, когда-то здесь тянулась узкоколейка, правда, для чего она предназначалась, было непонятно, возможно, сюда от грузового двора ходила дрезина, подвозящая рабочих к сплавной. Или спаренные зенитные пулеметы во время войны. Или воду из скважины для закваски на хлебозавод. А может, здесь ходил узкоколейный трамвай.

Про трамвай мне идея понравилась. Я стал думать, что когда-то в Чагинске планировалось создать трамвайную кольцевую линию вокруг городского холма. Во время войны сюда эвакуировали трамвайное депо из Горького, и горьковские трамвайщики начали строить ветку от снарядного завода к берегу Ингиря, тогда еще судоходного. Дублирующий путь, если железную дорогу на Ярославль разбомбили бы, боеприпасы можно было бы поставлять по реке. Линия была построена, на базе авторемонтных мастерских организовали депо. В сорок четвертом помимо оборонной линии запустили гражданскую: леспромхоз — доручасток — сплавная.

В пятидесятые линию продлили до сплавной, однако развитие обрабатывающей промышленности, в частности рост производственных мощностей леспромхоза, пуск завода «Музлесдревк» и планы по строительству льнозавода, остановили развитие трамвая в Чагинске — электричества на трамвай стало не хватать, и было принято решение свернуть трамвайную тему.

— Смотри-ка, парк… — сказал Роман.

Действительно парк, над входом сохранилась арка: «Парк Победителей».

Тут я тоже не бывал, не знал, что в Чагинске есть еще один парк. Хотя скорее не парк, а сквер — полсотни высоченных тополей в два ряда и под ними камень с табличкой.

— Красиво…

И я понял, что мимо не пройти.

В конце парка, где тополя переходили в дикую березовую рощу, синела старая дощатая беседка с вывеской «БАЛЫК» на крыше, я предложил перекусить, со вчерашней растебяки и зеленых помидоров мы ничего, кажется, не ели, и неизвестно, поедим ли сегодня. Роман согласился.

За беседкой обнаружился припаркованный внедорожник, рядом под полиэтиленовым навесом дымила коптильня, в мокрой траве наблюдался ящик пива. Коптильщик обрадовался посетителям, мы заказали двух судаков горячего копчения и холодно-копченый сомовий хвост, четыре бутылки «Ярославского» и чекушку «Люксовой». Устроились в беседке. Скамейка в беседке шла вокруг, а роль столиков исполняли ящики. Пиво, водку и судаков коптильщик принес сразу.

— Мне что-то нехорошо, — сказал Роман. — Надо отдохнуть…

— Согласен.

Я разлил «Люксовую» в пластиковые стаканчики и неожиданно обнаружил в кармане три утренние сушки, выложил на ящик.

— Первую лучше не закусывать, — сказал я. — Занюхай сушкой, а там пойдет.

— Мне как-то нехорошо, — повторил Роман.

Но от водки не отказался.

— Занюхать, но не грызть, — предупредил я.

Выпили. Занюхали кондыринскими сушками. Дождь стучал по натянутой сверху пленке.

— Может, я зря здесь остался? — опечаленно спросил Роман. — Я же тут чужой…

— Может, — согласился я. — Но если по правде, тут все чужие. А ты чужой в квадрате.

— Почему? — Роман нюхал сушку.

— Потому что остался. Никто бы из них не остался, они бежали бы быстрым почерком… то есть быстрым ходом, а ты как баран… короче, вот такой ты урод. Уродам не место среди нормальных, надень шапочку из фольги, возьми с полки торсионный генератор… то есть вали, пока живой…

Шмуля. Почти сказал. Но прикусил язык.

— Но я как лучше хочу…

Я попробовал судака, он оказался неплох. Сочный. Закоптить судака нелегко, обычно пересушивают так, что потом не разберешь — судак или терпуг; Тимофей знает коптильное дело, его определенно зовут Тимофей.

— Если честно, это и мне не понятно, — сказал я. — На хрена ты здесь? На хрена, Роман?

Плясал бы себе с шашкой и плясал, ехал бы в Кинешму, ехал бы в Волгореченск, в Тарусу.

Роман не ответил, думаю, эти вопросы ему уже надоели.

— На хрен мне надо — это один вопрос, — сказал он. — А вот почему здесь это никому не надо?

Можно бы и сома.

— Почему они так себя ведут? — спросил Роман. — Неужели им всем… настолько безразлично?

— Может, боятся?

— Чего боятся?

Я снова разлил «Люксовую». Выпили. Вторая порция пошла еще легче, а под судака и вовсе фантастически. Роман же закусывать не спешил, мял стаканчик, с сушкой играл.

— Кого они боятся? — повторил Роман.

Коптильщик принес сомовий хвост и мастерски разделал его ножом.

— Угощайтесь, — улыбнулся он.

— «Люксовая» весьма неплоха, спасибо, — поблагодарил я коптильщика.

— Там и мыло неплохое, — сказал вдруг Роман.

— Да, у меня брат на заводе, — сообщил коптильщик. — Оборудование поменяли в прошлом году, теперь качество прет.

Я не очень понял, про что это коптильщик — про мыло или про водку, попробовал сома. Сом оказался вполне качественный, напоминал тайменя, жирное белое мясо идеально под водку.

— Рома, попробуй сома, — предложил я. — Не пожалеешь.

— Да, попробую…

Но он не стал есть сома, доразлил водку. Я подумал, что мы несколько форсируем, но Рома уже выпил. Я не мог его не поддержать.

— Сом вкусный, — сообщил я.

— Кого вы боитесь? — спросил Роман у коптильщика.

Тот покачал головой.

У меня задергался левый глаз.

— Рома, — сказал я. — Все люди боятся одного. Все боятся пустоты. Одни боятся внешней, другие внутренней.

— Опять ты… — поморщился Роман. — Это же глупо, при чем здесь какая-то пустота? Люди боятся вполне конкретных вещей.

— Люди боятся того, о чем часто думают, — сказал я. — Не думаешь — не боишься.

Коптильщик отошел к машине, гремел посудой.

— Странное место, — сказал Роман. — Что он тут заработать рассчитывает?

— Он не хочет заработать, ему просто невыносимо.

— Ты думаешь?

Я снова разлил. Сегодня водка была весьма кстати.

— Думаю, что он электрик, — сказал я. — На пенсии. Купил списанную машину, ездит на рыбалку. Машина есть, а счастья нет, мужик загрустил, начал квасить, бабу свою бить. А тут движуха, стройка, котлован, ну и потянуло. Коммерческая часть — это десятое, тут главное душа. Невыносимо сидеть дома в стороне от жизни, вот и результат. Ешь сома, Рома.

Роман не торопился есть рыбу, крутил между пальцами сушку.

Мы допили, и Роман спросил:

— Почему так темно?

Было не особо и темно.

— Потому что ты умер, — ответил я.

Я это так сказал, то ли позлить, то ли от глупости, но Роман неожиданно задумался.

— В Чагинске? — уточнил он через минуту.

Разговор первой чекушки.

— Да, — подтвердил я. — Скорее всего. Мы здесь все умерли, я это вчера понял.

— В метафизическом смысле? — спросил Роман.

— В самом прямом. Укушен мышью и не выжил в районной поликлинике. Заражение крови и скоротечный энцефалит, скончался в жару и беспамятстве.

Роман потер сушкой лоб.

Мне нравятся такие разговоры.

— А я? — спросил Роман. — Как тогда я?

— Ты? Ты упал замертво.

— Упал замертво?

— Ну да. Во время кубанской казачьей пляски. Инфаркт.

Роман с надеждой оглянулся на коптильщика, но помощь не пришла.

— Чтобы осознать это, требуется время, — сказал я.

Роман раздавил сушку. Накачал запястья фланкировкой, молодец.

— Я думаю, ты преувеличиваешь, — сказал Роман. — Я понимаю, ты имеешь в виду некую… бытийную отстраненность…

Отстраненность, безусловно, имелась, в том числе и бытийная. Я и Чагинск перестали совпадать. Мы совпадали в мои восемь и в мои тринадцать, иногда пересекались в пятнадцать, сейчас нет. Чагинск стал непонятной декорацией, существовал словно параллельно, в неприятной для меня реальности, я больше не чувствовал и не любил его. Наверное, это случилось тогда, в тот вечер. Точно, в тот вечер.

Думаю, моя бабушка это понимала.

— Я никогда не падал замертво, — с некоторой обидой сказал Роман. — Это Хазин. Это он упал как собака… нажрался как собака…

Я разлил.

— А стихи? Тебе его стихи ненормальными не показались? — спросил Роман. — Про станцию «Мир»?

— А что не странно? Рома, оглянись! — Я повел стаканчиком окрест. — Тебя это все вокруг не наводит на мысли?

Роман огляделся. Мы продолжали сидеть в беседке.

— Станция «Мир» — это лишь одно из проявлений… А их множество…

— Нет, — сказал Роман. — Я не вижу никаких проявлений.

Коптильщик принес еще чекушку и малосольные огурцы. Роман схватил огурец, стал хрустеть.

— Извините, а почему мы на Советской? — спросил я. — Советская же не здесь.

Коптильщик объяснил, что это Советская, но не та, что мимо почты, а старая.

Была старая Советская, а когда начали новую, переименовывать старую не решились, так их получилось две. Если я правильно понял.

— Так не бывает, — сказал Роман.

— Сколько хочешь бывает, — возразил я.

Я хотел ему рассказать, что такое есть в каждом городе, но Роман с брезгливой улыбкой поднялся и направился к памятнику, долго всматривался, придвинув к табличке нос, потер плиту.

— Ничего не видно, — сказал Роман, вернувшись. — Павшим героям. Все мхом заросло.

— Это ничего, — сказал я. — Корпорация НЭКСТРАН здесь все наладит. Все старые памятники почистит, а новые поставит. Начнет с памятника Чичагину. Тимофей, ты знаешь Чичагина?!

— Нет, — ответил коптильщик.

— А в честь него назван ваш город, — сказал я. — Он был известный моряк.

— Подводник, что ли? — спросил Тимофей.

— Немного.

Тимофей помахал рукой.

— У меня дед отсюда уходил, — сказал коптильщик.

— А у меня из-за линии.

— Там, где камень?

— Да.

Я подумал, что коптильщик Тимофей скажет еще чего-нибудь человеческое и я ему в ответ что-нибудь скажу, но он промолчал.

— Корпорация НЭКСТРАН тут все переделает, — сказал Роман.

— Да, наверное… Пора уже, ребята.

Коптильщик, кажется, окончательно разочаровался в коммерческих перспективах этого дня и стал собирать свое предприятие. Разобрал коптильню, грузил в машину продукты, дрова и ящики.

— Пора и нам, наверное? — спросил Роман.

— Пора.

Я купил трех лещей, щуку и два сомовьих хвоста. И остатки пива. И «Люксовую». Тимофей предложил еще малосольных огурцов, но я сказал, что огурцы завтра возьмем, тогда Тимофей предложил довезти нас до дома.

Мы болтались в машине между дровами, мешками с ароматными опилками, ящиками с водкой и пивом. От железа коптильни распространялось тепло, я задремал, а проснулся, когда надо было выходить.

Мы с Романом выгружались из машины, коптильщик помогал. Я с трудом различал, куда именно мы выгружались: пока ехали, сильно стемнело. Мне не хотелось под дождь, но все случилось так быстро, что я не успел придумать, зачем нам ехать с коптильщиком дальше, Роман ему что-то сказал, они оба засмеялись, коптильщик уехал. Вокруг было незнакомое место. Перекресток с колонкой, а дома Снаткиной нет.

— Дом вроде исчез, — сказал Роман. — Видишь?

Посторонняя улица. Перекресток. Колонка. Чужие дома. Тополя.

— Ты куда велел нас везти? — спросил я.

— Улица Коврова, — ответил Роман.

Я попробовал вспомнить, где в Чагинске находится улица Коврова. Не вспомнил. Возможно, она находилась не в Чагинске. Я быстро обернулся, но машина Тимофея исчезла. Вдали зажегся одинокий фонарь, вокруг которого, невзирая на дождь, тут же пустилась мотаться летучая фауна. Роман повесил на шею двух копченых лещей, а я одного леща и щуку.

— Долго ехали? — спросил я.

— Не знаю… Я засыпал пару раз… А что?

— Не знаю, где мы, — сказал я. — Может, это вообще не Чагинск.

Роман понюхал леща.

— Почему же не Чагинск? — спросил он.

— Этот Тимофей… Он мог нас завезти.

— Куда?

— Например, в Полому. Он мог подумать, что мы из Поломы…

— Почему он должен был так подумать?! — с отчаянием спросил Роман.

Я не ответил. Улица Коврова уходила вверх, и я рассудил, что если мы в Чагинске, то стоит по ней подняться — и найти там Набережную, или Кирова, или уткнуться в переулок Крупской, может быть, даже Пионерскую; в конце концов, «Люксовая» вполне могла оказаться люксовей, чем нам предполагалось. А если мы в Поломе или в другом каком месте, то там мы пересечемся с другой улицей, например асфальтированной, и сможем выбраться…

— Не знаю… Сейчас в Чагинск со всех окрестностей съезжаются, он мог решить, что мы не местные…

— Надо куда-нибудь идти.

— Пойдем.

Мы шагали, обходя большие и перепрыгивая маленькие лужи; когда я перепрыгивал лужи, щука стукалась о леща и издавала звук, полный тоски. В конце улицы проступал сквозь дождь дом, новый, но нежилой, с забитыми окнами.

— Я не знаю, почему остался, — говорил Роман. — Ощущение такое возникло. Понял, что должен… Что это вроде как судьба. Смешно, я понимаю, очень смешно, ха-ха-ха…

Тогда…

Я тогда провожал ее, она ехала к тетке в Михали, везла лекарства и макароны. Мать Кристины купила целый мешок макарон и половину отправила тетке, ссыпав в рюкзак. Я взялся помочь дотащить, Кристина не спорила. Мы вышли за час до автобуса, но по пути нас подхватил почтальон на «каблуке» и довез до остановки. Надо было ждать, автобус сначала забирал пассажиров в Нельше, потом возвращался на Вожеровскую дорогу.

Мы сидели под пыльным придорожным грибком. Сначала играли в «синий-зеленый», Кристина, как всегда, была «синей» и постоянно выигрывала, мне надоело, и Кристина предложила играть в фильмы, это как в города. Мы стали играть, и Кристина опять победила, хотя я вроде смотрел много. Потом мы ходили по обочине и искали кремни. Потом Кристина спросила, кем я хочу стать. Я сказал, что экономистом — они зарабатывают. Кристина немедленно меня засмеяла, по ее мнению, это не работа для мужика — с бумажками возиться, смехота и дурь.

Я немного обиделся. Во-первых, моя мама очень хотела, чтобы я стал экономистом, все ее знакомые экономисты очень приличные люди. Во-вторых, сам я не представлял, кем собираюсь стать, почему не экономистом? Экономистом хорошо.

А сама Кристина вдруг сказала, что мечтает стать писателем.

Я хотел ее подразнить, однако она сказала, что это серьезно, и я не засмеялся.

Хочет стать писателем. Потому что у них интересная жизнь. Они не сидят на месте, а путешествуют по всему миру. Но это вряд ли у нее, Кристины, получится, потому что быть писателем очень тяжело. Надо писать с утра до вечера, а иногда и ночью, а думать так вовсе постоянно. А я сказал, что это ерунда — ничего сложного, любой, у кого по литературе «пять», а по русскому «четыре» и кто не полный дурак, станет писателем на раз-два. Может, не Гоголем, но таким обычным писателем, про природу, или про животных, или юмористическое сочинять.

Мы стали спорить, Кристина настаивала, что сочинения это одно, а литература другое, вот у нее сочинения одной левой идут, а рассказ написать… Для этого нужен настоящий талант. А я стоял на том, что никакого таланта тут не требуется, любой дурак может, садись да пиши. Кристина разозлилась и сказала, что если любой дурак и таланта не нужно, то напиши, два дня тебе хватит? Я согласился, подумаешь.

Кристина уехала с макаронами, а я отправился домой.

Я взял у бабушки в тумбочке тетрадь в сорок восемь листов, устроился на веранде и написал рассказ. Про то, как мы с Федькой шли топить Чугу.

Через два дня Кристина вернулась из Михалей и забежала ко мне. Я вручил ей тетрадь. Кристина снисходительно усмехнулась и сказала, что почитает вечером, а пока пригласила меня на соты — михалевская тетка держала пчел и нарезала Кристине целую кастрюлю. Мы пошли к Кристине и стали есть соты.

Мед был ранний, не очень сладкий, прозрачный и горьковатый, но зато ароматный и полезный, мы чавкали сотами, а Кристина скептически полистывала мою тетрадь. Конечно, почти сразу на соты заявился Федька, хотя Кристина его не звала, но Федька все прочуял, прибежал, уселся за стол и принялся жевать соты как слон. А потом выхватил у Кристины тетрадь с моим рассказом и прочитал несколько предложений. Кристина отобрала тетрадь обратно, а Федька стал дразнить меня писателем, смеялся, что я написал продолжение про Муму, в котором Муму выплыла и стала жить в лесу. И в этом лесу в нее ударила молния, Муму мутировала и стала Собакой Баскервилей, после чего загрызла Барыню, предательского Герасима и убежала к Дубровскому.

Странно, но я ничуть не обижался на эту брехню, смешно получилось, а Кристина сидела и злилась. Глядя на это, Федька гадствовал еще злее, слепил из нажеванного воска большую фигу и стал смеяться, что если я писатель, то он скульптор. Кристина уже рассвирепела и треснула его кулаком по башке. Федька обиделся и молча убрался. А у Кристины настроение испортилось, я это увидел и тоже ушел, сказал, что мне надо забор поправлять.

Вечером Кристина пришла. Мы с бабушкой картошку в мундире ели, сидели на крыльце, макали в постное масло, потом в соль, очень вкусно. Кристина присоединилась. Съели полчугунка втроем. Бабушка отправилась телевизор смотреть, а мы остались. Кристина достала из куртки тетрадь и сказала, что я написал отличный рассказ. Настоящий. По-настоящему настоящий. Очень хороший.

Она смотрела на меня по-новому, вроде с обидой, но и с интересом. А я сделал вид, что сочинить рассказ для меня обычная штука, хоть двадцать напишу.

Кристина с завистью сказала, что мне надо не экономистом становиться, а писателем. Я отмахнулся, а она стала убеждать, что с талантом так нельзя, если тебе выдали — получи и распишись, а иначе вся жизнь не так пойдет. Тогда я в шутку сказал, что если она настаивает, то так и быть, стану — напишу чего-нибудь, например продолжение про то, как Муму стала Собакой Баскервилей и стала охотиться на своих обидчиков. Кристина хлопнула тетрадью по крыльцу, а хотела меня кулаком в лоб, я понял. Нельзя писать про всякую ерунду, если умеешь про настоящее. Запомни. А еще сказала, что, если я не стану писателем, она найдет меня и лично откусит ухо. Я пообещал, что постараюсь. И что первую книгу посвящу ей. Честно.

После полуночи дождь начал выдыхаться, сошел в шорох, перестал стучать по шиферу. Вода наверху заканчивалась, капли измельчали, в воздухе повисла влажная пыль. Я поднялся, наверное, в два часа, открыл запотевшее окно и дышал холодом, глядя, как под фонарем кружат прозрачные призраки. Загадал, что если за полчаса под фонарем пройдет человек, а не собака или еж, то я вылезу в окно и пойду за ним. Ради интереса загадал. Сидел на табуретке и смотрел на перекресток.

Минут через двадцать понял, что не пройдет никто, Чагинск спал, спали его ежи и собаки, я здесь уже сто лет, окружающий мир постепенно растворяется дождем, он уже растворился, за РИКовским мостом пространство заканчивается и начинается пустота, дороги там никуда не приводят, ты едешь на север и приезжаешь в Кологрив, но это не Кологрив, а тот же Чагинск, и дальше тоже Чагинск…

Заложило ухо. По улице ползла линза высокого давления, превращая последний дождь в пар, заболели зубы, шифер захрустел, через дорогу завыла на цепи дворовая собака, водяные призраки под фонарем опали, лампочка замигала.

Надо бежать, подумал я. Закончу про Чагинск и поеду, пусть остаются, я устал, я хочу… Допустим, в Египет. За двенадцать баксов разрешают зайти в пирамиду и приложиться лбом к древним камням, а если подмигнуть гиду и сунуть полтос, то можно остаться в камере царей на ночь. У некоторых открываются глаза и приобретаются новые возможности, некоторые видят будущее.

В Эквадор.

Или в Америку. Крыков, сука, рассказывал про Америку, он три года учился там и однажды проехал с востока на запад на мотоцикле «Индиан», это было запоминающееся путешествие, я сам хотел в такое. На автобусах, на поездах, на мопеде — мне требовалось срочно куда-нибудь поехать, я слишком давно здесь, я не помню, сколько я здесь. В Новую Зеландию, к холмам и рекам, к горам и синим ледниковым ручьям.

За полчаса под фонарем никого не показалось, я решил вернуться в койку и попробовать уснуть, пообещал, что днем обязательно поработаю над книгой «Чагинск — город дождей и туманов».

Проспал долго. Наверное, от погоды. Поменялось давление, голова трещала, как коробка барометра, казалось, что затылок потяжелел и сама шея закостенела, в ней выросли новые позвонки, которые мешали голову поворачивать. На глаза давило, и открывать их не было никакого желания. Я с трудом выбрался из койки.

В коридоре пахло давленым укропом и зеленым луком; я заглянул в соседнюю комнату, Роман спал, свесившись с койки до пола, я не стал его будить. Снаткина не спала — я услышал ее бормотание с веранды.

— …тогда в шестидесятом их полностью отпустили, сказали — можете уезжать в свою Польшу. Но никто не поехал в Польшу, остались здесь жить. А через пять лет один взял да двух других ножиком пырнул, но не до смерти, не поделили они что-то там. Думали, пырнутые в милицию пойдут, а они не пошли, за линию переехали, на Спортивную. Потом этот поляк на бухгалтерше одной женился, а в семьдесят втором они уехали в Ленинград…

Снаткина сидела на ступеньках, разговаривала с собой и чистила зеленый лук. Распарывала луковые стрелки ногтем большого пальца, раскрывала, осматривала и отбрасывала налево, на левой стороне крыльца собралась большая охапка, на правой гораздо меньшая.

Я кашлянул, Снаткина заметила меня и замолчала.

— Что делаете? — спросил я. — Окрошку собираете?

— Какая окрошка, гляди!

Снаткина разрезала ногтем стрелку лука, раздвинула зелень и показала несколько мелких и суетливых белых личинок. Зрение у Снаткиной, похоже, до сих пор отличное.